click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Моя жизнь рушится, но этого никто не видит, потому что я человек воспитанный: я все время улыбаюсь. Фредерик Бегбедер
Семейный альбом

СТРАТЕГИЯ ЖИЗНИ ВАСИЛИЯ ПАВЛОВИЧА МЖАВАНАДЗЕ

https://i.imgur.com/lJuNgg8.jpg

Каждый год в мае и в июне память неизменно возвращается к событиям Великой Отечественной войны. Начинаем с маршей в честь Дня Победы и завершаем трагической датой 22 июня, началом войны, отматывая в обратном порядке все четыре с половиной года кровопролитной схватки с фашистской чумой. Сегодня о подвигах военных лет чаще всего рассказывают дети ветеранов. Вот и беседа с дочкой В.П. Мжаванадзе Ниной первоначально предполагала рассказ о фронтовом пути ее отца, закончившего войну в звании генерал-лейтенанта. Однако сразу стало ясно, что в жизни Василия Павловича доминирует тема мира, а не войны.
В 2003 году Нина Мжаванадзе издала книгу об отце, в которую вошли заметки, документы, переписка, различные публикации, фото из семейного архива и множество выдержек из писем, которые прислали десятки людей в ответ на призыв газеты «Асавал Дасавали» поделиться воспоминаниями о видном политическом деятеле, руководящем республикой с 1953 по 1972 год. Книга вышли в литературной обработке журналиста Марины Пхакадзе. В настоящее время Нина Васильевна готовит к печати новую книгу, а также занимается созданием экспозиции музея в своем офисе на первом нежилом этаже трехэтажного дома на улице Барнова. В прошлом дом был заселен семьями советской элиты; Мжаванадзе, будучи первым секретарем ЦК Компартии Грузинской ССР, занимал в нем просторные апартаменты. После ухода на пенсию он сдал свою квартиру государству, в распоряжении семьи осталась по нынешним меркам скромная жилплощадь. На стенах офиса, где и состоялась наша встреча, развешаны стенды с фотографиями разных периодов жизни Василия Павловича, на книжных полках – альбомы, книги, папки с документами лежат на массивном письменном столе, в углу – ставшим уже раритетным ламповый радиоприемник. Для открытия музея требуются и ремонт, и специальные витрины, а найти средства на это пока не представляется возможным, что лишний раз свидетельствует о том, что обвинения в причастности к коррупции партийного лидера не имели под собой реальной почвы.

– Как оценила родина заслуги Мжаванадзе?
– Вы о наградах? Отец был награжден тремя орденами Красного Знамени, орденами Кутузова первой и второй степени, орденом Суворова первой степени, после к боевым наградам добавились три ордена Ленина и Золотая Звезда Героя социалистического труда. К почестям он относился сдержанно. У мамы было две медали – «За оборону Ленинграда» и «За Победу», она ими гордилась. Это на одной чаше весов, а на другой – сплетни и обвинения. Нас обходили стороной, не здоровались. Какие только слухи не распространяли о нашей семье! Будто после поспешного отъезда в Москву, в нашей квартире находили забытые куски золота! Не хочется вспоминать об этом, но за родителей обидно. Они были представителями совсем иной формации. После переезда в Москву папе предоставили четырехкомнатную квартиру на Бронной, дачу в Жуковке рядом с дачей Молотова, то есть обеспечили ему высокий жизненный уровень, подобающий рангу кандидата в члены Политбюро. А он сам ни на что не претендовал. После смерти мамы, которая была значительно моложе, а ушла из жизни раньше отца на шесть лет в 1982 году, папа короткое время жил в Москве один: брат находился в командировке за границей, мне пришлось уехать в Тбилиси. И вот я возвращаюсь через несколько месяцев, пытаюсь открыть своим ключом дверь, а соседка мне говорит, что Василий Павлович перебрался этажом выше. Оказалось, что он поменялся квартирами с генералом, который жил в 2-комнатной квартире с большой семьей. Отец сказал, что ему вполне хватит этих двух комнат. В ответ на предложенную денежную компенсацию, ответил: «Ты за кого меня принимаешь?!»

– Как Василий Павлович отнесся к своей фактической отставке?
– Внешне спокойно. Его наградили и сообщили, что освобождают с поста первого секретаря. Был предложен пост председателя ДОСААФ СССР. Но отец отказался, сославшись, что хочет на заслуженный отдых. На самом деле он был полон энергии. Он решил уехать после того, как в Грузии начались показательные судебные процессы под лозунгом борьбы с коррупцией, и вокруг нас образовался вакуум.

– Между тем «крамола» состояла в том, что Мжаванадзе не препятствовал развитию малого и среднего бизнеса и на два десятилетия опередил свое время. Получившие немалые сроки цеховики стали бы ударниками перестройки.
– Да, он руководствовался не лозунгами, а здравым смыслом. Его основной целью было сделать жизнь людей лучше. Рассказывают, что на встрече с писателями после назначения Василия Павловича на пост первого секретаря, кто-то протянул ему список с фамилиями неблагонадежных лиц. Мжаванадзе, сдерживая чувство брезгливости, отложил навет в сторону и сказал, что вернулся в Грузию не арестовывать и отправлять в ссылку, а чтобы помочь народу.

– Нина, на вас отразилась отставка отца?
– Я осталась жить в Тбилиси. За мной, семнадцатилетней девочкой, ходили по пятам «незаметные личности», контролируя каждый шаг. Брат Саша приехал в Грузию в отпуск из Москвы, чтобы поохотиться в горах. Его тут же задержали по обвинению в браконьерстве и завели на него уголовное дело. Отец не выдержал и обратился лично к Брежневу с просьбой разобраться и оставить его детей в покое, после чего преследования прекратились. Однако после окончания мединститута я не могла пять лет устроиться на работу, мне всюду отказывали. Несколько лет проработала в институте им. Жордания, замещая сотрудников, уходивших в декрет или в длительный отпуск. Потом поступила в кожно-венерологический диспансер, где проработала много лет.

– Чем сейчас занимаетесь?
– Пятнадцатый год работаю в медицинском департаменте Грузинской патриархии, создала Общество врачей имени Святой Нино, которое объединяет врачей-добровольцев. До пандемии члены общества четырежды в год проводили в различных епархиях Грузии осмотр и диспансеризацию священников и служителей приходов. У нас в стране действуют сорок четыре епархии, так что работы – много. В районы выезжаем в выходные дни на арендованной на свои деньги маршрутке, в бригаде кардиологи, невропатологи, окулисты, отоларингологи и другие специалисты. На местах снимаем ЭКГ, делаем эхоскопию, проверяем зрение и проводим прочие обследования.

– Виктория Федоровна тоже была медиком, она не жалела, что не работает?
– Во время блокады мама такого насмотрелась, что при первой возможности сняла белый халат, и решила, что целиком посвятит себя семье. Нас, детей, было четверо. В 1943 году после прорыва блокады родилась Тамара, в 1945 – Виктория, ее назвали в честь Победы, к несчастью, она скончалась в 2007 году. В 1948 году – Александр, которого очень любят друзья, однокурсники, сослуживцы. Саша неизменно становится душой любого общества и компании. Наконец, в конце 50-х появилась я. Тамара и Саша с семьями живут в Москве, а в Тбилиси осталась только я с мужем Арчилом Симонишвили, и наш сын со своей семьей.

– Ваши родители познакомились на фронте?
– Нет, они встретились в Ленинграде до войны. Отец окончил военно-политическую академию. А мама училась в медицинском институте. Студенты медики не только сдавали нормативы ГТО, но и обучались верховой езде. Как-то на ипподроме бравый офицер с модными «чаплинскими» усиками заметил, что симпатичная девушка не может справиться с конем и помог ей, галантно придержав стремя. Так состоялось знакомство моих родителей. Маме было 19 лет, отцу под сорок. Чтобы сгладить разницу в возрасте, он сказал, что ему 30 лет. Опасения были напрасными – скоро выяснилось, что их многое роднит, оба росли сиротами и хлебнули горя. Моя мама в детстве была настоящей Золушкой!

– Какую же школу жизни они прошли?
– Начнем с того, что моя бабушка Вардо Швангирадзе скончалась на второй день после появления папы на свет. Такая же судьба была и у маминой мамы – она тоже умерла после родов! Осиротевшего Василия растили бабушка и дед, до трех лет он оставался у родителей матери в селении Гвиштиби, недалеко от Цхалтубо. А потом мой дед, Павел Мжаванадзе, который работал слесарем в Кутаиси, забрал сына, отвез его в Одессу и отдал на воспитание в семью извозчика Ефима Зинкова, где были свои дети. Сначала навещал ребенка, а потом пропал. Так Василий стал сперва своим парнем на Арнаутовской, а потом – одесским гимназистом. Ответы на волновавшие его вопросы он узнал только в 14 лет, когда за ним в Одессу приехал друг отца и рассказал, что Павел Мжаванадзе был революционером, участвовал в политическом убийстве крупного чиновника и скрывался от полиции, потому и вынужден был отправить сына подальше от опасности. Мальчик узнал также, что недавно его отец погиб. Постоянно рисковавший жизнью Павел взял слово с товарища, что в случае его смерти тот вернет Василия в Грузию. Друг выполнил обещание, привез Василия в Гвиштиби. Естественно, подростку пришлось заново учиться родному языку. Его дядя, брат матери – Поликарп был учителем в местной начальной школе, он посадил гимназиста вместе с детворой и обучил чтению и письму по-грузински. Когда Василий освоился, его направили к родственнику в Хони, владевшему мастерской по выделке кожи. На этом кустарном производстве Василий проработал несколько лет. После советизации Грузии он вступил в ряды Красной армии. В 1923 году стал курсантом Грузинской военной объединенной школы и с отличием закончил ее, особо преуспев в математике и в русской словесности. Так началась его военная карьера.
Моя мама, Виктория Терешкевич, родилась в Полтаве, – продолжает рассказ Нина. – Дед Федор работал на железной дороге, через некоторое время он женился повторно. Мачеха обращалась с Викой, как это описано в сказках: своим дочкам – вся любовь, падчерице – колотушки. В детстве моей маме приходилось все делать по дому, нянчить сводную сестру, стирать, полы мыть. Но, несмотря на это, она хорошо училась, окончив школу в Полтаве, с первой попытки поступила в Ленинградский мединститут. Город на Неве сыграл в судьбе моих родителей особую роль, но они и представить не могли, через какие испытания им предстоит пройти. Виктория Терешкевич, умная, живая девушка с красивым голосом, сразу покорила сердце отца, имевшего за плечами неудачный брак, успевшего повоевать на финской войне в должности начальника политотдела армии, уже награжденного своим первым орденом Красного Знамени. В первую очередь моя мама увидела в нем не завидного жениха, а верного защитника. Впоследствии она часто говорила, что в блокаду выжила только благодаря отцу, который умудрялся при любой возможности передать ей продукты из своего пайка.
В 1940 году Мжаванадзе был назначен начальником политуправления Прибалтийского особого военного округа. Виктория окончила третий курс, радужные планы нарушила война. Мама была направлена в распоряжение эвакуационного госпиталя, и провела в Ленинграде все 900 дней блокады. Через пять месяцев после начала войны отец отыскал маму, и они расписались, по закону военного времени свидетельство о браке им выдали за подписью командующего Ленинградским фронтом.

– Вспомним кратко боевой путь Василия Павловича.
– Начало войны он встретил в Эстонии, и был назначен комиссаром сухопутной группы 8-ой армии, получившей приказ выдвигаться на Ленинградском направлении. После кровопролитных боев группа заняла важный плацдарм, так называемый Ораниенбаумский «пятачок». О подвиге защитников «пятачка» написано во всех книгах, посвященных обороне Ленинграда. Стояли насмерть, прикрывая сухопутный доступ к Кронштадту. Невозможно представить, что эта узкая полоска земли по кромке Финского залива продержалась до прорыва блокады! В ноябре на плацдарме была сформирована Приморская оперативная группа войск. Командующим ее был назначен генерал-майор А. Астанин, а В. Мжаванадзе – начальником политотдела, членом Военного совета. Из дневников отца известно, что в ноябре 1943 года Приморская опергруппа вошла в состав Второй ударной армии под командованием генерал-лейтенанта И. Федюнинского и участвовала в ожесточенных боях, в результате которых была прорвана блокада, и фашисты были отброшены от Ленинграда на 65-100 километров. В своей книге «Воспоминания и размышления» маршал Жуков назовет в числе отличившихся защитников Ленинграда и имя моего отца. Отец сражался на Пулковских высотах, участвовал в боях на Карельском перешейке. Затем он был командирован в соединения 1-ого Украинского фронта, в составе которого дошел до Берлина. Войну закончил в Праге 9 мая 1945.

– Родители рассказывали о войне?
– Крайне редко. Из скупых воспоминаний мамы я знала, что она видела идущий ко дну потопленный корабль, на котором отправляли в эвакуацию ленинградских детей: на волнах Финского залива долго качались беленькие панамки. Мама говорила, что невозможно словами передать то, что происходило в скованном морозом, обескровленном голодом и бомбежками городе. Не было сил после дежурства идти домой, поэтому практически не покидали госпиталь, который находился в корпусах знаменитого НИИ акушерства, гинекологии и репродуктологии им. Д.О. Отта на Васильевском острове. Особо тяжелыми были 1941 и 1942 годы, когда персоналу приходилось выполнять не только свою обычную медицинскую работу, но и стирать белье, доставляя воду из Невы, а главное, нередко по нескольку раз в сутки, переносить из верхних этажей больных и новорожденных в бомбоубежище. В исторический корпус института попало семь крупных артиллерийских снарядов, вызвавших серьезные разрушения. После дежурства старались подбодрить раненых, мама пела в палатах выздоравливавших бойцов свои любимые украинские песни.
Мама всегда была верующей, однако не могла открыто ходить в церковь. В Тбилиси ей приходилось просить свою близкую подругу Зинаиду Кацитадзе поставить за нее свечи. Зинаида Ивановна работала в бальнеологическом институте, именно там мама тайком встретилась с приехавшим в Тбилиси Патриархом Московским и Всея Руси Алексием Первым, который в период блокады был Ленинградским митрополитом и под бомбежками совершал литургии и молебны, ободрял и утешал верующих. Мама видела Крестный ход в 1943 году в день святой Нины, когда в лютый мороз город обнесли чудотворной Казанской иконой. Заступничество Богородицы помогло: с 12 по 30 января в результате тяжелых боев было прорвано кольцо блокады.

– Василий Павлович не мог не знать о встрече с Патриархом.
– Безусловно, знал, но не возражал. С его молчаливого согласия на Пасху у нас дома красили яйца и пекли куличи. Более того, в годы его руководства была открыта Духовная семинария во Мцхета.

– Символично, что при Мжаванадзе в 1960 году была организована экспедиция грузинских деятелей культуры в Иерусалимский монастырь Святого Креста.
– Эта экспедиция и открытие фрески с изображением Шота Руставели в Крестовом монастыре имели огромное значение для культуры и науки Грузии. Первое издание книги поэта-академика Ираклия Абашидзе «Палестина, Палестина… (По следам Руставели)» начинались со слов благодарности В. Мжаванадзе, который добился разрешения поездки в закрытый в те годы для советских граждан Израиль. В последующих изданиях книги строки благодарности отцу по цензурным соображениям были изъяты.

– Василий Павлович общался со многими выдающими людьми эпохи, с космонавтами, президентами, монархами. Вам самой кого удалось увидеть лично?
– Фиделя Кастро! Папа взял меня с собой в Крцанисскую резиденцию. Пока мы ехали в машине, у меня на коленях сидел подарок для гостя – великолепный щенок кавказской овчарки из питомника, и мне очень не хотелось отдавать его. Но Фидель пришел от щенка в такой восторг, так искренне радовался, что я смирилась с тем, что мне придется расстаться с чудесной собакой.

– Какие документы хранятся в вашем архиве?
– Все документы отца. Наградные листы и выписки из его личного дела. Его заметки и переписка. Вот, например, квитанция, что Мжаванадзе перечислил в 1987 году свою пенсию пострадавшим от стихийного бедствия в Сванети. Имеют большую ценность поздравления в связи с присвоением отцу звания «Герой Советского Союза», которые прислали маршалы Советского Союза Баграмян, Рокоссовский, Чуйков, Ротмистров. Однако мне особенно дороги письма, которые присылали Василию Павловичу офицеры и солдаты, сражавшиеся под его началом. Обращаются со словами благодарности, пишут, что помнят, как неоднократно Мжаванадзе рисковал головой, но добивался изменения тактических задач, сберегая тем самым жизни солдат, что он всегда держал свои обещания, был справедлив. Кто-то вспоминает, как Василий Павлович заботился о осиротевшем подростке Коле. Такая оценка качеств командира дорогого стоит. Есть в архиве письмо от маршала Жукова, к тому моменту уже пенсионера. В учтивой форме четырежды Герой Советского Союза просит своего фронтового соратника прислать из Грузии хорошего зеленого чаю. Трогательная просьба! Чай прописали доктора, а в Москве некогда всесильный маршал Победы качественный чай достать не мог– такие вот характерные штрихи развитого социализма.

– Кто составлял ближний круг Мжаванадзе?
– Из своего окружения отец выделял Шота Чануквадзе и Роина Метревели, последнего он хотел бы видеть своим преемником. В целом он ровно относился ко всем, никто не помнит его в гневе или в состоянии нервозности. Выдержанный, неторопливый, мягкий в обращении – таким запомнился мне папа. Дома никогда не подчеркивалась его должность, его особое положение. Мама была более строгой и требовательной. Утром вся семья завтракала. Мы бежали в школу, отец уезжал на работу. Вечером он находил время нас выслушать, давал советы. Нас, детей, никто не выделял. Конечно, семья пользовалась услугами номенклатуры, были казенные дачи, мы отдыхали в Бакуриани и на море, но понятие «мажор» нам было неизвестно. Единственное, что отличало наш дом от других корпусов – это дежуривший под окнами милиционер. В остальном ходили куда хотели, с кем хотели, не было ни охраны, ни каких-либо ограничений. В большой квартире всегда было много народу. Василий Павлович позаботился о том, чтобы мама не чувствовала себя одинокой в непривычной обстановке, и поселил этажом ниже дочку своего дяди Поликарпа, который когда-то в юности обучал его грузинскому. Кира Поликарповна Швангирадзе стала для мамы кем-то вроде наперсницы, обучала грузинскому укладу, традициям и культуре. После школы, а потом и лекций в ТГУ к нам приходили друзья Саши, мои подружки. У мамы, как у блокадницы, был пунктик всех обязательно накормить. Она постоянно делала запасы муки и круп.

– Василий Павлович вникал в мелочи быта?
– Дома на это у него времени не было. Но вообще он все замечал. Старые тбилисцы со смехом вспоминают историю с лампионами на Черепашке. Вокруг озера благоустроили территорию, расставили скамейки, осветили круговую дорожку. Отец поднялся на прогулку и обнаружил, что нет ни одного целого лампиона. Оказалось, что лампочки постоянно разбивали влюбленные парочки. Мжаванадзе распорядился не менять лампочки, а придумать, как их уберечь, и кто-то додумался соорудить на лампионах защитные сетки.

– Как он отдыхал?
– У нас была традиция хотя бы раз в месяц всей семьей посещать Тбилисский бальнеологический курорт. Еще папа любил охоту и футбол. Однажды он пришел домой и понял, что не поспевает пойти на какой-то интересный матч. Позвонил Отару Лолашвили и попросил его организовать машину на стадион. Отар Ильич жил в соседнем корпусе, он тут пришел к нам и сообщил, что, к сожалению, ни одной служебной машины нет – все уже уехали на футбол. У Лолашвили, первого секретаря Тбилисского горкома, как и у нас, собственного автомобиля не было. Но не сдаваться же! Они вышли на улицу, надеясь поймать такси, но город в день большого футбола опустел – ни одной машины. До начала матча оставались считаные минуты, когда Василий Павлович увидел фургон около молочного магазина. Водитель с радостью согласился доставить болельщиков на стадион. Пассажиры распорядились гнать прямо к правительственной трибуне, но возмущенный милиционер преградил путь молочному фургону. Увидев Мжаванадзе, он вытянулся во фрунт и отдал честь, молочный фургон припарковался среди правительственных черных «Волг».

– Какая отрасль народного хозяйства была для Василия Павловича приоритетной?
– Виноградарство. Он старался всячески поддерживать эту отрасль, не допускать фальсификации вин.

– В новой книге появятся неизвестные широкой общественности факты его биографии?
– Вам что-нибудь известно о тушинском деле? Вот и я о нем ничего не знала до недавнего времени. Дома не было принято обсуждать неординарные проблемы, которые, как я теперь понимаю, возникали постоянно. Их решения зависели от гибкости и правильных тактических маневров. Отец не боялся личной ответственности в урегулировании деликатных проблем. В 1955 году из Кремля пришла директива передать историческую грузинскую область Тушети нашим северо-кавказским соседям на том основании, что регион опустел, а территория соседей густо населена и для развития животноводства им нужны пастбища. Это было время, когда Хрущев с легкостью решал вопросы перекройки границ. Мжаванадзе связался с Хрущевым и попросил его отсрочить на некоторое время окончательное решение вопроса. Вместе с Алексеем Николаевичем Инаури, председателем КГБ ГССР, и Гиви Дмитриевичем Джавахишвили, председателем Совета министров республики, он незамедлительно выехал в Омало. Оттуда на лошадях в сопровождении местных проводников объехал высокогорные селения. После чего был отдан приказ: доставить сотню армейских движков в кратчайшие сроки и в обстановке секретности в тушинские села. Хрущеву было доложено, что слухи о заброшенности региона не соответствуют действительности, люди в селениях живут, но часто остаются без света из-за аварий на линии. В настоящее время подача электричества восстановлена. В течение нескольких дней, пока над Тушети кружили самолеты-разведчики, с наступлением темноты врубали движки, и тушинские селения со сторожевыми башнями светились, как новогодние елки. Других доказательств обитаемости Тушети представлять не пришлось. Вопрос был снят с повестки дня.
Собирая материалы о том, что было сделано при Мжаванадзе в различных регионах, я обнаружила, что даже не знаю, бывал ли отец в Тушети, – продолжает Нина. – Тогда я попросила настоятельницу женского монастыря Шуамта расспросить тушинцев, когда они приедут на праздник Мариамоба, что они помнят об отце. Благодаря участию игуменьи Иоанны, я узнала эту историю и познакомилась с ее непосредственным участником. Через некоторое время ко мне в офис пришел человек, который в далекой молодости привел для Мжаванадзе лошадей, тогда ему было 17 лет, теперь это солидный мужчина, который имеет гостиницу в высокогорном селении и дом в Омало. По его словам, во всех тушинских домах до сих пор считается обязательным тост за Василия Павловича, который отстоял Тушети!

– Нина, спасибо за ваш рассказ. Со времен, когда Мжаванадзе был первым секретарем компартии Грузии, прошло более полвека. Это было время нашего хорошего детства и юности. И то, что Грузия запомнилась людям моего поколения веселой и деловой страной, есть большая заслуга Василия Павловича. От лица редакции желаю вам закончить новую книгу и поскорее открыть для посетителей мемориальный музей Мжаванадзе. Этого требует историческая справедливость.

Вместо эпилога. Сегодня говорить о руководящей роли партии принято с большой долей сарказма. Но надо признать, что без одобрения партии не мог бы получил «добро» ни один амбициозный проект советского времени. В годы руководства Мжаванадзе в грузинские населенные пункты были протянуты линии электропередач и газопроводы. Тбилиси и другие крупные города переживали строительный бум. В 1966 году в Тбилиси была пущена первая линия метро, это был четвертый по счету метрополитен во всем союзе. В Тбилиси построили Дворец спорта, принимавший турниры мирового уровня и звезд эстрады, гостиницу «Иверия», высотку нового корпуса Тбилисского университета. Грузия стремительно превращалась из аграрной в индустриальную республику: началось строительство ИнгуриГЭС, Руставского металлургического завода, Тбилисского машиностроительного, Зестафонского ферросплавного и многих других крупных промышленных объектов. Переживали подъем наука, культура, сфера народного образования, туризм, кинематограф. Грузия выгодно отличалась от прочих союзных республик и большинства областей Российской Федерации изобилием в продуктовых магазинах, разнообразным ассортиментом товаров легкой промышленности. На чайных плантациях появились сконструированные грузинскими специалистами чаесборочные машины. Наиболее яркими событиями 50-60-х годов прошлого века стали празднования 1500-летия Тбилиси и 800-летия Руставели, поднявшие дух и национальное самосознание народа. Врезались в память победы грузинских футболистов, баскетболистов, борцов и теннисистов, огромной популярностью пользовались прославленные творческие коллективы. Если совсем коротко: народ был сыт, люди работали, справляли новоселья и особо не испытывали идеологического пресса.
Древнекитайский философ Лао-цзы сказал: «Лучший правитель тот, о котором народ знает лишь то, что он существует». В большой мере это определение подходит к Василию Павловичу Мжаванадзе, который не внушал страха, не жаждал почитания, руководил спокойно и дальновидно.



Ирина ВЛАДИСЛАВСКАЯ

 
«ВО ВЛАСТИ ЧИСТОГО ЛИСТА…»

https://i.imgur.com/Yy05rnY.jpg

«Учитель, воспитай
ученика...»

В божественном устройстве мироздания система отношений учитель – ученик несет на себе определенную нагрузку. Передача опыта, в широком смысле этого слова, – необходимая часть прогресса. Если этого не происходит, движение вперед будет затрудненным.
Володя Полетаев – один из первых моих студентов, ведь я не успела получить права называться его учителем, ибо он безвременно оборвал свою недолгую жизнь. Я приступила к учительству, по-видимому, слишком рано и не смогла до конца выполнить свой учительский долг. Прошло уже полвека, но говорить об этом без отчаяния невозможно и никогда не будет возможно.
Володя стал гениальным учеником, который сам научил меня многому. В области поэзии Володя был истинным мессией, скорее всего, осознававшим всю тяжесть своего призвания и готовым заплатить за это собственной жизнью. Что он и сделал.
А если выражаться прозой, то дело было так: сверходаренный московский юноша из интеллигентной семьи, знающий наизусть все, что когда-либо рифмовалось в русской поэзии, сознательно поступает в группу переводчиков с грузинского в Московский литературный институт им. Горького. Подает огромные надежды. Успевает попробовать свои силы, состязаясь, т.е. переводя совсем немного, лишь касаясь поверхности моря грузинской поэзии смелым и вольным крылом.
В программном стихотворении о задачах перевода Володя примеряет на себя трагические судьбы грузинских поэтов – Тициана Табидзе и Паоло Яшвили. Таким образом, стихотворный перевод становится для него способом поиска и обретения. Он многого достиг на поприще духовном, но не справился с обстоятельствами жизни.
Когда-то великий Данте стал проводником по аду. Пусть же стихи Владимира Полетаева станут нашим путеводителем по «непомерности дара». И это даст нам возможность стать ближе к разгадке вечной тайны жизни, любви и смерти.

Когда ряды неровных строчек
Поскачут быстрые на диво,
Не обольщайся, переводчик,
Переводи неторопливо.
На немоту не будь в обиде,
Не забывая, что когда-то
Поэт хотел в тебе увидеть
Не переписчика, а брата.
И, овладев теченьем речи,
Не признавая произвола,
Попробуй, натяни на плечи
Рубаху мертвого Паоло.
Не буквы надобны, а надо,
Чтобы за буквами стояла,
Неведомая верхогляду,
Прямая суть оригинала.
Иные морщатся: куда нам,
Но я на измышленья эти
Одним подвигнут Тицианом
И только перед ним в ответе.

Анаида Беставашвили



– Отчего умер Володя
Полетаев?
– Он от молодости умер.
Он был слишком молодой.
– Разве от молодости
умирают?
– Но умер ведь Володя
Полетаев.
...Я видел: он кружил над
утренней Москвой –
И вдруг пропал в сиянье
куполов;
И, кажется, раздался звон
оков…
– Каких оков?
– Не знаю. Только знаю,
Он от молодости умер,
Как обычно умирают от
старости.
Он оказался слишком
молодым
Для нашего старческого  
мира –
И не выдержал его усталости.
Николай Забелкин

В далеком 1983 году в Тбилисском литературном издательстве «Мерани» вышла небольшая книжка стихов на русском языке с никому не известным именем Владимир Полетаев на бумажной обложке. Под именем – заключительная строка одного из его стихотворений: «Небо возвращается к земле». Очень скоро о 18-летнем московском поэте, ушедшем из жизни за 13 лет до этого, говорил весь читающий Тбилиси.
Причину столь неожиданного признания знающей толк в высокой поэзии тбилисской публики можно объяснить тем, что вступительное слово к сборнику было написано Георгием Маргвелашвили, который уже несколько десятилетий знакомил читателей журнала «Литературная Грузия» с самыми значительными именами русской поэзии ХХ века. Немаловажную роль сыграл и показ на Грузинском государственном телевидении документального фильма о Полетаеве, снятого в Москве известной тележурналисткой Нателой Апакидзе.
И все же главное было в другом: это была настоящая поэзия, и в ней жила Грузия, увиденная глазами влюбленного в нее юноши. А еще в переводе Полетаева совершенно по-новому зазвучали на русском языке давно знакомые стихи Николоза Бараташвили, Вахтанга Орбелиани, Иосифа Гришашвили, Галактиона Табидзе, Отара и Тамаза Чиладзе, Арчила Сулакаури, Михаила Квливидзе…
Отец Полетаева, Григорий Самойлович Гершензон (фамилия Володи – от мамы, Надежды Владимировны Полетаевой), в эти годы был частым гостем в Тбилиси. Сначала приезжал по делам издания Володиной книги, потом  –  потому что его туда бесконечно тянуло. Он не раз говорил, что только в Тбилиси чувствует себя по-настоящему счастливым. Останавливался всегда у нас, в аспирантском корпусе студгородка в районе Ваке, где мы жили.  
Так получилось, что история нашей семьи была неразрывно связана со стихами Полетаева. С них все и началось. С родителями Володи в Москве познакомил меня тогда еще будущий муж, ставший родным в семье Гершензонов задолго до нашей с ним встречи. Рождение через год нашего первенца в День памяти Володи  – 30 апреля – сблизило нас еще больше. Расстояние между Москвой и Тбилиси этой близости нисколько не мешало: в промежутках между поездками из Москвы в Тбилиси и из Тбилиси в Москву были письма, звонки и посылки, которые чаще всего передавались по случаю через знакомых и совсем незнакомых людей и непременно доходили уже на следующий день.
Последний раз Григорий Самойлович приехал в Тбилиси в конце марта 1989-го. Это был уже другой город – он остро это почувствовал. Ходил на студенческие митинги перед зданием университета, видел и слышал Звиада Гамсахурдиа, подолгу расспрашивал друзей и знакомых о том, что они думают о происходящем. Кровавые события перед Домом правительства 9 апреля, которые произошли сразу же после возвращения Г.С. в Москву,  Гершензоны пережили как личную трагедию…
Потом болезнь: больницы, операция, реабилитация и, когда уже казалось, что все позади, вдруг страшный диагноз. Наш старший сын, к тому времени уже взрослый парень, стал первым, кому Григорий Самойлович признался, что у него, «кажется, рачок завелся», и попросил подготовить нас к этому.
Брали отпуск с работы по очереди: на месяц – я, потом – муж. У мужа на руках он и умер. До последнего сидел за компьютером, специально для этого приобретенным, набирал Володины стихи, заметки и переводы, писал статью о нем – надеялся, что когда-нибудь понадобится как предисловие к отдельному сборнику. Просил об одном: не оставлять Надю одну...
Мечта родителей об издании Володиной книги в Москве осуществилась через 50 лет после его смерти.  В книжном издательстве «ЛитГОСТ» в рамках новой серии «Поэты литературных чтений «Они ушли. Они остались» первой стала книга Владимира Полетаева «Прозрачный циферблат». В нее, как и мечталось, вошла и статья Григория Самойловича Гершензона «Поэзия в его жизни». И, как тогда в Тбилиси, о Полетаеве заговорили литературные критики и читатели; уже не молодые ровесники Володи и те, кому сейчас восемнадцать. И чувства те же: удивление, восхищение, недоумение.  И те же вопросы: Откуда такая феноменальная одаренность? Как сумел столько сделать? Почему так рано ушел?
А еще стали рождаться легенды, не имеющие к жизни Володи никакого отношения…
Гершензоны родом из Украины. Родители Григория Самойловича, Самуил Григорьевич Гершензон и Фаина Соломоновна Гальберг, родились и жили в Киеве. Во время еврейских погромов в октябре 1919 года, оставив все свое состояние, семья бежала из родного города сначала в Черниговскую область, а затем перебралась в Москву.
Младшей сестре Самуила Григорьевича, Полине Григорьевне, в то время было 13 лет. Перед смертью она часто вспоминала киевский дом в центре города, большую семейную библиотеку, поездки с родителями на воды в австрийский Франценсбад и немецкий Баден-Баден.
Вся жизнь Полины Григорьевны была связана с книгами – она была ведущим библиотековедом Государственной публичной научно-технической библиотеки России. Свободно владела французским и немецким языками, прекрасно знала русскую и западную литературу, была большим знатоком поэзии Серебряного века. Парижское издание стихов Поля Верлена и полураспавшийся томик Флобера с романом «Госпожа Бовари» на французском всегда лежали на этажерке возле ее кровати.  
С мягким юмором рассказывала Полина Григорьевна, как в начале 20-х годов ходила с подругой на поэтические вечера и диспуты в литературное кафе «Домино» на перекрестке Тверской и Камергерского переулка. Запомнилось описание небольшого зала, где проходили выступления поэтов: небольшая эстрада с вызывающе ярким занавесом в красно-зеленую полоску; на одной из стен – пустая железная клетка для птиц; на другой – прибитые гвоздями черные штаны  – «то ли  Есенина, то ли Каменского»;  повсюду – написанные масляными красками цитаты из стихов.  Здесь можно было увидеть В. Маяковского, С. Есенина, А. Мариенгофа, В. Хлебникова, В. Каменского. Но кафе было не менее знаменито и своими фирменными пирожными, которыми иногда угощали юных любительниц поэзии. В голодной Москве начала 20-х это было настоящим чудом и привлекало ничуть не меньше, чем горячие споры «заумников» и «ничевоков».
Слушать Полину Григорьевну можно было бесконечно – она была потрясающей рассказчицей. Но настоящее волшебство начиналось, когда она читала стихи. Чаще всего Гумилева – она любила его особенно.
Стихи в доме Гершензонов звучали постоянно – без всякого пафоса, естественно и просто. Они здесь просто жили. Их читали и легко запоминали, о них говорили, их сочиняли. Все: и Григорий Самойлович, и Полина Григорьевна, и Надежда Владимировна. Только к собственным стихам никто из них всерьез не относился.
Александр Колчинский, автор замечательной книги мемуаров «Москва, г. р. 1952», сын близкого друга Григория Самойловича  – Марка Колчинского, вспоминает: «Г. С. часто бывал у нас... Я думаю, стихи были для него самым важным в жизни. Он помнил тысячи и тысячи строк. Существовал миф, что он свою инженерную диссертацию представил в стихах, ее отклонили, и он переписал ее прозой. Не знаю, насколько это правда».
Я слышала эту историю в разных вариациях от разных людей. И хотя Григорий Самойлович был способен на самые эксцентричные поступки, думаю, это действительно был миф. Но в нем весь Григорий Самойлович – легкий, свободный, фантастически образованный и невероятно талантливый.
При этом у него была более чем серьезная профессия – инженер-технолог по оборудованию самолетов, кандидат технических наук, доцент, автор более чем 20 изобретений и 50 печатных работ. После окончания Московского авиационного института в 1943 году Григорий Самойлович был принят в НИИ №1 Министерства авиационной промышленности, которое занималось проектированием экспериментальных самолетов и разработкой управляемых ракет. В 1950-ом его направили в Саратов на оборонное предприятие – завод №306 п/я №105 Наркомата авиационной промышленности. Там и произошла встреча с Надеждой  Полетаевой – инженером лаборатории ОКБ, начальником которой Григорий Самойлович был назначен.
А через год на свет появился Володя.
Надежда Владимировна рассказывала, что ухаживания своего молодого начальника приняла не сразу. «Невысокий, некрасивый, да еще еврей», – это было совсем не то, о чем она мечтала. Но он покорил ее сердце стихами, и она полюбила его так, что пошла против воли матери, не испугалась ни людской молвы, ни того, что может остаться с ребенком одна: пожениться они не могли, пока не будет расторгнут первый брак Григория Самойловича.
Когда в 1952-м завод №306 был переведен на мирные рельсы и лабораторию ОКБ расформировали, Григорий Самойлович не вернулся в Москву – остался с Надей и сыном. Поехали в небольшой городок Зерновой в Ростовской области, где была предложена работа в Азово-Черноморском институте механизации и электрификации сельского хозяйства, на кафедре «Теоретические основы электротехники».
С Саратовом Надежда Владимировна рассталась без сожаления. С ним было связано все самое горькое в ее жизни: ранняя смерть отца в 1941-м, учеба в авиационном техникуме, совпавшая с войной, ужасы бомбардировок, долгая болезнь и смерть мамы. А вот Зерновой вспоминала тепло: она была счастлива там.

В Москву Григорий Самойлович, уже с семьей, вернулся в 1958-м – после того как официально оформил отношения с Надей. Он был счастлив снова оказаться в родном городе, рядом с родителями и друзьями, которых ему так не хватало все эти годы. Их было трое: Лева и два Марка. Вот сухие факты их биографий, взятые из Интернета:  
Лев Исаевич Шульман – главный конструктор  ракетно-локационной системы «Казбек-1», обнаружителей низколетящих целей и полета ракет, подвижного радиовысотомера ПРВ-9 (1РЛ19). Лауреат Государственной премии СССР 1981 года.
Марк Леопольдович Еффа – разработчик гироскопов для ракетно-космической техники, обеспечивших пилотируемые полеты космических кораблей Восток, Восход, Союз, включая полет Ю. А. Гагарина и других космонавтов, а также полеты международных экипажей по программе «Интеркосмос», доктор технических наук. Лауреат Ленинской премии за 1982 год.
Марк Львович Колчинский – директор Центра информационного обеспечения социальных проблем НИИ «Информэлектро», доктор философских наук, академик РАЕН.
Их связывала не только мужская дружба. Именно Григорий Самойлович познакомил Леву Шульмана с соседкой и бывшей одноклассницей Инной, которая вскоре стала его женой. А Марк Еффа женился на Тале (Наталье) – первой красавице большого двора в начале Ленинградского проспекта. Она жила в одном подъезде с Гершензонами. Соседкой по дому и доброй приятельницей была и Елена Ржевская, автор знаменитых воспоминаний «Берлин, май 1945: Записки военного переводчика». Дому №20 (по нынешней нумерации – 14), где все они жили, Ржевская посвятила свою автобиографическую книгу, которую так и назвала – «Мой дом».     
Марк Колчинский жил подальше – рядом с Кремлем, на тогдашней улице Маркса-Энгельса (ныне  Староваганьковский переулок). После женитьбы на Наталье Айзенштейн он перебрался к ней на улицу Фрунзе (ныне  Знаменка), которая находилась буквально в квартале от его холостяцкой комнаты в коммунальной квартире. В ней некоторое время после возвращения из Саратова жили Григорий Самойлович, Надежда Владимировна и маленький Володя.
Жена Колчинского была профессиональной переводчицей. Она славилась своей необычайной образованностью и обширными связями в самых высоких кругах. Ее первым мужем был Зиновий Гердт, а ближайшими подругами – Ангелина Галич и Галина Шергова – будущая легенда российского телевидения.
Сам Марк Колчинский был не менее яркой личностью. «Отцовская артистичность, обширность его знаний, тонкость его вкуса проявлялись столь естественно и свободно, что заподозрить в нем интеллигента в первом поколении было невозможно. В этом смысле он ничем не уступал маме, происходившей из совершенно другой социальной среды», – пишет Александр Колчинский в своих мемуарах.  Это мнение разделяли все, кто знал Марка Львовича.
В доме Колчинских собирались известные журналисты, поэты, писатели, артисты. Обсуждались новинки литературы, читали стихи, слушали редкие пластинки. Частым гостем на этих вечерах был и Григорий Самойлович.
Александр Колчинский вспоминает: «Когда Галич начал писать песни, он постоянно пел их у нас. Я начал настойчиво убеждать родителей, что «надо, наконец, записать Сашу у нас дома», то есть купить магнитофон. Сашей я называл Александра Аркадьевича за глаза – просто потому, что родители его так называли. [...] Я впервые записал Галича на нашу «Комету» в марте 1968 года, на дне рождения моего отца».  Песни Галича хорошо знал и Володя, который был старше Александра на год. Бобины с магнитофонными записями хранились в «музыкальном» шкафу  вместе с обширной коллекцией пластинок классической и оперной музыки, которую долгие годы собирал Григорий Самойлович. В семье была замечательная традиция вместе слушать музыку. Так обычно заканчивались и частые посиделки с друзьями. (Помню, в первый мой приход к Гершензонам слушали пластинку с болгарскими православными песнопениями в исполнении Бориса Христова, недавно привезенную из Софии одним из аспирантов Григория Самойловича.)
Поводом для вечерних посиделок чаще всего были громкие публикации в журналах «Новый мир», «Юность»,  в «Литературной газете». Первой все читала Инна Шульман – филолог, ее литературному вкусу и чутью безоговорочно доверяли все. По ее рекомендации самое интересное прочитывалось остальными.
Надежда Владимировна никогда не принимала участия в этих разговорах. Она мучительно ревновала мужа к его друзьям и побаивалась их жен.     
Александр Колчинский вспоминает: «Я знал, что все друзья молодости моего отца (в компанию которых входил и Г.С.), как и моя мать, относились к Н.В. очень плохо, и считал это глубоко несправедливым. Среди жен этой компании были как бы «свои», несмотря ни на что: одна была открытой антисемиткой, другая была руководителем культуры в охране ГУЛАГА (!), третья была алчной и глупой женщиной... А Н.В. просто была «чужой»».
Непростыми были взаимоотношения Надежды Владимировны и с родителями мужа.
У Самуила Григорьевича и Фанни Соломоновны родилось пятеро детей, но в живых остался только Григорий Самойлович. Трое умерли в раннем детстве, а самый младший, 17-летний Виля, студент Московского авиационного техникума, в 41-м добровольно ушел на фронт и не вернулся. Володе часто рассказывали о нем. Официального подтверждения гибели сына Гершензоны так и не получили. Но в семье бережно хранилось письмо от сослуживца и друга Вили, в котором сообщалось, что он «погиб героической смертью в борьбе с немецким фашизмом во время бомбежки 5 декабря 1943 года и похоронен в деревне Липняки Полесского района». Полина Григорьевна посылала запросы в самые разные инстанции, но ответ был один: след потерялся. И только год назад мне удалось найти его имя на памятной плите мемориального комплекса в поселке Паричи Светлогорского района Гомельской области. Под номером 177 надпись: «Гершензон Вильям Самуилович, р. в 1924, младший лейтенант. Погиб 05.12.1943 у д. Моисеевка»...  Невыносимо грустно, что никто из Гершензонов не дожил до этого.

Фанни Соломоновна и Самуил Григорьевич с нетерпением ждали возвращения Гриши домой. Еще больше ждали Володю – единственного внука. Сказать, что дедушка и бабушки любили Володю, – не сказать ничего. Его обожали, им гордились, он был самым важным человеком в семье. Только Надя так и не смогла стать для них родной.
Григорий Самойлович очень страдал от этого. Не мог не чувствовать этого и необыкновенно чуткий Володя, горячо любивший маму.

Школа Володе давалась легко. Только математика и физкультура были на «троечку». Однако родители уже понимали, что растет гуманитарий, и спокойно к этому относились.
Сохранились воспоминания Григория Самойловича о первых литературных опытах сына: «Никто никогда не записывал за Володей его стихов. Им просто не придавали значения. Первые листочки с Володиными стихами сохранились случайно. Часто дети дарят взрослым свои рисунки. Володя дарил свои стихи. Бабушки, не чаявшие души во внуке, с нежностью хранили их. Иногда он ставил на них дату, иногда нет. Иногда торжественно подписывал: «Бабушке Поле свои стихи посвящает автор».
Выловив как-то у бабушки из шкафа увесистую книгу «В помощь учащимся женщинам» и прочитав там стихи известной поэтессы, Володя не преминул отметить и это, записав свои стихи с посвящением: «Памяти русской Сафо, Мирре Лохвицкой, свои стихи посвящает автор».
Любовь к стихам была наследственной, и то, что Володя все время что-то рифмует, никого не удивляло. К этому относились как к его любимой игре.

Первым настоящим другом Володи был одноклассник Миша Лукичев. «Больше, чем друг – мы братались с ним», – говорил он о Мише. Лукичев жил на улице Правды, в квартале от Гершензонов, и часто бывал у них. Он был талантливым художником. Но главным его увлечением была история Москвы. Григорий Самойлович часто рассказывал мальчикам о прошлом своего района – он  знал историю каждого дома на Ленинградском проспекте и прилегающих к нему улицах, был знаком со многими интересными людьми, живущими здесь. (Значительно позже в муниципальной газете «Север столицы» была напечатана серия очерков Григория Самойловича о прошлом Бегового района, которая пользовалась большим интересом у читателей).               
Близкие отношения с родителями друга Миша сохранил и после его гибели. Как самую дорогую реликвию берегли Григорий Самойлович и Надежда Владимировна книжку Володиных стихов, сделанную Мишей вручную и оформленную его графическими рисунками. На них оживали уголки старой Москвы: дома и закоулки внутреннего двора, старые гаражи, маковки церковных куполов за оградой – все так, как было при жизни Володи. Эти зарисовки потом вошли и в тбилисский сборник  Полетаева. Только рисунок с уходящей вверх улицей на его обложке был сделан значительно позже  – во время Мишиной поездки с Григорием Самойловичем в Тбилиси в 1976 году.
Михаил Петрович Лукичев, всемирно известный историк-архивист, директор РГДА – крупнейшего российского хранилища русских манускриптов, документов и печатных книг XVI - начала XIX века, умер от сердечного приступа в 2001-ом году в возрасте 50 лет. Для Григория Самойловича и Надежды Владимировны это была очень тяжелая утрата.

Осенью 1968 года Володя и Миша познакомились с Сашей Казинцевым и его одноклассником Сашей Сопровским. Они учились в  в историко-литературном классе школы-лаборатории при Академии педагогических наук (№710).
«Володя был […] не по годам взрослым, – вспоминает Казинцев. Я имею в виду его обширную начитанность, его лидерские качества. Для меня Володя был наставником. А он чувствовал в себе силу вести за собой, «прокладывать след».
Карта поэзии, развернутая передо мной Володей, поражала воображение! […] Я заново открыл для себя Пушкина, Языкова, Баратынского, Тютчева. Даже Некрасова, которого не любил за то, что его с нажимом насаждали в школе. Но вот этого нам не преподавали:
Скоро стану добычею тленья.
Тяжело умирать, хорошо  
умереть;
Ничьего не прошу сожаленья,
Да и некому будет жалеть.
[…] Дальше изучение пошло по двум направлениям: современная русская и зарубежная поэзия. И в том, и в другом случае имена не случайные, зачастую контрастные. Из отечественных авторов Тарковский соседствовал со Смеляковым, Юнна Мориц с Новеллой Матвеевой, Владимир Соколов с Александром Твардовским и Михаилом Исаковским. Тогда же я впервые прочитал «Песню о Роланде» и гениев Древнего Китая Ли Бо и Ду Фу, современника Мигеля Сервантеса Луиса де Гонгору и испанских поэтов XX века, ориентировавшихся на его творчество, – Лорку, Рафаэля Альберти, Дамасо Алонсо, поляков – Галчинского, Тувима, Ивашкевича.
Открытие этого многоголосого поэтического мира ошеломило меня. Изменило мое представление о поэзии и мои стихи».
«Он тогда был для меня буквально всем! Сказать пафосно  – всем миром», – признается А. Казинцев в письме к краснодарской журналистке Марине Синкевич.   
Как вспоминает ныне живущий в Америке поэт Виктор Санчук, «о влиянии, которое, как он сам сознавал, оказал на него» Владимир Полетаев, с «огромным почтением и признанием несомненной величины его таланта» говорил и Александр Сопровский».  
«После смерти Володи наша группа стала зерном, из которого возникло «Московское время». Мы с Сопровским задумали издание альманаха, а Миша  создал броскую обложку и иллюстрировал выпуски», – вспоминает А. Казинцев.
Подтверждение этих слов есть и в переписке Александра Сопровского с будущей женой, Татьяной Полетаевой. В письме от 05.03.75 подробное описание подготовки первого выпуска альманаха «Московское время» заканчивается словами: «А мы с Сашей и Мишей уже обдумываем второй выпуск (где-нибудь к лету). Он будет помимо прочего посвящен твоему покойному однофамильцу, а я уже написал черновик статьи о Полетаеве».
Понятно, что  Саша – Казинцев, а Миша – Лукичев. Но нет никакого сомнения и в том, что Владимир Полетаев, погибший за несколько лет до появления «Московского времени», имел к нему самое прямое отношение. Как нет сомнения и в том, что если бы Володя остался жить, он был бы рядом со своими друзьями-учениками.
О том, что объединило группу начинающих московских поэтов для выпуска «самиздатовского» альманаха, лучше всего говорят сами его участники:
«Дружеский, застольный круг естественным образом переродился в литературное сообщество» (В.Куллэ);
«Да и не было никакой группы. Это все миф. Была компания, понимаете? […] Был тотальный дефицит – книг, информации. […] Мы просто пытались писать хорошие стихи. […] И вот в этом-то вся наша групповщина и заключалась» (Николай Цветков);
«Мне представляется, что родство все-таки было. Речь идет о категорическом неприятии советского режима». (Сергей Гандлевский);
«Конечно, мы эту власть ненавидели люто. Но не ставили задачу бороться с ней с помощью стихов». (Николай Цветков);
«То была номенклатура – серая, невежественная, тяжеловесная. Вот это не давало нам дышать». (Александр Казинцев)
И сразу вспоминаются стихи Полетаева, написанные задолго до «Московского времени»:

Судите пристально и строго
Без лести каждую строку,
Но не твердите, ради бога,
Что должен я и что могу.
Мне суд друзей –
не осужденье,
но пусть не путают слепцы
строфы свободное рожденье
и акушерские щипцы.

Казинцев отмечал, что Полетаев «невысоко ставил свои литературные знания».  Об этом говорит и признание самого Володи Алле Каюмовой, однокласснице из Орджоникидзе, с которой он переписывался несколько лет: «Я, наверное, пойду в Литературный институт, буду литературоведом. Конечно, очень хочется стать писателем, но для этого требуется одна пустяковая вещь, которой у меня нет, – талант…»  
Эта редкая для начинающего поэта увлеченность не собой в поэзии, а поэзией в себе больше всего поразила известного поэта и переводчика Льва Озерова, впервые услышавшего десятиклассника Володю Полетаева во время дискуссии на филологическом факультете МГУ: «Он говорил […] ярче, глубже, а главное – более самостоятельно, чем старшие по возрасту студенты и аспиранты. После дискуссии я предложил Владимиру Полетаеву на правах гостя посетить мой семинар поэтов-переводчиков в Литературном институте. Он пришел... и остался в нем, поступив в институт и участвуя одновременно в семинаре по переводу грузинской прозы, руководимом А. Н. Беставашвили».
Еще совсем молодая, яркая, смелая, невероятно свободная в своих высказываниях Анаида Николаевна стала очень важным человеком в жизни Володи. Именно она зажгла в его сердце любовь к Грузии, к ее языку, к ее поэзии. С ней можно было говорить о том, о чем с другими говорить было невозможно: о любимом Пастернаке и его книге «Стихи о Грузии», изданной в Тбилиси  в знак поддержки поэта в самый разгар травли после Нобелевской премии; об отказе подписывать оскорбительные письма в адрес Пастернака группы грузин-переводчиков, в которую входила и Анаида Николаевна; о Галиче, с которым Анаида Николаевна дружила; об открытой травле Олега Чухонцева после публикации в журнале «Юность» его стихотворения «Повествование о Курбском»...
«Для меня общение с ним было настоящим счастьем, – вспоминает Анаида Николаевна. – Володя был самым молодым студентом в Литературном институте, но его знали и любили все. Фантастически образованный, интеллигентный, простой, искренний – он поражал меня своей увлеченностью поэзией и глубиной ее понимания. При этом не было в нем никакой заносчивости, никакого ощущения своей избранности. Я училась у него многому. Как и все, кто занимался в моей группе. А ведь все были значительно старше Володи и уже имели серьезные публикации, прежде чем поступить в институт. Вот Вахтанг Федоров-Циклаури, например, уже давно печатался и был старше не только Володи, но и меня...».
После 1-го курса Володя по приглашению Вахтанга Федорова-Циклаури отправился вместе с ним в неспешное путешествие по Грузии: пожил в настоящей грузинской деревне, обошел весь Тбилиси, открыл для себя живопись Пиросмани и Гудиашвили, съездил в Мцхету – древнюю столицу Картли, «наяву» увидел храм Светицховели, пешком поднялся к древнему монастырю на вершине горы Джвари, откуда открывается величественная панорама слияния двух главных рек Грузии – Арагвы и Куры.
«Каждый здесь поэт, даже если не пишет стихов, но человека, который читает на ходу книгу, поднимут на смех... Здесь слишком любят жизнь! […] Может быть, когда-нибудь хватит духу написать обо всем, что теперь вижу…», – писал Володя родителям из Грузии.
Вернулся в Москву окрыленный. Стихи, переводы, эссе (как он сам пошутил) «посыпались, как картошка из дырявого мешка». Одна за другой появились подборки стихов в газете «Московский комсомолец», журнале «Смена», сборнике «Тропинка на Парнас».
Но тут случилась любовь. О Володиных влюбленностях, которые легко появлялись и так же легко проходили, знали все. Со всеми девочками, в которых когда-то был влюблен, у него были самые дружеские отношения. Но это было другое – большое, настоящее.  
Впервые я услышала о Вере от Григория Самойловича. Спросила, где они познакомились. «Мы были соседями по даче», – ответил он. (При мне у Гершензонов дачи давно уже не было – продали. Потом снимали несколько лет. Какая из них – не знаю).
Она почти на два года старше Володи. Умница, красавица. Позади неудачный брак. Маленькая дочь. Из известной московской семьи. Дед – один из самых почитаемых кинорежиссеров Советского Союза, дважды лауреат Ленинской премии. Бабушка – киноактриса. Мама – режиссер и писатель. Отец – известный ученый-археолог, писатель, доктор исторических наук. В одном из его рассказов есть описание, как сделал предложение будущей жене. «Вам известны мои чувства к вам, – сказал он, – но прежде чем сделать вам предложение, я обязан открыть вам о себе важную тайну: я ненавижу Сталина».  И получил согласие.  
О главной своей книге – документальной повести, посвященной советской оккупации Литвы 1940-1941 годов, в которой принимал участие, отец напишет: «Это попытка следовать призывам двух великих писателей: английского – Джорджа Оруэлла, восставшего против двоемыслия, и русского – Александра Солженицына, своим творчеством и жизнью показывающим пример жизни не по лжи». На его надгробном камне на Лондонском кладбище Ганнерсбери начертано: «Он всегда спешил делать добро».
На дворе 1969 год. Она уже приняла решение уехать в Израиль. Позвала Володю с собой. В последних числах апреля состоялось объяснение Володи с родителями. У Надежды Владимировны нервный срыв. Григорий Самойлович пытается успокоить ее. Ему не легче, чем жене, но он не сомневается в праве сына на самостоятельный выбор. Как и Самуил Григорьевич.
Анаида Николаевна Беставашвили вспоминает: «В Литинституте вторник был днем творческих семинаров, а индивидуальные консультации я проводила по четвергам после общих лекций. Володя хотел попробовать свои силы в переводах грузинского гения 20-го века Галактиона Табидзе. Это двоюродный брат Тициана, не принадлежавший к группе символистов «Голубые роги», называвший себя «рыцарем ордена одиночества». Обо всем этом я рассказывала студентам, и Володя, как юноша азартный, решил испытать свои силы на поэте, по сей день так толком не переведенном. И начал с самого трудного – «Оды Никорцминде».
29 апреля мы с ним на консультации довольно долго беседовали об этом шедевре. Поскольку  все занятия уже закончились, мы с ним сидели в небольшой уютной комнате кафедры художественного перевода. Поработали не меньше двух часов. Попрощавшись, Володя неожиданно вернулся, какой-то очень бледный и напряженный. «Анаида Николаевна, – сказал он мне как-то неожиданно официально, – а почему Вы мне не сказали, что Галактион в 1959 году не просто скончался, а выбросился из окна клиники». Да, я действительно почему-то не рассказала Володе об этой трагедии. Но Володя, видимо, знал все это и без меня.
Легенда, за долгие годы ставшая практически признанным фактом, гласит, что Галактион находился в клинике на лечении и увидел из окна лечебницы группу русских писателей (в их числе был Михаил Луконин), якобы имевших задание из Москвы получить подпись самого авторитетного грузинского поэта под требованием исключить Бориса Пастернака из Союза писателей СССР. Галактион выбросился из окна с пятого этажа и разбился насмерть.
На вопрос Володи я ответила, что Галактион, потерявший в 1940 году любимую жену Ольгу Окуджава (это родная тетя Булата, репрессированная и погибшая во Владимирском централе), стал запивать горе вином и оказался в клинике по этой самой причине. Выслушав меня, Володя как-то недоверчиво попрощался и отправился домой. Некоторое время я сидела в непонятном оцепенении, а потом схватилась за телефонную трубку. Ответил мне Григорий Самойлович (к этому времени мы с ним были достаточно хорошо знакомы). Я сказала ему, что встревожена состоянием Володи и прошу родителей как-то успокоить сына. Я совершенно не знала тогда ничего о Вере. Остальное узнала позднее...».
30 апреля 1970 года на девятнадцатом году жизни Владимир Полетаев выбросился из окна своей комнаты на шестом этаже.
Через четыре года после гибели друга Александр Сопровский, ставший одним из самых известных поэтов «Московского времени», напишет пронзительное стихотворение с посвящением:  

В. Полетаеву

Четыре года памяти чужой,
Четыре года воздуха и света,
Твоей неповторенною листвой
Дышать готово будущее лето.
И нет причин,
причины для живых,
Для нас задачи
требуют решенья,
А смерть свободна,
как предсмертный стих,
И нет за ней таблицы умноженья.
И выхода, как выяснилось, нет,
А только черный натиск урагана,
И стон стволов,
и солнечный рассвет,
И вымокшие липы утром рано.
И вот ты увидал, как во дворе
Квадрат мелком
расчерчивают дети,
А ты в оконной скорчился дыре
И больше не жилец
на этом свете.
Из-за черты Садового кольца,
Лишь одному тебе
навеки внятный,
Примчался звук
тоски невероятной,
Как будто скрип
знакомого крыльца.
И ты преображаешься в молву
Подобием растаявшего снега,
А кровь твоя стекает в синеву,
В нутро перевернувшегося неба.
Вот отчего всей клеткою грудной
Теснится нескончаемое что-то –
Четыре года памяти земной,
Четыре года вечного полета.

Пятьдесят лет, уже пятьдесят.
Надежда Владимировна пережила мужа на 13 лет. О Володиной смерти никогда не говорила. Вспоминала только радостное: каким был ласковым ребенком и замечательным сыном. В последний год жизни стала рассказывать все. В подробностях. В предсмертной агонии говорила с Володей, тянула к нему руки, пыталась встать. Потом затихла.
Теперь они все вместе, на Востряковском кладбище. Володя с отцом в одной могиле; рядом, в другой, – Надежда Владимировна.
И не осталось никого. Только стихи.



МЦХЕТСКАЯ БАЛЛАДА

Словно ребенок в своей колыбели,
Храм в обрамленьи неба и гор
Свети-Цховели.
В Свети-Цховели
Царь и советник вели разговор.
Царь говорил:
«Перед новой святыней
Я в восхищеньи сегодня стою.
Храм этот вызовет в каждом грузине
Гордость в душе за столицу свою.
Только что делать, чтоб в землях соседних
Равного нашему чуду не быть?»
Тихо царю отвечал собеседник:
«Зодчему – правую кисть отрубить»...

Годы прошли с той поры. Потускнели
Царские очи. Советник стал хвор.
В темном притворе Свети-Цховели
Снова заводят они разговор.
Царь говорит: «На далекой чужбине
Нашего храма воздвигнут собрат:
Та же суровая сдержанность линий.
Строгий шатер завершает фасад.
Каждая кладка – знакомая фраза.
В каждой – Иверии нашей душа.

Разве палач не дослушал приказа?
Или тот мастер был просто левша?»
«Нет, – отвечает советник, – простого
Знанья нам не было прежде дано,
Что воздвигаются храмы по слову,
Если исходит от сердца оно»...

Это досель неизвестно иным...
Вот и твердят, что судьбой чудотворной
Зодчий избавлен от участи черной,
Дожил до старости невредим.
Где бы ни шел он цепочкою горной,
Новые храмы вставали за ним.

Свети-Цховели, о, Свети-Цховели,
Храм, подпирающий синеву –
Не на эстампе, не в акварели,
Скоро ль увижу тебя наяву?!


НАРИКАЛА НОЧЬЮ

Горящим облаком плыла
над головами Нарикала.
Мангалов красная зола
таращилась и уползала.
В расшитой чохе, в газырях,
как лилипуты, перед нами
ползли мангалы враскоряк, –
так саранча ползет на пламя.
А крепость женщиной была,
искусно вытканной из мрака.
Она спускалась в зеркала
Куры
лукаво и двояко...


***   
А в доме глухо и темно.
О. Чиладзе

...а в доме музыка жила, –
когда она входила в двери,
вставали мы из-за стола,
себе уже почти не веря.

Не глядя, не смотря вокруг,
она протягивала руку,
и от руки тянулся звук
или, верней, подобье звука.

Он возникал помимо фраз,
обетов наших и обедов,
и знали мы, что он от нас
не утаит своих секретов.

Что он, правдивый до конца,
рыдая и смеясь над нами,
летит, как бабочка на пламя,
на руки наши и сердца.

Он открывал нам в нас самих,
такие стороны и струны,
что становился старец юным,
а юный – мудрым, как старик.



*** 
Там, где на языке орлином
Вступают горы с небом в спор,
Откуда эхо по долинам
Разносит этот разговор,
Окраской огненной и странной
Горели травы и цветы,
Во славу жажды первозданной
И первозданной чистоты.

Там пшав постиг, что мы не вправе,
Без содроганья от стыда,
Одни дрова искать в дубраве,
А в травах – пищу для скота.
И я за ним волшебным лугом
Как зачарованный бродил.
С любой былинкой, словно с другом,
В беседе душу отводил.
Скакал наперерез кистину,
И сам кистином был в бою,
Но никогда не метил в спину,
И честь не уронил свою...

Я б с нежностью слагал сыновьей,
Как он, о Пшавии слова,
Когда б не рощи Подмосковья
И улицы твои, Москва,

И переулков сумрак тихий,
И свет с шестого этажа,
Где мы узнали и постигли
Величье мудрого Важа.


ГУРАМ РЧЕУЛИШВИЛИ

Где селенья ютятся у скал,
Где гремят камнепады утрами,
Безутешное эхо разносит окрестным горам:
«Где ты, мальчик, Гурами,
Где ты, юноша смелый Гурами?
Где охотник умелый,
волшебный рассказчик Гурам?»

Там, где волны выходят на берег пологий,
Серой галькой стучат,
словно мелкой моне-той в горсти,
Я у моря спросил:
«Где Гурами, пловец одинокий?
Где Гурами, что в бурю
пытался кого-то спасти?»
И ответило море:
«Было в Грузии много Гурами:
Тот – в Орпири до смерти
зловонные топи сушил,
Тот – навеки уснул на веселой
пирушке с друзьями,
Тот – в жестоком сраженьи
холодные веки смежил.

Изо всех над одним
я тяжелые своды сомкнуло,
Звонкий голос его
поглотил беспокойный прибой.
Ты к воде подойди и прислушайся
к мерному гулу –
И дыханье Гурами почувствуешь
перед собой.

Кружит нанятых плакальщиц-чаек
крикливая стая.
Приглядись, ты увидишь,
где смелый Гурами плывет.
Только мне не мешай.
Я далекие слезы считаю.
Я мелею, а это единственный
верный доход...»

Грустен вымысел мой.
Не ищи в нем спасенья от горя.
От рассказа Гурами я глаз оторвать не могу:
В том рассказе хевсуры пьют пиво,
горланят и спорят
В темной башне у скал, что стоит
по колено в снегу.


***
Вполнеба огненный лоскут,
и лозы темные, как вены,
и виноградари идут
в кипящем солнце по колено.
Представь, что я один из них.
Мне этот труд и всласть, и в силу.
Но ты мне снова скажешь:
«Милый,
здесь нет души, здесь все из книг».


*** 
Глаза ладонью закрываю,
Иду по свету наугад...
В Тбилиси, верно, листопад.
Морщинистая и сырая
Листва платанов и чинар
Срывается на тротуар,
Холодным пламенем играя...
А у меня продрогший двор
Чехлами белыми закутан.
В больших подъездах, как в закутах
Подростков поздний разговор.

О, матерей смешные пени,
Простуда, кашель горловой.
Мигает лампочка –  и тени
Качаются над головой...

Подросткам будут сниться тропы
К вершинам гор, снегов броня.
А мне – Галактиона строфы
И бег волшебного коня.


Алла Гавашели

 
ЗАБУДЬТЕ СЛОВО «СМЕРТЬ»

https://i.imgur.com/On8BnY3.jpg

В некоторых племенах североамериканских индейцев существовала любопытная традиция – они «фотографировали» воспоминания с помощью запахов. Индеец носил на поясе герметичные коробочки с разными ароматическими веществами, и, когда в его жизни происходило какое-либо радостное событие, он открывал одну из коробочек и вдыхал аромат. И потом, спустя годы, когда он вдыхал тот же самый запах, перед его глазами вставала счастливая картинка из прошлого.
Самвел Гаспаров прожил насыщенную, яркую жизнь и оставил после себя много удивительных «коробочек», которые будут напоминать о нем долго-долго.
Дочь Нино. Замечательные картины «Забудьте слово «смерть», «Шестой», «Хлеб, золото, наган», «Без особого риска», «Координаты смерти», «Как дома, как дела?»… Организованный им в 1993 году  концерт Майкла Джексона в Москве. Неразрешимые, казалось бы, проблемы его близких, знакомых и даже не очень знакомых людей, которые он решил. Незабываемые истории, рассказанные в дружеском кругу. Множество подарков, бережно хранимых его друзьями (и кто знает, радовался ли больше тот, кто получал подарок, или все-таки тот, кто дарил?).

Вместе с Анной Николава, племянницей Самвела Владимировича, актрисой Тбилисского русского театра имени Грибоедова, мы откроем несколько «коробочек» с ароматами прошлого, чтобы перед нами предстал живой образ неповторимого человека, верного друга, прекрасного кинорежиссера, надежного мужчины – Самвела Гаспарова.
–  Я не могу употребить по отношению к дяде Семе слово «был». Это просто невозможно. Он для меня – есть и будет. Он не всегда физически находился рядом, потому что жил в Москве, но в то же время он всегда находился рядом, понимаете? Это человек, который появлялся сразу же, когда тебе было трудно. И ты знал: что бы ни случилось в твоей жизни, ты можешь позвонить в любой момент дня или ночи, и тебе помогут. Это было нормально и естественно, и по-другому быть не могло.
Родственников не выбираешь, и они бывают разные. И то, что дядя Сема – мой дядя, это тоже условность, дяди тоже могут быть разные. Он был надежным верным взрослым другом, хочешь дядей его назови, хочешь дедушкой.
Не знаю, что стало отправной точкой его сознательного решения стать кинорежиссером, но, думаю, на него не могла не повлиять необыкновенная история нашей семьи. Это, кстати, очень заметно по его картине «Как дома, как дела?», которую он вынашивал очень долго – для него было важно снять картину про Тбилиси, про свое детство, про родителей. Он даже хотел снимать именно в нашем дворе по улице Пурцеладзе, 14, на том самом балконе, где вырос, но, увы, не удалось договориться о съемках с новыми жильцами.
Сема (я буду называть его именно так, как все его и называли) родился за три года до начала Великой Отечественной. Отец, мой дедушка, в первые же дни войны ушел добровольцем на фронт. Через год пришла похоронка. В то, что он погиб, поверили все, кроме моей бабушки и Семы. Маленький Сема все время высматривал на улице своего отца. И часто, присмотревшись к кому-то, говорил – папа идет, папа идет… Моя бабушка и ее свекровь жили на одном балконе «итальянского» двора. И свекровь все время пыталась выдать свою невестку замуж. Она говорила: «У тебя двое сыновей, тебе нужен мужчина, который поможет тебе поставить их на ноги». А бабушка отвечала: «Нет, я не выйду замуж, я знаю, что он жив, я его дождусь». Бабушка и Сема оказались правы – дедушка не погиб. Он вернулся домой в 1946 году. Перед тем, как вернуться, конечно, прислал письмо, понимая, что неожиданное появление может вызвать шок. Мой второй дядя, Эдик, никогда прежде не видел своего отца – он родился после того, как тот ушел на фронт, но, когда в один прекрасный день в наш двор зашли двое военных, этот пятилетний малыш вдруг спросил: «Мама, который из них мой папа?»
Оказалось, что деда тяжело ранило, и он попал в плен, прошел через концлагеря – его все время перебрасывали из лагеря в лагерь. Он никогда ничего об этом не рассказывал, не смотрел фильмы про войну и терпеть не мог лай собак.
Я деда не застала, но мама рассказывала, что у него вся спина была, как решето, – столько было шрамов от ранений. Моя мама, Алла, родилась уже после возвращения дедушки…
Он не раз повторял моей бабушке: «Меня спасла твоя любовь». Дело в том, что участницу Гарибальдийской бригады, которая помогла ему бежать из итальянского концлагеря, звали Анна, как и мою бабушку, и он видел в этом какой-то символ, знак того, что жена Анна ждет его. Они потом долго переписывались с итальянцами, пока Сталин не запретил переписку с иностранцами. У нас до сих хранятся фотографии и открытки от итальянской Анны.
Думаю, что все это повлияло на Сему. Романтиком его назвать нельзя, но он был настолько восприимчивым и глубоким человеком, что в каждой мелочи мог усмотреть какую-то другую глубину.
Во ВГИК Сема поступил не сразу. Тогда условия были довольно жесткие – надо было или иметь стаж работы, или получать во ВГИКе второе высшее образование. И Сема после школы пошел в армию. Там с ним управиться не могли – из-за его потрясающего чувства юмора. Например, однажды полковник приказал: «Рядовой Гаспаров, привести танк!». И что сделал Сема? Он договорился с сослуживцем, привязал к танку веревку и явился к полковнику, ведя танк на веревке.
Вернувшись из армии, Сема очень много работал: дальнобойщиком, каскадером, писал рассказы, был ассистентом режиссера на картине Ланы Гогоберидзе, где познакомился и подружился с Лией Элиава. И она ему сказала: «Когда ты станешь режиссером, позови меня на любую роль, я сыграю». И действительно, спустя двадцать лет в картине «Как дома, как дела?» она сыграла небольшую  роль соседки Мари. Кстати, моего прадеда в этом фильме играет Рамаз Чхиквадзе, а бабушку –  Ия Нинидзе. Премьера картины состоялась в Тбилиси, в Доме кино. На почетном месте сидела, конечно, моя бабушка, потому что это было посвящение ей. Дедушки, к сожалению, уже не было в живых.

Из интервью Самвела Гаспарова: «В 1987 году я снял картину «Как дома, как дела?» – единственная моя картина, где не стреляют. Это фильм о Тбилиси, о моем детстве. Но такие фильмы сейчас не нужны, потому что это фильм о том, как папа любит маму, мама любит папу, а дети любят своих родителей. Если бы у меня в картине папа был алкоголик, мама – проститутка, а дети – наркоманы, то она, наверное, имела бы успех. А пока этот фильм лежит у меня на полке до лучших времен».

Он работал все время. Мои родные вспоминают, как 17-летний Сема приходил домой, выворачивал карманы и выкладывал на стол все, что заработал. «Оставь себе, ты молодой парень, тебе нужнее», – говорили ему. «Нет, нет, это все вам, вам, – отвечал он. – Я о себе как-нибудь позабочусь». Это была его главная черта – все для близких, лишь бы им было хорошо. Он даже не чувствовал, что чем-то жертвует, настолько это было для него естественно. Он не мог жить иначе. В этом и был смысл: заработать не для того, чтобы заработать, а для того, чтобы отдать.
Сема мечтал только о кино, бредил им. Он твердо знал, что хочет быть именно кинорежиссером и никем иным.
На вступительном экзамене во ВГИКе Михаил Ромм задал абитуриентам вопрос: «Как вы представляете себе свою маму?» Сема ответил: «Окно, керосиновая лампа, мама вышивает, а на нижней губе у нее – нитка». Бабушка действительно очень хорошо вышивала и делала это по ночам... Второе задание Ромма звучало так: признайтесь своей девушке в любви. Сема взял телефонную трубку, набрал номер, молча постоял, положил трубку и пошел на свое место. «Вы куда?» – спросил Ромм. «Там занято», – ответил Сема. Он единственный из всех получил «пятерку».

Из интервью Людмилы Артемовой-Мгебришвили, заслуженной артистки Грузии, ведущей актрисы Тбилисского русского театра им. А.С. Грибоедова журналу «Русский клуб»: «С Семой мы учились во ВГИКе на параллельных курсах: он – на режиссерском у Михаила Ромма, я – на актерском у Бориса Бабочкина. У нас было много заметных студентов, которые затем получили широкое признание и большую популярность, но Сема был не только очень талантливым, но и самым ярким, самым харизматичным. Его, без преувеличения, обожали все, он был любимцем всего ВГИКа! Роскошный, очень элегантный, с потрясающим телосложением, в американском джинсовом костюме, в кепке, которая потом стала его «фирменным» знаком, это был настоящий Бельмондо, только очень красивый. Он излучал безмерную доброжелательность по отношению к каждому человеку. Я не помню, чтобы Сема просто поздоровался – он обязательно говорил еще и какие-то приятные слова, и после любого разговора с ним на душе всегда оставался очень теплый след. Он пользовался огромным успехом у слабого пола, но мужчины ему даже не могли завидовать, настолько он был естественен и дружелюбен. Я испытывала к нему необъяснимое родственное чувство, и, думаю, здесь проявилась моя интуиция: спустя много лет в наш театр пришла юная артистка – Анна Николава, племянница Семы. Я стала ее крестной матерью, а мы с Семой, таким образом, – родственниками. Мы до последнего регулярно созванивались. Никогда не забуду, как он меня поддерживал, когда заболел, а потом ушел из жизни мой муж… Мне очень больно осознавать, что Семы нет, и я даже не могу этого осознать до конца – у него было много планов, он с оптимизмом смотрел в будущее. Жить бы ему еще да жить…».

Дипломную работу Сема снимал вместе с Тенгизом Абуладзе – это была картина «Ожерелье для моей любимой». На премьеру в Москву мои бабушка и мама полетели вместе. И Тенгиз Абуладзе, обращаясь к бабушке, сказал: «У вас гениальный сын».
Потом он по распределению попал на Одесскую киностудию,  а через несколько лет вернулся в Москву и начал работать на киностудии имени Горького.

Из интервью Самвела Гаспарова: «Я очень люблю приключенческий жанр. Я вырос в Тбилиси в послевоенные годы. Мы ходили в очень маленький кинотеатр – «Дом учителя». Там помещалось от силы два грузинских двора, и у всех были свои ряды. Мы смотрели «Знак Зорро», «Таинственный беглец», «Мститель из Эльдорадо», «Башня смерти» – я воспитан на этих картинах. После окончания ВГИКа я сперва сделал «Дальнобойщика», потому что сам был дальнобойщиком. А потом ушел в приключенческий жанр».

Знаю, что ему предлагали снимать в Голливуде. Он сомневался, и эти сомнения во многом были связаны с тем, что он никогда не пользовался спецэффектами, считая, что все трюки должны выполнять каскадеры. Если машина должна взорваться, то должна взорваться настоящая машина. При таком подходе, помимо того, что необходим особый бюджет, нужно и большее количество времени. И я помню, он не был уверен, что уложится в четкий график съемок, и отказался.

Из интервью Самвела Гаспарова: «Мои постоянные друзья и соратники, мои каскадеры, с которыми я всегда работаю, – это Саша Филатов, Олег Корытин, Юра Сысоев… Мы сделали с ними картин шесть или семь. Сейчас любой человек, который может спрыгнуть с табуретки, считается каскадером. А тогда были ребята очень сильные, энтузиасты и мастера своего дела. Они живут этим. Чем сложнее трюк, тем им интереснее. Помню, на площадку приехали иностранцы, и пришли в ужас, когда увидели трюк, во время которого прямо на железнодорожном пути лошади на бешеной скорости делают подсечку. В Голливуде шпалы и рельсы – резиновые, лошадь – специально обученная, а у нас – все по-настоящему. На съемках фильма «Хлеб, золото и наган» произошел такой случай. Герой актера Владимира Борисова, чтобы остановить поезд, выводит на рельсы автомобиль, который потом должен взорваться. Пиротехник положил взрывпакет под сиденье машины, но взорвал его до того, как артист выскочил из машины. Борисов взлетел в воздух метра на четыре. Все обошлось, но пиротехника я избил. На мое письмо с просьбой заменить пиротехника с киностудии пришел ответ: «Другого нет, воспитывайте». Вот я и воспитывал. Как Макаренко».

Сема прожил в Москве более полувека. При этом несколько раз в год непременно приезжал в Тбилиси. Он остался настоящим, абсолютным тбилисцем. Я не раз бывала у него в Москве и не помню ни одного дня, чтобы он с кем-то не говорил по телефону по-грузински. Его очень тянуло на родину. Мне кажется, он подумывал о том, чтобы вернуться навсегда…
Мне было три года, когда он захотел снять меня в своей картине. Но, как только я видела камеру, сразу же замолкала – как в знаменитом мультфильме «Фильм, фильм, фильм», помните? Оператор лежал на полу, залезал на крышу, прятался за окном. Но я все равно замечала камеру и останавливалась. Так что, увы, из этой затеи ничего не вышло.
Сема ужасно не хотел, чтобы я стала актрисой, и до последнего пытался меня отговорить. Но именно он и повлиял на меня в выборе профессии. Сколько я себя помню, у нас дома постоянно находились съемочные группы – по пути в экспедицию или из экспедиции Сема обязательно завозил их в Тбилиси. Например, когда они снимали во Вьетнаме картину «Координаты смерти», то всегда ездили через Тбилиси. И наша комната в 25 квадратных метров всегда была заполнена людьми, огромный стол все время накрыт, кто-то играл на пианино, кто-то пел, и весь двор заглядывал в наши окна. Но я не могу сказать, что это были застолья в грузинских или армянских традициях. Еда и выпивка были как бы приложением к веселью, общению, песням, рассказам, смеху… Не помню Сему произносящим классические тосты, хотя он всегда был душой любой компании. Да, именно так – не тамада, а душа компании.

Из интервью Самвела Гаспарова: «Уходя из Вьетнама, американцы оставили огромное количество техники. Легче было получить настоящий самолет, чем делать комбинированный кадр. И вот нам доставили огромный грузовой вертолет, который должен был поднять в небо реактивный самолет и сбросить его в определенной точке, а мы – все это снять. Вертолет сбросил самолет, но он не спланировал, как мы предполагали, а упал, как утюг, совсем в другой точке, за длинным забором, на котором было что-то написано по-вьетнамски. Мы с оператором Филипповым перемахиваем через забор, бежим к самолету метров 200, чтобы его заснять, и тут самолет начинает взрываться, как бенгальские огни. Оказалось, он был нашпигован боевыми снарядами. Мы бросились на землю, а это тоже ужасно, потому что во Вьетнаме земля кишит всякой гнусью – скорпионами, пауками, фосфорическими гусеницами… Мы лежали, пока все это не отгрохотало, а потом вернулись обратно, снова перелезли через забор, и там нас встретили вьетнамские коллеги с глазами, полными ужаса. Как оказалось, надпись на заборе гласила: «Внимание! Минное поле!» Мы пробежали 400 метров по минному полю. Бог спас».

Знаменитая история – концерт Майкла Джексона в Москве. Несмотря на то, что предложение исходило от самого Джексона, Сема долго не мог решиться – это требовало колоссальных финансовых затрат. Райдер был безумный. Например, в отеле по требованию Джексона газовые плиты заменили на электрические, стены в его номере украсили не картинами, а изображениями Тома и Джерри, купили сотни велосипедов, чтобы его персонал передвигался по стадиону… Но закончилось очень плохо – Сема разорился. Было сделано все, чтобы сорвать концерт. В прессе сообщили, что вместо Джексона выступит двойник, который будет петь под фонограмму, одно за другим поступали ложные сообщения о заложенных на стадионе бомбах, пустили слух перед концертом, что кто-то из членов команды Джексона привез наркотики, и приехала милиция, за кулисы пришла Джуна Давиташвили и сказала, что он не должен сегодня выступать, потому что  15 сентября – его день дьявола, и он сломает позвоночник, в транспорте, во всех торговых центрах крутилось объявление о том, что из-за плохой погоды концерт отменяется, и надо сдать билеты. Те, кто купили билеты, сдали их, а кто собирался купить – не купили…  

Из интервью Самвела Гаспарова: «Я первым привез в Москву Майкла Джексона. И потерял на этом миллион двести тысяч долларов за одну ночь. Меня просто сожрали. Восстал весь продюсерский мир нашего шоу-бизнеса… Я был весь на нервах, понимал, что все потерял, но деньги меня уже не волновали, я хотел сделать концерт! И вдруг в этой суматохе ко мне подходит женщина, вся в слезах, с портретом Джексона, нарисованным детской рукой, и говорит: «Это рисовал мой ребенок, он почти слепой, и он очень хочет получить автограф». Я взял рисунок и пошел к Джексону. Выслушав меня, он сказал: «Вы – сумасшедший, концерт провалился, а вы беспокоитесь из-за какого-то ребенка!» – «Плевать на концерт! Ребенок слепой! Может, завтра он прозреет от счастья, что вы, расписались на его рисунке!» Он расписался, и я отдал рисунок матери. После этого эпизода Джексон сказал, что обязательно будет петь, хотя его смущал полупустой стадион. И тогда я послал своих ребят: «Открывайте ворота, приглашайте всех на бесплатный концерт Майкла Джексона». Увидев, как народ толпой ворвался на стадион, Джексон поднялся и пошел к сцене… Кстати, гонорар за выступление он не взял. На концерте я не остался: кто-то мне дал водки, я ее выпил прямо из горла, как холодную воду, и поехал домой. Нервы были на пределе. Дома сказал: «Наташа, я все проиграл!» – «Сема! – ответила она. – Ты выиграл! Концерт идет! А на деньги плевать! Если будет нужно, все продадим и расплатимся с долгами». Я не услышал ни одного слова упрека в такой ужасный для нас обоих момент разорения. Никогда не забуду этого. Наташа не только жена, она – настоящий друг, рядом с которым ничего не страшно».

Сема был старше Наташи на 20 лет, но эти отношения стали для него подарком судьбы. За несколько дней до смерти он звонил Наташе из больницы и спрашивал, не нужно ли ей чего-нибудь, все ли у нее в порядке, все ли хорошо у друзей, не требуется ли кому-то помощь…
Меня успокаивают тем, что ему был 81 год, не скажешь, мол, что рано ушел. Но дядя Сема ушел именно рано! Он никак не соотносился со своим возрастом – ему было не 81, а гораздо, гораздо меньше!
Говорят, незаменимых нет. Может быть. Но есть неповторимые.


Нина Шадури

 
В водовороте «великого перелома»: Зиссерманы

https://i.imgur.com/8gM18yV.jpg

Под обаянием кавказских повестей и рассказов А.А. Марлинского семнадцатилетний Арнольд Львович Зиссерман (1824-1897) решил «бросить все и лететь на Кавказ». С начала сороковых годов следующие четверть века своей жизни он провел на Кавказе: принимал участие в его гражданском обустройстве; был свидетелем образования научных обществ, становления культурно-просветительских институтов и попыток европеизации высшего общества на Кавказе; активно участвуя в кавказской войне, дослужился до полковника кавалерии. Арнольд Львович сумел документировать исторические события, чем снискал славу военного историка, историографа, мемуариста, летописца Кавказа. Благодаря информационной насыщенности и достоверности изложения описываемых событий труды Арнольда Львовича получили признание научной общественности как уникальный источник сведений о Кавказе и прекрасный материал для изучения различных аспектов истории и культуры его народов.
Эта статья посвящена светлой пaмяти потомков Арнольда Львовича Зиссермана, которые самоотверженно защищали свою отчизну на фронтах Первой мировой войны, находились в пекле Гражданской войны – переломной эпохи в истории отечества, положили жизни на алтарь Победы во Второй мировой войне. Потомки Арнольда Львовича это его племянник генерал-майор Иван Карлович Зиссерман, член-делопроизводитель Кутаисского губернского по крестьянским делам присутствия, участник Первой мировой и Гражданской войн. Скончался в эмиграции в Египте, незадолго до начала Второй мировой войны. Похоронен на греческом православном кладбище Шетби в Александрии. Один из детей Ивана Карловича – Петр Иванович Зиссерман (1888-1930), уроженец Кутаисской губернии, ученый-пушкинист остался в СССР; проходил по «делу Пушкинского Дома», был арестован и расстрелян. Потомки Арнольда Львовича – его внучатый племянник – Николай Юрьевич Зиссерман (1897-1918), воспитанник Училища правоведения, подпоручик 84-го пехотного Ширванского полка, погибший в пекле Гражданской войны. На его смерть писали: «Происходя из военной семьи, традиционно связанной с Кавказом, по окончании ускоренных курсов Пажеского Корпуса, вышел в 84-й пехотный Ширванский Его Величества полк. В начале Гражданской войны застрелился, попав в окружение красных, чем подтвердил свою верность началам, которые сызмальства исповедовал». Возможно, на решение романтичного, эмоционального юноши повлияла легенда, поведанная нам А.А. Керсновским: «Во время сражения при Бородино полк защищал Курганную батарею Раевского: 24-я пех. дивизия старого кавказского героя генерала Лихачева. Жестоко больной Лихачев, став перед Ширванским полком, сказал: «Ребята, за нами Москва! Умрем на батарее, но не сдадим ее!» Ширванцы поклялись умереть, но не отступать – «и клятву верности сдержали». …Впоследствии на Кавказе Лермонтов слышал «про день Бородина» от старых ширванцев. Вдохновение поэта родило бессмертные строфы. Вся Россия знает его «Бородино». Пусть те, кто прочтут эти строчки, знают, что там поется про Ширванский полк».
Потомки Арнольда Львовича Зиссермана – его сын Владимир Арнольдович (1872-1957) – участник Первой мировой и Гражданской войн, его внуки Владимир Владимирович – служил в британском торговом флоте (без вести пропал в начале Второй мировой войны, где-то на территории Индии) и Павел Владимирович – герой французского Сопротивления.
Эпопея семьи младшего сына Арнольда Львовича Зиссермана – Владимира в водовороте великого перелома хоть и песчинка (но какая!) в общей судьбе русской эмиграции первой волны, вынужденной жить и развиваться на чужбине с тоской об отчизне, стала предметом данной статьи. Владимир Арнольдович Зиссерман получил блестящее образование в знаменитой Санкт-Петербургской классической гимназии, а затем в Московском университете, где изучал юриспруденцию, занимал ответственные посты в Государственном банке, в Министерстве внутренних дел. Выйдя в 1907 году в отставку, женился на австрийке Матильде Глогау и обосновался с семьей в родовом имении в с. Лутовиново Тульской губернии: состоял в правлениях частных банков, был земским начальником, вел сельское хозяйство. К началу Первой мировой войны ему было 42 года. В августе 1914 года он был призван по мобилизации в Государственное ополчение; в 1915-1916 годах находился в рядах дислоцированного в Туле 76-го запасного батальона (был командиром 2-й роты). На момент начала Первой мировой войны у Владимира было двое детей – Николай (1911) и Константин (1913), во время войны у него родились еще двое сыновей – Павел (1915) и Владимир (1917). В марте 1917 года по собственному желанию Владимир Арнольдович был командирован в распоряжение штаба Кавказского фронта, назначен в 4-й Пограничный стрелковый полк в составе Персидского экспедиционного корпуса.
Жизнь непредсказуема и полна неожиданностей: вроде бы не имеющие на первый взгляд прямого отношения к поднятой теме события, опосредованно помогают находить между ними причинно-следственные связи. Для того чтобы лучше ориентироваться в описываемых событиях, с нашей точки зрения, необходимо иметь хотя бы общие представления о Кавказском фронте, развернутом в ходе Первой мировой войны, о среде окружения Владимира Арнольдовича.
До направления Владимира Арнольдовича на Кавказ, Кавказская армия сумела перенести военные действия на территорию Турции в результате успешной Сарыкамышской операции и открыть себе путь вглубь Анатолии: благодаря успешной Хамаданской операции предотвратить вступление Персии в войну на стороне Германии. В конце января 1917 года Кавказские войска под командованием Николая Николаевича Юденича, одного из самых успешных генералов Российской империи во время Первой мировой войны, по просьбе союзников активизировали свои действия в тылу 6-й турецкой армии и уже в феврале 1917 г. перешли в наступление на Багдадском и Пенджвинском направлениях. 1-й Кавказский корпус генерал-лейтенанта Николая Николаевича Баратова вышел к границам Месопотамии, а 2-й Кавказский кавалерийский корпус генерал-лейтенанта Федора Григорьевича Чернозубова – к Пенджевину. Наступление русских, оттянувшее на себя последние турецкие резервы в Персии, позволило англичанам занять Багдад. К апрелю 1917 г. союзники обладали неоспоримым не только качественным, но и количественным превосходством в силах и средствах в Передней Азии. В январе 1918 года Владимир Арнольдович был прикомандирован к штабу 1-го Кавказского корпуса и назначен членом англо-русской Хамаданской комиссии, ведавшей выдачей субсидий русским войскам. После заключения большевиками сепаратного мира с Германией Русская армия и вместе с нею Кавказский фронт перестали существовать. Воспользовавшись тем, что 3 марта 1918 года Советская Россия подписала мирный договор, по которому фактически признала поражение и вышла из Первой мировой войны, Лондон, который и до этого урезал сметы, начиная с марта восемнадцатого года, приказал совсем прекратить выдачу денег: бросил голодными массу еще не ушедших войск и отказался платить их долги. 10 июля 1918 года Н.Н. Баратов подписал свой последний приказ по экспедиционному (Кавказскому кавалерийскому) корпусу – о его расформировании. После этих событий Н.Н. Баратов пять месяцев жил в Индии, после чего примкнул к Белому движению. Представлял деникинскую Добровольческую армию при меньшевистском правительстве Грузии. Написанная по горячим следам официальная британская история Великой войны отмечала стратегические и организаторские способности командующего Н. Н. Юденича и признала его армию, в рядах которой воевал Владимир Арнольдович Зиссерман, «единственной,.. которая наилучшим образом могла бы справиться с тяжелыми условиями и победить». Французский маршал Фош признавал: «Если Франция и не была стерта с карты Европы, то в первую очередь благодаря мужеству русских солдат». Но большевистский переворот в Петрограде вывел страну из войны, окончательно свернув военные действия на Кавказском фронте.
Владимир Арнольдович в октябре 1918 года выехал через Месопотамию в Индию. Свою кавказскую эпопею он кратко описал в записках: «В Тифлисе я получил, как знающий языки, назначение в экспедиционный корпус генерала Баратова в Персию. Через Баку и Энзели поехал в Хамадан в штаб корпуса и был назначен в 4-й Кавказский Пограничный полк, действовавший в Курдистане на Турецкой границе. Был батальонным адъютантом, полевым казначеем, болел малярией и лежал в госпитале; выступал от имени офицеров полка перед генералом Баратовым с ходатайством о помощи в их тяжелом материальном положении, так как корпус остался без денег. Предложил схему финансирования корпуса путем выпуска «военных платежных свидетельств», которые могли получить хождение на рынке. Генерал Баратов, знавший и дядю Карла и моего двоюродного брата Ваню, прикомандировал меня к своему штабу и командировал в Тегеран для переговоров по сказанному делу. Там я сошелся со старшим драгоманом миссии М.М. Беляевым и посланником Эттером. Ввиду протеста Тифлиса, схема не состоялась, но помогли англичане, и корпус мог эвакуироваться в Баку. Я был назначен членом англо-русской Хамаданской финансовой комиссии и в Баку не поехал; хорошо сделал, ибо судьба офицерства была плачевная и от насилий и оскорблений взбудораженной солдатни, и от восставших на русских, вообще, чеченцев. После разных перемен, вплоть до ареста персидскими революционерами в Реште, эвакуировался в октябре 1918 года с помощью английского командования в Багдад – Басру, оттуда в Бомбей. Эта эвакуация оставшихся в Персии офицеров экспедиционного и 7-го корпусов состоялась по моей инициативе. После месячного пребывания в Индии, причем я ездил к генералу Баратову на юг страны и на Цейлон, наша группа поехала морем, через Коломбо, Сингапур, Гонг-Конг, на Дальний Восток – в Шанхай, Нагасаки и Владивосток для присоединения к движению адмирала Колчака».
В 1919 году Владимир Арнольдович был назначен первым секретарем Междусоюзного комитета по делам Сибирской, Амурской и Китайской Восточной железной дороги. Эта дорога была построена в 1897-1903 годах как южная ветка Транссибирской магистрали; принадлежала Российской империи и обслуживалась ее подданными, однако, интервенция, гражданская война и чешский контроль над значительной частью железной дороги, привели ее в плачевное состояние. В 1919 году было принято решение о создании Междусоюзного железнодорожного комитета (МЖК) с целью разделения железной дороги на участки, которые должны были охраняться американскими, китайскими и японскими державами. В него вошли представители правительств России (правительство адмирала А. В. Колчака (1918-1920)), США, Японии, Китая, Великобритании, Франции, Италии и Чехословакии. На учредительном заседании 5 марта 1919 г., был образован Междусоюзный железнодорожный комитет по восстановлению деятельности транспорта Китайско-Восточной и Сибирской железных дорог. Владивосток, Омск. 1919. Комитет решал вопросы участия иностранных союзников в управлении железными дорогами Сибири и Дальнего Востока, а также материально-технической и финансовой помощи железнодорожному ведомству Российского правительства. При МЖК действовал Междусоюзный технический совет под председательством американского инженера и предпринимателя Дж.Ф. Стивенса. В период с 1919 по 1922 год технический совет внес существенный вклад в улучшение как физического состояния железной дороги, так и ее эффективности. В результате наступательной приморской операции (4-25 окт. 1922) Народно-революционной армии (НРА) Дальневосточной Республики (ДРВ), белые войска были разгромлены, союзные войска оставили Сибирь, а японцы эвакуировались из Владивостока, что обусловило роспуск Междусоюзного железнодорожного технического управления. Войска НРА после мирных переговоров с японским командованием, 25 октября 1922 г. вошли вместе с партизанскими отрядами во Владивосток. 14 ноября 1922 г. Народное собрание ДВР решило ликвидировать республику и войти в состав Советской России. Так закончилась эпопея дальневосточной гражданской войны и интервенции, унесшая с той и другой стороны около 80 тысяч жизней и вынудившая сотни тысяч людей эмигрировать. Основная масса российских эмигрантов с Дальнего Востока – около 150 тысяч человек – оказалась в Китае. Среди них был и Владимир Арнольдович Зиссерман. 18 октября 1922 года он отплыл из Владивостока в Японию, а оттуда в Харбин.
Здесь необходимо отметить, что построенный русскими в топкой, заросшей осокой и камышом, болотистой местности, железнодорожный поселок Сунгари с 1901 года превратился в город Харбин – административно-хозяйственный центр Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) с громадной инфраструктурой: храмами, больницами, школами, библиотеками, театрами, жилыми домами для служащих и рабочих дороги. Воплощение замысла КВЖД в жизнь привело к возникновению в Маньчжурии своеобразного феномена: на пустынных китайских землях выросло в лице КВЖД «государство в государстве». Полоса отчуждения – это почти государство, со своими четко обозначенными границами и территорией, многонациональным населением, законодательной и исполнительной властями, главой «государства» в лице Управляющего, министерствами, полицией и армией, собственной системой образования и здравоохранения. По состоянию на 1917 год, в Харбине проживало около 100 тысяч человек, из которых 40 тысяч были русскими. После 1917 годa русское население города увеличилось с 40 до 120 тысяч. В Харбине того времени собрался весь цвет бежавшей из России интеллигенции. Надежда Аблова на страницах Белорусского журнала международных отношений в статье «История КВЖД и российской эмиграции в Китае (первая половина ХХ века)» отмечает, что многообразие факторов: то, что город вырос почти в безлюдной местности, что создавался он по российским градостроительным образцам начала XX в., а также значительный приток российского населения в полосу отчуждения, реальная забота администрации КВЖД о налаживании русского быта и русского образа жизни на чужой земле, русская духовная и культурная жизнь – все это создало феномен Харбина – уникального города, не имевшего тогда аналогов в мире. Харбин оставил глубокий след в памяти живших в нем и любивших его людей, волею случая или собственного выбора оказавшихся изгнанниками. Именно здесь, в Маньчжурии, они испытывали иллюзию сохранения существования хотя бы части, осколка горячо любимой ими и уже не существующей России. Долго, по сути до 1935 г., полоса отчуждения и сам Харбин позволяли этой иллюзии питать и поддерживать и само существование русских беженцев, и их реальные планы на будущее, и их бесплодные мечты и несбывшиеся надежды (Н. Аблова). Русские люди в полосе отчуждения никогда не чувствовали себя за границей.
Когда Владимир Арнольдович в марте 1917 года отправлялся в распоряжение штаба Кавказского фронта, было решено, что Матильда Генриховна с детьми останутся в Лутовиново, как наиболее безопасном для них на тот момент месте. Mежду тем события развернулись таким образом, что в конце 1917 – начале 1918 года старая власть рухнула, а новая еще не утвердилась. В период безвластья крестьяне обратились к практике сельского схода, по решению которого они шли громить дворянские усадьбы. Волна погромов дворянских усадеб прокатилась именно в этот «безвластный» период. Жизнь в Лутовиново становилась непредсказуемой и опасной. В 1918 году местные крестьяне предупредили Матильду Генриховну, что если они не покинут усадьбу, то их могут убить. Наскоро собрав самое необходимое, вложив в караваи хлеба драгоценности, с четырьмя детьми и двумя нянюшками, отправилась Матильда Генриховна к мужу в Кисловодск. Однако пока они добирались, в Кисловодск пришли красные, и им пришлось опять бежать. На этот раз к родственникам в Вену. Две служанки разделили с Матильдой Генриховной и ее четырьмя детьми невероятно сложный и опасный путь в Туапсе, затем на рыбацкой лодке в Бердянск, оттуда в Одессу и далее в Вену. Это была целая эпопея! Юг России тогда был занят немецкими и австрийскими войсками. Немецко-австрийский патруль очень удивился, увидев своих соотечественниц с четырьмя маленькими детьми на берегу моря у г. Бердянска и помог им добраться до Одессы. Оттуда они поехали в Вену. Mатильду Генриховну с детьми приютила ее сестра Шарлотта, которая жила с семьей в Моравии. Там дети пошли в школу. В 1922 году пришла весточка от Владимира Арнольдовича: он просил жену с детьми приехать к нему на Дальний Восток. В марте 1922 года Матильда Генриховна с детьми и помощницей отправилась в дальний, изнурительный путь длиною в девять месяцев. В декабре 1922 года муж встречал их в Шанхае. Семья обосновалась на северо-востоке Китая, в Харбине, где Владимир Арнольдович занимал руководящую должность на КВЖД. В Харбине у Владимира Арнольдовича и Матильды Генриховны родилась дочь Анна (1923), которая стала талантливым лингвистом, работала в ООН в Нью-Йорке и Женеве, была замужем за известным английским писателем Джоном Питером Берджером.
Старших мальчиков Владимир Арнольдович определил в Коммерческое училище – одну из лучших школ Харбина, принадлежавшую КВЖД. Основателем и первым директором Коммерческого училища (1905-1925) был замечательный педагог и администратор Николай Викторович Борзов. После того как в 1925 г., по требованию советских властей, Н.В. Борзова уволили со службы, Владимир Арнольдович двух старших сыновей отправил в Вену в одну из старейших и престижнейших гимназий Австрии – венскую Schottengymnasium (гимназия Шотландского монастыря). После окончания гимназии Николай продолжил учебу в Венском университете, защитил диссертацию по истории России и получил степень доктора философии. Был ведущим журналистом венской ежедневной газеты «Нойе фрайе прессе». В 1938 году вернулся в Харбин, преподавал латинский язык в недавно учрежденном Государственном Чанчуньском университете. До 1945 года Чанчунь назывался Синьцзинь и был столицей Маньчжоу-го – Маньчжурского государства (с марта 1932 по август 1945 года), созданного японцами на территории Северо-Восточного Китая. Работал переводчиком в Харбине на железной дороге, которая к тому времени называлась Китайская Чанчуньская жд. Преподавал русский язык и литературу в Новой Зеландии. В Харбине встретил любовь всей жизни – Зинаиду Дмитриевну Нефедьеву, из семьи бежавшей от революции фабриканта Виноградова. Константин после окончания гимназии остался в Австрии, где служил в банке в Вене.
Что касается двух младших сыновей – Павла и Владимира, то они поступили в Харбинское Первое реальное училище, директором которого в 1929-1931 гг. был вернувшийся в Харбин Н. В. Борзов, продолжили учебу в гимназии Христианского Союза Молодых Людей (ХСМЛ), давшей Харбину множество талантливых поэтов, журналистов, преподавателей; обучались в одном из старейших университетов Европы, в Лувене, в Бельгии. Павел свободно владел французским, английским, немецким, китайским и русским языками. Там Павел и Владимир примкнули к самому удивительному из движений русской эмиграции – младоросскому. Их политическая философия – идея социальной монархии нашла огромный отклик в молодежной среде. В записках Владимира Арнольдовича есть такая фраза: «Паша в Лувенском университете отлично прошел курс «общественных наук», был любимцем товарищей (там было русское эмигрантское общежитие), но попал под влияние партии (собственно, идейной группы) «младороссов»... вошел в круг «претендента» Кирилла Владимировича, писал статьи, стал известен и популярен среди широких кругов эмиграции». Идеология младороссов отличалась крайней противоречивостью и эклектичностью, что привело к появлению главного лозунга «младороссов» – «Царь и Советы». Политический строй, о котором мечтали младороссы, уместнее всего укладывается в концепцию неомонархизма. По их мнению, монархия – единственно легитимная форма правления, которая при этом вполне гармонично может сочетаться с советским строем, давшим России импульс развития. Кирилл Владимирович до самой смерти в 1938 году верил, что коммунизм изживет себя, а народное ополчение подарит России великое будущее. Когда Адольф Гитлер стал рейхсканцлером, младороссы подписали акт о сотрудничестве, но вскоре открестились от нацизма. В мае 1939 года лидер Младоросской партии, талантливый оратор и публицист Казем-Бек пишет свой знаменитый «Ответ Адольфу Гитлеру»: «Русские могут сказать Германии и ее вождю… меча первые не обнажим, но на взмах вашего меча – уж не обессудьте – ответим не только крепостью щита, но и разящей мощью Русского меча». За время существования младороссы сформулировали особую идеологию, дали эмиграции ряд видных лидеров, а во время Второй мировой войны внесли значимый вклад в борьбу с нацизмом в движении Сопротивления.
Участие русской эмиграции первой волны во французском движении Сопротивления до сих пор является малоизвестной страницей Второй мировой войны. Первое известие о сброшенных на родные города и села гитлеровских авиационных бомбах совершенно переродило эмигрантскую психологию и в среде большинства русской эмиграции поднялась мощная волна патриотизма. Многие из русской эмиграции первой волны, идя на опасную борьбу против нацизма, руководствовались девизом: «Не красный, не белый, а русский!». Ранней весной 1941 года эмигрантский «фюрер» Ю. Л. Войцеховский, назначенный в Бельгии гестапо для надзора за эмигрантами, устроил настоящий террор против всех подозреваемых в сочувствии советской власти. Бельгийские тюрьмы и концентрационные лагеря быстро наполнились сотнями неугодных Войцеховскому людей. Единицы дожили до дня Победы. Не избежал этой участи и Павел Владимирович Зиссерман: 22 июня 1941 года нацисты вместе с другими русскими эмигрантами арестовали его за участие в антифашистской демонстрации и отправили в созданный ими в оккупированной Бельгии под управлением полиции безопасности транзитный концентрационный лагерь заключения и депортации в г. Малинь (Мехелен). Войцеховский постарался создать заключенным в малиньском лагере самые суровые условия. На услужении у гитлеровцев состояли, кроме гестаповцев, пособники из числа самих же узников. Их называли «капо» (сокращенное от «Kazetpolizei» – служащий вспомогательной полиции концлагеря). «Капо» демонстрировали абсолютную готовность к любым карательным действиям в отношении к заключенным. И нередко добровольные помощники нацистов зверствовали не меньше своих покровителей. К примеру, один из этих «капо» бил Павла Зиссермана каждый день со всей силой по одной и той же руке палкой. Рука постоянно ныла, боль слегка стихала к ночи, – потом появлялась опухоль, рука немела. Весной 1942 года Павлу удалось бежать и добраться до Парижа. Несмотря на приказ правительства Петена об аресте всех без исключения русских эмигрантов, отважился поехать в Гренобль, где находилась подпольная ячейка, переправляющая людей в союзные армии. В Гренобле он попал в облаву и очутился в лагере под надзором полиции Филиппа Петена. Вновь побег и на этот раз – в Швейцарию. Казалось, после всего пережитого можно и успокоиться, отойти в сторону, переждать войну, но зов души, как вихрь неудержимый звал на бой. Осенью 1943 года он вновь во Франции, где пытается вступить в ряды макизаров.
В истории французского Сопротивления одной из наиболее ярких страниц являются дела и дни борьбы Верхней Савойи. Во время Второй мировой войны Национальный фронт Верхней Савойи (департамент на востоке Франции, один из департаментов региона Овернь – Рона – Альпы) взял на себя инициативу создания патриотического комитета по борьбе с отправкой французов в Германию. М. М. Штранге, выпускник историко-филологического факультета Парижского университета (Сорбонны), в статье «Народное движение Сопротивления в Верхней Савойе в 1941-1944 годах» писал: «В Верхней Савойе партизанская война вспыхнула довольно поздно – только после вступления на ее территорию итальянских и немецких войск в ноябре 1942 года. Но своеобразные условия местности, особенности быта и характера населения придали борьбе савойяров особенно острую, драматическую форму». Свою деятельность комитет начал с распространения листовок, призывавших молодых французов не подчиняться мобилизации, не ехать в Германию, а уходить в горы. В результате несколько сот молодых савойяров перешло на нелегальное положение и ушло в горы, положив тем самым начало знаменитым Маки (фр. колючий кустарник) – небольшим летучим лагерям партизан. Чтобы отличаться от других и в то же время не вызывать подозрений властей, маки носили баскские береты. Своих товарищей по оружию – советских партизан, воевавших на территории Франции, маки называли «макизарами». Павел Зиссерман узнал, что один из главных начальников маки в Верхней Савойе был русский, некий Ш. [Василий Федорович Шашелев]. После нескольких свиданий он оказал доверие Павлу и принял в один из отрядов группы FTP [Французские франтиреры и партизаны – крупнейшей военной организации французского Сопротивления во время нацистской оккупации]. Отряд назывался «Liberte Cherie» «Милая Свобода». Так он стал партизаном, и сразу одним из лучших. В роковой день 27 января 1944 года карательный отряд немцев вышел из местечка Бонвиль для уничтожения лагеря макизаров, находящихся в горах. Предупредить было поздно и отряд из восьми человек под командованием Павла Зиссермана получил задание идти следом за немцами и по возможности завлечь их в западню. Немцы вошли в ущелье, но неожиданный обвал засыпал выход, и они повернули назад. Отряд Зиссермана сам оказался в ловушке. Отступать было некуда. Успев крикнуть: «бегите!», Павел (партизанская кличка «Алекс», он же «Владимир»), один, около часа прикрывал отход товарищей в горы. Убит выстрелом в голову: как ножом срезало ему черепную коробку и мозг ,вылетев, оказался рядом с телом. Немцы, бросив тело Павла Владимировича в грузовик, уехали. Когда все стихло, макизары заботливо положили мозг Павла в корзинку и вернулись в свое убежище. Местный столяр смастерил для него ящичек. Через два дня карательный отряд ушел из Бонвиля, наступила кратковременная передышка, во время которой в вечернем лесу, недалеко от деревни Ле Пети-Борнан-Ле-Глиер, с воинскими почестями похоронили мозг Павла Зиссермана. Позднее товарищи по группе перезахоронили его на кладбище в Ле Пети-Борнан-Ле-Глиер. О его подвиге можно прочесть в июльском номере журнала с пометкой на правах рукописи – «Вестник русских добровольцев, партизан и участников сопротивления во Франции» (Париж, 1946). Этот журнал представляет исключительную ценность, так как на его страницах публиковались воспоминания об участии в подпольной борьбе, отчеты о партизанской деятельности, письма, хроники событий и т.д. Там нашли мы заметку Надежды Михайловны Алексеевой «Памяти Павла Зиссермана», где, наряду с описанием подвига, составлен и его словесный портрет. Перед нами предстает образ худого, очень высокого, в фуражке типа «Кука», шумного и веселого, вечно увлеченного двадцатипятилетнего молодого человека с красивым открытым лицом, с добрыми, умными глазами, любителя произносить торжественные тосты за обедом с друзьями – отголосок застольных кавказских традиций, связанной с Кавказом его семьи. Книголюба, в стремлении поделиться эмоциями от привлекшей его внимание книги, настаивает, чтобы коллеги незамедлительно приступили к чтению именно той книги, которую он на данный момент читает, чтобы было с кем подискутировать о прочитанном.
Вскоре после окончания Второй мировой войны Матильда Генриховна Зиссерман в поисках сына добралась до Франции. Каким-то образом узнала, что он был в Савойе. Поехала туда, отыскала его сотоварищей по Сопротивлению и осталась на несколько дней там, где провел последние дни своей жизни ее Паша. Перед отъездом Матильде Генриховне подарили картину художника F. Raugel с изображением домика в горах Верхней Савойи. На обратной стороне рамки – надпись карандашом на темном дереве: «Матери Павла Циммермана (подпольная кличка Владимир Бельский). За поездку в Верхнюю Савойю (La Roche Gliere) в поисках сына, убитого в 1944 году немцами».
В 1996 году на месте гибели Павла Владимировича Зиссермана в присутствии его сестры – Анны Зиссерман-Берджер, Констана Пезана – боевого друга Павла, других товарищей по Сопротивлению, военного атташе при российском посольстве в Париже, мэра Сен-Пьер-д’Антремона, департамент Савойя, и многих пришедших почтить память героя была торжественно открыта мемориальная доска, которую прикрепили к скале в ущелье. На торжественной церемонии открытия мемориальной доски Констан Пезан произнес следующие слoва: «Он был моим другом и оставил в моей памяти и в моем сердце след, который никогда не исчезнет». Мир его праху, слава его памяти! Герой не умирает, пока жива память о нем и его подвиге. B честь прославленного героя назван его внучатый племянник. В декабре 2002 года он, находясь с друзьями на альпийском горнолыжном курорте в Куршавеле, расположенном в самом сердце департамента Савойя, не мог не вспомнить о подвиге своего двоюродного дедушки. Друзья, потрясенные рассказом, решили немедленно ехать в Ле Пети-Борнан-Ле-Глиер. Там, глубокой снежной зимой заглянули они в булочную, чтоб узнать, где находится мемориальная доска. Повторяя «Oh, le Russe, le Russe», савойяры повели их к скале и долго не могли поверить, что перед ними – внучатый племянник того самого знаменитого русского, о подвиге которого в деталях знали. Можно представить себе эмоции Павла Константиновича Зиссермана, когда он, бережно очистив мемориальную доску от снега, увидел надпись на скале – «Павел Зиссерманн (Владимир, Алекс). Советский патриот, бежавший из нацистского лагеря. Покинул убежище в Швейцарии и вступил во Французское Сопротивление. 27 января 1944 года – своим мужеством и самопожертвованием прикрыл отступление своих друзей, вступивших в неравный бой против немецкого конвоя»!
Как трогательно: одной из партизанских кличек Павла была «Владимир» – имя находящегося в далеком Харбине отца и брата – моряка британского торгового флота.
Удивительно и невыразимо чувство Родины: потомки Арнольда Львовича Зиссермана, пройдя через ад эпохи перелома, сохранили духовную связь с исторической Родиной, язык и трепетное отношение к ней и старшим поколениям. В деревушке Ле Пети-Борнан-Ле-Глиер, затерявшейся в верхнесавойских Альпах, на двухсотлетнем кладбище находится ухоженная могила двух «советских» бойцов. Эту могилу семья Зиссерманов чтит как могилу Павла. На памятнике выгравировано: «Алекс Зиммерман [ошибочно, на самом деле Зиссерман] он же Владимир. Погиб 18 января 1944. Василь Дорганов погиб 2 августа 1944. Советские солдаты СССР, бежавшие из Германии и вступившие в ряды Сопротивления – группа «Милая Свобода». Геройски погибли в бою за Свободу и за Францию. От их друзей, бывших партизан. Пришедшим издалека и павшим за нас».


Константин Зиссерман
Нинель Мелкадзе

 
ИСТИННЫЙ КАВКАЗЕЦ: АРНОЛЬД ЛЬВОВИЧ ЗИССЕРМАН

https://i.imgur.com/0KCQ6Ze.jpg

Трудно найти научные исследования, посвященные Кавказу девятнадцатого века, в которых не цитировались бы труды Арнольда Львовича Зиссермана, военного историка, мемуариста, летописца Кавказа, двадцать пять лет жизни посвятившего этому краю (с 1842 до 1867 года). Благодаря информационной насыщенности произведений А.Л. Зиссермана, в которых он щеголяет своим довольно-таки основательным владением кавказскими языками, достоверности изложения описываемых событий, изысканного стиля, легкого слога, яркого, образного языка, полного живописных сравнений – они и сегодня c интересом читаются и активно цитируются.
В наше время, когда многие читатели предпочитают романам документальную литературу, появилось немало интересных работ и новых направлений, включая исследования ориенталистского дискурса в Российской империи и Советском Союзе. Тема ориентализма рассматривалась и в монографии Остина Джерсилда «Ориентализм и империя. Северокавказские горцы и грузинский фронтир. 1845-1917». Приведенные в монографии цитаты из книги Зиссермана «Двадцать пять лет на Кавказе» вызвали у англоязычного редактора Питера Скиннера неуемное желание прочесть ее, но для этого необходимо было преодолеть языковой барьер. Так появился перевод этой книги на английский язык и живой интерес к личности Арнольда Львовича Зиссермана.
Арнольд Львович происходил из семьи военного врача Льва Карловича Зиссермана (1803-1882) и Каролины, урожденной Беер. Родился Лев Карлович в пограничном с Российской империей городе-крепости Броды (Австрия), который с 1779 по 1880 годы имел статус «порто-франко» (вольного торгового города). Медицинское образование получил на факультете медицины, основанного в 1365 году Венского университета (старейшей медицинской школе в немецкоязычном мире и втором медицинском факультете в Священной Римской Империи). Лев Карлович состоял военным врачом на русской службе, и с получением чина VIII класса (коллежского асессора), обрел потомственное российское дворянство. Известно, что в Российской империи в 1722-1845 годах потомственное дворянство давалось согласно Табели о рангах: на военной службе, начиная с XIV класса; на гражданской службе – с VIII класса, а также при награждении любым орденом Российской империи. Дворянский род Зиссерманов был внесен в третью часть родословной книги Подольской губернии. 23 ноября 1824 г. у супругов в Каменец-Подольском, который в те времена входил в состав Российской империи, родился сын Арнольд. В семье было пятеро детей – за Арнольдом следовали его братья Юлиан, Генрих, Карл и сестра София. Семья была лютеранского вероисповедания, хотя за отсутствием поблизости лютеранского пастора, София была крещена по православному обряду и выросла в горячей преданности православной церкви. Насколько нам известно, их родным языком был немецкий. Наряду с немецким Арнольд Львович блестяще владел русским языком, на котором велось преподавание в Каменец-Подольской гимназии.
Романтик по натуре, Арнольд Львович с детских лет грезил путешествиями, много читал. Время ранней юности Арнольда Львовича Зиссермана совпало с периодом, когда господствующим направлением в русской литературе был романтизм, ярким представителем которого являлся А.А. Бестужев-Марлинский – один из первых создателей русской романтической прозы. Для своего времени и для последующих поколений декабристский романтизм прозы Марлинского занимал особое место среди читающей публики. Его сочинениями не только зачитывались, но их заучивали наизусть. В 30-х годах девятнадцатого века Марлинского называли «Пушкиным прозы, гением первого разряда, не имеющим соперников в литературе» (энциклопедия Брокгауза и Евфрона). Чем же замечательны кавказские повести Марлинского? Прежде всего глубоким и всесторонним знанием кавказского края, его истории, этнографии, фольклора. М.П. Алексеев, исследователь творчества Марлинского, изучив большой фактический материал, говорит об авторе «Аммалат-бека» как о прекрасном знатоке быта и природы Кавказа, замечательно осведомленном в наречиях и этнографии Кавказа. Известно, что внимательным читателем «Аммалат-бека» был Михаил Лермонтов, в юнкерском альбоме которого четыре рисунка являются иллюстрациями к этой повести. Не избежал влияния романтического обаяния кавказских повестей и рассказов Марлинского и Арнольд Львович Зиссерман. В полном восторге от «Аммалат-бека», «Мулла-нура», других рассказов и повестей о Кавказе Марлинского решил «бросить все и лететь на Кавказ, в эту обетованную землю с ее грозной природой, воинственными обитателями, чудными женщинами, поэтическим небом, высокими, вечно покрытыми снегом горами и прочими прелестями, неминуемо воспламеняющими воображение семнадцатилетнего юноши, с детства уже обнаруживавшего чрезвычайную наклонность к ощущениям более сильным, чем обыкновенные школьные забавы» («Двадцать пять лет на Кавказе»). Оставалось найти средства привести план в исполнение. Вдруг знакомый канцелярский чиновник, с которым Арнольд Львович заговорил о Кавказе, вспомнил, что согласно новому положению об этом крае, служащим в нем предоставляются льготы. Предварительно прочитав составленное сенатором бароном Ганом «Положение об управлении Закавказским краем 1840 года», они в начале декабря 1841 года отправили просьбы к тифлисскому губернатору о принятии их на службу в его ведомство. Потеряв надежду на успех, так как никаких известий из Тифлиса не было (до 1936 года использовалось название «Тифлис», с 20 августа 1936 года принята форма «Тбилиси»), они стали подумывать о службе в Восточной Сибири, «лишь бы куда-нибудь подальше пропутешествовать и удовлетворить страсти к передвижениям и сильным ощущениям» («Двадцать пять лет на Кавказе»). Между тем в середине мая 1842 года в губернском правлении получили бумагу из Тифлиса о том, что их просьбы удовлетворены. С восторгом выслушав это известие, они после коротких сборов, получив подорожные и прогонные деньги, без малейших опасений за будущее, 30 мая 1842 года пустились в далекий путь. Можно представить себе беспокойство и протесты отца и матери, неизбежные споры, которые происходили в семье, затем сборы семнадцатилетнего юноши почти на другой край света, на Кавказ, в Тифлис, в самый разгар Кавказской войны. Арнольд Львович поступил на службу в палату государственных имуществ в Тифлисе. Работа его состояла в бесконечном переписывании различных документов: «Это монотонное канцелярское существование не могло удовлетворять моей подвижной натуре, постоянно жаждавшей перемен, новых образов и ощущений. Вне службы я предался чтению с каким-то запоем. «Библиотека для чтения», «Отечественные записки», сочинения Марлинского, переводные романы Дюма, Сю и множество всякого печатного хлама, за недостатком тогда более питательной умственной пищи, проглатывались с жадностью. Город и его окрестности после первых, скоро исчезнувших впечатлений стали мне противны. Я рвался вон, куда бы то ни было, лишь бы побывать в новых местах, посмотреть поближе на тот Кавказ, который рисовала мне собственная фантазия, возбужденная очерками Марлинского, на те горы и дикие ущелья, где геройствовали наши войска – одним словом, где, казалось, должен быть другой, неведомый мир, полный всяких диковин и сильных ощущений», – писал Арнольд Львович в своих воспоминаниях («Двадцать пять лет на Кавказе»). Наконец, в 1844 году совершенно неожиданный случай познакомил его с Михаилом Ивановичем Челокаевым (Чолокашвили), начальником Тушино-Пшаво-Хевсурского округа в Тианети. А.Л. Зиссерман попросился на вакантную должность письмоводителя окружного управления, что давало ему возможность выбраться наконец из душной городской и канцелярской атмосферы в горы и дикие ущелья, к которым он так давно стремился. Получив назначение, в двадцатых числах июля 1844 года, проехав «уездный город Сигнахи, раскинувшийся в живописном беспорядке и другой уездный городок Телави, он прибыл в деревню Матани, где проживал М.И. Челокаев. Радушный хозяин и начальник выделил ему в своем доме комнату. Первые дни развлечений было немного, Арнольд Львович с удовольствием  взбирался на высокие фиговые деревья за лучшими зрелыми плодами, и любовался оттуда прелестнейшим видом всей Алазанской долины. Канцелярские занятия, чтение, изучение грузинского языка и грамоты, разъезды, просиживания у дымных очагов в длинные зимние вечера, слушая рассказы старожилов – вот в главных чертах картины того образа жизни, какую он вел в одном из заброшенных углов далекого края. Через год Арнольд Львович уже без акцента говорил по-грузински, умел читать и писать, нарядился в самый удобный и красивый, получивший право гражданства на Кавказе, черкесский костюм, обзавелся собственной верховой лошадью, оружием и всеми принадлежностями коренного джигита и довольно скоро стал искусным наездником. Он изъездил весь этот живописный горный округ, наблюдая нравы и обычаи местных племен. Его последующая карьера читается, как захватывающий роман: служба в Тианети, участие в строительстве дороги из Тианети в Тифлис для перемещения на повозках (до этого жители перемещались по узким и опасным тропинкам только верхом), особо хорошее отношение к нему Михаила Семеновича Воронцова, наместника на Кавказе, переход на военную службу, участие в любительском спектакле и т.д. Несмотря на молодость Арнольда Львовича (которому тогда было всего 19 лет), Челокаев всецело доверял ему и поручал много дел, включая разборы тяжб между жителями и даже участие совместно с местной гражданской милицией в полувоенных действиях против соседних «непокорных» горцев. За отвагу в одном из таких походов Арнольд Львович получил из рук самого М.С. Воронцова Георгиевский крест – небывалая вещь для гражданского чиновника! Об этом Арнольд Львович писал: «Наконец настало утро памятного мне 20 июля 1846 года. Около девяти часов главнокомандующий вышел из своей комнаты на большую деревянную галерею, окружавшую дом, где толпились вся свита и множество разных князей, почетных жителей, чиновников из Телава, военных из лагеря, приветствовал всех весьма любезно и затем с генералом Вольфом подошел ко мне: «Мне очень приятно, любезный З., слышать о тебе (граф говорил «ты» молодым людям, которым хотел выразить свое расположение, и оскорбляться этим не только никому не приходило в голову, а напротив, это выходило у него как-то особенно дружески, приветливо) такие лестные со всех сторон отзывы; если бы большинство наших чиновников и офицеров по твоему примеру изучали языки и обычаи страны, то это очень облегчило бы нам всю задачу; к тому же ты еще такой лихой наездник и храбрый воин, что я с особенным удовольствием исполняю просьбу твоего начальника и награждаю тебя Георгиевским крестом, вполне тобой заслуженным». («Двадцать пять лет на Кавказе»). Во время встречи с жителями Тианети М.С. Воронцов избрал себе в переводчики Арнольда Львовича. Один из тианетских жителей заявил, что хотя «их долина весьма благодатна, хлеб родится прекрасно, сена много, лесу тоже, но они так замкнуты кругом горами, что никуда почти не имеют свободного сообщения, и сбыта всем их произведениям нет». Наместник незамедлительно решил эту проблему: расспросил подробно о направлении дороги к Тифлису, о ее протяжении и возможности ее расширения для повозочного сообщения, проверил тут же все на карте, сделал нужные распоряжения и приказал к его возвращению в Тифлис подготовить план и смету расходов. Так появилась дорога из Тианети в Тифлис, в строительстве которой деятельное участие принимал Арнольд Львович Зиссерман. В 1847 году Михаил Иванович Челокаев внезапно умер, а с его преемником (Леваном Челокаевым) отношения не сложились. В 1848 году, не без содействия М.С. Воронцова, Арнольд Львович был определен приставом в Элисуйское владение, где большинство населения составляли различные тюркские племена. Он довольно быстро овладел в совершенстве «татарским» (в то время «татарами» на Кавказе называли всех мусульман, а «татарским языком» – кавказский диалект тюркского и близкие  к тюркскому языки, по словам Зиссермана он говорил на «адербиджанском наречии татарского языка»), что чрезвычайно повысило уважение местных жителей к нему. Элисуйское владение раньше принадлежало султану Даниель-Беку, который был дружественно расположен к России и даже имел чин генерал-майора в российской армии. Но в 1844 году Даниель-Бек перешел на сторону Шамиля и бежал в горы. В горах было много «качагов», которые совершали дерзкие набеги на населенные места. Прежнего пристава они похитили из его дома в ауле Ках и убили, но это не смущало молодого искателя приключений. Пристав в те времена был и судьей и представителем власти, и Арнольду Львовичу приходилось разбирать много тяжб, сидя под развесистым деревом в саду своего дома в Кахе. Интересно заметить, что его помощником в те времена был некто Хаджи-Ага (или, как тогда писали, Гаджи-Ага), поручик российской армии, родом горец, который впоследствии прославился тем, что нанес смертельный удар Хаджи-Мурату, когда тот бежал от русских в 1852 году. Этот эпизод описан Толстым в его повести «Хаджи-Мурат». Во время посещения Элисуйского владения М.С. Воронцов, обращаясь к Зиссерману, сказал: «Я слышу, любезный З., что ты успел в это короткое время уже выучиться по-татарски? Ну спасибо, что не теряешь напрасно времени… Представьте себе, Борис Гаврилович [Чиляев (Чилашвили)], продолжал князь, между тушинами выучился по-грузински, здесь в несколько месяцев по-татарски, – удивительна я способность. Если бы нам побольше таких молодых людей, управление много бы выиграло». Михаил Семенович с улыбкой спросил: «А что ты все еще гражданский чиновник?» – «Точно так, ваше сиятельство, губернский секретарь», ответил Арнольд Львович. («Двадцать пять лет на Кавказе» с. 298).
В 1849 году, по ходатайству Воронцова, его перевели на военную службу, в чине корнета. Подробней об этом в письме Воронцова военному министру, князю Чернышеву: «Элисуйский пристав весьма часто должен собирать милицию, участвовать с нею в военных действиях и вообще делать по военным обстоятельствам края распоряжения, могущие быть успешно выполненными только лицами, носящими военное звание. Должность эту занимает ныне губернский секретарь Зиссерман, который известен мне по отличной службе, распорядительности и храбрости, оказанной им в Тушетии, при отражении набегов дидойцев, за что он и получил в 1846 году Георгиевский крест. Желая оставить именно сего чиновника, прошу исходатайствовать Высочайшее соизволение на переименование в корнеты, с состоянием по кавалерии». Чернышев составил доклад императору, в котором было написано, что «по существующим узаконениям Зиссерман никакого права на переименование не имеет, но в удовлетворение ходатайства князя Воронцова, в уважение заслуг сего чиновника, зависит единственно от Высочайшего соизволения». На докладе резолюция: «Высочайше повелено исполнить» («Двадцать пять лет на Кавказе», с.316).
В 1850 году А. Л. Зиссерман познакомился с князем Александром Ивановичем Гагариным, Дербентским губернатором, которого перевели в Кутаиси на должность военного губернатора. Взгромоздившись на перекладную, пустился Арнольд Львович в путь к новым, еще невиданным местам в адъютанты к Гагарину. К большому сожалению Арнольда Львовича, жаждавшего военной службы, ему предложили почти гражданскую должность помощника уездного начальника. А.Л. Зиссерман прожил в Кутаиси до конца 1850 года, совершил вместе с А.И. Гагариным и в одиночку несколько весьма интересных поездок по всем направлениям Имеретии, Гурии, Мингрелии и Абхазии, входивших в состав Кутаисской губернии. Сопровождал А.И. Гагарина во время его ознакомительной поездки по губернии. Были они в Озургетах, в укреплении Николаевском, Поти, Анаклии, Редут-Кале, где пробыли двое суток, «угощаемые на славу местным тузом негоциантом-греком Хионаки», далее в Очамчири, Самурзакано и Зугдиди – везде их встречали с почетом и большим радушием. Из этой поездки у Арнольда Львовича осталась память об особенном, в других местах Кавказа совсем не встречаемом, колорите: «густые девственные леса, громадные стволы деревьев, обвитых дикой виноградной лозой и плющом, развалины древних храмов и башен, тоже обросших плющом». А.Л. Зиссерман у губернатора был постоянным докладчиком и переводчиком массы просителей и жалобщиков, но все – и местность, и лица, и дела за это время, почти изгладились из его памяти. Наиболее яркий, запечатлевшийся в памяти момент в жизни Арнольда Львовича этого периода, – сопровождение осенью 1850 года путешествующего по Кавказу наследника, будущего Императора Александра II. Он подробно описал, как встречал у Сурамского перевала и сопровождал цесаревича в полной драгунской форме, общей для всей Кавказской армии, при шашке на всем пути следования его кортежа у самых дверец переднего экипажа. Остановившись у Мелитской станции, наследник обратился с речью к выстроенному вдоль дороги конвою, состоявшему человек из полутораста имеретинских князей и дворян, в их оригинальных костюмах, с блинчиками (папанаки) вместо шапок на кудрявых головах, в блестящем вооружении, на отличных маленьких лошадках. Арнольд Львович оглянулся, увидел, что им никто не переводил сказанных слов, и громко внятно передал им всю фразу цесаревича по-грузински. Позже, за обедом, цесаревич спросил: «Кто это у вас молодой офицер, так хорошо владеющий грузинским языком?» Ему назвали имя и добавили: «Этот молодой человек, пробыв несколько месяцев на Лезгинской линии также отлично выучился по-татарски» На это цесаревич ответил: «Да, если бы нам побольше таких молодых офицеров на Кавказе, польза была бы большая; их нужно поощрять». («Двадцать пять лет на Кавказе»). Чуть позже цесаревич имел возможность оценить и знание А.Л. Зиссерманом немецкого языка. Цесаревич обратился к нему с улыбкой: да Вы и по-немецки говорите?» – «Говорю, Ваше Высочество».
В январе 1851 года поручик А.Л. Зиссерман покинул Кутаисскую губернию, получив назначение адъютантом в третий батальон Дагестанского пехотного полка. Началась полковая жизнь: будни, учения фронтовой службы сменялись походами и боевыми действиями против горцев. Вскоре он был произведен в ротные командиры, пришлось держать долгие караулы по ночам.
В 1853 году в Темир-Хан Шуре произошел интересный эпизод в жизни Арнольда Львовича: совершенно неожиданно, ему предложили принять участие в любительском спектакле. Капитан Апшеронского полка князь Иван Романович Багратион, родной племянник героя Отечественной войны, Петра Ивановича Багратиона, с которым Арнольд Львович был знаком по встречам в походах, увидев его у генерала Семена Алексеевича Волкова, сказал: «Вот, ваше превосходительство, судьба посылает нам клад; такого «первого любовника» в целом Дагестане не найдете!» («Двадцать пять лет на Кавказе»). Багратион поспешил рассеять недоумение Арнольда Львовича. Оказалось, что они решили устроить любительский театр с благотворительной целью. Труппа составилась такая, что с большим успехом могла бы выступать в любом провинциальном театре. Особенно хороша была женская труппа, благодаря супруге офицера, которая была актрисой. Недоставало только первого любовника; все кандидаты не удовлетворяли требовательного Багратиона. Арнольд Львович, мотивируя тем, что никогда в жизни не выступал на сцене, не умеет петь и «одержим робостью», отказывался от этой роли. Однако ему приказали остаться в Шуре, и принять участие в водевиле «Нет действия без причины». Так очутился он в столице Дагестана, «среди разгара самой кипучей, беззаботной веселости, между славными ребятами!» Жил он в квартире Багратиона. «Багратион – музыкант, певец, танцор, – одним словом, тип воспитанника школы гвардейских юнкеров или пажей и гвардейского кирасирского офицера сороковых годов – был избран режиссером и главным распорядителем; он же писал музыку для куплетного пения, он же обучал оркестр, он же направлял работы декораций, распределял роли и проч.». («Двадцать пять лет на Кавказе»). Роль Арнольд Львович выучил, на репетициях удостаивался одобрений и Багратиона и Волкова, аккуратно присутствующих на всех репетициях, но, очутившись на сцене, перед несколькими сотнями зрителей, сразу растерялся, затем робость исчезла и постановка имела большой успех. Целые три месяца провел он в Шуре, в качестве «первого любовника». Веселье шло каким-то запоем: то обеды, то балы в клубе, то вечера в частных домах, а главное – каждый день репетиции с завтраками – источник бесконечных забавнейших сцен, сплетен, мелких интриг, анекдотов. С наступлением великого поста театр прекратился, и Арнольд Львович отправился в свою роту. В Дагестане А.Л. Зиссерман принимал активное участие во многих военных действиях, был ранен, участвовал вместе с генерал-фельдмаршалом А. Барятинским во взятии Гуниба и сдаче Шамиля в плен в 1859 году. Подробно и в интересной форме опишет Арнольд Львович процесс сдачи имама царским войскам. Новый главнокомандующий Кавказской армией, наместник, князь А.И. Барятинский ценил деятельного, скромного офицера и давал ему много необычных поручений. Одним из них была даже миссионерская работа! Несмотря на лютеранское вероисповедание, ему было поручено проведение ряда мер по восстановлению православия среди отпавших осетин. В 1861 году, в чине подполковника, он был назначен командиром 1-й бригады Кубанского Войска, со штаб-квартирой в станице Ладожской.
В 1865 году Арнольду Львовичу Александром II был пожалован в награду за службу на Кавказе и преимущественно за боевую деятельность во время Кавказской войны, в вечное и потомственное владение участок в 1000 десятин (приблизительно 1100 га) на северном берегу реки Зеленчук (приток Кубани), где он основал имение «Награда», вблизи которого сейчас находится хутор его имени Зиссермановский. Он построил небольшой дом и развел сад и виноградник, но долго ему там жить не пришлось: вскоре он вышел в отставку и переехал в Петербург.
С ранней молодости у Арнольда Львовича проявился писательский талант. Он вел дневник, в котором детально описывал многочисленные и красочные происшествия своей жизни. В 1846 году по инициативе М.С. Воронцова в Тифлисе стала издаваться политико-литературная газета «Кавказ», «…предназначенная для распространения в крае полезных сведений и современных известий… для ознакомления России с особенностями жизни, нравов и обычаев племен, населяющих Кавказский край». А.Л. Зиссерман решил попытать себя на литературном поприще и послал в газету свои заметки о набеге дидойцев и действии против них (за которое он получил Георгиевский крест). Заметки были напечатаны. Так двадцатиоднолетний Зиссерман стал журналистом. С тех пор он регулярно посылал сообщения в «Кавказ», а затем и в такие столичные журналы, как «Современник», «Русский Архив», «Русская Старина» и другие. В Петербурге он главным образом занимался литературной деятельностью: работал над биографией Кавказского Главнокомандующего князя Александра Ивановича Барятинского; историей 80-го Пехотного Кабардинского полка и над книгой воспоминаний «Двадцать пять лет на Кавказе». В течение 1876-1878 годов в «Русском вестнике» печатались отрывки из воспоминаний Арнольда Львовича Зиссермана о долголетней службе на Кавказе. Позже он решил издать «воспоминания» с некоторыми исправлениями и дополнениями – отдельной книгой, разделив ее для удобства на две части, с тем чтобы всем, служившим на Кавказе напомнить давно минувшие дни. Он писал: «Кавказ прежних времен имел свойство так привлекать к себе всех, проведших в нем несколько лет, что привязанность к нему не исчезала и после долгого времени, проведенного в других местах. Таким старым кавказцам дороги всякие о нем воспоминания, и их-то (а число их, рассеянных по всем уголкам нашего обширного отечества, очень значительно) имел я главнейше в виду, составляя мой посильный труд». Книга эта, увидевшая впервые свет в 1879 г., представляет собой яркий образец мемуарной литературы.
В 1889 году, желая уйти на покой в деревню, он приобрел небольшое имение недалеко от сельца Лутовиново Тульской губернии, в 12 километрах от имения Толстого Ясная Поляна. Два писателя встречались и не единожды в Лутовиново и в Ясной Поляне. Они беседовали о Кавказе и кавказцах, об общих знакомых на Кавказе, где Толстой был в 1851-1854 годах. Чаще всего разговор у них заходил о Хаджи-Мурате, которого особенно почитал Арнольд Зиссерман, о Шамиле, о генералах и солдатах. Об особом интересе к творчеству друг друга говорит тот факт, что А.Л. Зиссерман подарил Л.Н. Толстому свою книгу «25 лет на Кавказе» с автографом, а последний, в свою очередь, – полное собрание сочинений. Воспоминания Арнольда Львовича о кавказских походах и в особенности о Хаджи-Мурате были чрезвычайно важны для Толстого. Этой книгой Толстой пользовался как источником при написании «Хаджи Мурата». Примечательно, в личной библиотеке Л.Н. Толстого имеются две части труда А.Л. Зиссермана «Десять лет на Кавказе», опубликованные в журнале «Современник» в 1854 году: октябрьский (N10) и ноябрьский (N11) с двумя загнутыми уголками: по одной в каждом номере (N10 – с. 118; N11 – с. 1). Отдавая должное гениальному писательскому таланту Л. Н. Толстого, А.Л. Зиссерман не разделял его религиозно-философских воззрений. В письме П.И. Бартеневу от 21 марта 1892 года А.Л. Зиссерман пишет: «...Как вам нравится дело «Московских Ведомостей» с гр. Л.Н. Толстым? При всем моем поклонничестве великому таланту моего великого соседа Льва Николаевича, я, однако, решительно становлюсь на сторону «Московских Ведомостей». – Господи, до чего может договориться человек, возгордясь и самовознесясь до роли пророка, основателя новой религии, реформатора всемирного общественного строя и т.п.! Какой славы, какого еще венка, какого больше права на памятник нужно было автору бесподобных произведений – «Войны и мира», «Анны Карениной», «Казаков», «Севастополя» и Кавказских очерков и проч. и проч. ...».
Жизнь Арнольда Львовича оборвалась трагическим образом 4 (16) сентября 1897 года: на него при рубке леса в его имении упало дерево. В последние годы жизни он плохо слышал и не отреагировал на окрик сына. Похоронен в селе Кишкино Тульской обл., внутри церковной ограды. Могила не сохранилась, так же, как и дом Арнольда Львовича в селе Лутовиново. Журнал «Русский Архив» писал: «Труды Зиссермана на боевом и мирном поприщах останутся навсегда памятны русским людям».
Арнольд Львович не был единственным из семьи Зиссерманов, кто посвятил годы жизни службе на Кавказе. Когда Арнольд Львович прочно обосновался на Кавказе, за ним туда последовала вся семья – братья, сестра и даже родители. Отец дослужился до чина статского советника и к концу своей карьеры был старшим ординатором Пятигорского военного госпиталя. Интересовался бальнеологией и опубликовал несколько научных статей на эту тему. Следует особо отметить младшего брата Арнольда Львовича, Карла. Вот, что пишет о нем его племянник Владимир: «...он окончил Киевский университет и долго служил по администрации на Кавказе. Обладал блестящими способностями, которые, в соединение с тактом, трудолюбием и обликом истого джентльмена, быстро выдвинули его по службе». Службу Карл Львович начал в 1859 году, в судебном департаменте главного управления кавказского наместника. Как член Тифлисского распорядительного городского правления, комиссии о мостовых при строительном отделении Тифлисского губернского правления, особой комиссии, образованной для определения границы городской черты Тифлиса и как правитель канцелярии Тифлисского губернатора, Карл Львович внес существенный вклад в благоустройство Тифлиса. Кроме того, он принимал участие в комиссии по устройству Кавказского коннозаводства. Являлся редактором «Сборника статистических материалов по Тифлисской губернии». В 1876 году был назначен ставропольским вице-губернатором, а через шесть лет – губернатором. За время управления губернией Карл Львович принимал все меры по улучшению благосостояния вверенного ему края. В 1887 году его перевели на должность Тифлисского губернатора. Скончался в 1888 году, ему было 49 лет. Сын Карла Львовича, Иван с 1888 года занимал должность обер-офицера для делопроизводства по военной части при Кутаисском военном губернаторе; с 16 декабря 1895 года – столоначальник канцелярии Главного по военным нарядам управления Кавказского края; с 1900 г. – член Кутаисского губернского по крестьянским делам присутствия; на лето 1916 года – генерал майор. Умер в эмиграции в Египте. У Ивана Карловича было несколько детей. Один из них, Петр Иванович Зиссерман – пушкинист, родился в Кутаисской губернии в 1888 году. Остался в СССР. В Петрограде с октября 1926 по июль 1930 года был научным сотрудником Пушкинского Дома. Проходил по «делу Пушкинского Дома». После обыска в квартире был арестован и расстрелян. Несколько его работ опубликовано в сборнике «Пушкин и его современники».
Что касается остальных детей Льва Карловича Зиссермана, то Юлиан был ротмистром Переяславского драгунского полка. Уйдя в отставку, являлся непременным членом Дворянского Земельного банка в Тифлисе. Генрих, после окончания Киевского университета, долгое время служил прокурором Ставропольского окружного суда и, как пишет в своих воспоминаниях младший сын Арнольда Львовича, Владимир, «составил себе известность, главным образом, как остряк-каламбурист». София была замужем за подольским дворянином польского происхождения, Руденко-Сахновским, имела двух сыновей, которые принимали участие в русско-турецкой войне.
Сам Арнольд Львович обзавелся семьей в возрасте тридцати пяти лет. В 1859 году его очаровала 17-летняя воспитанница Смольного института благородных девиц, Анна – дочь Василия Ивановича (Петера Вильгельма) фон Смиттена – начальника финансового департамента управления кавказского наместничества, родом из старинной семьи эстляндских (эстонских) дворян шведского происхождения. Анна Васильевна не осталась равнодушной к ухаживаниям энергичного и умного офицера с боевыми орденами на груди, и они поженились. У них было четыре дочери и три сына. Старшая дочь Елена, к безутешному горю родителей, умерла в возрасте 22 лет в Тифлисе. Вот что пишет о ней в своих воспоминаниях ее младший брат Владимир: «Затрудняюсь достаточно выразительно описать эту замечательную девушку – природный ум, чутье, такт, начитанность, знание языков, изящество повадки, благородство чувств и взглядов, любовь к родителям, сестрам и братьям, наконец, чудесное сопрано, музыкальность – все гармонично сочеталось в незабвенной Леночке». Следующие две дочери – Ольга и София – вышли замуж за двух братьев, остзейских баронов Оскара и Германа Тизенгаузенов. Затем следовал сын Василий – профессиональный пианист и преподаватель музыки. Следующий сын – Павел – был большим оригиналом. Во время русско-японской войны командовал казачьей сотней, участвовал во многих сражениях, получил ряд орденов и наград. Выйдя в отставку, женился и уехал на родину жены в Ярославскую губернию, где выстроил себе невероятный замок в готическом стиле. Замок этот был местной достопримечательностью, но в 1960-ых был разобран «по кирпичику», как пишет одна местная жительница. Остался только роскошный парк. Павел Арнольдович мнил себя чуть ли не каким-то тевтонским рыцарем. Погиб в Киеве в Гражданскую войну. Младший сын – Владимир, окончив юридический факультет Московского университета, служил в Государственном Банке. Выйдя в отставку в 1907 году, постоянно жил в Лутовинове, занимался сельским хозяйством, был земским начальником. Когда разразилась Первая Мировая война, он добровольцем ушел в действующие войска. Революция застала его на турецком фронте, откуда он с группой солдат и офицеров был переброшен на Дальний Восток, где присоединился к белому движению. По окончании Гражданской войны переехал в Харбин, где долгое время служил на Китайской Восточной железной дороге и, после оккупации Маньчжурии Японией, на Южно-Маньчжурской железной дороге. Из детей Владимира стоит особенно отметить его третьего сына – Павла. Вторая мировая застала его в Бельгии. Он был схвачен фашистами и заключен в концентрационный лагерь, откуда ему удалось бежать и присоединиться к группе французских партизан в Савойе. Павел Зиссерман геройски пал в 1942-м году недалеко от деревни Le Petit Bornand, прикрывая отступление своих товарищей. Благодарные французы укрепили на скале памятную доску. Жизнь младшей дочери Арнольда и Анны Зиссерман – Евгении – сложилась нелегко. Она хорошо знала иностранные языки и всю жизнь преподавала их, даже изобрела свой собственный «жизненный метод» преподавания. Но муж ее был слаб здоровьем, и они очень нуждались. Она умерла в 1931 году. Потомки Владимира теперь разбросаны по всему миру. Двое внуков (один из них – соавтор этой статьи) живут в Австралии, один – в США, остальные – в Англии, Франции и Швейцарии. Потомки Евгении – единственные, оставшиеся в России – находятся в Иркутске и Красноярске. Но всему этому поколению дорога память об их замечательном предке.


Константин Зиссерман
Нинель Мелкадзе

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 13
Вторник, 21. Сентября 2021