click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Наша жизнь – это  то, что мы думаем о ней. Марк Аврелий

Семейный альбом

ЗАБУДЬТЕ СЛОВО «СМЕРТЬ»

https://i.imgur.com/On8BnY3.jpg

В некоторых племенах североамериканских индейцев существовала любопытная традиция – они «фотографировали» воспоминания с помощью запахов. Индеец носил на поясе герметичные коробочки с разными ароматическими веществами, и, когда в его жизни происходило какое-либо радостное событие, он открывал одну из коробочек и вдыхал аромат. И потом, спустя годы, когда он вдыхал тот же самый запах, перед его глазами вставала счастливая картинка из прошлого.
Самвел Гаспаров прожил насыщенную, яркую жизнь и оставил после себя много удивительных «коробочек», которые будут напоминать о нем долго-долго.
Дочь Нино. Замечательные картины «Забудьте слово «смерть», «Шестой», «Хлеб, золото, наган», «Без особого риска», «Координаты смерти», «Как дома, как дела?»… Организованный им в 1993 году  концерт Майкла Джексона в Москве. Неразрешимые, казалось бы, проблемы его близких, знакомых и даже не очень знакомых людей, которые он решил. Незабываемые истории, рассказанные в дружеском кругу. Множество подарков, бережно хранимых его друзьями (и кто знает, радовался ли больше тот, кто получал подарок, или все-таки тот, кто дарил?).

Вместе с Анной Николава, племянницей Самвела Владимировича, актрисой Тбилисского русского театра имени Грибоедова, мы откроем несколько «коробочек» с ароматами прошлого, чтобы перед нами предстал живой образ неповторимого человека, верного друга, прекрасного кинорежиссера, надежного мужчины – Самвела Гаспарова.
–  Я не могу употребить по отношению к дяде Семе слово «был». Это просто невозможно. Он для меня – есть и будет. Он не всегда физически находился рядом, потому что жил в Москве, но в то же время он всегда находился рядом, понимаете? Это человек, который появлялся сразу же, когда тебе было трудно. И ты знал: что бы ни случилось в твоей жизни, ты можешь позвонить в любой момент дня или ночи, и тебе помогут. Это было нормально и естественно, и по-другому быть не могло.
Родственников не выбираешь, и они бывают разные. И то, что дядя Сема – мой дядя, это тоже условность, дяди тоже могут быть разные. Он был надежным верным взрослым другом, хочешь дядей его назови, хочешь дедушкой.
Не знаю, что стало отправной точкой его сознательного решения стать кинорежиссером, но, думаю, на него не могла не повлиять необыкновенная история нашей семьи. Это, кстати, очень заметно по его картине «Как дома, как дела?», которую он вынашивал очень долго – для него было важно снять картину про Тбилиси, про свое детство, про родителей. Он даже хотел снимать именно в нашем дворе по улице Пурцеладзе, 14, на том самом балконе, где вырос, но, увы, не удалось договориться о съемках с новыми жильцами.
Сема (я буду называть его именно так, как все его и называли) родился за три года до начала Великой Отечественной. Отец, мой дедушка, в первые же дни войны ушел добровольцем на фронт. Через год пришла похоронка. В то, что он погиб, поверили все, кроме моей бабушки и Семы. Маленький Сема все время высматривал на улице своего отца. И часто, присмотревшись к кому-то, говорил – папа идет, папа идет… Моя бабушка и ее свекровь жили на одном балконе «итальянского» двора. И свекровь все время пыталась выдать свою невестку замуж. Она говорила: «У тебя двое сыновей, тебе нужен мужчина, который поможет тебе поставить их на ноги». А бабушка отвечала: «Нет, я не выйду замуж, я знаю, что он жив, я его дождусь». Бабушка и Сема оказались правы – дедушка не погиб. Он вернулся домой в 1946 году. Перед тем, как вернуться, конечно, прислал письмо, понимая, что неожиданное появление может вызвать шок. Мой второй дядя, Эдик, никогда прежде не видел своего отца – он родился после того, как тот ушел на фронт, но, когда в один прекрасный день в наш двор зашли двое военных, этот пятилетний малыш вдруг спросил: «Мама, который из них мой папа?»
Оказалось, что деда тяжело ранило, и он попал в плен, прошел через концлагеря – его все время перебрасывали из лагеря в лагерь. Он никогда ничего об этом не рассказывал, не смотрел фильмы про войну и терпеть не мог лай собак.
Я деда не застала, но мама рассказывала, что у него вся спина была, как решето, – столько было шрамов от ранений. Моя мама, Алла, родилась уже после возвращения дедушки…
Он не раз повторял моей бабушке: «Меня спасла твоя любовь». Дело в том, что участницу Гарибальдийской бригады, которая помогла ему бежать из итальянского концлагеря, звали Анна, как и мою бабушку, и он видел в этом какой-то символ, знак того, что жена Анна ждет его. Они потом долго переписывались с итальянцами, пока Сталин не запретил переписку с иностранцами. У нас до сих хранятся фотографии и открытки от итальянской Анны.
Думаю, что все это повлияло на Сему. Романтиком его назвать нельзя, но он был настолько восприимчивым и глубоким человеком, что в каждой мелочи мог усмотреть какую-то другую глубину.
Во ВГИК Сема поступил не сразу. Тогда условия были довольно жесткие – надо было или иметь стаж работы, или получать во ВГИКе второе высшее образование. И Сема после школы пошел в армию. Там с ним управиться не могли – из-за его потрясающего чувства юмора. Например, однажды полковник приказал: «Рядовой Гаспаров, привести танк!». И что сделал Сема? Он договорился с сослуживцем, привязал к танку веревку и явился к полковнику, ведя танк на веревке.
Вернувшись из армии, Сема очень много работал: дальнобойщиком, каскадером, писал рассказы, был ассистентом режиссера на картине Ланы Гогоберидзе, где познакомился и подружился с Лией Элиава. И она ему сказала: «Когда ты станешь режиссером, позови меня на любую роль, я сыграю». И действительно, спустя двадцать лет в картине «Как дома, как дела?» она сыграла небольшую  роль соседки Мари. Кстати, моего прадеда в этом фильме играет Рамаз Чхиквадзе, а бабушку –  Ия Нинидзе. Премьера картины состоялась в Тбилиси, в Доме кино. На почетном месте сидела, конечно, моя бабушка, потому что это было посвящение ей. Дедушки, к сожалению, уже не было в живых.

Из интервью Самвела Гаспарова: «В 1987 году я снял картину «Как дома, как дела?» – единственная моя картина, где не стреляют. Это фильм о Тбилиси, о моем детстве. Но такие фильмы сейчас не нужны, потому что это фильм о том, как папа любит маму, мама любит папу, а дети любят своих родителей. Если бы у меня в картине папа был алкоголик, мама – проститутка, а дети – наркоманы, то она, наверное, имела бы успех. А пока этот фильм лежит у меня на полке до лучших времен».

Он работал все время. Мои родные вспоминают, как 17-летний Сема приходил домой, выворачивал карманы и выкладывал на стол все, что заработал. «Оставь себе, ты молодой парень, тебе нужнее», – говорили ему. «Нет, нет, это все вам, вам, – отвечал он. – Я о себе как-нибудь позабочусь». Это была его главная черта – все для близких, лишь бы им было хорошо. Он даже не чувствовал, что чем-то жертвует, настолько это было для него естественно. Он не мог жить иначе. В этом и был смысл: заработать не для того, чтобы заработать, а для того, чтобы отдать.
Сема мечтал только о кино, бредил им. Он твердо знал, что хочет быть именно кинорежиссером и никем иным.
На вступительном экзамене во ВГИКе Михаил Ромм задал абитуриентам вопрос: «Как вы представляете себе свою маму?» Сема ответил: «Окно, керосиновая лампа, мама вышивает, а на нижней губе у нее – нитка». Бабушка действительно очень хорошо вышивала и делала это по ночам... Второе задание Ромма звучало так: признайтесь своей девушке в любви. Сема взял телефонную трубку, набрал номер, молча постоял, положил трубку и пошел на свое место. «Вы куда?» – спросил Ромм. «Там занято», – ответил Сема. Он единственный из всех получил «пятерку».

Из интервью Людмилы Артемовой-Мгебришвили, заслуженной артистки Грузии, ведущей актрисы Тбилисского русского театра им. А.С. Грибоедова журналу «Русский клуб»: «С Семой мы учились во ВГИКе на параллельных курсах: он – на режиссерском у Михаила Ромма, я – на актерском у Бориса Бабочкина. У нас было много заметных студентов, которые затем получили широкое признание и большую популярность, но Сема был не только очень талантливым, но и самым ярким, самым харизматичным. Его, без преувеличения, обожали все, он был любимцем всего ВГИКа! Роскошный, очень элегантный, с потрясающим телосложением, в американском джинсовом костюме, в кепке, которая потом стала его «фирменным» знаком, это был настоящий Бельмондо, только очень красивый. Он излучал безмерную доброжелательность по отношению к каждому человеку. Я не помню, чтобы Сема просто поздоровался – он обязательно говорил еще и какие-то приятные слова, и после любого разговора с ним на душе всегда оставался очень теплый след. Он пользовался огромным успехом у слабого пола, но мужчины ему даже не могли завидовать, настолько он был естественен и дружелюбен. Я испытывала к нему необъяснимое родственное чувство, и, думаю, здесь проявилась моя интуиция: спустя много лет в наш театр пришла юная артистка – Анна Николава, племянница Семы. Я стала ее крестной матерью, а мы с Семой, таким образом, – родственниками. Мы до последнего регулярно созванивались. Никогда не забуду, как он меня поддерживал, когда заболел, а потом ушел из жизни мой муж… Мне очень больно осознавать, что Семы нет, и я даже не могу этого осознать до конца – у него было много планов, он с оптимизмом смотрел в будущее. Жить бы ему еще да жить…».

Дипломную работу Сема снимал вместе с Тенгизом Абуладзе – это была картина «Ожерелье для моей любимой». На премьеру в Москву мои бабушка и мама полетели вместе. И Тенгиз Абуладзе, обращаясь к бабушке, сказал: «У вас гениальный сын».
Потом он по распределению попал на Одесскую киностудию,  а через несколько лет вернулся в Москву и начал работать на киностудии имени Горького.

Из интервью Самвела Гаспарова: «Я очень люблю приключенческий жанр. Я вырос в Тбилиси в послевоенные годы. Мы ходили в очень маленький кинотеатр – «Дом учителя». Там помещалось от силы два грузинских двора, и у всех были свои ряды. Мы смотрели «Знак Зорро», «Таинственный беглец», «Мститель из Эльдорадо», «Башня смерти» – я воспитан на этих картинах. После окончания ВГИКа я сперва сделал «Дальнобойщика», потому что сам был дальнобойщиком. А потом ушел в приключенческий жанр».

Знаю, что ему предлагали снимать в Голливуде. Он сомневался, и эти сомнения во многом были связаны с тем, что он никогда не пользовался спецэффектами, считая, что все трюки должны выполнять каскадеры. Если машина должна взорваться, то должна взорваться настоящая машина. При таком подходе, помимо того, что необходим особый бюджет, нужно и большее количество времени. И я помню, он не был уверен, что уложится в четкий график съемок, и отказался.

Из интервью Самвела Гаспарова: «Мои постоянные друзья и соратники, мои каскадеры, с которыми я всегда работаю, – это Саша Филатов, Олег Корытин, Юра Сысоев… Мы сделали с ними картин шесть или семь. Сейчас любой человек, который может спрыгнуть с табуретки, считается каскадером. А тогда были ребята очень сильные, энтузиасты и мастера своего дела. Они живут этим. Чем сложнее трюк, тем им интереснее. Помню, на площадку приехали иностранцы, и пришли в ужас, когда увидели трюк, во время которого прямо на железнодорожном пути лошади на бешеной скорости делают подсечку. В Голливуде шпалы и рельсы – резиновые, лошадь – специально обученная, а у нас – все по-настоящему. На съемках фильма «Хлеб, золото и наган» произошел такой случай. Герой актера Владимира Борисова, чтобы остановить поезд, выводит на рельсы автомобиль, который потом должен взорваться. Пиротехник положил взрывпакет под сиденье машины, но взорвал его до того, как артист выскочил из машины. Борисов взлетел в воздух метра на четыре. Все обошлось, но пиротехника я избил. На мое письмо с просьбой заменить пиротехника с киностудии пришел ответ: «Другого нет, воспитывайте». Вот я и воспитывал. Как Макаренко».

Сема прожил в Москве более полувека. При этом несколько раз в год непременно приезжал в Тбилиси. Он остался настоящим, абсолютным тбилисцем. Я не раз бывала у него в Москве и не помню ни одного дня, чтобы он с кем-то не говорил по телефону по-грузински. Его очень тянуло на родину. Мне кажется, он подумывал о том, чтобы вернуться навсегда…
Мне было три года, когда он захотел снять меня в своей картине. Но, как только я видела камеру, сразу же замолкала – как в знаменитом мультфильме «Фильм, фильм, фильм», помните? Оператор лежал на полу, залезал на крышу, прятался за окном. Но я все равно замечала камеру и останавливалась. Так что, увы, из этой затеи ничего не вышло.
Сема ужасно не хотел, чтобы я стала актрисой, и до последнего пытался меня отговорить. Но именно он и повлиял на меня в выборе профессии. Сколько я себя помню, у нас дома постоянно находились съемочные группы – по пути в экспедицию или из экспедиции Сема обязательно завозил их в Тбилиси. Например, когда они снимали во Вьетнаме картину «Координаты смерти», то всегда ездили через Тбилиси. И наша комната в 25 квадратных метров всегда была заполнена людьми, огромный стол все время накрыт, кто-то играл на пианино, кто-то пел, и весь двор заглядывал в наши окна. Но я не могу сказать, что это были застолья в грузинских или армянских традициях. Еда и выпивка были как бы приложением к веселью, общению, песням, рассказам, смеху… Не помню Сему произносящим классические тосты, хотя он всегда был душой любой компании. Да, именно так – не тамада, а душа компании.

Из интервью Самвела Гаспарова: «Уходя из Вьетнама, американцы оставили огромное количество техники. Легче было получить настоящий самолет, чем делать комбинированный кадр. И вот нам доставили огромный грузовой вертолет, который должен был поднять в небо реактивный самолет и сбросить его в определенной точке, а мы – все это снять. Вертолет сбросил самолет, но он не спланировал, как мы предполагали, а упал, как утюг, совсем в другой точке, за длинным забором, на котором было что-то написано по-вьетнамски. Мы с оператором Филипповым перемахиваем через забор, бежим к самолету метров 200, чтобы его заснять, и тут самолет начинает взрываться, как бенгальские огни. Оказалось, он был нашпигован боевыми снарядами. Мы бросились на землю, а это тоже ужасно, потому что во Вьетнаме земля кишит всякой гнусью – скорпионами, пауками, фосфорическими гусеницами… Мы лежали, пока все это не отгрохотало, а потом вернулись обратно, снова перелезли через забор, и там нас встретили вьетнамские коллеги с глазами, полными ужаса. Как оказалось, надпись на заборе гласила: «Внимание! Минное поле!» Мы пробежали 400 метров по минному полю. Бог спас».

Знаменитая история – концерт Майкла Джексона в Москве. Несмотря на то, что предложение исходило от самого Джексона, Сема долго не мог решиться – это требовало колоссальных финансовых затрат. Райдер был безумный. Например, в отеле по требованию Джексона газовые плиты заменили на электрические, стены в его номере украсили не картинами, а изображениями Тома и Джерри, купили сотни велосипедов, чтобы его персонал передвигался по стадиону… Но закончилось очень плохо – Сема разорился. Было сделано все, чтобы сорвать концерт. В прессе сообщили, что вместо Джексона выступит двойник, который будет петь под фонограмму, одно за другим поступали ложные сообщения о заложенных на стадионе бомбах, пустили слух перед концертом, что кто-то из членов команды Джексона привез наркотики, и приехала милиция, за кулисы пришла Джуна Давиташвили и сказала, что он не должен сегодня выступать, потому что  15 сентября – его день дьявола, и он сломает позвоночник, в транспорте, во всех торговых центрах крутилось объявление о том, что из-за плохой погоды концерт отменяется, и надо сдать билеты. Те, кто купили билеты, сдали их, а кто собирался купить – не купили…  

Из интервью Самвела Гаспарова: «Я первым привез в Москву Майкла Джексона. И потерял на этом миллион двести тысяч долларов за одну ночь. Меня просто сожрали. Восстал весь продюсерский мир нашего шоу-бизнеса… Я был весь на нервах, понимал, что все потерял, но деньги меня уже не волновали, я хотел сделать концерт! И вдруг в этой суматохе ко мне подходит женщина, вся в слезах, с портретом Джексона, нарисованным детской рукой, и говорит: «Это рисовал мой ребенок, он почти слепой, и он очень хочет получить автограф». Я взял рисунок и пошел к Джексону. Выслушав меня, он сказал: «Вы – сумасшедший, концерт провалился, а вы беспокоитесь из-за какого-то ребенка!» – «Плевать на концерт! Ребенок слепой! Может, завтра он прозреет от счастья, что вы, расписались на его рисунке!» Он расписался, и я отдал рисунок матери. После этого эпизода Джексон сказал, что обязательно будет петь, хотя его смущал полупустой стадион. И тогда я послал своих ребят: «Открывайте ворота, приглашайте всех на бесплатный концерт Майкла Джексона». Увидев, как народ толпой ворвался на стадион, Джексон поднялся и пошел к сцене… Кстати, гонорар за выступление он не взял. На концерте я не остался: кто-то мне дал водки, я ее выпил прямо из горла, как холодную воду, и поехал домой. Нервы были на пределе. Дома сказал: «Наташа, я все проиграл!» – «Сема! – ответила она. – Ты выиграл! Концерт идет! А на деньги плевать! Если будет нужно, все продадим и расплатимся с долгами». Я не услышал ни одного слова упрека в такой ужасный для нас обоих момент разорения. Никогда не забуду этого. Наташа не только жена, она – настоящий друг, рядом с которым ничего не страшно».

Сема был старше Наташи на 20 лет, но эти отношения стали для него подарком судьбы. За несколько дней до смерти он звонил Наташе из больницы и спрашивал, не нужно ли ей чего-нибудь, все ли у нее в порядке, все ли хорошо у друзей, не требуется ли кому-то помощь…
Меня успокаивают тем, что ему был 81 год, не скажешь, мол, что рано ушел. Но дядя Сема ушел именно рано! Он никак не соотносился со своим возрастом – ему было не 81, а гораздо, гораздо меньше!
Говорят, незаменимых нет. Может быть. Но есть неповторимые.


Нина Шадури

 
В водовороте «великого перелома»: Зиссерманы

https://i.imgur.com/8gM18yV.jpg

Под обаянием кавказских повестей и рассказов А.А. Марлинского семнадцатилетний Арнольд Львович Зиссерман (1824-1897) решил «бросить все и лететь на Кавказ». С начала сороковых годов следующие четверть века своей жизни он провел на Кавказе: принимал участие в его гражданском обустройстве; был свидетелем образования научных обществ, становления культурно-просветительских институтов и попыток европеизации высшего общества на Кавказе; активно участвуя в кавказской войне, дослужился до полковника кавалерии. Арнольд Львович сумел документировать исторические события, чем снискал славу военного историка, историографа, мемуариста, летописца Кавказа. Благодаря информационной насыщенности и достоверности изложения описываемых событий труды Арнольда Львовича получили признание научной общественности как уникальный источник сведений о Кавказе и прекрасный материал для изучения различных аспектов истории и культуры его народов.
Эта статья посвящена светлой пaмяти потомков Арнольда Львовича Зиссермана, которые самоотверженно защищали свою отчизну на фронтах Первой мировой войны, находились в пекле Гражданской войны – переломной эпохи в истории отечества, положили жизни на алтарь Победы во Второй мировой войне. Потомки Арнольда Львовича это его племянник генерал-майор Иван Карлович Зиссерман, член-делопроизводитель Кутаисского губернского по крестьянским делам присутствия, участник Первой мировой и Гражданской войн. Скончался в эмиграции в Египте, незадолго до начала Второй мировой войны. Похоронен на греческом православном кладбище Шетби в Александрии. Один из детей Ивана Карловича – Петр Иванович Зиссерман (1888-1930), уроженец Кутаисской губернии, ученый-пушкинист остался в СССР; проходил по «делу Пушкинского Дома», был арестован и расстрелян. Потомки Арнольда Львовича – его внучатый племянник – Николай Юрьевич Зиссерман (1897-1918), воспитанник Училища правоведения, подпоручик 84-го пехотного Ширванского полка, погибший в пекле Гражданской войны. На его смерть писали: «Происходя из военной семьи, традиционно связанной с Кавказом, по окончании ускоренных курсов Пажеского Корпуса, вышел в 84-й пехотный Ширванский Его Величества полк. В начале Гражданской войны застрелился, попав в окружение красных, чем подтвердил свою верность началам, которые сызмальства исповедовал». Возможно, на решение романтичного, эмоционального юноши повлияла легенда, поведанная нам А.А. Керсновским: «Во время сражения при Бородино полк защищал Курганную батарею Раевского: 24-я пех. дивизия старого кавказского героя генерала Лихачева. Жестоко больной Лихачев, став перед Ширванским полком, сказал: «Ребята, за нами Москва! Умрем на батарее, но не сдадим ее!» Ширванцы поклялись умереть, но не отступать – «и клятву верности сдержали». …Впоследствии на Кавказе Лермонтов слышал «про день Бородина» от старых ширванцев. Вдохновение поэта родило бессмертные строфы. Вся Россия знает его «Бородино». Пусть те, кто прочтут эти строчки, знают, что там поется про Ширванский полк».
Потомки Арнольда Львовича Зиссермана – его сын Владимир Арнольдович (1872-1957) – участник Первой мировой и Гражданской войн, его внуки Владимир Владимирович – служил в британском торговом флоте (без вести пропал в начале Второй мировой войны, где-то на территории Индии) и Павел Владимирович – герой французского Сопротивления.
Эпопея семьи младшего сына Арнольда Львовича Зиссермана – Владимира в водовороте великого перелома хоть и песчинка (но какая!) в общей судьбе русской эмиграции первой волны, вынужденной жить и развиваться на чужбине с тоской об отчизне, стала предметом данной статьи. Владимир Арнольдович Зиссерман получил блестящее образование в знаменитой Санкт-Петербургской классической гимназии, а затем в Московском университете, где изучал юриспруденцию, занимал ответственные посты в Государственном банке, в Министерстве внутренних дел. Выйдя в 1907 году в отставку, женился на австрийке Матильде Глогау и обосновался с семьей в родовом имении в с. Лутовиново Тульской губернии: состоял в правлениях частных банков, был земским начальником, вел сельское хозяйство. К началу Первой мировой войны ему было 42 года. В августе 1914 года он был призван по мобилизации в Государственное ополчение; в 1915-1916 годах находился в рядах дислоцированного в Туле 76-го запасного батальона (был командиром 2-й роты). На момент начала Первой мировой войны у Владимира было двое детей – Николай (1911) и Константин (1913), во время войны у него родились еще двое сыновей – Павел (1915) и Владимир (1917). В марте 1917 года по собственному желанию Владимир Арнольдович был командирован в распоряжение штаба Кавказского фронта, назначен в 4-й Пограничный стрелковый полк в составе Персидского экспедиционного корпуса.
Жизнь непредсказуема и полна неожиданностей: вроде бы не имеющие на первый взгляд прямого отношения к поднятой теме события, опосредованно помогают находить между ними причинно-следственные связи. Для того чтобы лучше ориентироваться в описываемых событиях, с нашей точки зрения, необходимо иметь хотя бы общие представления о Кавказском фронте, развернутом в ходе Первой мировой войны, о среде окружения Владимира Арнольдовича.
До направления Владимира Арнольдовича на Кавказ, Кавказская армия сумела перенести военные действия на территорию Турции в результате успешной Сарыкамышской операции и открыть себе путь вглубь Анатолии: благодаря успешной Хамаданской операции предотвратить вступление Персии в войну на стороне Германии. В конце января 1917 года Кавказские войска под командованием Николая Николаевича Юденича, одного из самых успешных генералов Российской империи во время Первой мировой войны, по просьбе союзников активизировали свои действия в тылу 6-й турецкой армии и уже в феврале 1917 г. перешли в наступление на Багдадском и Пенджвинском направлениях. 1-й Кавказский корпус генерал-лейтенанта Николая Николаевича Баратова вышел к границам Месопотамии, а 2-й Кавказский кавалерийский корпус генерал-лейтенанта Федора Григорьевича Чернозубова – к Пенджевину. Наступление русских, оттянувшее на себя последние турецкие резервы в Персии, позволило англичанам занять Багдад. К апрелю 1917 г. союзники обладали неоспоримым не только качественным, но и количественным превосходством в силах и средствах в Передней Азии. В январе 1918 года Владимир Арнольдович был прикомандирован к штабу 1-го Кавказского корпуса и назначен членом англо-русской Хамаданской комиссии, ведавшей выдачей субсидий русским войскам. После заключения большевиками сепаратного мира с Германией Русская армия и вместе с нею Кавказский фронт перестали существовать. Воспользовавшись тем, что 3 марта 1918 года Советская Россия подписала мирный договор, по которому фактически признала поражение и вышла из Первой мировой войны, Лондон, который и до этого урезал сметы, начиная с марта восемнадцатого года, приказал совсем прекратить выдачу денег: бросил голодными массу еще не ушедших войск и отказался платить их долги. 10 июля 1918 года Н.Н. Баратов подписал свой последний приказ по экспедиционному (Кавказскому кавалерийскому) корпусу – о его расформировании. После этих событий Н.Н. Баратов пять месяцев жил в Индии, после чего примкнул к Белому движению. Представлял деникинскую Добровольческую армию при меньшевистском правительстве Грузии. Написанная по горячим следам официальная британская история Великой войны отмечала стратегические и организаторские способности командующего Н. Н. Юденича и признала его армию, в рядах которой воевал Владимир Арнольдович Зиссерман, «единственной,.. которая наилучшим образом могла бы справиться с тяжелыми условиями и победить». Французский маршал Фош признавал: «Если Франция и не была стерта с карты Европы, то в первую очередь благодаря мужеству русских солдат». Но большевистский переворот в Петрограде вывел страну из войны, окончательно свернув военные действия на Кавказском фронте.
Владимир Арнольдович в октябре 1918 года выехал через Месопотамию в Индию. Свою кавказскую эпопею он кратко описал в записках: «В Тифлисе я получил, как знающий языки, назначение в экспедиционный корпус генерала Баратова в Персию. Через Баку и Энзели поехал в Хамадан в штаб корпуса и был назначен в 4-й Кавказский Пограничный полк, действовавший в Курдистане на Турецкой границе. Был батальонным адъютантом, полевым казначеем, болел малярией и лежал в госпитале; выступал от имени офицеров полка перед генералом Баратовым с ходатайством о помощи в их тяжелом материальном положении, так как корпус остался без денег. Предложил схему финансирования корпуса путем выпуска «военных платежных свидетельств», которые могли получить хождение на рынке. Генерал Баратов, знавший и дядю Карла и моего двоюродного брата Ваню, прикомандировал меня к своему штабу и командировал в Тегеран для переговоров по сказанному делу. Там я сошелся со старшим драгоманом миссии М.М. Беляевым и посланником Эттером. Ввиду протеста Тифлиса, схема не состоялась, но помогли англичане, и корпус мог эвакуироваться в Баку. Я был назначен членом англо-русской Хамаданской финансовой комиссии и в Баку не поехал; хорошо сделал, ибо судьба офицерства была плачевная и от насилий и оскорблений взбудораженной солдатни, и от восставших на русских, вообще, чеченцев. После разных перемен, вплоть до ареста персидскими революционерами в Реште, эвакуировался в октябре 1918 года с помощью английского командования в Багдад – Басру, оттуда в Бомбей. Эта эвакуация оставшихся в Персии офицеров экспедиционного и 7-го корпусов состоялась по моей инициативе. После месячного пребывания в Индии, причем я ездил к генералу Баратову на юг страны и на Цейлон, наша группа поехала морем, через Коломбо, Сингапур, Гонг-Конг, на Дальний Восток – в Шанхай, Нагасаки и Владивосток для присоединения к движению адмирала Колчака».
В 1919 году Владимир Арнольдович был назначен первым секретарем Междусоюзного комитета по делам Сибирской, Амурской и Китайской Восточной железной дороги. Эта дорога была построена в 1897-1903 годах как южная ветка Транссибирской магистрали; принадлежала Российской империи и обслуживалась ее подданными, однако, интервенция, гражданская война и чешский контроль над значительной частью железной дороги, привели ее в плачевное состояние. В 1919 году было принято решение о создании Междусоюзного железнодорожного комитета (МЖК) с целью разделения железной дороги на участки, которые должны были охраняться американскими, китайскими и японскими державами. В него вошли представители правительств России (правительство адмирала А. В. Колчака (1918-1920)), США, Японии, Китая, Великобритании, Франции, Италии и Чехословакии. На учредительном заседании 5 марта 1919 г., был образован Междусоюзный железнодорожный комитет по восстановлению деятельности транспорта Китайско-Восточной и Сибирской железных дорог. Владивосток, Омск. 1919. Комитет решал вопросы участия иностранных союзников в управлении железными дорогами Сибири и Дальнего Востока, а также материально-технической и финансовой помощи железнодорожному ведомству Российского правительства. При МЖК действовал Междусоюзный технический совет под председательством американского инженера и предпринимателя Дж.Ф. Стивенса. В период с 1919 по 1922 год технический совет внес существенный вклад в улучшение как физического состояния железной дороги, так и ее эффективности. В результате наступательной приморской операции (4-25 окт. 1922) Народно-революционной армии (НРА) Дальневосточной Республики (ДРВ), белые войска были разгромлены, союзные войска оставили Сибирь, а японцы эвакуировались из Владивостока, что обусловило роспуск Междусоюзного железнодорожного технического управления. Войска НРА после мирных переговоров с японским командованием, 25 октября 1922 г. вошли вместе с партизанскими отрядами во Владивосток. 14 ноября 1922 г. Народное собрание ДВР решило ликвидировать республику и войти в состав Советской России. Так закончилась эпопея дальневосточной гражданской войны и интервенции, унесшая с той и другой стороны около 80 тысяч жизней и вынудившая сотни тысяч людей эмигрировать. Основная масса российских эмигрантов с Дальнего Востока – около 150 тысяч человек – оказалась в Китае. Среди них был и Владимир Арнольдович Зиссерман. 18 октября 1922 года он отплыл из Владивостока в Японию, а оттуда в Харбин.
Здесь необходимо отметить, что построенный русскими в топкой, заросшей осокой и камышом, болотистой местности, железнодорожный поселок Сунгари с 1901 года превратился в город Харбин – административно-хозяйственный центр Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) с громадной инфраструктурой: храмами, больницами, школами, библиотеками, театрами, жилыми домами для служащих и рабочих дороги. Воплощение замысла КВЖД в жизнь привело к возникновению в Маньчжурии своеобразного феномена: на пустынных китайских землях выросло в лице КВЖД «государство в государстве». Полоса отчуждения – это почти государство, со своими четко обозначенными границами и территорией, многонациональным населением, законодательной и исполнительной властями, главой «государства» в лице Управляющего, министерствами, полицией и армией, собственной системой образования и здравоохранения. По состоянию на 1917 год, в Харбине проживало около 100 тысяч человек, из которых 40 тысяч были русскими. После 1917 годa русское население города увеличилось с 40 до 120 тысяч. В Харбине того времени собрался весь цвет бежавшей из России интеллигенции. Надежда Аблова на страницах Белорусского журнала международных отношений в статье «История КВЖД и российской эмиграции в Китае (первая половина ХХ века)» отмечает, что многообразие факторов: то, что город вырос почти в безлюдной местности, что создавался он по российским градостроительным образцам начала XX в., а также значительный приток российского населения в полосу отчуждения, реальная забота администрации КВЖД о налаживании русского быта и русского образа жизни на чужой земле, русская духовная и культурная жизнь – все это создало феномен Харбина – уникального города, не имевшего тогда аналогов в мире. Харбин оставил глубокий след в памяти живших в нем и любивших его людей, волею случая или собственного выбора оказавшихся изгнанниками. Именно здесь, в Маньчжурии, они испытывали иллюзию сохранения существования хотя бы части, осколка горячо любимой ими и уже не существующей России. Долго, по сути до 1935 г., полоса отчуждения и сам Харбин позволяли этой иллюзии питать и поддерживать и само существование русских беженцев, и их реальные планы на будущее, и их бесплодные мечты и несбывшиеся надежды (Н. Аблова). Русские люди в полосе отчуждения никогда не чувствовали себя за границей.
Когда Владимир Арнольдович в марте 1917 года отправлялся в распоряжение штаба Кавказского фронта, было решено, что Матильда Генриховна с детьми останутся в Лутовиново, как наиболее безопасном для них на тот момент месте. Mежду тем события развернулись таким образом, что в конце 1917 – начале 1918 года старая власть рухнула, а новая еще не утвердилась. В период безвластья крестьяне обратились к практике сельского схода, по решению которого они шли громить дворянские усадьбы. Волна погромов дворянских усадеб прокатилась именно в этот «безвластный» период. Жизнь в Лутовиново становилась непредсказуемой и опасной. В 1918 году местные крестьяне предупредили Матильду Генриховну, что если они не покинут усадьбу, то их могут убить. Наскоро собрав самое необходимое, вложив в караваи хлеба драгоценности, с четырьмя детьми и двумя нянюшками, отправилась Матильда Генриховна к мужу в Кисловодск. Однако пока они добирались, в Кисловодск пришли красные, и им пришлось опять бежать. На этот раз к родственникам в Вену. Две служанки разделили с Матильдой Генриховной и ее четырьмя детьми невероятно сложный и опасный путь в Туапсе, затем на рыбацкой лодке в Бердянск, оттуда в Одессу и далее в Вену. Это была целая эпопея! Юг России тогда был занят немецкими и австрийскими войсками. Немецко-австрийский патруль очень удивился, увидев своих соотечественниц с четырьмя маленькими детьми на берегу моря у г. Бердянска и помог им добраться до Одессы. Оттуда они поехали в Вену. Mатильду Генриховну с детьми приютила ее сестра Шарлотта, которая жила с семьей в Моравии. Там дети пошли в школу. В 1922 году пришла весточка от Владимира Арнольдовича: он просил жену с детьми приехать к нему на Дальний Восток. В марте 1922 года Матильда Генриховна с детьми и помощницей отправилась в дальний, изнурительный путь длиною в девять месяцев. В декабре 1922 года муж встречал их в Шанхае. Семья обосновалась на северо-востоке Китая, в Харбине, где Владимир Арнольдович занимал руководящую должность на КВЖД. В Харбине у Владимира Арнольдовича и Матильды Генриховны родилась дочь Анна (1923), которая стала талантливым лингвистом, работала в ООН в Нью-Йорке и Женеве, была замужем за известным английским писателем Джоном Питером Берджером.
Старших мальчиков Владимир Арнольдович определил в Коммерческое училище – одну из лучших школ Харбина, принадлежавшую КВЖД. Основателем и первым директором Коммерческого училища (1905-1925) был замечательный педагог и администратор Николай Викторович Борзов. После того как в 1925 г., по требованию советских властей, Н.В. Борзова уволили со службы, Владимир Арнольдович двух старших сыновей отправил в Вену в одну из старейших и престижнейших гимназий Австрии – венскую Schottengymnasium (гимназия Шотландского монастыря). После окончания гимназии Николай продолжил учебу в Венском университете, защитил диссертацию по истории России и получил степень доктора философии. Был ведущим журналистом венской ежедневной газеты «Нойе фрайе прессе». В 1938 году вернулся в Харбин, преподавал латинский язык в недавно учрежденном Государственном Чанчуньском университете. До 1945 года Чанчунь назывался Синьцзинь и был столицей Маньчжоу-го – Маньчжурского государства (с марта 1932 по август 1945 года), созданного японцами на территории Северо-Восточного Китая. Работал переводчиком в Харбине на железной дороге, которая к тому времени называлась Китайская Чанчуньская жд. Преподавал русский язык и литературу в Новой Зеландии. В Харбине встретил любовь всей жизни – Зинаиду Дмитриевну Нефедьеву, из семьи бежавшей от революции фабриканта Виноградова. Константин после окончания гимназии остался в Австрии, где служил в банке в Вене.
Что касается двух младших сыновей – Павла и Владимира, то они поступили в Харбинское Первое реальное училище, директором которого в 1929-1931 гг. был вернувшийся в Харбин Н. В. Борзов, продолжили учебу в гимназии Христианского Союза Молодых Людей (ХСМЛ), давшей Харбину множество талантливых поэтов, журналистов, преподавателей; обучались в одном из старейших университетов Европы, в Лувене, в Бельгии. Павел свободно владел французским, английским, немецким, китайским и русским языками. Там Павел и Владимир примкнули к самому удивительному из движений русской эмиграции – младоросскому. Их политическая философия – идея социальной монархии нашла огромный отклик в молодежной среде. В записках Владимира Арнольдовича есть такая фраза: «Паша в Лувенском университете отлично прошел курс «общественных наук», был любимцем товарищей (там было русское эмигрантское общежитие), но попал под влияние партии (собственно, идейной группы) «младороссов»... вошел в круг «претендента» Кирилла Владимировича, писал статьи, стал известен и популярен среди широких кругов эмиграции». Идеология младороссов отличалась крайней противоречивостью и эклектичностью, что привело к появлению главного лозунга «младороссов» – «Царь и Советы». Политический строй, о котором мечтали младороссы, уместнее всего укладывается в концепцию неомонархизма. По их мнению, монархия – единственно легитимная форма правления, которая при этом вполне гармонично может сочетаться с советским строем, давшим России импульс развития. Кирилл Владимирович до самой смерти в 1938 году верил, что коммунизм изживет себя, а народное ополчение подарит России великое будущее. Когда Адольф Гитлер стал рейхсканцлером, младороссы подписали акт о сотрудничестве, но вскоре открестились от нацизма. В мае 1939 года лидер Младоросской партии, талантливый оратор и публицист Казем-Бек пишет свой знаменитый «Ответ Адольфу Гитлеру»: «Русские могут сказать Германии и ее вождю… меча первые не обнажим, но на взмах вашего меча – уж не обессудьте – ответим не только крепостью щита, но и разящей мощью Русского меча». За время существования младороссы сформулировали особую идеологию, дали эмиграции ряд видных лидеров, а во время Второй мировой войны внесли значимый вклад в борьбу с нацизмом в движении Сопротивления.
Участие русской эмиграции первой волны во французском движении Сопротивления до сих пор является малоизвестной страницей Второй мировой войны. Первое известие о сброшенных на родные города и села гитлеровских авиационных бомбах совершенно переродило эмигрантскую психологию и в среде большинства русской эмиграции поднялась мощная волна патриотизма. Многие из русской эмиграции первой волны, идя на опасную борьбу против нацизма, руководствовались девизом: «Не красный, не белый, а русский!». Ранней весной 1941 года эмигрантский «фюрер» Ю. Л. Войцеховский, назначенный в Бельгии гестапо для надзора за эмигрантами, устроил настоящий террор против всех подозреваемых в сочувствии советской власти. Бельгийские тюрьмы и концентрационные лагеря быстро наполнились сотнями неугодных Войцеховскому людей. Единицы дожили до дня Победы. Не избежал этой участи и Павел Владимирович Зиссерман: 22 июня 1941 года нацисты вместе с другими русскими эмигрантами арестовали его за участие в антифашистской демонстрации и отправили в созданный ими в оккупированной Бельгии под управлением полиции безопасности транзитный концентрационный лагерь заключения и депортации в г. Малинь (Мехелен). Войцеховский постарался создать заключенным в малиньском лагере самые суровые условия. На услужении у гитлеровцев состояли, кроме гестаповцев, пособники из числа самих же узников. Их называли «капо» (сокращенное от «Kazetpolizei» – служащий вспомогательной полиции концлагеря). «Капо» демонстрировали абсолютную готовность к любым карательным действиям в отношении к заключенным. И нередко добровольные помощники нацистов зверствовали не меньше своих покровителей. К примеру, один из этих «капо» бил Павла Зиссермана каждый день со всей силой по одной и той же руке палкой. Рука постоянно ныла, боль слегка стихала к ночи, – потом появлялась опухоль, рука немела. Весной 1942 года Павлу удалось бежать и добраться до Парижа. Несмотря на приказ правительства Петена об аресте всех без исключения русских эмигрантов, отважился поехать в Гренобль, где находилась подпольная ячейка, переправляющая людей в союзные армии. В Гренобле он попал в облаву и очутился в лагере под надзором полиции Филиппа Петена. Вновь побег и на этот раз – в Швейцарию. Казалось, после всего пережитого можно и успокоиться, отойти в сторону, переждать войну, но зов души, как вихрь неудержимый звал на бой. Осенью 1943 года он вновь во Франции, где пытается вступить в ряды макизаров.
В истории французского Сопротивления одной из наиболее ярких страниц являются дела и дни борьбы Верхней Савойи. Во время Второй мировой войны Национальный фронт Верхней Савойи (департамент на востоке Франции, один из департаментов региона Овернь – Рона – Альпы) взял на себя инициативу создания патриотического комитета по борьбе с отправкой французов в Германию. М. М. Штранге, выпускник историко-филологического факультета Парижского университета (Сорбонны), в статье «Народное движение Сопротивления в Верхней Савойе в 1941-1944 годах» писал: «В Верхней Савойе партизанская война вспыхнула довольно поздно – только после вступления на ее территорию итальянских и немецких войск в ноябре 1942 года. Но своеобразные условия местности, особенности быта и характера населения придали борьбе савойяров особенно острую, драматическую форму». Свою деятельность комитет начал с распространения листовок, призывавших молодых французов не подчиняться мобилизации, не ехать в Германию, а уходить в горы. В результате несколько сот молодых савойяров перешло на нелегальное положение и ушло в горы, положив тем самым начало знаменитым Маки (фр. колючий кустарник) – небольшим летучим лагерям партизан. Чтобы отличаться от других и в то же время не вызывать подозрений властей, маки носили баскские береты. Своих товарищей по оружию – советских партизан, воевавших на территории Франции, маки называли «макизарами». Павел Зиссерман узнал, что один из главных начальников маки в Верхней Савойе был русский, некий Ш. [Василий Федорович Шашелев]. После нескольких свиданий он оказал доверие Павлу и принял в один из отрядов группы FTP [Французские франтиреры и партизаны – крупнейшей военной организации французского Сопротивления во время нацистской оккупации]. Отряд назывался «Liberte Cherie» «Милая Свобода». Так он стал партизаном, и сразу одним из лучших. В роковой день 27 января 1944 года карательный отряд немцев вышел из местечка Бонвиль для уничтожения лагеря макизаров, находящихся в горах. Предупредить было поздно и отряд из восьми человек под командованием Павла Зиссермана получил задание идти следом за немцами и по возможности завлечь их в западню. Немцы вошли в ущелье, но неожиданный обвал засыпал выход, и они повернули назад. Отряд Зиссермана сам оказался в ловушке. Отступать было некуда. Успев крикнуть: «бегите!», Павел (партизанская кличка «Алекс», он же «Владимир»), один, около часа прикрывал отход товарищей в горы. Убит выстрелом в голову: как ножом срезало ему черепную коробку и мозг ,вылетев, оказался рядом с телом. Немцы, бросив тело Павла Владимировича в грузовик, уехали. Когда все стихло, макизары заботливо положили мозг Павла в корзинку и вернулись в свое убежище. Местный столяр смастерил для него ящичек. Через два дня карательный отряд ушел из Бонвиля, наступила кратковременная передышка, во время которой в вечернем лесу, недалеко от деревни Ле Пети-Борнан-Ле-Глиер, с воинскими почестями похоронили мозг Павла Зиссермана. Позднее товарищи по группе перезахоронили его на кладбище в Ле Пети-Борнан-Ле-Глиер. О его подвиге можно прочесть в июльском номере журнала с пометкой на правах рукописи – «Вестник русских добровольцев, партизан и участников сопротивления во Франции» (Париж, 1946). Этот журнал представляет исключительную ценность, так как на его страницах публиковались воспоминания об участии в подпольной борьбе, отчеты о партизанской деятельности, письма, хроники событий и т.д. Там нашли мы заметку Надежды Михайловны Алексеевой «Памяти Павла Зиссермана», где, наряду с описанием подвига, составлен и его словесный портрет. Перед нами предстает образ худого, очень высокого, в фуражке типа «Кука», шумного и веселого, вечно увлеченного двадцатипятилетнего молодого человека с красивым открытым лицом, с добрыми, умными глазами, любителя произносить торжественные тосты за обедом с друзьями – отголосок застольных кавказских традиций, связанной с Кавказом его семьи. Книголюба, в стремлении поделиться эмоциями от привлекшей его внимание книги, настаивает, чтобы коллеги незамедлительно приступили к чтению именно той книги, которую он на данный момент читает, чтобы было с кем подискутировать о прочитанном.
Вскоре после окончания Второй мировой войны Матильда Генриховна Зиссерман в поисках сына добралась до Франции. Каким-то образом узнала, что он был в Савойе. Поехала туда, отыскала его сотоварищей по Сопротивлению и осталась на несколько дней там, где провел последние дни своей жизни ее Паша. Перед отъездом Матильде Генриховне подарили картину художника F. Raugel с изображением домика в горах Верхней Савойи. На обратной стороне рамки – надпись карандашом на темном дереве: «Матери Павла Циммермана (подпольная кличка Владимир Бельский). За поездку в Верхнюю Савойю (La Roche Gliere) в поисках сына, убитого в 1944 году немцами».
В 1996 году на месте гибели Павла Владимировича Зиссермана в присутствии его сестры – Анны Зиссерман-Берджер, Констана Пезана – боевого друга Павла, других товарищей по Сопротивлению, военного атташе при российском посольстве в Париже, мэра Сен-Пьер-д’Антремона, департамент Савойя, и многих пришедших почтить память героя была торжественно открыта мемориальная доска, которую прикрепили к скале в ущелье. На торжественной церемонии открытия мемориальной доски Констан Пезан произнес следующие слoва: «Он был моим другом и оставил в моей памяти и в моем сердце след, который никогда не исчезнет». Мир его праху, слава его памяти! Герой не умирает, пока жива память о нем и его подвиге. B честь прославленного героя назван его внучатый племянник. В декабре 2002 года он, находясь с друзьями на альпийском горнолыжном курорте в Куршавеле, расположенном в самом сердце департамента Савойя, не мог не вспомнить о подвиге своего двоюродного дедушки. Друзья, потрясенные рассказом, решили немедленно ехать в Ле Пети-Борнан-Ле-Глиер. Там, глубокой снежной зимой заглянули они в булочную, чтоб узнать, где находится мемориальная доска. Повторяя «Oh, le Russe, le Russe», савойяры повели их к скале и долго не могли поверить, что перед ними – внучатый племянник того самого знаменитого русского, о подвиге которого в деталях знали. Можно представить себе эмоции Павла Константиновича Зиссермана, когда он, бережно очистив мемориальную доску от снега, увидел надпись на скале – «Павел Зиссерманн (Владимир, Алекс). Советский патриот, бежавший из нацистского лагеря. Покинул убежище в Швейцарии и вступил во Французское Сопротивление. 27 января 1944 года – своим мужеством и самопожертвованием прикрыл отступление своих друзей, вступивших в неравный бой против немецкого конвоя»!
Как трогательно: одной из партизанских кличек Павла была «Владимир» – имя находящегося в далеком Харбине отца и брата – моряка британского торгового флота.
Удивительно и невыразимо чувство Родины: потомки Арнольда Львовича Зиссермана, пройдя через ад эпохи перелома, сохранили духовную связь с исторической Родиной, язык и трепетное отношение к ней и старшим поколениям. В деревушке Ле Пети-Борнан-Ле-Глиер, затерявшейся в верхнесавойских Альпах, на двухсотлетнем кладбище находится ухоженная могила двух «советских» бойцов. Эту могилу семья Зиссерманов чтит как могилу Павла. На памятнике выгравировано: «Алекс Зиммерман [ошибочно, на самом деле Зиссерман] он же Владимир. Погиб 18 января 1944. Василь Дорганов погиб 2 августа 1944. Советские солдаты СССР, бежавшие из Германии и вступившие в ряды Сопротивления – группа «Милая Свобода». Геройски погибли в бою за Свободу и за Францию. От их друзей, бывших партизан. Пришедшим издалека и павшим за нас».


Константин Зиссерман
Нинель Мелкадзе

 
ИСТИННЫЙ КАВКАЗЕЦ: АРНОЛЬД ЛЬВОВИЧ ЗИССЕРМАН

https://i.imgur.com/0KCQ6Ze.jpg

Трудно найти научные исследования, посвященные Кавказу девятнадцатого века, в которых не цитировались бы труды Арнольда Львовича Зиссермана, военного историка, мемуариста, летописца Кавказа, двадцать пять лет жизни посвятившего этому краю (с 1842 до 1867 года). Благодаря информационной насыщенности произведений А.Л. Зиссермана, в которых он щеголяет своим довольно-таки основательным владением кавказскими языками, достоверности изложения описываемых событий, изысканного стиля, легкого слога, яркого, образного языка, полного живописных сравнений – они и сегодня c интересом читаются и активно цитируются.
В наше время, когда многие читатели предпочитают романам документальную литературу, появилось немало интересных работ и новых направлений, включая исследования ориенталистского дискурса в Российской империи и Советском Союзе. Тема ориентализма рассматривалась и в монографии Остина Джерсилда «Ориентализм и империя. Северокавказские горцы и грузинский фронтир. 1845-1917». Приведенные в монографии цитаты из книги Зиссермана «Двадцать пять лет на Кавказе» вызвали у англоязычного редактора Питера Скиннера неуемное желание прочесть ее, но для этого необходимо было преодолеть языковой барьер. Так появился перевод этой книги на английский язык и живой интерес к личности Арнольда Львовича Зиссермана.
Арнольд Львович происходил из семьи военного врача Льва Карловича Зиссермана (1803-1882) и Каролины, урожденной Беер. Родился Лев Карлович в пограничном с Российской империей городе-крепости Броды (Австрия), который с 1779 по 1880 годы имел статус «порто-франко» (вольного торгового города). Медицинское образование получил на факультете медицины, основанного в 1365 году Венского университета (старейшей медицинской школе в немецкоязычном мире и втором медицинском факультете в Священной Римской Империи). Лев Карлович состоял военным врачом на русской службе, и с получением чина VIII класса (коллежского асессора), обрел потомственное российское дворянство. Известно, что в Российской империи в 1722-1845 годах потомственное дворянство давалось согласно Табели о рангах: на военной службе, начиная с XIV класса; на гражданской службе – с VIII класса, а также при награждении любым орденом Российской империи. Дворянский род Зиссерманов был внесен в третью часть родословной книги Подольской губернии. 23 ноября 1824 г. у супругов в Каменец-Подольском, который в те времена входил в состав Российской империи, родился сын Арнольд. В семье было пятеро детей – за Арнольдом следовали его братья Юлиан, Генрих, Карл и сестра София. Семья была лютеранского вероисповедания, хотя за отсутствием поблизости лютеранского пастора, София была крещена по православному обряду и выросла в горячей преданности православной церкви. Насколько нам известно, их родным языком был немецкий. Наряду с немецким Арнольд Львович блестяще владел русским языком, на котором велось преподавание в Каменец-Подольской гимназии.
Романтик по натуре, Арнольд Львович с детских лет грезил путешествиями, много читал. Время ранней юности Арнольда Львовича Зиссермана совпало с периодом, когда господствующим направлением в русской литературе был романтизм, ярким представителем которого являлся А.А. Бестужев-Марлинский – один из первых создателей русской романтической прозы. Для своего времени и для последующих поколений декабристский романтизм прозы Марлинского занимал особое место среди читающей публики. Его сочинениями не только зачитывались, но их заучивали наизусть. В 30-х годах девятнадцатого века Марлинского называли «Пушкиным прозы, гением первого разряда, не имеющим соперников в литературе» (энциклопедия Брокгауза и Евфрона). Чем же замечательны кавказские повести Марлинского? Прежде всего глубоким и всесторонним знанием кавказского края, его истории, этнографии, фольклора. М.П. Алексеев, исследователь творчества Марлинского, изучив большой фактический материал, говорит об авторе «Аммалат-бека» как о прекрасном знатоке быта и природы Кавказа, замечательно осведомленном в наречиях и этнографии Кавказа. Известно, что внимательным читателем «Аммалат-бека» был Михаил Лермонтов, в юнкерском альбоме которого четыре рисунка являются иллюстрациями к этой повести. Не избежал влияния романтического обаяния кавказских повестей и рассказов Марлинского и Арнольд Львович Зиссерман. В полном восторге от «Аммалат-бека», «Мулла-нура», других рассказов и повестей о Кавказе Марлинского решил «бросить все и лететь на Кавказ, в эту обетованную землю с ее грозной природой, воинственными обитателями, чудными женщинами, поэтическим небом, высокими, вечно покрытыми снегом горами и прочими прелестями, неминуемо воспламеняющими воображение семнадцатилетнего юноши, с детства уже обнаруживавшего чрезвычайную наклонность к ощущениям более сильным, чем обыкновенные школьные забавы» («Двадцать пять лет на Кавказе»). Оставалось найти средства привести план в исполнение. Вдруг знакомый канцелярский чиновник, с которым Арнольд Львович заговорил о Кавказе, вспомнил, что согласно новому положению об этом крае, служащим в нем предоставляются льготы. Предварительно прочитав составленное сенатором бароном Ганом «Положение об управлении Закавказским краем 1840 года», они в начале декабря 1841 года отправили просьбы к тифлисскому губернатору о принятии их на службу в его ведомство. Потеряв надежду на успех, так как никаких известий из Тифлиса не было (до 1936 года использовалось название «Тифлис», с 20 августа 1936 года принята форма «Тбилиси»), они стали подумывать о службе в Восточной Сибири, «лишь бы куда-нибудь подальше пропутешествовать и удовлетворить страсти к передвижениям и сильным ощущениям» («Двадцать пять лет на Кавказе»). Между тем в середине мая 1842 года в губернском правлении получили бумагу из Тифлиса о том, что их просьбы удовлетворены. С восторгом выслушав это известие, они после коротких сборов, получив подорожные и прогонные деньги, без малейших опасений за будущее, 30 мая 1842 года пустились в далекий путь. Можно представить себе беспокойство и протесты отца и матери, неизбежные споры, которые происходили в семье, затем сборы семнадцатилетнего юноши почти на другой край света, на Кавказ, в Тифлис, в самый разгар Кавказской войны. Арнольд Львович поступил на службу в палату государственных имуществ в Тифлисе. Работа его состояла в бесконечном переписывании различных документов: «Это монотонное канцелярское существование не могло удовлетворять моей подвижной натуре, постоянно жаждавшей перемен, новых образов и ощущений. Вне службы я предался чтению с каким-то запоем. «Библиотека для чтения», «Отечественные записки», сочинения Марлинского, переводные романы Дюма, Сю и множество всякого печатного хлама, за недостатком тогда более питательной умственной пищи, проглатывались с жадностью. Город и его окрестности после первых, скоро исчезнувших впечатлений стали мне противны. Я рвался вон, куда бы то ни было, лишь бы побывать в новых местах, посмотреть поближе на тот Кавказ, который рисовала мне собственная фантазия, возбужденная очерками Марлинского, на те горы и дикие ущелья, где геройствовали наши войска – одним словом, где, казалось, должен быть другой, неведомый мир, полный всяких диковин и сильных ощущений», – писал Арнольд Львович в своих воспоминаниях («Двадцать пять лет на Кавказе»). Наконец, в 1844 году совершенно неожиданный случай познакомил его с Михаилом Ивановичем Челокаевым (Чолокашвили), начальником Тушино-Пшаво-Хевсурского округа в Тианети. А.Л. Зиссерман попросился на вакантную должность письмоводителя окружного управления, что давало ему возможность выбраться наконец из душной городской и канцелярской атмосферы в горы и дикие ущелья, к которым он так давно стремился. Получив назначение, в двадцатых числах июля 1844 года, проехав «уездный город Сигнахи, раскинувшийся в живописном беспорядке и другой уездный городок Телави, он прибыл в деревню Матани, где проживал М.И. Челокаев. Радушный хозяин и начальник выделил ему в своем доме комнату. Первые дни развлечений было немного, Арнольд Львович с удовольствием  взбирался на высокие фиговые деревья за лучшими зрелыми плодами, и любовался оттуда прелестнейшим видом всей Алазанской долины. Канцелярские занятия, чтение, изучение грузинского языка и грамоты, разъезды, просиживания у дымных очагов в длинные зимние вечера, слушая рассказы старожилов – вот в главных чертах картины того образа жизни, какую он вел в одном из заброшенных углов далекого края. Через год Арнольд Львович уже без акцента говорил по-грузински, умел читать и писать, нарядился в самый удобный и красивый, получивший право гражданства на Кавказе, черкесский костюм, обзавелся собственной верховой лошадью, оружием и всеми принадлежностями коренного джигита и довольно скоро стал искусным наездником. Он изъездил весь этот живописный горный округ, наблюдая нравы и обычаи местных племен. Его последующая карьера читается, как захватывающий роман: служба в Тианети, участие в строительстве дороги из Тианети в Тифлис для перемещения на повозках (до этого жители перемещались по узким и опасным тропинкам только верхом), особо хорошее отношение к нему Михаила Семеновича Воронцова, наместника на Кавказе, переход на военную службу, участие в любительском спектакле и т.д. Несмотря на молодость Арнольда Львовича (которому тогда было всего 19 лет), Челокаев всецело доверял ему и поручал много дел, включая разборы тяжб между жителями и даже участие совместно с местной гражданской милицией в полувоенных действиях против соседних «непокорных» горцев. За отвагу в одном из таких походов Арнольд Львович получил из рук самого М.С. Воронцова Георгиевский крест – небывалая вещь для гражданского чиновника! Об этом Арнольд Львович писал: «Наконец настало утро памятного мне 20 июля 1846 года. Около девяти часов главнокомандующий вышел из своей комнаты на большую деревянную галерею, окружавшую дом, где толпились вся свита и множество разных князей, почетных жителей, чиновников из Телава, военных из лагеря, приветствовал всех весьма любезно и затем с генералом Вольфом подошел ко мне: «Мне очень приятно, любезный З., слышать о тебе (граф говорил «ты» молодым людям, которым хотел выразить свое расположение, и оскорбляться этим не только никому не приходило в голову, а напротив, это выходило у него как-то особенно дружески, приветливо) такие лестные со всех сторон отзывы; если бы большинство наших чиновников и офицеров по твоему примеру изучали языки и обычаи страны, то это очень облегчило бы нам всю задачу; к тому же ты еще такой лихой наездник и храбрый воин, что я с особенным удовольствием исполняю просьбу твоего начальника и награждаю тебя Георгиевским крестом, вполне тобой заслуженным». («Двадцать пять лет на Кавказе»). Во время встречи с жителями Тианети М.С. Воронцов избрал себе в переводчики Арнольда Львовича. Один из тианетских жителей заявил, что хотя «их долина весьма благодатна, хлеб родится прекрасно, сена много, лесу тоже, но они так замкнуты кругом горами, что никуда почти не имеют свободного сообщения, и сбыта всем их произведениям нет». Наместник незамедлительно решил эту проблему: расспросил подробно о направлении дороги к Тифлису, о ее протяжении и возможности ее расширения для повозочного сообщения, проверил тут же все на карте, сделал нужные распоряжения и приказал к его возвращению в Тифлис подготовить план и смету расходов. Так появилась дорога из Тианети в Тифлис, в строительстве которой деятельное участие принимал Арнольд Львович Зиссерман. В 1847 году Михаил Иванович Челокаев внезапно умер, а с его преемником (Леваном Челокаевым) отношения не сложились. В 1848 году, не без содействия М.С. Воронцова, Арнольд Львович был определен приставом в Элисуйское владение, где большинство населения составляли различные тюркские племена. Он довольно быстро овладел в совершенстве «татарским» (в то время «татарами» на Кавказе называли всех мусульман, а «татарским языком» – кавказский диалект тюркского и близкие  к тюркскому языки, по словам Зиссермана он говорил на «адербиджанском наречии татарского языка»), что чрезвычайно повысило уважение местных жителей к нему. Элисуйское владение раньше принадлежало султану Даниель-Беку, который был дружественно расположен к России и даже имел чин генерал-майора в российской армии. Но в 1844 году Даниель-Бек перешел на сторону Шамиля и бежал в горы. В горах было много «качагов», которые совершали дерзкие набеги на населенные места. Прежнего пристава они похитили из его дома в ауле Ках и убили, но это не смущало молодого искателя приключений. Пристав в те времена был и судьей и представителем власти, и Арнольду Львовичу приходилось разбирать много тяжб, сидя под развесистым деревом в саду своего дома в Кахе. Интересно заметить, что его помощником в те времена был некто Хаджи-Ага (или, как тогда писали, Гаджи-Ага), поручик российской армии, родом горец, который впоследствии прославился тем, что нанес смертельный удар Хаджи-Мурату, когда тот бежал от русских в 1852 году. Этот эпизод описан Толстым в его повести «Хаджи-Мурат». Во время посещения Элисуйского владения М.С. Воронцов, обращаясь к Зиссерману, сказал: «Я слышу, любезный З., что ты успел в это короткое время уже выучиться по-татарски? Ну спасибо, что не теряешь напрасно времени… Представьте себе, Борис Гаврилович [Чиляев (Чилашвили)], продолжал князь, между тушинами выучился по-грузински, здесь в несколько месяцев по-татарски, – удивительна я способность. Если бы нам побольше таких молодых людей, управление много бы выиграло». Михаил Семенович с улыбкой спросил: «А что ты все еще гражданский чиновник?» – «Точно так, ваше сиятельство, губернский секретарь», ответил Арнольд Львович. («Двадцать пять лет на Кавказе» с. 298).
В 1849 году, по ходатайству Воронцова, его перевели на военную службу, в чине корнета. Подробней об этом в письме Воронцова военному министру, князю Чернышеву: «Элисуйский пристав весьма часто должен собирать милицию, участвовать с нею в военных действиях и вообще делать по военным обстоятельствам края распоряжения, могущие быть успешно выполненными только лицами, носящими военное звание. Должность эту занимает ныне губернский секретарь Зиссерман, который известен мне по отличной службе, распорядительности и храбрости, оказанной им в Тушетии, при отражении набегов дидойцев, за что он и получил в 1846 году Георгиевский крест. Желая оставить именно сего чиновника, прошу исходатайствовать Высочайшее соизволение на переименование в корнеты, с состоянием по кавалерии». Чернышев составил доклад императору, в котором было написано, что «по существующим узаконениям Зиссерман никакого права на переименование не имеет, но в удовлетворение ходатайства князя Воронцова, в уважение заслуг сего чиновника, зависит единственно от Высочайшего соизволения». На докладе резолюция: «Высочайше повелено исполнить» («Двадцать пять лет на Кавказе», с.316).
В 1850 году А. Л. Зиссерман познакомился с князем Александром Ивановичем Гагариным, Дербентским губернатором, которого перевели в Кутаиси на должность военного губернатора. Взгромоздившись на перекладную, пустился Арнольд Львович в путь к новым, еще невиданным местам в адъютанты к Гагарину. К большому сожалению Арнольда Львовича, жаждавшего военной службы, ему предложили почти гражданскую должность помощника уездного начальника. А.Л. Зиссерман прожил в Кутаиси до конца 1850 года, совершил вместе с А.И. Гагариным и в одиночку несколько весьма интересных поездок по всем направлениям Имеретии, Гурии, Мингрелии и Абхазии, входивших в состав Кутаисской губернии. Сопровождал А.И. Гагарина во время его ознакомительной поездки по губернии. Были они в Озургетах, в укреплении Николаевском, Поти, Анаклии, Редут-Кале, где пробыли двое суток, «угощаемые на славу местным тузом негоциантом-греком Хионаки», далее в Очамчири, Самурзакано и Зугдиди – везде их встречали с почетом и большим радушием. Из этой поездки у Арнольда Львовича осталась память об особенном, в других местах Кавказа совсем не встречаемом, колорите: «густые девственные леса, громадные стволы деревьев, обвитых дикой виноградной лозой и плющом, развалины древних храмов и башен, тоже обросших плющом». А.Л. Зиссерман у губернатора был постоянным докладчиком и переводчиком массы просителей и жалобщиков, но все – и местность, и лица, и дела за это время, почти изгладились из его памяти. Наиболее яркий, запечатлевшийся в памяти момент в жизни Арнольда Львовича этого периода, – сопровождение осенью 1850 года путешествующего по Кавказу наследника, будущего Императора Александра II. Он подробно описал, как встречал у Сурамского перевала и сопровождал цесаревича в полной драгунской форме, общей для всей Кавказской армии, при шашке на всем пути следования его кортежа у самых дверец переднего экипажа. Остановившись у Мелитской станции, наследник обратился с речью к выстроенному вдоль дороги конвою, состоявшему человек из полутораста имеретинских князей и дворян, в их оригинальных костюмах, с блинчиками (папанаки) вместо шапок на кудрявых головах, в блестящем вооружении, на отличных маленьких лошадках. Арнольд Львович оглянулся, увидел, что им никто не переводил сказанных слов, и громко внятно передал им всю фразу цесаревича по-грузински. Позже, за обедом, цесаревич спросил: «Кто это у вас молодой офицер, так хорошо владеющий грузинским языком?» Ему назвали имя и добавили: «Этот молодой человек, пробыв несколько месяцев на Лезгинской линии также отлично выучился по-татарски» На это цесаревич ответил: «Да, если бы нам побольше таких молодых офицеров на Кавказе, польза была бы большая; их нужно поощрять». («Двадцать пять лет на Кавказе»). Чуть позже цесаревич имел возможность оценить и знание А.Л. Зиссерманом немецкого языка. Цесаревич обратился к нему с улыбкой: да Вы и по-немецки говорите?» – «Говорю, Ваше Высочество».
В январе 1851 года поручик А.Л. Зиссерман покинул Кутаисскую губернию, получив назначение адъютантом в третий батальон Дагестанского пехотного полка. Началась полковая жизнь: будни, учения фронтовой службы сменялись походами и боевыми действиями против горцев. Вскоре он был произведен в ротные командиры, пришлось держать долгие караулы по ночам.
В 1853 году в Темир-Хан Шуре произошел интересный эпизод в жизни Арнольда Львовича: совершенно неожиданно, ему предложили принять участие в любительском спектакле. Капитан Апшеронского полка князь Иван Романович Багратион, родной племянник героя Отечественной войны, Петра Ивановича Багратиона, с которым Арнольд Львович был знаком по встречам в походах, увидев его у генерала Семена Алексеевича Волкова, сказал: «Вот, ваше превосходительство, судьба посылает нам клад; такого «первого любовника» в целом Дагестане не найдете!» («Двадцать пять лет на Кавказе»). Багратион поспешил рассеять недоумение Арнольда Львовича. Оказалось, что они решили устроить любительский театр с благотворительной целью. Труппа составилась такая, что с большим успехом могла бы выступать в любом провинциальном театре. Особенно хороша была женская труппа, благодаря супруге офицера, которая была актрисой. Недоставало только первого любовника; все кандидаты не удовлетворяли требовательного Багратиона. Арнольд Львович, мотивируя тем, что никогда в жизни не выступал на сцене, не умеет петь и «одержим робостью», отказывался от этой роли. Однако ему приказали остаться в Шуре, и принять участие в водевиле «Нет действия без причины». Так очутился он в столице Дагестана, «среди разгара самой кипучей, беззаботной веселости, между славными ребятами!» Жил он в квартире Багратиона. «Багратион – музыкант, певец, танцор, – одним словом, тип воспитанника школы гвардейских юнкеров или пажей и гвардейского кирасирского офицера сороковых годов – был избран режиссером и главным распорядителем; он же писал музыку для куплетного пения, он же обучал оркестр, он же направлял работы декораций, распределял роли и проч.». («Двадцать пять лет на Кавказе»). Роль Арнольд Львович выучил, на репетициях удостаивался одобрений и Багратиона и Волкова, аккуратно присутствующих на всех репетициях, но, очутившись на сцене, перед несколькими сотнями зрителей, сразу растерялся, затем робость исчезла и постановка имела большой успех. Целые три месяца провел он в Шуре, в качестве «первого любовника». Веселье шло каким-то запоем: то обеды, то балы в клубе, то вечера в частных домах, а главное – каждый день репетиции с завтраками – источник бесконечных забавнейших сцен, сплетен, мелких интриг, анекдотов. С наступлением великого поста театр прекратился, и Арнольд Львович отправился в свою роту. В Дагестане А.Л. Зиссерман принимал активное участие во многих военных действиях, был ранен, участвовал вместе с генерал-фельдмаршалом А. Барятинским во взятии Гуниба и сдаче Шамиля в плен в 1859 году. Подробно и в интересной форме опишет Арнольд Львович процесс сдачи имама царским войскам. Новый главнокомандующий Кавказской армией, наместник, князь А.И. Барятинский ценил деятельного, скромного офицера и давал ему много необычных поручений. Одним из них была даже миссионерская работа! Несмотря на лютеранское вероисповедание, ему было поручено проведение ряда мер по восстановлению православия среди отпавших осетин. В 1861 году, в чине подполковника, он был назначен командиром 1-й бригады Кубанского Войска, со штаб-квартирой в станице Ладожской.
В 1865 году Арнольду Львовичу Александром II был пожалован в награду за службу на Кавказе и преимущественно за боевую деятельность во время Кавказской войны, в вечное и потомственное владение участок в 1000 десятин (приблизительно 1100 га) на северном берегу реки Зеленчук (приток Кубани), где он основал имение «Награда», вблизи которого сейчас находится хутор его имени Зиссермановский. Он построил небольшой дом и развел сад и виноградник, но долго ему там жить не пришлось: вскоре он вышел в отставку и переехал в Петербург.
С ранней молодости у Арнольда Львовича проявился писательский талант. Он вел дневник, в котором детально описывал многочисленные и красочные происшествия своей жизни. В 1846 году по инициативе М.С. Воронцова в Тифлисе стала издаваться политико-литературная газета «Кавказ», «…предназначенная для распространения в крае полезных сведений и современных известий… для ознакомления России с особенностями жизни, нравов и обычаев племен, населяющих Кавказский край». А.Л. Зиссерман решил попытать себя на литературном поприще и послал в газету свои заметки о набеге дидойцев и действии против них (за которое он получил Георгиевский крест). Заметки были напечатаны. Так двадцатиоднолетний Зиссерман стал журналистом. С тех пор он регулярно посылал сообщения в «Кавказ», а затем и в такие столичные журналы, как «Современник», «Русский Архив», «Русская Старина» и другие. В Петербурге он главным образом занимался литературной деятельностью: работал над биографией Кавказского Главнокомандующего князя Александра Ивановича Барятинского; историей 80-го Пехотного Кабардинского полка и над книгой воспоминаний «Двадцать пять лет на Кавказе». В течение 1876-1878 годов в «Русском вестнике» печатались отрывки из воспоминаний Арнольда Львовича Зиссермана о долголетней службе на Кавказе. Позже он решил издать «воспоминания» с некоторыми исправлениями и дополнениями – отдельной книгой, разделив ее для удобства на две части, с тем чтобы всем, служившим на Кавказе напомнить давно минувшие дни. Он писал: «Кавказ прежних времен имел свойство так привлекать к себе всех, проведших в нем несколько лет, что привязанность к нему не исчезала и после долгого времени, проведенного в других местах. Таким старым кавказцам дороги всякие о нем воспоминания, и их-то (а число их, рассеянных по всем уголкам нашего обширного отечества, очень значительно) имел я главнейше в виду, составляя мой посильный труд». Книга эта, увидевшая впервые свет в 1879 г., представляет собой яркий образец мемуарной литературы.
В 1889 году, желая уйти на покой в деревню, он приобрел небольшое имение недалеко от сельца Лутовиново Тульской губернии, в 12 километрах от имения Толстого Ясная Поляна. Два писателя встречались и не единожды в Лутовиново и в Ясной Поляне. Они беседовали о Кавказе и кавказцах, об общих знакомых на Кавказе, где Толстой был в 1851-1854 годах. Чаще всего разговор у них заходил о Хаджи-Мурате, которого особенно почитал Арнольд Зиссерман, о Шамиле, о генералах и солдатах. Об особом интересе к творчеству друг друга говорит тот факт, что А.Л. Зиссерман подарил Л.Н. Толстому свою книгу «25 лет на Кавказе» с автографом, а последний, в свою очередь, – полное собрание сочинений. Воспоминания Арнольда Львовича о кавказских походах и в особенности о Хаджи-Мурате были чрезвычайно важны для Толстого. Этой книгой Толстой пользовался как источником при написании «Хаджи Мурата». Примечательно, в личной библиотеке Л.Н. Толстого имеются две части труда А.Л. Зиссермана «Десять лет на Кавказе», опубликованные в журнале «Современник» в 1854 году: октябрьский (N10) и ноябрьский (N11) с двумя загнутыми уголками: по одной в каждом номере (N10 – с. 118; N11 – с. 1). Отдавая должное гениальному писательскому таланту Л. Н. Толстого, А.Л. Зиссерман не разделял его религиозно-философских воззрений. В письме П.И. Бартеневу от 21 марта 1892 года А.Л. Зиссерман пишет: «...Как вам нравится дело «Московских Ведомостей» с гр. Л.Н. Толстым? При всем моем поклонничестве великому таланту моего великого соседа Льва Николаевича, я, однако, решительно становлюсь на сторону «Московских Ведомостей». – Господи, до чего может договориться человек, возгордясь и самовознесясь до роли пророка, основателя новой религии, реформатора всемирного общественного строя и т.п.! Какой славы, какого еще венка, какого больше права на памятник нужно было автору бесподобных произведений – «Войны и мира», «Анны Карениной», «Казаков», «Севастополя» и Кавказских очерков и проч. и проч. ...».
Жизнь Арнольда Львовича оборвалась трагическим образом 4 (16) сентября 1897 года: на него при рубке леса в его имении упало дерево. В последние годы жизни он плохо слышал и не отреагировал на окрик сына. Похоронен в селе Кишкино Тульской обл., внутри церковной ограды. Могила не сохранилась, так же, как и дом Арнольда Львовича в селе Лутовиново. Журнал «Русский Архив» писал: «Труды Зиссермана на боевом и мирном поприщах останутся навсегда памятны русским людям».
Арнольд Львович не был единственным из семьи Зиссерманов, кто посвятил годы жизни службе на Кавказе. Когда Арнольд Львович прочно обосновался на Кавказе, за ним туда последовала вся семья – братья, сестра и даже родители. Отец дослужился до чина статского советника и к концу своей карьеры был старшим ординатором Пятигорского военного госпиталя. Интересовался бальнеологией и опубликовал несколько научных статей на эту тему. Следует особо отметить младшего брата Арнольда Львовича, Карла. Вот, что пишет о нем его племянник Владимир: «...он окончил Киевский университет и долго служил по администрации на Кавказе. Обладал блестящими способностями, которые, в соединение с тактом, трудолюбием и обликом истого джентльмена, быстро выдвинули его по службе». Службу Карл Львович начал в 1859 году, в судебном департаменте главного управления кавказского наместника. Как член Тифлисского распорядительного городского правления, комиссии о мостовых при строительном отделении Тифлисского губернского правления, особой комиссии, образованной для определения границы городской черты Тифлиса и как правитель канцелярии Тифлисского губернатора, Карл Львович внес существенный вклад в благоустройство Тифлиса. Кроме того, он принимал участие в комиссии по устройству Кавказского коннозаводства. Являлся редактором «Сборника статистических материалов по Тифлисской губернии». В 1876 году был назначен ставропольским вице-губернатором, а через шесть лет – губернатором. За время управления губернией Карл Львович принимал все меры по улучшению благосостояния вверенного ему края. В 1887 году его перевели на должность Тифлисского губернатора. Скончался в 1888 году, ему было 49 лет. Сын Карла Львовича, Иван с 1888 года занимал должность обер-офицера для делопроизводства по военной части при Кутаисском военном губернаторе; с 16 декабря 1895 года – столоначальник канцелярии Главного по военным нарядам управления Кавказского края; с 1900 г. – член Кутаисского губернского по крестьянским делам присутствия; на лето 1916 года – генерал майор. Умер в эмиграции в Египте. У Ивана Карловича было несколько детей. Один из них, Петр Иванович Зиссерман – пушкинист, родился в Кутаисской губернии в 1888 году. Остался в СССР. В Петрограде с октября 1926 по июль 1930 года был научным сотрудником Пушкинского Дома. Проходил по «делу Пушкинского Дома». После обыска в квартире был арестован и расстрелян. Несколько его работ опубликовано в сборнике «Пушкин и его современники».
Что касается остальных детей Льва Карловича Зиссермана, то Юлиан был ротмистром Переяславского драгунского полка. Уйдя в отставку, являлся непременным членом Дворянского Земельного банка в Тифлисе. Генрих, после окончания Киевского университета, долгое время служил прокурором Ставропольского окружного суда и, как пишет в своих воспоминаниях младший сын Арнольда Львовича, Владимир, «составил себе известность, главным образом, как остряк-каламбурист». София была замужем за подольским дворянином польского происхождения, Руденко-Сахновским, имела двух сыновей, которые принимали участие в русско-турецкой войне.
Сам Арнольд Львович обзавелся семьей в возрасте тридцати пяти лет. В 1859 году его очаровала 17-летняя воспитанница Смольного института благородных девиц, Анна – дочь Василия Ивановича (Петера Вильгельма) фон Смиттена – начальника финансового департамента управления кавказского наместничества, родом из старинной семьи эстляндских (эстонских) дворян шведского происхождения. Анна Васильевна не осталась равнодушной к ухаживаниям энергичного и умного офицера с боевыми орденами на груди, и они поженились. У них было четыре дочери и три сына. Старшая дочь Елена, к безутешному горю родителей, умерла в возрасте 22 лет в Тифлисе. Вот что пишет о ней в своих воспоминаниях ее младший брат Владимир: «Затрудняюсь достаточно выразительно описать эту замечательную девушку – природный ум, чутье, такт, начитанность, знание языков, изящество повадки, благородство чувств и взглядов, любовь к родителям, сестрам и братьям, наконец, чудесное сопрано, музыкальность – все гармонично сочеталось в незабвенной Леночке». Следующие две дочери – Ольга и София – вышли замуж за двух братьев, остзейских баронов Оскара и Германа Тизенгаузенов. Затем следовал сын Василий – профессиональный пианист и преподаватель музыки. Следующий сын – Павел – был большим оригиналом. Во время русско-японской войны командовал казачьей сотней, участвовал во многих сражениях, получил ряд орденов и наград. Выйдя в отставку, женился и уехал на родину жены в Ярославскую губернию, где выстроил себе невероятный замок в готическом стиле. Замок этот был местной достопримечательностью, но в 1960-ых был разобран «по кирпичику», как пишет одна местная жительница. Остался только роскошный парк. Павел Арнольдович мнил себя чуть ли не каким-то тевтонским рыцарем. Погиб в Киеве в Гражданскую войну. Младший сын – Владимир, окончив юридический факультет Московского университета, служил в Государственном Банке. Выйдя в отставку в 1907 году, постоянно жил в Лутовинове, занимался сельским хозяйством, был земским начальником. Когда разразилась Первая Мировая война, он добровольцем ушел в действующие войска. Революция застала его на турецком фронте, откуда он с группой солдат и офицеров был переброшен на Дальний Восток, где присоединился к белому движению. По окончании Гражданской войны переехал в Харбин, где долгое время служил на Китайской Восточной железной дороге и, после оккупации Маньчжурии Японией, на Южно-Маньчжурской железной дороге. Из детей Владимира стоит особенно отметить его третьего сына – Павла. Вторая мировая застала его в Бельгии. Он был схвачен фашистами и заключен в концентрационный лагерь, откуда ему удалось бежать и присоединиться к группе французских партизан в Савойе. Павел Зиссерман геройски пал в 1942-м году недалеко от деревни Le Petit Bornand, прикрывая отступление своих товарищей. Благодарные французы укрепили на скале памятную доску. Жизнь младшей дочери Арнольда и Анны Зиссерман – Евгении – сложилась нелегко. Она хорошо знала иностранные языки и всю жизнь преподавала их, даже изобрела свой собственный «жизненный метод» преподавания. Но муж ее был слаб здоровьем, и они очень нуждались. Она умерла в 1931 году. Потомки Владимира теперь разбросаны по всему миру. Двое внуков (один из них – соавтор этой статьи) живут в Австралии, один – в США, остальные – в Англии, Франции и Швейцарии. Потомки Евгении – единственные, оставшиеся в России – находятся в Иркутске и Красноярске. Но всему этому поколению дорога память об их замечательном предке.


Константин Зиссерман
Нинель Мелкадзе

 
СЕМЕЙНЫЙ КОВЧЕГ С ГНЕЗДОМ СИНЕЙ ПТИЦЫ

https://i.imgur.com/O9vzlGB.jpg

Одним из самых значительных событий в культурной жизни Тбилиси в рождественские дни нынешнего года стала выставка «Диалог поколений», приуроченная к столетию основателя творческой династии Вахтанга Адвадзе. Выставка прошла в Международном центре культуры имени М. Бердзенишвили Тбилиси.
Три поколения семьи художников по-разному видят и отражают мир, их работы созвучны определенным отрезкам времени и выполнены в разной стилистике. Реалистическое творчество Вахтанга Адвадзе можно сравнить с полноводной рекой, то величавой в своем плавном течении, то бурлящей эмоциями. Наполненное парадоксами творчество его сына Владимира – напоминает бурный водопад, а декоративный стиль супруги Людмилы Морозовой-Адвадзе и абстракции внучек Марики и Нестан – хрустально-чистые родники.
Одна из самых известных работ Вахтанга Адвадзе «Письмо с фронта» (1967 г.) является великолепным образцом стиля сурового соцреализма. На переднем плане окаменевшая от горя старуха-крестьянка, для которой с гибелью на фронте сына рухнули земные надежды. За ее спиной на фоне каменной кладки стоят невестка и муж, не смеющие нарушить скорбного молчания матери. Пронизанную такой глубокой болью картину мог создать только человек, сам испытавший ужасы войны.
Родился заслуженный художник Грузии Вахтанг Адвадзе в 1919 году в Ахалцихе. Красота родного края, горы и зеленые ущелья всегда оставались основой его вдохновения. Он с детства проявил тягу к искусству и был принят в Москве в Строгановское училище. Однако судьбе было угодно, чтобы талантливый юноша не завершил курс обучения и ушел добровольцем на Финскую войну. А потом было неимоверно сложное испытание – четыре года разных фронтов Великой Отечественной войны. Как только наступил мир, он решил восстановиться в институте, и знаменитый Александр Дейнека, увидевший присланные Адвадзе фронтовые зарисовки, лично ходатайствовал о демобилизации солдата. Но по семейным обстоятельствам Вахтангу пришлось вернуться в Грузию, он окончил Тбилисскую Академию художеств, где его руководителем был профессор Аполлон Кутателадзе. Творчество Вахтанга Адвадзе многогранно: крупные тематические полотна, портреты, пейзажи, оригинальные графические работы, отражающие грузинский колорит, декоративно-изысканные зарисовки, созданные под впечатлением поездок в Египет и Прибалтику. В каждой его работе чувствуется индивидуальность большого мастера, вдумчивое вживание в тему, умение одним точным штрихом отобразить характер модели. При жизни у Вахтанга Николаевича, члена Союза художников СССР, кавалера Ордена «Знак Почета», было десять персональных выставок в Тбилиси, Москве, Ленинграде, Киеве, Ростове-на-Дону, Вильнюсе и других городах.
В отличие от реалистических работ Вахтанга Николаевича, картины Владимира Адвадзе – сложные пазлы, в которых отразились мировоззрение художника, его фантазии, мистические догадки, символика, сложные ассоциации с музыкальными и литературными образами, наблюдения, сдобренные известной долей иронии. Причудливое сочетание образов и предметов разрывают пространства излюбленной сине-красной гаммы художника, создавая полифонические композиции, заставляющие работать ум и чувства. На первый взгляд картины кажутся чересчур перегруженными, но, обнаружив ключ к их восприятию, понимаешь, что в них нет ни одной лишней детали. Они продуманы и выверены – Владимир Адвадзе создает их годами. Его картины можно пересказать, выстроить сюжет в манере Гофмана, Кафки, Хармса, Зощенко, Булгакова, а порой увидеть на холсте мудрую притчу.
В интервью, которое Владимир Адвадзе дал журналу «Русский клуб» накануне открытия выставки, он рассказал не только о семейной династии, фамильных традициях и ценностях. На сегодняшний день Владимир Вахтангович, а для друзей и внуков – просто Вова, является главой своего клана, в котором, если начинать творческую родословную с деда по материнской линии и принимать во внимания работы его подрастающих внуков, насчитывается уже пять поколений художников. Свой арт-объект с библейским названием «Омовение ног» Владимир Адвадзе посвятил деду Михаилу Морозову, который был бригадиром альфрейщиков, рисовал картины и писал стихи. Во время оккупации фашистами Твери все его работы исчезли, но дед, вернувшийся в разоренный дом, только и сказал: «Разве это беда! Горе, что мы потеряли Люсю!». Его дочь, будущую маму Вовы, отправили рыть противотанковые рвы, и она пропала. Оказалось, девушка добровольцем ушла воевать, и ее письма не доходили до родных почти два года. В комментарии к арт-объекту «Венок моим родителям» Владимир Адвадзе написал: «Разорванный круг старого абажура. Углы меди, похожие на доты. Разбитый чайник надежд. Извилистые тропы художников, иногда вееры и условные цветы».
Родители Вовы Адвадзе познакомились 23 февраля 1945 года. На вечере в честь дня Красной армии бравый боец Вахтанг танцевал с симпатичной телефонисткой Люсей Морозовой. С этого дня началась история их любви. Война для Вахтанга закончилась в Австрии. Полк Люси стоял в Венгрии. Влюбленный жених на попутках добирался на свидания в соседнюю страну. А потом они целый год счастливо прожили в послевоенной Вене. После демобилизации Вахтангу пришлось вернуться в Тбилиси, а Люся поехала рожать в Тверь, где на свет появился Вова. Мальчику было четыре года, когда Вахтанг переехал в Ростов-на-Дону, где получил, наконец, собственное жилье и смог перевезти туда семью. Людмила Морозова-Адвадзе окончила в Ростове художественное училище, в 1960 году в это же училище поступил Владимир. Вместе с родителями подросток постоянно ездил на пленэр: рисовать этюды на природе было семейной традицией. Вова вспоминает, что сам он пристрастился к рисованию довольно поздно.
– Когда мы жили в Твери, в дедовском доме, мама уходила на работу, я, четырехлетний, оставался один, – рассказывает художник, – как тогда было принято, радио было включено постоянно, помню, как влезал на табурет и дирижировал музыкой из репродуктора. Очень часто передавали «Ленинградскую» симфонию Шостаковича. Я ее знал наизусть. Поэтому утверждаю, что первые уроки композиции получил у самого Шостаковича.
Затем семья переехала в Тбилиси. Годы студенчества Вовы совпали с «оттепелью». Он совершенствует свое мастерство в стенах художественного училища им. Якова Николадзе, поступает на факультет станковой живописи Тбилисской Академии художеств. В 1965 году на нашумевшей Первой республиканской молодежной художественной выставке в Тбилиси его работу выделили за оригинальность мышления. В годы учебы он занимается графикой, коллажем, ищет свой творческий почерк, но времена меняются, и его дипломную работу «Весна» в 1970 году в Академии прокатили, обвинив автора в формалистических тенденциях. В течение последующих лет художнику-авангардисту приходилось постоянно отстаивать свое право на индивидуальность.
Картины Владимира Адвадзе отражают путь познания мастера, его ошибки, сомнения, преодоление соблазнов. В последние годы он выставлял только свои арт-объекты, однако с картинами его можно ознакомиться в фейсбуке. Отметим, что автор счел нужным снабдить их комментариями, при этом уточняя, что никакие объяснения не могут передать точности замысла, зритель волен сам трактовать, анализировать и фантазировать на тему его метафизического поиска истин.
В частной коллекции в Канаде нашел пристанище «Корабль из прошлого», созданный Вовой в 1986 году. Автор пишет в комментарии: «Я – космонавт. Я – корсар. Я – рыцарь печального образа, вечно сражающийся в кости со смертью. Летящий в бездне. И хрупкая сияющая скорлупа ковчега спасения». В комментарии к холсту «Художники» (интерьер в экстерьере 1983-88 гг.): «Лепные украшения на стене срываются, превращаются в кита. Левиафан держит меня в пасти (неизвестно, может, я сам туда залез), но я, как старый гусар в отставке, не сдаюсь и держу стяг моего легиона, легиона профессиональных художников. На рыбине свила гнездо моя жена Ольга»...
Около 15 работ Владимира Адвадзе находятся в США в Музее современного искусства Зиммерли. Его картины представлены в различных музеях Грузии, а также находятся в частных коллекциях в Германии, Греции, Турции, Японии, Италии, Израиля, Канады. Полотно «Город-орган» было представлено на выставке, посвященной годовщине террористического акта 11-ого сентября 2001 г., а затем Грузия передала эту картину в дар мэрии Нью-Йорка. Однако большая часть коллекции – более семидесяти картин и арт-объекты находятся в домашнем собрании, многие из них представлены на выставке «Диалог поколений».
А вот картин Вахтанга Николаевича на родине осталось немного. В разные годы жизни мастера его работы были приобретены ведущими музея страны. Они находятся в Музее изобразительных искусств Грузии, в собраниях Государственной Третьяковской галереи и Музея культуры Востока (Москва), Русского музея (Санкт-Петербург), музея Русского изобразительного искусства (Киев), в картинной галерее Ростова-на-Дону. В настоящее время работы художника попали в частные собрания известных зарубежных коллекционеров. Последние годы жизни Вахтанга Адвадзе совпали с глубоким кризисом постсоветского периода. Художник решил подарить свои крупные полотна грузинскому народу. Но в музее от дара отказались, сославшись, что нет машины для транспортировки картин. Мастер был глубоко обижен, и тогда Вова пообещал отцу, что обязательно сделает так, чтобы картины Вахтанга Николаевича видели люди во многих странах. Слово он сдержал, уступив более ста картин отца зарубежному дилеру. В 2004 году состоялась посмертная персональная выставка Вахтанга Адвадзе в Риме. С большим успехом она прошла в галерее Карло Бьяджиарелли, поставщика произведений искусства для коллекции Ватикана. Несколько работ галерист оставил в своем собрании, а часть картин были приобретены коллекционерами из разных стран. В последние годы высоко оцененные картины Вахтанга Адвадзе стали появляться на престижных аукционах, в частности, были проданы на «Сотбис».
Традиции семьи продолжают дети Владимира и Ольги. Старшая дочь Мариам два года назад безвременно ушла из жизни в молодом возрасте. Пережить эту утрату родным помогают вера и духовные ресурсы. Марика Адвадзе окончила сценарный факультет театрального института, была способным дизайнером интерьеров, обладала талантом испытывать радость от каждого мгновения земного бытия. Вторая дочь Нестан – архитектор, участница международных конкурсов в Берлине и Пекине, она пишет излучающие внутренний свет и тепло картины. Сын Николай – выпускник отделения скульптуры Тбилисской Академии художеств. Дедушка Вахтанг Николаевич постоянно занимался образованием внуков, приучал к порядку, наблюдал, как дети рисуют. Бабушка Люся и Ольга Адвадзе также посвятили себя семье. При этом Люся продолжала создавать нарядные и жизнерадостные картины, а Ольга много лет проработала концертмейстером в театральном институте, она и сейчас принимает активное участие в мероприятиях мультиэтнических обществ Грузии, устраивает выставки, организует концерты молодых исполнителей. Дух творческого созидания Оля стремилась привить своим детям. Девочки Марика и Нестан росли в стабильное время, они занимались в школе искусств, посещали бальные танцы, не пропускали ни одной премьеры. На одной из выставок в Доме кино их детские работы отметил Сергей Параджанов.
По словам Вовы, он сделал все, чтобы Ника, детство которого пришлось на тяжелый период, все-таки получил хорошее образование. За подрастающих внуков он может только порадоваться – перед ними открыто столько возможностей – спортивные секции, художественные студии, участие в различных образовательных программах. Вова считает, что современных детей нет смысла воспитывать нотациями, надо уделять им время и проявлять терпение. Мальчики оценили такой подход и изготовили для Вовы медаль «Супер-дед».
– Вспоминаю свое послевоенное детство, – говорит Вова, – однажды отец спросил меня, о чем я мечтаю, и я ответил: «О колбасе!». Отец был ошарашен, вечером он принес мне килограмм бараньей колбасы, и я накинулся на нее, как волчонок. Пусть мои внуки никогда не испытают голод и лишения.
Никто из семьи не уехал из Грузии в сложные годы. Они черпают силы, поддерживая друг друга. Адвадзе устроены так, что параллельно с неизбежной рутиной постоянно занимаются творчеством. Если выпадает свободный день – едут осматривать какой-нибудь старинный монастырь, или крепость, если есть средства – отправляются в путешествие. Вова редко выбирается в дальние странствия, но дважды в день по утрам и вечерам совершает моцион по ипподрому. В своем домашнем ковчеге он просыпается раньше всех, работает, отдыхает в обществе холеной Плутарии. Кошка и художник живут мирно, за исключением тех минут, когда Вова любуется экзотической красоткой Жозефиной из рода йеменских хамелеонов. Плутария этого решительно не ободряет, но расправиться с соперницей она готова по многим соображениям, а не только из ревности, поэтому жизнь в ковчеге не лишена антагонизма.
По картинам Вовы можно изучать литературу, хотя они ни в коем случае не являются иллюстрациями книг. На его полотнах знакомые герои начинают жить самостоятельной жизнью. Среди персонажей картин то и дело появляются Дон Кихот на Росинанте, мифологические чудовище, злодей в узнаваемом пенсне Лаврентия Берия, восточные божки, тираны-завоеватели, космические странники, фантастические гусеницы. Размеры статьи не позволяют процитировать комментарии к его картинам и арт-объектам. Всем, кто ими заинтересуются, советую посетить страницу Владимира Адвадзе на фейсбуке. Там можно получить рецепт, как создавать арт-объект, или уловить «Превращение цветомузыки в цветозапах». Или узнать, как «Пройти сквозь игольное ушко». (Арт. объект. 2014 год). «Сей объект, похожий на африканское капище, или место поклонения северных народов, может почувствовать тот, кто карабкался, терпя насмешки. Просчитывал, по своему разумению, шахматные ходы, терпел боль венка тернового. Но прошел. Попробуйте Вы, потяните жребий удачи у попугая Бори. Приглашают ритуальные столбы-швейцары. О! Счастливчик!!!».
На картинах художника разворачивается битва между добром и злом. Темные силы он обычно изображает с большой долей сарказма. По большому счету, «Охотники за Ираком» жалки в своей разрушительной слепоте. Персонажи художника рулят на пылесосе, грызут яблоко соблазна, попадают в мясорубку, ставят себе модные протезы, и вообще творят черт знает что. Как на картине «Похищение премьерши» (случай из жизни, в гофмановском стиле): «После триумфального концерта сексапильная прима выпила. И, представьте себе, пропала. И не одна. Прихватили даже виолончель. Несчастной свернули шею, чуть-чуть придушили. Схватил некто, выскочивший из чертовой табакерки. Бедная-бедная премьерша».
Одна из картин Вовы Адвадзе называется «Когда мать-крокодилица носила меня в зеве». Ракурс полотна вполне кинематографичный: из нутра разверстого зева-пещеры с острыми клыками по краям. В фантастической колыбели-ладье лежит над самой бездной младенец, которому предстоит познать мир.  
Самый свежий холст, представленный на выставке, называется «От кумирни к кумирне над бездной. У слияния Красной, Желтой и Голубой рек. Направление ветра зюйд-зюйд-вест». Центральная фигура полотна – канатоходец. Он балансирует без страховки над пропастью. Только два веера поддерживают его равновесие. А буря надвигается, с каждым шагом риск сорваться в пропасть возрастает. Но человек (по словам художника, «темный мужичок, совсем не герой, а просто творец, а, может быть, моряк») упорно движется от одной вехе к другой. Дороги назад нет. Правила таковы, что идти можно только вперед. Повернул назад – погиб. В этом заключается суть смысла бытия. Жизнь дана, чтобы двигаться от кумирни к кумирне, познавать мир и себя. А не для того, чтобы есть, пить, рожать, считает мастер.
В комментарии к картине «Автопортрет глаза, контрабаса, черепахи и Великих Учителей» художник пишет: «…пройдешь путь свой без страха и упрека – неумолимо, как черепаха. Не сломать выю твою. Нa каждом шагу твоем, победителя, расцветут цветами Они. В дорогу тебе даны палитра и два горшка знаний. Глаз души твоей да не ослепнет, путник!».
На выставке представлена эстафета творчества представителей разных поколений и стилей одной семьи. На старте у всех равные условия: кисти, краски, холст. А также «два горшка знаний». Что внутри? Вот тут-то и кроется тайна, которая делает путь творца бесконечным, а искусство вечным.


Ирина Владиславская

 
ДИАНИНЫ: СПЛЕТЕНИЕ СУДЕБ

https://i.imgur.com/zzwXUp5.jpg

В 1997-1998 годы Национальной Парламентской библиотекой Грузии руководил доктор филологических наук Александр Картозия, который с огромным энтузиазмом стремился превратить Национальную Парламентскую библиотеку Грузии в мекку научного туризма для всех заинтересованных в исследовании Кавказа и сопредельных стран. Наряду с этим он старался обеспечить интеллигенцию страны новейшей литературой для научного и культурного развития страны. В это время в библиотеку пришли Кирилл Хавард и Ирэн Гедеванишвили-Хавард с предложением помощи. Посовещавшись с Александром Картозия, они решили организовать в Национальной библиотеке абонементное обслуживание изданной на Западе литературой. Для этого Кирилл Хавард привез из Франции большое количество книг и библиотечный инвентарь. Специфика такого обслуживания состояла в том, что абоненты имели возможность бесплатно взять любую книгу во временное пользование, а при желании приобрести в собственность за мизерную плату. Александр Картозия выделил помещение в здании Национальной Парламентской библиотеки и сотрудников в помощь. Многие сотрудники принимали участие на начальном этапе формирования библиотеки: разбирали привезенные супругами Хавард книги, раскладывали по предметным рубрикам, составляли каталоги, знакомили читателей со спецификой нового начинания. Среди тех, кто с интересом и любопытством отнесся к этому начинанию, разбирал, привезенные Гавардами книги, раскладывал их по полкам… был и автор этих строк. Кирилл Хавард в общении оказался чрезвычайно интересным, широко эрудированным человеком. Он был сыном эмигрантов из объятой революцией Российской империи. Судьба его родителей – потрясающее свидетельство трагической истории революционной России.
Как-то раз Кирилл Хавард попросил меня найти информацию о его деде – Александре Павловиче Дианине, сведения о котором он искал так долго и безрезультатно. Не вдаваясь в подробности, отметим, что в ходе поиска в «Советской энциклопедии» мы нашли заметку об Александре Павловиче Дианине; в «Музыкальной энциклопедии» – о Сергее Александровиче Дианине. Оказалось, что Александр Павлович Дианин (1851-1918) был выдающимся ученым-химиком – открыл реакцию конденсации кетонов с фенолами, нашедшую широкое применение в науке и производстве синтетических веществ. Эта реакция так и называется – реакция Дианина. Вклад Дианина в химическую науку был высоко оценен еще при его жизни: с 1895 года он четырежды избирался ученым секретарем конференции Академии, заведовал кафедрой химии в Военно-медицинской академии, был совещательным членом медицинского совета Министерства внутренних дел, в течение 18 лет занимал должность эксперта по судебной химии при медицинском департаменте Министерства внутренних дел.
Мы узнали, что книга Сергея Дианина «Бородин» – продолжение многолетней самоотверженной работы, начатой еще его отцом, Александром Павловичем Дианиным – учеником и духовным сыном Александра Порфирьевича Бородина. В другом труде Сергея Дианина – многотомнике: «Бородин Александр Порфирьевич. Письма А.П. Бородина: Полное собрание, критически сверенное с подлинными текстами. / С предисл. и примеч. С.А. Дианина. – Москва: Гос. изд-во. Муз. сектор, 1927-1950. – 4 т.» – отыскивали с энтузиазмом первооткрывателей рассеянные в сносках и примечаниях многие подробности о членах семейства Дианиных, жизнь которых оказалась тесно переплетенной с жизнью Александра Бородина. Отец композитора – имеретинский князь Лука Семенович Гедеванишвили. Однако Александр был рожден вне брака, а официальным отцом числился крепостной князя Порфирий Бородин. Перед своей кончиной в 1840 году родитель материально обеспечил мальчика и его мать, хотя фамилию и титул передать не смог. Тем не менее Александр Бородин сегодня – в числе наиболее чтимых композиторов не только в России, но и в Грузии, причем в обеих странах его считают «своим».
У Бородина была привычка проводить лето в средней полосе России, он любил лесные прогулки, изучал старинную русскую архитектуру, знание  которой было необходимо ему для создания исторической музыкальной эпопеи на тему «Слово о полку Игореве». А.П. Дианину хотелось видеть Бородиных летом где-нибудь в окрестностях Давыдова –  на родине «Князя Игоря». А.П. Дианин любил свою родную деревню. Будучи страстным охотником и превосходно зная окружавшие село Давыдово леса и поймы, он мог с увлечением рассказывать о живописных лесных полянах,  красивых озерах и ручьях. По всей вероятности, рассказы А.П. Дианина оказали влияние на решение Бородина провести лето в Давыдово. «Давыдовым я доволен донельзя! Как здесь хорошо! … А леса, бор, пойма – ходи всю жизнь не находишься, гуляй – не нагуляешься. Свобода-то! Свобода какая!», –  писал друзьям А.П. Бородин. «Высоченная четырехъярусная колокольня Преображенской церкви в селе Давыдово Камешковского района видна издалека и чем-то напоминает звонницу Петропавловского собора в Петербурге. Из десятков и сотен владимирских сел у этого особое очарование. Помимо необычного храма и удивительным образом сохранившегося при нем сельского кладбища, где уцелели почти нетронутые временем и людьми богатые памятники местных крестьян-отходников из темного гранита и светлого мрамора, Давыдово уже 130 лет связано с именем российского композитора-классика Александра Бородина. Здесь он провел три лета – в 1876, 1878 и 1879-м, создавая главное творение своей жизни – оперу «Князь Игорь». Можно сказать, что в определенном смысле Давыдово – родина известного на весь мир музыкального образа князя Игоря Святославича. Повернись история чуть иначе, село Давыдово вполне могло бы стать центром… российско-грузинской дружбы». (Фролов Николай. На родине «Князя Игоря»).
Еще одно хитросплетение судеб: Ирэн, супруга Кирилла Хаварда, в девичестве – Гедеванишвили, а один из Дианиных  – участник русско-турецкой войны, заболел и был похоронен в Грузии.
Основателем династии Дианиных в селе Давыдово является Павел Афанасьевич Дианин – прадед Кирилла Павловича Хаварда. После окончания духовной семинарии он был определен священником села Давыдово. В Давыдове он священствовал 52 года – до 1889 г. При нем был построен Преображенский храм – украшение и гордость села Давыдово. В конце 1830-х годов молодой тогда священник Павел Дианин вместо часто горевших и быстро ветшавших деревянных храмов выстроить каменный. Так в Давыдово появился один из самых значительных по размерам и красоте во всей округе храм. До сих пор рядом с церковной стеной сохранилось металлическое надгробие иерея Павла Дианина, которого односельчане похоронили в 1891 году на самом почетном месте. Павел Дианин был одним из основателей приходского народного училища. За долгие годы духовной службы был удостоен многих церковных наград. В знак благодарности прихожане храма преподнесли ему золотой наперсный крест. Характер Павла Афанасьевича раскрыл А.П. Бородин в одном из своих писем Александру Дианину: «Эта такая воплощенная простота. Доброта и теплота, какую я себе могу представить только в человеке, вышедшем из народа, но никогда не выходившем из народа. Сколько в нем врожденной, тонкой настоящей – не буржуазной европейской – деликатности, любезности, простоты без всякой приниженности, услужливости, без низкопоклонства». (Кудряшова С.Б., Харитонов С.С. // «Давыдовым я доволен донельзя» Александр Порфирьевич Бородин и семья Дианиных).
Дедушка Кирилла Хаварда – Александр Павлович Дианин (1851-1918) – был третьим сыном Павла Афанасьевича. После окончания Владимирской духовной семинарии он приехал в Петербург, где поступил в Медико-хирургическую академию. Под влиянием лекций Н.Н. Зимина и А.П. Бородина увлекся химией и решил вместо медицины избрать этот предмет своей специальностью. Позже он женился на приемной дочери А.П. Бородина – Елизавете Гавриловне Баланевой. После кончины Екатерины Сергеевны – супруги А.П. Бородина – к Дианину перешел архив Бородиных, а также по рекомендации Н.А. Римского Корсакова и В.В. Стасова обязанности душеприказчика – охранителя доходов с музыкального наследия А.П. Бородина. Относясь с большим уважением к памяти своего гениального учителя, А.П. Дианин сохранял архив в полной неприкосновенности до своей смерти; позднее его сын Сергей издал эпистолярное наследие А.П. Бородина.
Капитал, состоящий из отчислений за исполнение произведений А.П. Бородина, ввиду отсутствия у него прямых наследников, по закону должен был перейти учреждению, где служил А.П. Бородин. После долгих хлопот А.П. Дианин добился передачи этого капитала в фонд стипендий для студентов композиторского класса консерватории.
Следует отметить, что дети Дианиных выросли в атмосфере, где все дышало Бородиным. Сегодня ни одна работа по истории русской музыки второй половины XIX века немыслима без обращения к трудам С.А. Дианина. Более того, для каждого, кто обращается к теме Бородина, труды его сохраняют значение первоисточника. Во время Великой Отечественной войны Сергей Александрович Дианин вместе с женой и сыном был эвакуирован из блокадного Ленинграда в Давыдово. В 1943 году его сын скончался от туберкулеза. «Поселившись на родине предков, Сергей Александрович по своей инициативе открыл в собственном доме… музыкальную школу для сельских ребятишек. С. Дианин обучал детвору не только технике игры, но и постижению прекрасного. «Наш дедушка Дианин», – так называли его ученики. В 1967 году Дианин написал завещание, отдав свой дом сельсовету «для использования в качестве музея или школы». В 1968-м он скончался в родовом доме накануне 80-летнего юбилея. …Последнюю волю Сергея Дианина выполнили лишь спустя 12 лет после его кончины, когда в 1980 году в Давыдове открылся-таки музей Бородина. В его создании огромную роль сыграла многолетний председатель Давыдовского сельсовета Клавдия Щербакова. Благодаря ее усилиям, старый дианинский дом был отремонтирован, а в комнатах устроена экспозиция, рассказывающая о пребывании композитора в гостях у прежних хозяев». (Фролов Николай. На родине «Князя Игоря»).
Что касается истории отца Кирилла – Поля Хаварда (Павла Александровича Гаварда). Случилось так, что Александр Павлович Дианин полюбил, и не без взаимности, гувернантку своих детей очаровательную и эрудированную 26-летнюю Марию Хавард. В 1903 году у них родился вне брака сын – Павел Александрович Дианин, узаконенный императором Николаем II (известно, что узаконить внебрачного ребенка в Российской империи дворянину можно было обратившись с личной просьбой к государю). Для этого надо было, чтобы Мария Хавард отказалась от французского гражданства для своего сына, что она и сделала. Таким образом, Павел Александрович Дианин – отец Кирилла Павловича Хаварда по праву получил российское гражданство и унаследовал фамилию отца. В апреле 1916 года на своем парадном портрете, подаренном Павлу, он делает надпись: «Моему дорогому мальчику на память». Этот снимок как священную реликвию передал Павел Хавард своему сыну Кириллу. В декабре 1918 года эпидемия «испанки» унесла жизни Александра Дианина и Марии Хавард. Их пятнадцатилетний Павел остался один в разоренной гражданской войной, голодом и разрухой стране. Его спасают от неминуемой гибели подруга матери и католический епископ прихода Лурдской Богоматери в Санкт-Петербурге Жан Амудрю – католический епископ, монах доминиканец, Апостольский администратор Ленинграда. Здесь же отметим, что храм Лурдской божией Матери – католический храм в Литейном округе Санкт Петербурга, построенный в 1903-1909 годах для нужд французской католической общины. С 1938 по 1992 год храм оставался единственной действовавшей католической церковью в Ленинграде. Во французском консульстве им удается получить для Павла французский паспорт. Павлу Александровичу Дианину выдали документ, согласно которому он – Поль Хавард, рожденный от Марии Хавард и неизвестного отца. В марте 1919 года Павел Александрович Дианин в возрасте 16 лет под именем Поль Хавард навсегда покидает Родину. На границе с Финляндией, на немецком военном посту, Павла задерживают, и он оказывается в лагере для военнопленных в г. Териоки. Три недели спустя британская военная миссия, ответственная за разоружение немецких войск в Финляндии, освобождает узников и переправляет их в г. Турку, а затем в Стокгольм. После длительного, полного лишений пути, Павел, обессиленный от голода, прибывает в Париж к родственникам матери. В Париже он обучается инженерному делу, увлекается трудами русского ученого, основателя аэродинамики Николая Жуковского. Работает на промышленном предприятии по производству вентиляторов, женится. Его избранницей становится эмигрантка из России Нина Амосова, из семьи старообрядцев. В период гонений старообрядцев ее предки поселились на берегах Енисея в Сибири, а позже переехали в Саратов, где и родилась у Ефима Аносова и Елены Керн дочь Нина. Аносовы – купцы первой гильдии, патриоты, славянофилы, традиционалисты, религиозные люди. Елена Керн после пяти лет замужества влюбляется в петербургского архитектора Александра Леграна, разводится с мужем и с дочерьми переезжает к нему в Петербург. Революция застает их в Мариуполе, где Легран строит завод по производству электрических кабелей. После многочисленных перипетий семья добралась до Парижа. В юности Нина мечтала стать учительницей в сельской школе. Так получилось, что единственным учеником стал ее внук Александр. Она передала ему язык и культуру своей страны, сыграла огромную роль в его интеллектуальном развитии. Свободное время она проводила за чтением самого любимого своего писателя Чехова и передала эту любовь внуку.
Ее единственный сын Кирилл пошел по стопам отца – стал инженером в области электронной промышленности. Со своей будущей женой – Ирэн Гедеванишвили Кирилл Хавард познакомился в Париже на встрече православной и католической интеллигенции, которая проходила в доме Хавардов в Париже. Спустя три месяца они обвенчались; стали родителями троих детей. Кирилл Хавард с радостью занимался детьми: ходил с ними по театрам и кино, путешествовал, учил плавать, кататься на яхте. Вместе с детьми смотрел фильм «Зеркало» Андрея Тарковского, водил их в театр «Мариньи» на спектакль «Преступление и наказание» Достоевского (художественный руководитель театра Робер Оссейн). Заветной мечтой Кирилла было найти своих русских родственников, о том же мечтал и его сын Александр.
После того, как Кириллу Хаварду удалось обнаружить документы, указывающие на то, что в селе Давыдово, возможно, еще стоит отчий дом Дианиных, его сын Александр отправился туда. Приехав в Давыдово, он узнал, что в их отчем доме с 1980 года находится единственный в мире музей Бородина. В музее две большие комнаты: первая посвящена Бородину, вторая – Дианиным. Директор музея, узнав, что приехал правнук Александра Павловича Бородина, была удивлена и обрадована. Кирилл Хавард, его дети и внуки – единственные потомки Александра Павловича Дианина. Сегодня в музее помимо портрета Павла Афанасьевича Дианина, его сыновей и внуков, есть фотографии выросших во Франции сына и внука Александра Павловича Дианиниа – Павла Александровича и Кирилла Павловича Хавардов.


Нинель МЕЛКАДЗЕ

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 12
Пятница, 02. Октября 2020