click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Гнев всегда имеет причину. Как правило, она ложная. Аристотель
Семейный альбом

ИСТИННЫЙ КАВКАЗЕЦ: АРНОЛЬД ЛЬВОВИЧ ЗИССЕРМАН

https://i.imgur.com/0KCQ6Ze.jpg

Трудно найти научные исследования, посвященные Кавказу девятнадцатого века, в которых не цитировались бы труды Арнольда Львовича Зиссермана, военного историка, мемуариста, летописца Кавказа, двадцать пять лет жизни посвятившего этому краю (с 1842 до 1867 года). Благодаря информационной насыщенности произведений А.Л. Зиссермана, в которых он щеголяет своим довольно-таки основательным владением кавказскими языками, достоверности изложения описываемых событий, изысканного стиля, легкого слога, яркого, образного языка, полного живописных сравнений – они и сегодня c интересом читаются и активно цитируются.
В наше время, когда многие читатели предпочитают романам документальную литературу, появилось немало интересных работ и новых направлений, включая исследования ориенталистского дискурса в Российской империи и Советском Союзе. Тема ориентализма рассматривалась и в монографии Остина Джерсилда «Ориентализм и империя. Северокавказские горцы и грузинский фронтир. 1845-1917». Приведенные в монографии цитаты из книги Зиссермана «Двадцать пять лет на Кавказе» вызвали у англоязычного редактора Питера Скиннера неуемное желание прочесть ее, но для этого необходимо было преодолеть языковой барьер. Так появился перевод этой книги на английский язык и живой интерес к личности Арнольда Львовича Зиссермана.
Арнольд Львович происходил из семьи военного врача Льва Карловича Зиссермана (1803-1882) и Каролины, урожденной Беер. Родился Лев Карлович в пограничном с Российской империей городе-крепости Броды (Австрия), который с 1779 по 1880 годы имел статус «порто-франко» (вольного торгового города). Медицинское образование получил на факультете медицины, основанного в 1365 году Венского университета (старейшей медицинской школе в немецкоязычном мире и втором медицинском факультете в Священной Римской Империи). Лев Карлович состоял военным врачом на русской службе, и с получением чина VIII класса (коллежского асессора), обрел потомственное российское дворянство. Известно, что в Российской империи в 1722-1845 годах потомственное дворянство давалось согласно Табели о рангах: на военной службе, начиная с XIV класса; на гражданской службе – с VIII класса, а также при награждении любым орденом Российской империи. Дворянский род Зиссерманов был внесен в третью часть родословной книги Подольской губернии. 23 ноября 1824 г. у супругов в Каменец-Подольском, который в те времена входил в состав Российской империи, родился сын Арнольд. В семье было пятеро детей – за Арнольдом следовали его братья Юлиан, Генрих, Карл и сестра София. Семья была лютеранского вероисповедания, хотя за отсутствием поблизости лютеранского пастора, София была крещена по православному обряду и выросла в горячей преданности православной церкви. Насколько нам известно, их родным языком был немецкий. Наряду с немецким Арнольд Львович блестяще владел русским языком, на котором велось преподавание в Каменец-Подольской гимназии.
Романтик по натуре, Арнольд Львович с детских лет грезил путешествиями, много читал. Время ранней юности Арнольда Львовича Зиссермана совпало с периодом, когда господствующим направлением в русской литературе был романтизм, ярким представителем которого являлся А.А. Бестужев-Марлинский – один из первых создателей русской романтической прозы. Для своего времени и для последующих поколений декабристский романтизм прозы Марлинского занимал особое место среди читающей публики. Его сочинениями не только зачитывались, но их заучивали наизусть. В 30-х годах девятнадцатого века Марлинского называли «Пушкиным прозы, гением первого разряда, не имеющим соперников в литературе» (энциклопедия Брокгауза и Евфрона). Чем же замечательны кавказские повести Марлинского? Прежде всего глубоким и всесторонним знанием кавказского края, его истории, этнографии, фольклора. М.П. Алексеев, исследователь творчества Марлинского, изучив большой фактический материал, говорит об авторе «Аммалат-бека» как о прекрасном знатоке быта и природы Кавказа, замечательно осведомленном в наречиях и этнографии Кавказа. Известно, что внимательным читателем «Аммалат-бека» был Михаил Лермонтов, в юнкерском альбоме которого четыре рисунка являются иллюстрациями к этой повести. Не избежал влияния романтического обаяния кавказских повестей и рассказов Марлинского и Арнольд Львович Зиссерман. В полном восторге от «Аммалат-бека», «Мулла-нура», других рассказов и повестей о Кавказе Марлинского решил «бросить все и лететь на Кавказ, в эту обетованную землю с ее грозной природой, воинственными обитателями, чудными женщинами, поэтическим небом, высокими, вечно покрытыми снегом горами и прочими прелестями, неминуемо воспламеняющими воображение семнадцатилетнего юноши, с детства уже обнаруживавшего чрезвычайную наклонность к ощущениям более сильным, чем обыкновенные школьные забавы» («Двадцать пять лет на Кавказе»). Оставалось найти средства привести план в исполнение. Вдруг знакомый канцелярский чиновник, с которым Арнольд Львович заговорил о Кавказе, вспомнил, что согласно новому положению об этом крае, служащим в нем предоставляются льготы. Предварительно прочитав составленное сенатором бароном Ганом «Положение об управлении Закавказским краем 1840 года», они в начале декабря 1841 года отправили просьбы к тифлисскому губернатору о принятии их на службу в его ведомство. Потеряв надежду на успех, так как никаких известий из Тифлиса не было (до 1936 года использовалось название «Тифлис», с 20 августа 1936 года принята форма «Тбилиси»), они стали подумывать о службе в Восточной Сибири, «лишь бы куда-нибудь подальше пропутешествовать и удовлетворить страсти к передвижениям и сильным ощущениям» («Двадцать пять лет на Кавказе»). Между тем в середине мая 1842 года в губернском правлении получили бумагу из Тифлиса о том, что их просьбы удовлетворены. С восторгом выслушав это известие, они после коротких сборов, получив подорожные и прогонные деньги, без малейших опасений за будущее, 30 мая 1842 года пустились в далекий путь. Можно представить себе беспокойство и протесты отца и матери, неизбежные споры, которые происходили в семье, затем сборы семнадцатилетнего юноши почти на другой край света, на Кавказ, в Тифлис, в самый разгар Кавказской войны. Арнольд Львович поступил на службу в палату государственных имуществ в Тифлисе. Работа его состояла в бесконечном переписывании различных документов: «Это монотонное канцелярское существование не могло удовлетворять моей подвижной натуре, постоянно жаждавшей перемен, новых образов и ощущений. Вне службы я предался чтению с каким-то запоем. «Библиотека для чтения», «Отечественные записки», сочинения Марлинского, переводные романы Дюма, Сю и множество всякого печатного хлама, за недостатком тогда более питательной умственной пищи, проглатывались с жадностью. Город и его окрестности после первых, скоро исчезнувших впечатлений стали мне противны. Я рвался вон, куда бы то ни было, лишь бы побывать в новых местах, посмотреть поближе на тот Кавказ, который рисовала мне собственная фантазия, возбужденная очерками Марлинского, на те горы и дикие ущелья, где геройствовали наши войска – одним словом, где, казалось, должен быть другой, неведомый мир, полный всяких диковин и сильных ощущений», – писал Арнольд Львович в своих воспоминаниях («Двадцать пять лет на Кавказе»). Наконец, в 1844 году совершенно неожиданный случай познакомил его с Михаилом Ивановичем Челокаевым (Чолокашвили), начальником Тушино-Пшаво-Хевсурского округа в Тианети. А.Л. Зиссерман попросился на вакантную должность письмоводителя окружного управления, что давало ему возможность выбраться наконец из душной городской и канцелярской атмосферы в горы и дикие ущелья, к которым он так давно стремился. Получив назначение, в двадцатых числах июля 1844 года, проехав «уездный город Сигнахи, раскинувшийся в живописном беспорядке и другой уездный городок Телави, он прибыл в деревню Матани, где проживал М.И. Челокаев. Радушный хозяин и начальник выделил ему в своем доме комнату. Первые дни развлечений было немного, Арнольд Львович с удовольствием  взбирался на высокие фиговые деревья за лучшими зрелыми плодами, и любовался оттуда прелестнейшим видом всей Алазанской долины. Канцелярские занятия, чтение, изучение грузинского языка и грамоты, разъезды, просиживания у дымных очагов в длинные зимние вечера, слушая рассказы старожилов – вот в главных чертах картины того образа жизни, какую он вел в одном из заброшенных углов далекого края. Через год Арнольд Львович уже без акцента говорил по-грузински, умел читать и писать, нарядился в самый удобный и красивый, получивший право гражданства на Кавказе, черкесский костюм, обзавелся собственной верховой лошадью, оружием и всеми принадлежностями коренного джигита и довольно скоро стал искусным наездником. Он изъездил весь этот живописный горный округ, наблюдая нравы и обычаи местных племен. Его последующая карьера читается, как захватывающий роман: служба в Тианети, участие в строительстве дороги из Тианети в Тифлис для перемещения на повозках (до этого жители перемещались по узким и опасным тропинкам только верхом), особо хорошее отношение к нему Михаила Семеновича Воронцова, наместника на Кавказе, переход на военную службу, участие в любительском спектакле и т.д. Несмотря на молодость Арнольда Львовича (которому тогда было всего 19 лет), Челокаев всецело доверял ему и поручал много дел, включая разборы тяжб между жителями и даже участие совместно с местной гражданской милицией в полувоенных действиях против соседних «непокорных» горцев. За отвагу в одном из таких походов Арнольд Львович получил из рук самого М.С. Воронцова Георгиевский крест – небывалая вещь для гражданского чиновника! Об этом Арнольд Львович писал: «Наконец настало утро памятного мне 20 июля 1846 года. Около девяти часов главнокомандующий вышел из своей комнаты на большую деревянную галерею, окружавшую дом, где толпились вся свита и множество разных князей, почетных жителей, чиновников из Телава, военных из лагеря, приветствовал всех весьма любезно и затем с генералом Вольфом подошел ко мне: «Мне очень приятно, любезный З., слышать о тебе (граф говорил «ты» молодым людям, которым хотел выразить свое расположение, и оскорбляться этим не только никому не приходило в голову, а напротив, это выходило у него как-то особенно дружески, приветливо) такие лестные со всех сторон отзывы; если бы большинство наших чиновников и офицеров по твоему примеру изучали языки и обычаи страны, то это очень облегчило бы нам всю задачу; к тому же ты еще такой лихой наездник и храбрый воин, что я с особенным удовольствием исполняю просьбу твоего начальника и награждаю тебя Георгиевским крестом, вполне тобой заслуженным». («Двадцать пять лет на Кавказе»). Во время встречи с жителями Тианети М.С. Воронцов избрал себе в переводчики Арнольда Львовича. Один из тианетских жителей заявил, что хотя «их долина весьма благодатна, хлеб родится прекрасно, сена много, лесу тоже, но они так замкнуты кругом горами, что никуда почти не имеют свободного сообщения, и сбыта всем их произведениям нет». Наместник незамедлительно решил эту проблему: расспросил подробно о направлении дороги к Тифлису, о ее протяжении и возможности ее расширения для повозочного сообщения, проверил тут же все на карте, сделал нужные распоряжения и приказал к его возвращению в Тифлис подготовить план и смету расходов. Так появилась дорога из Тианети в Тифлис, в строительстве которой деятельное участие принимал Арнольд Львович Зиссерман. В 1847 году Михаил Иванович Челокаев внезапно умер, а с его преемником (Леваном Челокаевым) отношения не сложились. В 1848 году, не без содействия М.С. Воронцова, Арнольд Львович был определен приставом в Элисуйское владение, где большинство населения составляли различные тюркские племена. Он довольно быстро овладел в совершенстве «татарским» (в то время «татарами» на Кавказе называли всех мусульман, а «татарским языком» – кавказский диалект тюркского и близкие  к тюркскому языки, по словам Зиссермана он говорил на «адербиджанском наречии татарского языка»), что чрезвычайно повысило уважение местных жителей к нему. Элисуйское владение раньше принадлежало султану Даниель-Беку, который был дружественно расположен к России и даже имел чин генерал-майора в российской армии. Но в 1844 году Даниель-Бек перешел на сторону Шамиля и бежал в горы. В горах было много «качагов», которые совершали дерзкие набеги на населенные места. Прежнего пристава они похитили из его дома в ауле Ках и убили, но это не смущало молодого искателя приключений. Пристав в те времена был и судьей и представителем власти, и Арнольду Львовичу приходилось разбирать много тяжб, сидя под развесистым деревом в саду своего дома в Кахе. Интересно заметить, что его помощником в те времена был некто Хаджи-Ага (или, как тогда писали, Гаджи-Ага), поручик российской армии, родом горец, который впоследствии прославился тем, что нанес смертельный удар Хаджи-Мурату, когда тот бежал от русских в 1852 году. Этот эпизод описан Толстым в его повести «Хаджи-Мурат». Во время посещения Элисуйского владения М.С. Воронцов, обращаясь к Зиссерману, сказал: «Я слышу, любезный З., что ты успел в это короткое время уже выучиться по-татарски? Ну спасибо, что не теряешь напрасно времени… Представьте себе, Борис Гаврилович [Чиляев (Чилашвили)], продолжал князь, между тушинами выучился по-грузински, здесь в несколько месяцев по-татарски, – удивительна я способность. Если бы нам побольше таких молодых людей, управление много бы выиграло». Михаил Семенович с улыбкой спросил: «А что ты все еще гражданский чиновник?» – «Точно так, ваше сиятельство, губернский секретарь», ответил Арнольд Львович. («Двадцать пять лет на Кавказе» с. 298).
В 1849 году, по ходатайству Воронцова, его перевели на военную службу, в чине корнета. Подробней об этом в письме Воронцова военному министру, князю Чернышеву: «Элисуйский пристав весьма часто должен собирать милицию, участвовать с нею в военных действиях и вообще делать по военным обстоятельствам края распоряжения, могущие быть успешно выполненными только лицами, носящими военное звание. Должность эту занимает ныне губернский секретарь Зиссерман, который известен мне по отличной службе, распорядительности и храбрости, оказанной им в Тушетии, при отражении набегов дидойцев, за что он и получил в 1846 году Георгиевский крест. Желая оставить именно сего чиновника, прошу исходатайствовать Высочайшее соизволение на переименование в корнеты, с состоянием по кавалерии». Чернышев составил доклад императору, в котором было написано, что «по существующим узаконениям Зиссерман никакого права на переименование не имеет, но в удовлетворение ходатайства князя Воронцова, в уважение заслуг сего чиновника, зависит единственно от Высочайшего соизволения». На докладе резолюция: «Высочайше повелено исполнить» («Двадцать пять лет на Кавказе», с.316).
В 1850 году А. Л. Зиссерман познакомился с князем Александром Ивановичем Гагариным, Дербентским губернатором, которого перевели в Кутаиси на должность военного губернатора. Взгромоздившись на перекладную, пустился Арнольд Львович в путь к новым, еще невиданным местам в адъютанты к Гагарину. К большому сожалению Арнольда Львовича, жаждавшего военной службы, ему предложили почти гражданскую должность помощника уездного начальника. А.Л. Зиссерман прожил в Кутаиси до конца 1850 года, совершил вместе с А.И. Гагариным и в одиночку несколько весьма интересных поездок по всем направлениям Имеретии, Гурии, Мингрелии и Абхазии, входивших в состав Кутаисской губернии. Сопровождал А.И. Гагарина во время его ознакомительной поездки по губернии. Были они в Озургетах, в укреплении Николаевском, Поти, Анаклии, Редут-Кале, где пробыли двое суток, «угощаемые на славу местным тузом негоциантом-греком Хионаки», далее в Очамчири, Самурзакано и Зугдиди – везде их встречали с почетом и большим радушием. Из этой поездки у Арнольда Львовича осталась память об особенном, в других местах Кавказа совсем не встречаемом, колорите: «густые девственные леса, громадные стволы деревьев, обвитых дикой виноградной лозой и плющом, развалины древних храмов и башен, тоже обросших плющом». А.Л. Зиссерман у губернатора был постоянным докладчиком и переводчиком массы просителей и жалобщиков, но все – и местность, и лица, и дела за это время, почти изгладились из его памяти. Наиболее яркий, запечатлевшийся в памяти момент в жизни Арнольда Львовича этого периода, – сопровождение осенью 1850 года путешествующего по Кавказу наследника, будущего Императора Александра II. Он подробно описал, как встречал у Сурамского перевала и сопровождал цесаревича в полной драгунской форме, общей для всей Кавказской армии, при шашке на всем пути следования его кортежа у самых дверец переднего экипажа. Остановившись у Мелитской станции, наследник обратился с речью к выстроенному вдоль дороги конвою, состоявшему человек из полутораста имеретинских князей и дворян, в их оригинальных костюмах, с блинчиками (папанаки) вместо шапок на кудрявых головах, в блестящем вооружении, на отличных маленьких лошадках. Арнольд Львович оглянулся, увидел, что им никто не переводил сказанных слов, и громко внятно передал им всю фразу цесаревича по-грузински. Позже, за обедом, цесаревич спросил: «Кто это у вас молодой офицер, так хорошо владеющий грузинским языком?» Ему назвали имя и добавили: «Этот молодой человек, пробыв несколько месяцев на Лезгинской линии также отлично выучился по-татарски» На это цесаревич ответил: «Да, если бы нам побольше таких молодых офицеров на Кавказе, польза была бы большая; их нужно поощрять». («Двадцать пять лет на Кавказе»). Чуть позже цесаревич имел возможность оценить и знание А.Л. Зиссерманом немецкого языка. Цесаревич обратился к нему с улыбкой: да Вы и по-немецки говорите?» – «Говорю, Ваше Высочество».
В январе 1851 года поручик А.Л. Зиссерман покинул Кутаисскую губернию, получив назначение адъютантом в третий батальон Дагестанского пехотного полка. Началась полковая жизнь: будни, учения фронтовой службы сменялись походами и боевыми действиями против горцев. Вскоре он был произведен в ротные командиры, пришлось держать долгие караулы по ночам.
В 1853 году в Темир-Хан Шуре произошел интересный эпизод в жизни Арнольда Львовича: совершенно неожиданно, ему предложили принять участие в любительском спектакле. Капитан Апшеронского полка князь Иван Романович Багратион, родной племянник героя Отечественной войны, Петра Ивановича Багратиона, с которым Арнольд Львович был знаком по встречам в походах, увидев его у генерала Семена Алексеевича Волкова, сказал: «Вот, ваше превосходительство, судьба посылает нам клад; такого «первого любовника» в целом Дагестане не найдете!» («Двадцать пять лет на Кавказе»). Багратион поспешил рассеять недоумение Арнольда Львовича. Оказалось, что они решили устроить любительский театр с благотворительной целью. Труппа составилась такая, что с большим успехом могла бы выступать в любом провинциальном театре. Особенно хороша была женская труппа, благодаря супруге офицера, которая была актрисой. Недоставало только первого любовника; все кандидаты не удовлетворяли требовательного Багратиона. Арнольд Львович, мотивируя тем, что никогда в жизни не выступал на сцене, не умеет петь и «одержим робостью», отказывался от этой роли. Однако ему приказали остаться в Шуре, и принять участие в водевиле «Нет действия без причины». Так очутился он в столице Дагестана, «среди разгара самой кипучей, беззаботной веселости, между славными ребятами!» Жил он в квартире Багратиона. «Багратион – музыкант, певец, танцор, – одним словом, тип воспитанника школы гвардейских юнкеров или пажей и гвардейского кирасирского офицера сороковых годов – был избран режиссером и главным распорядителем; он же писал музыку для куплетного пения, он же обучал оркестр, он же направлял работы декораций, распределял роли и проч.». («Двадцать пять лет на Кавказе»). Роль Арнольд Львович выучил, на репетициях удостаивался одобрений и Багратиона и Волкова, аккуратно присутствующих на всех репетициях, но, очутившись на сцене, перед несколькими сотнями зрителей, сразу растерялся, затем робость исчезла и постановка имела большой успех. Целые три месяца провел он в Шуре, в качестве «первого любовника». Веселье шло каким-то запоем: то обеды, то балы в клубе, то вечера в частных домах, а главное – каждый день репетиции с завтраками – источник бесконечных забавнейших сцен, сплетен, мелких интриг, анекдотов. С наступлением великого поста театр прекратился, и Арнольд Львович отправился в свою роту. В Дагестане А.Л. Зиссерман принимал активное участие во многих военных действиях, был ранен, участвовал вместе с генерал-фельдмаршалом А. Барятинским во взятии Гуниба и сдаче Шамиля в плен в 1859 году. Подробно и в интересной форме опишет Арнольд Львович процесс сдачи имама царским войскам. Новый главнокомандующий Кавказской армией, наместник, князь А.И. Барятинский ценил деятельного, скромного офицера и давал ему много необычных поручений. Одним из них была даже миссионерская работа! Несмотря на лютеранское вероисповедание, ему было поручено проведение ряда мер по восстановлению православия среди отпавших осетин. В 1861 году, в чине подполковника, он был назначен командиром 1-й бригады Кубанского Войска, со штаб-квартирой в станице Ладожской.
В 1865 году Арнольду Львовичу Александром II был пожалован в награду за службу на Кавказе и преимущественно за боевую деятельность во время Кавказской войны, в вечное и потомственное владение участок в 1000 десятин (приблизительно 1100 га) на северном берегу реки Зеленчук (приток Кубани), где он основал имение «Награда», вблизи которого сейчас находится хутор его имени Зиссермановский. Он построил небольшой дом и развел сад и виноградник, но долго ему там жить не пришлось: вскоре он вышел в отставку и переехал в Петербург.
С ранней молодости у Арнольда Львовича проявился писательский талант. Он вел дневник, в котором детально описывал многочисленные и красочные происшествия своей жизни. В 1846 году по инициативе М.С. Воронцова в Тифлисе стала издаваться политико-литературная газета «Кавказ», «…предназначенная для распространения в крае полезных сведений и современных известий… для ознакомления России с особенностями жизни, нравов и обычаев племен, населяющих Кавказский край». А.Л. Зиссерман решил попытать себя на литературном поприще и послал в газету свои заметки о набеге дидойцев и действии против них (за которое он получил Георгиевский крест). Заметки были напечатаны. Так двадцатиоднолетний Зиссерман стал журналистом. С тех пор он регулярно посылал сообщения в «Кавказ», а затем и в такие столичные журналы, как «Современник», «Русский Архив», «Русская Старина» и другие. В Петербурге он главным образом занимался литературной деятельностью: работал над биографией Кавказского Главнокомандующего князя Александра Ивановича Барятинского; историей 80-го Пехотного Кабардинского полка и над книгой воспоминаний «Двадцать пять лет на Кавказе». В течение 1876-1878 годов в «Русском вестнике» печатались отрывки из воспоминаний Арнольда Львовича Зиссермана о долголетней службе на Кавказе. Позже он решил издать «воспоминания» с некоторыми исправлениями и дополнениями – отдельной книгой, разделив ее для удобства на две части, с тем чтобы всем, служившим на Кавказе напомнить давно минувшие дни. Он писал: «Кавказ прежних времен имел свойство так привлекать к себе всех, проведших в нем несколько лет, что привязанность к нему не исчезала и после долгого времени, проведенного в других местах. Таким старым кавказцам дороги всякие о нем воспоминания, и их-то (а число их, рассеянных по всем уголкам нашего обширного отечества, очень значительно) имел я главнейше в виду, составляя мой посильный труд». Книга эта, увидевшая впервые свет в 1879 г., представляет собой яркий образец мемуарной литературы.
В 1889 году, желая уйти на покой в деревню, он приобрел небольшое имение недалеко от сельца Лутовиново Тульской губернии, в 12 километрах от имения Толстого Ясная Поляна. Два писателя встречались и не единожды в Лутовиново и в Ясной Поляне. Они беседовали о Кавказе и кавказцах, об общих знакомых на Кавказе, где Толстой был в 1851-1854 годах. Чаще всего разговор у них заходил о Хаджи-Мурате, которого особенно почитал Арнольд Зиссерман, о Шамиле, о генералах и солдатах. Об особом интересе к творчеству друг друга говорит тот факт, что А.Л. Зиссерман подарил Л.Н. Толстому свою книгу «25 лет на Кавказе» с автографом, а последний, в свою очередь, – полное собрание сочинений. Воспоминания Арнольда Львовича о кавказских походах и в особенности о Хаджи-Мурате были чрезвычайно важны для Толстого. Этой книгой Толстой пользовался как источником при написании «Хаджи Мурата». Примечательно, в личной библиотеке Л.Н. Толстого имеются две части труда А.Л. Зиссермана «Десять лет на Кавказе», опубликованные в журнале «Современник» в 1854 году: октябрьский (N10) и ноябрьский (N11) с двумя загнутыми уголками: по одной в каждом номере (N10 – с. 118; N11 – с. 1). Отдавая должное гениальному писательскому таланту Л. Н. Толстого, А.Л. Зиссерман не разделял его религиозно-философских воззрений. В письме П.И. Бартеневу от 21 марта 1892 года А.Л. Зиссерман пишет: «...Как вам нравится дело «Московских Ведомостей» с гр. Л.Н. Толстым? При всем моем поклонничестве великому таланту моего великого соседа Льва Николаевича, я, однако, решительно становлюсь на сторону «Московских Ведомостей». – Господи, до чего может договориться человек, возгордясь и самовознесясь до роли пророка, основателя новой религии, реформатора всемирного общественного строя и т.п.! Какой славы, какого еще венка, какого больше права на памятник нужно было автору бесподобных произведений – «Войны и мира», «Анны Карениной», «Казаков», «Севастополя» и Кавказских очерков и проч. и проч. ...».
Жизнь Арнольда Львовича оборвалась трагическим образом 4 (16) сентября 1897 года: на него при рубке леса в его имении упало дерево. В последние годы жизни он плохо слышал и не отреагировал на окрик сына. Похоронен в селе Кишкино Тульской обл., внутри церковной ограды. Могила не сохранилась, так же, как и дом Арнольда Львовича в селе Лутовиново. Журнал «Русский Архив» писал: «Труды Зиссермана на боевом и мирном поприщах останутся навсегда памятны русским людям».
Арнольд Львович не был единственным из семьи Зиссерманов, кто посвятил годы жизни службе на Кавказе. Когда Арнольд Львович прочно обосновался на Кавказе, за ним туда последовала вся семья – братья, сестра и даже родители. Отец дослужился до чина статского советника и к концу своей карьеры был старшим ординатором Пятигорского военного госпиталя. Интересовался бальнеологией и опубликовал несколько научных статей на эту тему. Следует особо отметить младшего брата Арнольда Львовича, Карла. Вот, что пишет о нем его племянник Владимир: «...он окончил Киевский университет и долго служил по администрации на Кавказе. Обладал блестящими способностями, которые, в соединение с тактом, трудолюбием и обликом истого джентльмена, быстро выдвинули его по службе». Службу Карл Львович начал в 1859 году, в судебном департаменте главного управления кавказского наместника. Как член Тифлисского распорядительного городского правления, комиссии о мостовых при строительном отделении Тифлисского губернского правления, особой комиссии, образованной для определения границы городской черты Тифлиса и как правитель канцелярии Тифлисского губернатора, Карл Львович внес существенный вклад в благоустройство Тифлиса. Кроме того, он принимал участие в комиссии по устройству Кавказского коннозаводства. Являлся редактором «Сборника статистических материалов по Тифлисской губернии». В 1876 году был назначен ставропольским вице-губернатором, а через шесть лет – губернатором. За время управления губернией Карл Львович принимал все меры по улучшению благосостояния вверенного ему края. В 1887 году его перевели на должность Тифлисского губернатора. Скончался в 1888 году, ему было 49 лет. Сын Карла Львовича, Иван с 1888 года занимал должность обер-офицера для делопроизводства по военной части при Кутаисском военном губернаторе; с 16 декабря 1895 года – столоначальник канцелярии Главного по военным нарядам управления Кавказского края; с 1900 г. – член Кутаисского губернского по крестьянским делам присутствия; на лето 1916 года – генерал майор. Умер в эмиграции в Египте. У Ивана Карловича было несколько детей. Один из них, Петр Иванович Зиссерман – пушкинист, родился в Кутаисской губернии в 1888 году. Остался в СССР. В Петрограде с октября 1926 по июль 1930 года был научным сотрудником Пушкинского Дома. Проходил по «делу Пушкинского Дома». После обыска в квартире был арестован и расстрелян. Несколько его работ опубликовано в сборнике «Пушкин и его современники».
Что касается остальных детей Льва Карловича Зиссермана, то Юлиан был ротмистром Переяславского драгунского полка. Уйдя в отставку, являлся непременным членом Дворянского Земельного банка в Тифлисе. Генрих, после окончания Киевского университета, долгое время служил прокурором Ставропольского окружного суда и, как пишет в своих воспоминаниях младший сын Арнольда Львовича, Владимир, «составил себе известность, главным образом, как остряк-каламбурист». София была замужем за подольским дворянином польского происхождения, Руденко-Сахновским, имела двух сыновей, которые принимали участие в русско-турецкой войне.
Сам Арнольд Львович обзавелся семьей в возрасте тридцати пяти лет. В 1859 году его очаровала 17-летняя воспитанница Смольного института благородных девиц, Анна – дочь Василия Ивановича (Петера Вильгельма) фон Смиттена – начальника финансового департамента управления кавказского наместничества, родом из старинной семьи эстляндских (эстонских) дворян шведского происхождения. Анна Васильевна не осталась равнодушной к ухаживаниям энергичного и умного офицера с боевыми орденами на груди, и они поженились. У них было четыре дочери и три сына. Старшая дочь Елена, к безутешному горю родителей, умерла в возрасте 22 лет в Тифлисе. Вот что пишет о ней в своих воспоминаниях ее младший брат Владимир: «Затрудняюсь достаточно выразительно описать эту замечательную девушку – природный ум, чутье, такт, начитанность, знание языков, изящество повадки, благородство чувств и взглядов, любовь к родителям, сестрам и братьям, наконец, чудесное сопрано, музыкальность – все гармонично сочеталось в незабвенной Леночке». Следующие две дочери – Ольга и София – вышли замуж за двух братьев, остзейских баронов Оскара и Германа Тизенгаузенов. Затем следовал сын Василий – профессиональный пианист и преподаватель музыки. Следующий сын – Павел – был большим оригиналом. Во время русско-японской войны командовал казачьей сотней, участвовал во многих сражениях, получил ряд орденов и наград. Выйдя в отставку, женился и уехал на родину жены в Ярославскую губернию, где выстроил себе невероятный замок в готическом стиле. Замок этот был местной достопримечательностью, но в 1960-ых был разобран «по кирпичику», как пишет одна местная жительница. Остался только роскошный парк. Павел Арнольдович мнил себя чуть ли не каким-то тевтонским рыцарем. Погиб в Киеве в Гражданскую войну. Младший сын – Владимир, окончив юридический факультет Московского университета, служил в Государственном Банке. Выйдя в отставку в 1907 году, постоянно жил в Лутовинове, занимался сельским хозяйством, был земским начальником. Когда разразилась Первая Мировая война, он добровольцем ушел в действующие войска. Революция застала его на турецком фронте, откуда он с группой солдат и офицеров был переброшен на Дальний Восток, где присоединился к белому движению. По окончании Гражданской войны переехал в Харбин, где долгое время служил на Китайской Восточной железной дороге и, после оккупации Маньчжурии Японией, на Южно-Маньчжурской железной дороге. Из детей Владимира стоит особенно отметить его третьего сына – Павла. Вторая мировая застала его в Бельгии. Он был схвачен фашистами и заключен в концентрационный лагерь, откуда ему удалось бежать и присоединиться к группе французских партизан в Савойе. Павел Зиссерман геройски пал в 1942-м году недалеко от деревни Le Petit Bornand, прикрывая отступление своих товарищей. Благодарные французы укрепили на скале памятную доску. Жизнь младшей дочери Арнольда и Анны Зиссерман – Евгении – сложилась нелегко. Она хорошо знала иностранные языки и всю жизнь преподавала их, даже изобрела свой собственный «жизненный метод» преподавания. Но муж ее был слаб здоровьем, и они очень нуждались. Она умерла в 1931 году. Потомки Владимира теперь разбросаны по всему миру. Двое внуков (один из них – соавтор этой статьи) живут в Австралии, один – в США, остальные – в Англии, Франции и Швейцарии. Потомки Евгении – единственные, оставшиеся в России – находятся в Иркутске и Красноярске. Но всему этому поколению дорога память об их замечательном предке.


Константин Зиссерман
Нинель Мелкадзе

 
СЕМЕЙНЫЙ КОВЧЕГ С ГНЕЗДОМ СИНЕЙ ПТИЦЫ

https://i.imgur.com/O9vzlGB.jpg

Одним из самых значительных событий в культурной жизни Тбилиси в рождественские дни нынешнего года стала выставка «Диалог поколений», приуроченная к столетию основателя творческой династии Вахтанга Адвадзе. Выставка прошла в Международном центре культуры имени М. Бердзенишвили Тбилиси.
Три поколения семьи художников по-разному видят и отражают мир, их работы созвучны определенным отрезкам времени и выполнены в разной стилистике. Реалистическое творчество Вахтанга Адвадзе можно сравнить с полноводной рекой, то величавой в своем плавном течении, то бурлящей эмоциями. Наполненное парадоксами творчество его сына Владимира – напоминает бурный водопад, а декоративный стиль супруги Людмилы Морозовой-Адвадзе и абстракции внучек Марики и Нестан – хрустально-чистые родники.
Одна из самых известных работ Вахтанга Адвадзе «Письмо с фронта» (1967 г.) является великолепным образцом стиля сурового соцреализма. На переднем плане окаменевшая от горя старуха-крестьянка, для которой с гибелью на фронте сына рухнули земные надежды. За ее спиной на фоне каменной кладки стоят невестка и муж, не смеющие нарушить скорбного молчания матери. Пронизанную такой глубокой болью картину мог создать только человек, сам испытавший ужасы войны.
Родился заслуженный художник Грузии Вахтанг Адвадзе в 1919 году в Ахалцихе. Красота родного края, горы и зеленые ущелья всегда оставались основой его вдохновения. Он с детства проявил тягу к искусству и был принят в Москве в Строгановское училище. Однако судьбе было угодно, чтобы талантливый юноша не завершил курс обучения и ушел добровольцем на Финскую войну. А потом было неимоверно сложное испытание – четыре года разных фронтов Великой Отечественной войны. Как только наступил мир, он решил восстановиться в институте, и знаменитый Александр Дейнека, увидевший присланные Адвадзе фронтовые зарисовки, лично ходатайствовал о демобилизации солдата. Но по семейным обстоятельствам Вахтангу пришлось вернуться в Грузию, он окончил Тбилисскую Академию художеств, где его руководителем был профессор Аполлон Кутателадзе. Творчество Вахтанга Адвадзе многогранно: крупные тематические полотна, портреты, пейзажи, оригинальные графические работы, отражающие грузинский колорит, декоративно-изысканные зарисовки, созданные под впечатлением поездок в Египет и Прибалтику. В каждой его работе чувствуется индивидуальность большого мастера, вдумчивое вживание в тему, умение одним точным штрихом отобразить характер модели. При жизни у Вахтанга Николаевича, члена Союза художников СССР, кавалера Ордена «Знак Почета», было десять персональных выставок в Тбилиси, Москве, Ленинграде, Киеве, Ростове-на-Дону, Вильнюсе и других городах.
В отличие от реалистических работ Вахтанга Николаевича, картины Владимира Адвадзе – сложные пазлы, в которых отразились мировоззрение художника, его фантазии, мистические догадки, символика, сложные ассоциации с музыкальными и литературными образами, наблюдения, сдобренные известной долей иронии. Причудливое сочетание образов и предметов разрывают пространства излюбленной сине-красной гаммы художника, создавая полифонические композиции, заставляющие работать ум и чувства. На первый взгляд картины кажутся чересчур перегруженными, но, обнаружив ключ к их восприятию, понимаешь, что в них нет ни одной лишней детали. Они продуманы и выверены – Владимир Адвадзе создает их годами. Его картины можно пересказать, выстроить сюжет в манере Гофмана, Кафки, Хармса, Зощенко, Булгакова, а порой увидеть на холсте мудрую притчу.
В интервью, которое Владимир Адвадзе дал журналу «Русский клуб» накануне открытия выставки, он рассказал не только о семейной династии, фамильных традициях и ценностях. На сегодняшний день Владимир Вахтангович, а для друзей и внуков – просто Вова, является главой своего клана, в котором, если начинать творческую родословную с деда по материнской линии и принимать во внимания работы его подрастающих внуков, насчитывается уже пять поколений художников. Свой арт-объект с библейским названием «Омовение ног» Владимир Адвадзе посвятил деду Михаилу Морозову, который был бригадиром альфрейщиков, рисовал картины и писал стихи. Во время оккупации фашистами Твери все его работы исчезли, но дед, вернувшийся в разоренный дом, только и сказал: «Разве это беда! Горе, что мы потеряли Люсю!». Его дочь, будущую маму Вовы, отправили рыть противотанковые рвы, и она пропала. Оказалось, девушка добровольцем ушла воевать, и ее письма не доходили до родных почти два года. В комментарии к арт-объекту «Венок моим родителям» Владимир Адвадзе написал: «Разорванный круг старого абажура. Углы меди, похожие на доты. Разбитый чайник надежд. Извилистые тропы художников, иногда вееры и условные цветы».
Родители Вовы Адвадзе познакомились 23 февраля 1945 года. На вечере в честь дня Красной армии бравый боец Вахтанг танцевал с симпатичной телефонисткой Люсей Морозовой. С этого дня началась история их любви. Война для Вахтанга закончилась в Австрии. Полк Люси стоял в Венгрии. Влюбленный жених на попутках добирался на свидания в соседнюю страну. А потом они целый год счастливо прожили в послевоенной Вене. После демобилизации Вахтангу пришлось вернуться в Тбилиси, а Люся поехала рожать в Тверь, где на свет появился Вова. Мальчику было четыре года, когда Вахтанг переехал в Ростов-на-Дону, где получил, наконец, собственное жилье и смог перевезти туда семью. Людмила Морозова-Адвадзе окончила в Ростове художественное училище, в 1960 году в это же училище поступил Владимир. Вместе с родителями подросток постоянно ездил на пленэр: рисовать этюды на природе было семейной традицией. Вова вспоминает, что сам он пристрастился к рисованию довольно поздно.
– Когда мы жили в Твери, в дедовском доме, мама уходила на работу, я, четырехлетний, оставался один, – рассказывает художник, – как тогда было принято, радио было включено постоянно, помню, как влезал на табурет и дирижировал музыкой из репродуктора. Очень часто передавали «Ленинградскую» симфонию Шостаковича. Я ее знал наизусть. Поэтому утверждаю, что первые уроки композиции получил у самого Шостаковича.
Затем семья переехала в Тбилиси. Годы студенчества Вовы совпали с «оттепелью». Он совершенствует свое мастерство в стенах художественного училища им. Якова Николадзе, поступает на факультет станковой живописи Тбилисской Академии художеств. В 1965 году на нашумевшей Первой республиканской молодежной художественной выставке в Тбилиси его работу выделили за оригинальность мышления. В годы учебы он занимается графикой, коллажем, ищет свой творческий почерк, но времена меняются, и его дипломную работу «Весна» в 1970 году в Академии прокатили, обвинив автора в формалистических тенденциях. В течение последующих лет художнику-авангардисту приходилось постоянно отстаивать свое право на индивидуальность.
Картины Владимира Адвадзе отражают путь познания мастера, его ошибки, сомнения, преодоление соблазнов. В последние годы он выставлял только свои арт-объекты, однако с картинами его можно ознакомиться в фейсбуке. Отметим, что автор счел нужным снабдить их комментариями, при этом уточняя, что никакие объяснения не могут передать точности замысла, зритель волен сам трактовать, анализировать и фантазировать на тему его метафизического поиска истин.
В частной коллекции в Канаде нашел пристанище «Корабль из прошлого», созданный Вовой в 1986 году. Автор пишет в комментарии: «Я – космонавт. Я – корсар. Я – рыцарь печального образа, вечно сражающийся в кости со смертью. Летящий в бездне. И хрупкая сияющая скорлупа ковчега спасения». В комментарии к холсту «Художники» (интерьер в экстерьере 1983-88 гг.): «Лепные украшения на стене срываются, превращаются в кита. Левиафан держит меня в пасти (неизвестно, может, я сам туда залез), но я, как старый гусар в отставке, не сдаюсь и держу стяг моего легиона, легиона профессиональных художников. На рыбине свила гнездо моя жена Ольга»...
Около 15 работ Владимира Адвадзе находятся в США в Музее современного искусства Зиммерли. Его картины представлены в различных музеях Грузии, а также находятся в частных коллекциях в Германии, Греции, Турции, Японии, Италии, Израиля, Канады. Полотно «Город-орган» было представлено на выставке, посвященной годовщине террористического акта 11-ого сентября 2001 г., а затем Грузия передала эту картину в дар мэрии Нью-Йорка. Однако большая часть коллекции – более семидесяти картин и арт-объекты находятся в домашнем собрании, многие из них представлены на выставке «Диалог поколений».
А вот картин Вахтанга Николаевича на родине осталось немного. В разные годы жизни мастера его работы были приобретены ведущими музея страны. Они находятся в Музее изобразительных искусств Грузии, в собраниях Государственной Третьяковской галереи и Музея культуры Востока (Москва), Русского музея (Санкт-Петербург), музея Русского изобразительного искусства (Киев), в картинной галерее Ростова-на-Дону. В настоящее время работы художника попали в частные собрания известных зарубежных коллекционеров. Последние годы жизни Вахтанга Адвадзе совпали с глубоким кризисом постсоветского периода. Художник решил подарить свои крупные полотна грузинскому народу. Но в музее от дара отказались, сославшись, что нет машины для транспортировки картин. Мастер был глубоко обижен, и тогда Вова пообещал отцу, что обязательно сделает так, чтобы картины Вахтанга Николаевича видели люди во многих странах. Слово он сдержал, уступив более ста картин отца зарубежному дилеру. В 2004 году состоялась посмертная персональная выставка Вахтанга Адвадзе в Риме. С большим успехом она прошла в галерее Карло Бьяджиарелли, поставщика произведений искусства для коллекции Ватикана. Несколько работ галерист оставил в своем собрании, а часть картин были приобретены коллекционерами из разных стран. В последние годы высоко оцененные картины Вахтанга Адвадзе стали появляться на престижных аукционах, в частности, были проданы на «Сотбис».
Традиции семьи продолжают дети Владимира и Ольги. Старшая дочь Мариам два года назад безвременно ушла из жизни в молодом возрасте. Пережить эту утрату родным помогают вера и духовные ресурсы. Марика Адвадзе окончила сценарный факультет театрального института, была способным дизайнером интерьеров, обладала талантом испытывать радость от каждого мгновения земного бытия. Вторая дочь Нестан – архитектор, участница международных конкурсов в Берлине и Пекине, она пишет излучающие внутренний свет и тепло картины. Сын Николай – выпускник отделения скульптуры Тбилисской Академии художеств. Дедушка Вахтанг Николаевич постоянно занимался образованием внуков, приучал к порядку, наблюдал, как дети рисуют. Бабушка Люся и Ольга Адвадзе также посвятили себя семье. При этом Люся продолжала создавать нарядные и жизнерадостные картины, а Ольга много лет проработала концертмейстером в театральном институте, она и сейчас принимает активное участие в мероприятиях мультиэтнических обществ Грузии, устраивает выставки, организует концерты молодых исполнителей. Дух творческого созидания Оля стремилась привить своим детям. Девочки Марика и Нестан росли в стабильное время, они занимались в школе искусств, посещали бальные танцы, не пропускали ни одной премьеры. На одной из выставок в Доме кино их детские работы отметил Сергей Параджанов.
По словам Вовы, он сделал все, чтобы Ника, детство которого пришлось на тяжелый период, все-таки получил хорошее образование. За подрастающих внуков он может только порадоваться – перед ними открыто столько возможностей – спортивные секции, художественные студии, участие в различных образовательных программах. Вова считает, что современных детей нет смысла воспитывать нотациями, надо уделять им время и проявлять терпение. Мальчики оценили такой подход и изготовили для Вовы медаль «Супер-дед».
– Вспоминаю свое послевоенное детство, – говорит Вова, – однажды отец спросил меня, о чем я мечтаю, и я ответил: «О колбасе!». Отец был ошарашен, вечером он принес мне килограмм бараньей колбасы, и я накинулся на нее, как волчонок. Пусть мои внуки никогда не испытают голод и лишения.
Никто из семьи не уехал из Грузии в сложные годы. Они черпают силы, поддерживая друг друга. Адвадзе устроены так, что параллельно с неизбежной рутиной постоянно занимаются творчеством. Если выпадает свободный день – едут осматривать какой-нибудь старинный монастырь, или крепость, если есть средства – отправляются в путешествие. Вова редко выбирается в дальние странствия, но дважды в день по утрам и вечерам совершает моцион по ипподрому. В своем домашнем ковчеге он просыпается раньше всех, работает, отдыхает в обществе холеной Плутарии. Кошка и художник живут мирно, за исключением тех минут, когда Вова любуется экзотической красоткой Жозефиной из рода йеменских хамелеонов. Плутария этого решительно не ободряет, но расправиться с соперницей она готова по многим соображениям, а не только из ревности, поэтому жизнь в ковчеге не лишена антагонизма.
По картинам Вовы можно изучать литературу, хотя они ни в коем случае не являются иллюстрациями книг. На его полотнах знакомые герои начинают жить самостоятельной жизнью. Среди персонажей картин то и дело появляются Дон Кихот на Росинанте, мифологические чудовище, злодей в узнаваемом пенсне Лаврентия Берия, восточные божки, тираны-завоеватели, космические странники, фантастические гусеницы. Размеры статьи не позволяют процитировать комментарии к его картинам и арт-объектам. Всем, кто ими заинтересуются, советую посетить страницу Владимира Адвадзе на фейсбуке. Там можно получить рецепт, как создавать арт-объект, или уловить «Превращение цветомузыки в цветозапах». Или узнать, как «Пройти сквозь игольное ушко». (Арт. объект. 2014 год). «Сей объект, похожий на африканское капище, или место поклонения северных народов, может почувствовать тот, кто карабкался, терпя насмешки. Просчитывал, по своему разумению, шахматные ходы, терпел боль венка тернового. Но прошел. Попробуйте Вы, потяните жребий удачи у попугая Бори. Приглашают ритуальные столбы-швейцары. О! Счастливчик!!!».
На картинах художника разворачивается битва между добром и злом. Темные силы он обычно изображает с большой долей сарказма. По большому счету, «Охотники за Ираком» жалки в своей разрушительной слепоте. Персонажи художника рулят на пылесосе, грызут яблоко соблазна, попадают в мясорубку, ставят себе модные протезы, и вообще творят черт знает что. Как на картине «Похищение премьерши» (случай из жизни, в гофмановском стиле): «После триумфального концерта сексапильная прима выпила. И, представьте себе, пропала. И не одна. Прихватили даже виолончель. Несчастной свернули шею, чуть-чуть придушили. Схватил некто, выскочивший из чертовой табакерки. Бедная-бедная премьерша».
Одна из картин Вовы Адвадзе называется «Когда мать-крокодилица носила меня в зеве». Ракурс полотна вполне кинематографичный: из нутра разверстого зева-пещеры с острыми клыками по краям. В фантастической колыбели-ладье лежит над самой бездной младенец, которому предстоит познать мир.  
Самый свежий холст, представленный на выставке, называется «От кумирни к кумирне над бездной. У слияния Красной, Желтой и Голубой рек. Направление ветра зюйд-зюйд-вест». Центральная фигура полотна – канатоходец. Он балансирует без страховки над пропастью. Только два веера поддерживают его равновесие. А буря надвигается, с каждым шагом риск сорваться в пропасть возрастает. Но человек (по словам художника, «темный мужичок, совсем не герой, а просто творец, а, может быть, моряк») упорно движется от одной вехе к другой. Дороги назад нет. Правила таковы, что идти можно только вперед. Повернул назад – погиб. В этом заключается суть смысла бытия. Жизнь дана, чтобы двигаться от кумирни к кумирне, познавать мир и себя. А не для того, чтобы есть, пить, рожать, считает мастер.
В комментарии к картине «Автопортрет глаза, контрабаса, черепахи и Великих Учителей» художник пишет: «…пройдешь путь свой без страха и упрека – неумолимо, как черепаха. Не сломать выю твою. Нa каждом шагу твоем, победителя, расцветут цветами Они. В дорогу тебе даны палитра и два горшка знаний. Глаз души твоей да не ослепнет, путник!».
На выставке представлена эстафета творчества представителей разных поколений и стилей одной семьи. На старте у всех равные условия: кисти, краски, холст. А также «два горшка знаний». Что внутри? Вот тут-то и кроется тайна, которая делает путь творца бесконечным, а искусство вечным.


Ирина Владиславская

 
ДИАНИНЫ: СПЛЕТЕНИЕ СУДЕБ

https://i.imgur.com/zzwXUp5.jpg

В 1997-1998 годы Национальной Парламентской библиотекой Грузии руководил доктор филологических наук Александр Картозия, который с огромным энтузиазмом стремился превратить Национальную Парламентскую библиотеку Грузии в мекку научного туризма для всех заинтересованных в исследовании Кавказа и сопредельных стран. Наряду с этим он старался обеспечить интеллигенцию страны новейшей литературой для научного и культурного развития страны. В это время в библиотеку пришли Кирилл Хавард и Ирэн Гедеванишвили-Хавард с предложением помощи. Посовещавшись с Александром Картозия, они решили организовать в Национальной библиотеке абонементное обслуживание изданной на Западе литературой. Для этого Кирилл Хавард привез из Франции большое количество книг и библиотечный инвентарь. Специфика такого обслуживания состояла в том, что абоненты имели возможность бесплатно взять любую книгу во временное пользование, а при желании приобрести в собственность за мизерную плату. Александр Картозия выделил помещение в здании Национальной Парламентской библиотеки и сотрудников в помощь. Многие сотрудники принимали участие на начальном этапе формирования библиотеки: разбирали привезенные супругами Хавард книги, раскладывали по предметным рубрикам, составляли каталоги, знакомили читателей со спецификой нового начинания. Среди тех, кто с интересом и любопытством отнесся к этому начинанию, разбирал, привезенные Гавардами книги, раскладывал их по полкам… был и автор этих строк. Кирилл Хавард в общении оказался чрезвычайно интересным, широко эрудированным человеком. Он был сыном эмигрантов из объятой революцией Российской империи. Судьба его родителей – потрясающее свидетельство трагической истории революционной России.
Как-то раз Кирилл Хавард попросил меня найти информацию о его деде – Александре Павловиче Дианине, сведения о котором он искал так долго и безрезультатно. Не вдаваясь в подробности, отметим, что в ходе поиска в «Советской энциклопедии» мы нашли заметку об Александре Павловиче Дианине; в «Музыкальной энциклопедии» – о Сергее Александровиче Дианине. Оказалось, что Александр Павлович Дианин (1851-1918) был выдающимся ученым-химиком – открыл реакцию конденсации кетонов с фенолами, нашедшую широкое применение в науке и производстве синтетических веществ. Эта реакция так и называется – реакция Дианина. Вклад Дианина в химическую науку был высоко оценен еще при его жизни: с 1895 года он четырежды избирался ученым секретарем конференции Академии, заведовал кафедрой химии в Военно-медицинской академии, был совещательным членом медицинского совета Министерства внутренних дел, в течение 18 лет занимал должность эксперта по судебной химии при медицинском департаменте Министерства внутренних дел.
Мы узнали, что книга Сергея Дианина «Бородин» – продолжение многолетней самоотверженной работы, начатой еще его отцом, Александром Павловичем Дианиным – учеником и духовным сыном Александра Порфирьевича Бородина. В другом труде Сергея Дианина – многотомнике: «Бородин Александр Порфирьевич. Письма А.П. Бородина: Полное собрание, критически сверенное с подлинными текстами. / С предисл. и примеч. С.А. Дианина. – Москва: Гос. изд-во. Муз. сектор, 1927-1950. – 4 т.» – отыскивали с энтузиазмом первооткрывателей рассеянные в сносках и примечаниях многие подробности о членах семейства Дианиных, жизнь которых оказалась тесно переплетенной с жизнью Александра Бородина. Отец композитора – имеретинский князь Лука Семенович Гедеванишвили. Однако Александр был рожден вне брака, а официальным отцом числился крепостной князя Порфирий Бородин. Перед своей кончиной в 1840 году родитель материально обеспечил мальчика и его мать, хотя фамилию и титул передать не смог. Тем не менее Александр Бородин сегодня – в числе наиболее чтимых композиторов не только в России, но и в Грузии, причем в обеих странах его считают «своим».
У Бородина была привычка проводить лето в средней полосе России, он любил лесные прогулки, изучал старинную русскую архитектуру, знание  которой было необходимо ему для создания исторической музыкальной эпопеи на тему «Слово о полку Игореве». А.П. Дианину хотелось видеть Бородиных летом где-нибудь в окрестностях Давыдова –  на родине «Князя Игоря». А.П. Дианин любил свою родную деревню. Будучи страстным охотником и превосходно зная окружавшие село Давыдово леса и поймы, он мог с увлечением рассказывать о живописных лесных полянах,  красивых озерах и ручьях. По всей вероятности, рассказы А.П. Дианина оказали влияние на решение Бородина провести лето в Давыдово. «Давыдовым я доволен донельзя! Как здесь хорошо! … А леса, бор, пойма – ходи всю жизнь не находишься, гуляй – не нагуляешься. Свобода-то! Свобода какая!», –  писал друзьям А.П. Бородин. «Высоченная четырехъярусная колокольня Преображенской церкви в селе Давыдово Камешковского района видна издалека и чем-то напоминает звонницу Петропавловского собора в Петербурге. Из десятков и сотен владимирских сел у этого особое очарование. Помимо необычного храма и удивительным образом сохранившегося при нем сельского кладбища, где уцелели почти нетронутые временем и людьми богатые памятники местных крестьян-отходников из темного гранита и светлого мрамора, Давыдово уже 130 лет связано с именем российского композитора-классика Александра Бородина. Здесь он провел три лета – в 1876, 1878 и 1879-м, создавая главное творение своей жизни – оперу «Князь Игорь». Можно сказать, что в определенном смысле Давыдово – родина известного на весь мир музыкального образа князя Игоря Святославича. Повернись история чуть иначе, село Давыдово вполне могло бы стать центром… российско-грузинской дружбы». (Фролов Николай. На родине «Князя Игоря»).
Еще одно хитросплетение судеб: Ирэн, супруга Кирилла Хаварда, в девичестве – Гедеванишвили, а один из Дианиных  – участник русско-турецкой войны, заболел и был похоронен в Грузии.
Основателем династии Дианиных в селе Давыдово является Павел Афанасьевич Дианин – прадед Кирилла Павловича Хаварда. После окончания духовной семинарии он был определен священником села Давыдово. В Давыдове он священствовал 52 года – до 1889 г. При нем был построен Преображенский храм – украшение и гордость села Давыдово. В конце 1830-х годов молодой тогда священник Павел Дианин вместо часто горевших и быстро ветшавших деревянных храмов выстроить каменный. Так в Давыдово появился один из самых значительных по размерам и красоте во всей округе храм. До сих пор рядом с церковной стеной сохранилось металлическое надгробие иерея Павла Дианина, которого односельчане похоронили в 1891 году на самом почетном месте. Павел Дианин был одним из основателей приходского народного училища. За долгие годы духовной службы был удостоен многих церковных наград. В знак благодарности прихожане храма преподнесли ему золотой наперсный крест. Характер Павла Афанасьевича раскрыл А.П. Бородин в одном из своих писем Александру Дианину: «Эта такая воплощенная простота. Доброта и теплота, какую я себе могу представить только в человеке, вышедшем из народа, но никогда не выходившем из народа. Сколько в нем врожденной, тонкой настоящей – не буржуазной европейской – деликатности, любезности, простоты без всякой приниженности, услужливости, без низкопоклонства». (Кудряшова С.Б., Харитонов С.С. // «Давыдовым я доволен донельзя» Александр Порфирьевич Бородин и семья Дианиных).
Дедушка Кирилла Хаварда – Александр Павлович Дианин (1851-1918) – был третьим сыном Павла Афанасьевича. После окончания Владимирской духовной семинарии он приехал в Петербург, где поступил в Медико-хирургическую академию. Под влиянием лекций Н.Н. Зимина и А.П. Бородина увлекся химией и решил вместо медицины избрать этот предмет своей специальностью. Позже он женился на приемной дочери А.П. Бородина – Елизавете Гавриловне Баланевой. После кончины Екатерины Сергеевны – супруги А.П. Бородина – к Дианину перешел архив Бородиных, а также по рекомендации Н.А. Римского Корсакова и В.В. Стасова обязанности душеприказчика – охранителя доходов с музыкального наследия А.П. Бородина. Относясь с большим уважением к памяти своего гениального учителя, А.П. Дианин сохранял архив в полной неприкосновенности до своей смерти; позднее его сын Сергей издал эпистолярное наследие А.П. Бородина.
Капитал, состоящий из отчислений за исполнение произведений А.П. Бородина, ввиду отсутствия у него прямых наследников, по закону должен был перейти учреждению, где служил А.П. Бородин. После долгих хлопот А.П. Дианин добился передачи этого капитала в фонд стипендий для студентов композиторского класса консерватории.
Следует отметить, что дети Дианиных выросли в атмосфере, где все дышало Бородиным. Сегодня ни одна работа по истории русской музыки второй половины XIX века немыслима без обращения к трудам С.А. Дианина. Более того, для каждого, кто обращается к теме Бородина, труды его сохраняют значение первоисточника. Во время Великой Отечественной войны Сергей Александрович Дианин вместе с женой и сыном был эвакуирован из блокадного Ленинграда в Давыдово. В 1943 году его сын скончался от туберкулеза. «Поселившись на родине предков, Сергей Александрович по своей инициативе открыл в собственном доме… музыкальную школу для сельских ребятишек. С. Дианин обучал детвору не только технике игры, но и постижению прекрасного. «Наш дедушка Дианин», – так называли его ученики. В 1967 году Дианин написал завещание, отдав свой дом сельсовету «для использования в качестве музея или школы». В 1968-м он скончался в родовом доме накануне 80-летнего юбилея. …Последнюю волю Сергея Дианина выполнили лишь спустя 12 лет после его кончины, когда в 1980 году в Давыдове открылся-таки музей Бородина. В его создании огромную роль сыграла многолетний председатель Давыдовского сельсовета Клавдия Щербакова. Благодаря ее усилиям, старый дианинский дом был отремонтирован, а в комнатах устроена экспозиция, рассказывающая о пребывании композитора в гостях у прежних хозяев». (Фролов Николай. На родине «Князя Игоря»).
Что касается истории отца Кирилла – Поля Хаварда (Павла Александровича Гаварда). Случилось так, что Александр Павлович Дианин полюбил, и не без взаимности, гувернантку своих детей очаровательную и эрудированную 26-летнюю Марию Хавард. В 1903 году у них родился вне брака сын – Павел Александрович Дианин, узаконенный императором Николаем II (известно, что узаконить внебрачного ребенка в Российской империи дворянину можно было обратившись с личной просьбой к государю). Для этого надо было, чтобы Мария Хавард отказалась от французского гражданства для своего сына, что она и сделала. Таким образом, Павел Александрович Дианин – отец Кирилла Павловича Хаварда по праву получил российское гражданство и унаследовал фамилию отца. В апреле 1916 года на своем парадном портрете, подаренном Павлу, он делает надпись: «Моему дорогому мальчику на память». Этот снимок как священную реликвию передал Павел Хавард своему сыну Кириллу. В декабре 1918 года эпидемия «испанки» унесла жизни Александра Дианина и Марии Хавард. Их пятнадцатилетний Павел остался один в разоренной гражданской войной, голодом и разрухой стране. Его спасают от неминуемой гибели подруга матери и католический епископ прихода Лурдской Богоматери в Санкт-Петербурге Жан Амудрю – католический епископ, монах доминиканец, Апостольский администратор Ленинграда. Здесь же отметим, что храм Лурдской божией Матери – католический храм в Литейном округе Санкт Петербурга, построенный в 1903-1909 годах для нужд французской католической общины. С 1938 по 1992 год храм оставался единственной действовавшей католической церковью в Ленинграде. Во французском консульстве им удается получить для Павла французский паспорт. Павлу Александровичу Дианину выдали документ, согласно которому он – Поль Хавард, рожденный от Марии Хавард и неизвестного отца. В марте 1919 года Павел Александрович Дианин в возрасте 16 лет под именем Поль Хавард навсегда покидает Родину. На границе с Финляндией, на немецком военном посту, Павла задерживают, и он оказывается в лагере для военнопленных в г. Териоки. Три недели спустя британская военная миссия, ответственная за разоружение немецких войск в Финляндии, освобождает узников и переправляет их в г. Турку, а затем в Стокгольм. После длительного, полного лишений пути, Павел, обессиленный от голода, прибывает в Париж к родственникам матери. В Париже он обучается инженерному делу, увлекается трудами русского ученого, основателя аэродинамики Николая Жуковского. Работает на промышленном предприятии по производству вентиляторов, женится. Его избранницей становится эмигрантка из России Нина Амосова, из семьи старообрядцев. В период гонений старообрядцев ее предки поселились на берегах Енисея в Сибири, а позже переехали в Саратов, где и родилась у Ефима Аносова и Елены Керн дочь Нина. Аносовы – купцы первой гильдии, патриоты, славянофилы, традиционалисты, религиозные люди. Елена Керн после пяти лет замужества влюбляется в петербургского архитектора Александра Леграна, разводится с мужем и с дочерьми переезжает к нему в Петербург. Революция застает их в Мариуполе, где Легран строит завод по производству электрических кабелей. После многочисленных перипетий семья добралась до Парижа. В юности Нина мечтала стать учительницей в сельской школе. Так получилось, что единственным учеником стал ее внук Александр. Она передала ему язык и культуру своей страны, сыграла огромную роль в его интеллектуальном развитии. Свободное время она проводила за чтением самого любимого своего писателя Чехова и передала эту любовь внуку.
Ее единственный сын Кирилл пошел по стопам отца – стал инженером в области электронной промышленности. Со своей будущей женой – Ирэн Гедеванишвили Кирилл Хавард познакомился в Париже на встрече православной и католической интеллигенции, которая проходила в доме Хавардов в Париже. Спустя три месяца они обвенчались; стали родителями троих детей. Кирилл Хавард с радостью занимался детьми: ходил с ними по театрам и кино, путешествовал, учил плавать, кататься на яхте. Вместе с детьми смотрел фильм «Зеркало» Андрея Тарковского, водил их в театр «Мариньи» на спектакль «Преступление и наказание» Достоевского (художественный руководитель театра Робер Оссейн). Заветной мечтой Кирилла было найти своих русских родственников, о том же мечтал и его сын Александр.
После того, как Кириллу Хаварду удалось обнаружить документы, указывающие на то, что в селе Давыдово, возможно, еще стоит отчий дом Дианиных, его сын Александр отправился туда. Приехав в Давыдово, он узнал, что в их отчем доме с 1980 года находится единственный в мире музей Бородина. В музее две большие комнаты: первая посвящена Бородину, вторая – Дианиным. Директор музея, узнав, что приехал правнук Александра Павловича Бородина, была удивлена и обрадована. Кирилл Хавард, его дети и внуки – единственные потомки Александра Павловича Дианина. Сегодня в музее помимо портрета Павла Афанасьевича Дианина, его сыновей и внуков, есть фотографии выросших во Франции сына и внука Александра Павловича Дианиниа – Павла Александровича и Кирилла Павловича Хавардов.


Нинель МЕЛКАДЗЕ

 
ДРУЖБА НА ВСЮ ЖИЗНЬ

https://lh3.googleusercontent.com/Oa2cVioSM7WBefMH3xdHQIRi-8vAm_k6JQdHQUQQ75b_0OpYq9oZIBqLC-nNnhXv0yLb3PWLZajCKqPXewulAXVlIO8YYMQmN07u1DOkVck-LdvVgCHFIcE4fo6l0USyy-f0J2StEFV4kseTB3wSS_AUtxUJLd537lbhr5L94LR7Lh1KhFjcWmUqRSdKy3hnBmwG2YjoDA8fvwOk1fKHsw2Oe2mibMOCBkZFCkN3AQA-D_Ryw7h7mughbotJt27gCb-9L-xuC9H4tYp7e3Lavtr8RaabcQz1MZnKs_SoNpzEB-FZ8rwhsD6PpMEYjPcT2PmoYV8thFBHmX7uvonnI-nc7B14862hPIgG4iypPqaXwAp75BFD2iLAgDlhQYIa9JdXz_cgebc7-MlHYcd8GWpgYkvVf-62iOR_B9iyLmxY-PVcLtaufx8-WBkhEvCx7XzkYvEt8EcxZ96f6CGVoCn2FT-IGMq190A0DoISVh6gacILAqTwcQ_h0cw3ijuNIVqthgC7S6FxyRlBFZlpye7vN2jfSV-1TgWpaMUGJp0aJ1kA_iqiBJ8d7zD0F1BI3yP1E63oUvfLo4tsDHvyy8keK0YB2OasL5ylBeU=w125-h124-no

Коретти Арле-Тиц, прекрасную камерную певицу, мне удалось услышать в Тбилиси, куда она приезжала со своим мужем пианистом Борисом Ивановичем Тиц. Они вдвоем составляли изумительный ансамбль. Помню, что Борис Иванович был невысокого роста, очень светлый блондин, и это так контрастировало с темной кожей Коретти (она была мулаткой, но цвет кожи был очень темный). Коретти очень тонкая, прекрасная певица и имела у тбилисцев большой заслуженный успех. М.М. Ипполитов-Иванов посвятил Коретти шесть чудесных индийских песен в сопровождении ансамбля флейты и фортепиано на стихи Рабиндраната Тагора «И руки льнут к рукам», «Желтенькая птичка» и др.
Коретти, слабо владевшая русским языком, говорила с Варварой Михайловной по- английски. Я помню, очень стройная, изящная, она сидела в столовой Ипполитовых на диване в теплой яркой шали и все время мерзла, хотя было еще не холодно, но привыкнуть к северу, видимо, ей было нелегко. В семье Ипполитовых ее очень любили и нежно называли Коретинкой. Похоронена она рядом с М.М. и В.М. в их фамильном склепе на Новодевичьем кладбище.
Созданию музыки на стихи Тагора предшествовала встреча композитора с племянником Тагора. В один из дней я открыла дверь молодому индусу. Высокого роста, широкоплечий, с очень плоской грудью, он был одет в синюю косоворотку, которая никак не гармонировала с его очень смуглым, узким лицом. Крупные черты лица, большие черные, миндалевидные с яркими белками глаза, большой рот с блестящими зубами и иссиня-черные длинные кудри, расчесанные спереди на пробор и опускавшиеся на плечи, произвели на меня большое впечатление. Лицо его показалось мне очень знакомым, и когда Михаил Михайлович сказал, что это племянник Тагора, я вспомнила портрет великого писателя. Михаил Михайлович очень обрадовался его приходу, обнял и повел в гостиную. Они долго работали, и до меня доносились какие-то странные завывания. Я не сразу поняла, что это пение. Пел индус, а Михаил Михайлович что-то перебирал на рояле. После он сказал, что записал замечательные песни. Видимо, на этом материале потом Михаил Михайлович написал музыку и посвятил песни Коретти Арле-Тиц. М.М. рассказывал мне, что племянник Тагора – индийский коммунист (а в1926 году это было редкостью), приехал к нам в СССР учиться и работать, однажды его даже послали на завод «Серп и Молот» агитатором. Михаил Михайлович недоумевал, как он там агитировал, почти не зная русского языка, однако на заводе рабочие его бурно приветствовали.
Михаил Михайлович вставал не очень поздно, к завтраку, пил чай со своим любимым сортом хлеба, кажется, ситным калачом. Каждое утро, когда он завтракал, к нему приходил его приветствовать Н.С. Голованов. Он был учеником Ипполитова-Иванова и возглавлял в консерватории кафедру дирижирования. Приходя к Михаилу Михайловичу, Голованов рассказывал о своих делах, советовался с ним. Ипполитов-Иванов называл его ласково «Микола» и очень, как-то по отечески, тепло к нему относился, спокойно выслушивал и наставлял.
Обладая каким-то особенно метким и добродушным юмором, Михаил Михайлович давал всем прозвища, немножечко подшучивал над всеми, но как-то мягко и безобидно. Садясь за обеденный стол, он клал рядом с собой привезенную ему из Китая в подарок костяную руку. Прикрепленная к длинной черной палке белая костяная рука с цепкими пальцами предназначалась китайцами для почесывания спины. Михаил Михайлович очень любил эту занятную штучку и если видел, что кто-то из сидящих за столом зазевался или заговорился, он этой «ручкой» похищал у него с тарелки кусочек кушанья или хлеба (ясно, что жертва выбиралась помоложе) и очень потешался, когда на лице гостя появлялось тревожное недоумение: только что была котлета и вдруг исчезла, неужели я мог ее съесть и не почувствовать.
Когда Михаил Михайлович улыбался, глаза его сужались и делались очень лукавыми и очень добрыми, он рассказывал занятные эпизоды образным, живым языком.
Я вспоминаю, как мы однажды вдвоем возвращались из театра пешком. В тот вечер он дирижировал оперой «Чио-Чио-Сан» в филиале Большого театра (бывшем театре Зимина). Помню исполнителей: Зорич (Чио-Сан), Максакова (Сузуки), Богданович (Пинкертон). По дороге, разговаривая с Михаилом Михайловичем, я восхитилась, какое чудесное РР удалось услышать в оркестре. И вдруг Михаил Михайлович залился своим долгим добрым смехом и сказал: «Я расскажу сейчас, какой недавно приключился у меня инцидент с оркестром. На репетиции «Чио-Чио-Сан» я просил оркестр сыграть РР (пиано) там, где это нужно, и все время был недоволен, так как пианиссимо я не мог добиться, РР они не играли. И вот однажды (а Михаил Михайлович в ту пору был художественным руководителем Большого театра) оркестру задержали выдачу заработной платы. Оркестранты были очень возмущены и решили выместить свое негодование на мне. На очередном спектакле «Чио-Чио-Сан» я становлюсь за пульт и слышу, как оркестр играет, как говорится, в «полноги», а в местах, где я просил сыграть РР, я услышал РРРР (пианиссимо) и почувствовал, что вот-вот оркестр вообще перестанет быть слышимым. Я спокойно довел спектакль до конца и затем, когда оркестранты испытующе выжидали, обрушусь ли я на них за возмутительную игру, сказал: «Хорошо вы сегодня играли, вот бы только еще немного тише». Вспоминая их растерянные физиономии, Михаил Михайлович заливался смехом.
Как-то еще раз возвращались мы с ним из Большого театра после спектакля «Майская ночь». Левко пел Николай Озеров. Я осмелилась высказать свое мнение о его голосе. Сейчас, когда я вспоминаю, что в присутствии такого выдающегося музыканта высказывала какое-то свое мнение, мне просто становится неловко за себя, но Михаил Михайлович внимательно и терпеливо все выслушал, с предельным тактом реагируя на мое замечание, что голос Озерова не очень теплый. Я привыкла в Грузии к теплым южным, темпераментным голосам, и голос Озерова показался мне холодным. На это он мне ответил: «Зато «Академия». Уж он-то не скушает ни одной точечки, не проглотит ни одной шестнадцатой, как это частенько делают другие и ничего им за это не бывает, и воровством это не считается, а надо бы считать...».
Часто в доме М.М. Ипполитова-Иванова бывал композитор Сергей Никифорович Василенко. Он был учеником Михаила Михайловича и очень его любил. Бывал он у него почти ежедневно. Как-то Василенко пригласил меня в бывший театр Зимина на оперу «Лакмэ». Текст оперы был заново написан Гальпериным, а музыку к вставным балетным номерам во втором акте (чарльстон и вальс-бостон) написал сам Василенко. В другой раз я слушала Василенко утром в Малом зале консерватории на концерте из его произведений. Пела Елена Андреевна Степанова, ей аккомпанировал автор. Михаил Михайлович спустился в зал послушать. Ему очень нравились произведения Василенко.
Часто бывал в семье Ипполитовых П. Норцов, который был очень обязан своим вокальным развитием Варваре Михайловне. В.М. и М.М. ласково называли его «Пантюша». Жена Норцова работала концертмейстером и тоже часто бывала у Ипполитовых.
В 1928 году, как я уже говорила, М.М. Ипполитов-Иванов написал 5 японских песен на слова неизвестных поэтов и посвятил их моей маме – Е.В. Баронкиной. Он слышал ее в Тбилиси в 1924 г. в опере «Кармен» и высоко оценил ее выступление: будучи художественным руководителем Большого театра пригласил ее на пробу в театр, где ей обещан был дебют. К сожалению, мама, которая очень редко болела – она была очень вынослива и здорова – заболела с очень тяжелыми осложнениями, М.М. чтобы она не волновалась, сообщил ей, что число, на которое будет назначен ее дебют – перенесут (но потом так не получилось).
В это время организовывается опера из ведущих актеров страны – гастроли на целый год в Харбине и Японии (Токио, Нагасаки, Иокагама и ряде других городов) устраивала КВЖД – и спустя несколько месяцев она уехала. Когда через год мама приехала в Москву, как всегда к Ипполитовым, М.М. встречал ее на вокзале и поднес ей рукопись японских песен с дарственной надписью. Это были чудесные песни, особенно «Бухта Акаси», которая часто исполняется в концертах.
В 1975 году меня пригласили на юбилей памяти М.М.в музыкальное училище Ипполитова-Иванова. Я воспользовалась этой поездкой и решила отнести в Музей музыкальной культуры им. Глинки рукописи этих песен. Директор музея Екатерина Николаевна Алексеева очень обрадовалась и сказала, что рукописей романсов М.М. у нее очень мало, ну а оперы – «Ася», «Измена» – конечно, в архиве музея сохраняются. Я попросила директора разрешения посмотреть кое-что из архива В.М. Зарудной, и в благодарность за то, что я передала рукописи, она разрешила мне спуститься в архив. Я, конечно, не смогла там долго находиться и попросила показать ведомости учащихся-вокалистов в те годы – это был 1911-12 гг. – с оценками. Я была счастлива, видя (в необыкновенной сохранности) ведомость – прошло 75 лет с момента проведения экзамена – против маминой фамилии стояла отличная оценка.
До последних дней жизни сохранилась большая любовь и дружба между семьей Ипполитовых и нашей семьей.


Берта ИВАНИЦКАЯ

 
ДРУЖБА НА ВСЮ ЖИЗНЬ

https://scontent.ftbs5-1.fna.fbcdn.net/v/t1.0-9/29497044_422205034905260_6236583693388666994_n.jpg?_nc_cat=0&oh=1d49b64641671a6fbf71bfd7cf13b623&oe=5B4164B8

Из воспоминаний

Моя мать Елена Васильевна Баронкина окончила московскую консерваторию по классу Варвары Михайловны Зарудной. М. Ипполитов-Иванов в то время был директором консерватории. Это были 1906-1910 гг. Я знаю, что Варвара Михайловна и мама очень любили друг друга, и эту любовь мама сохранила на всю жизнь.
Уже будучи оперной певицей и работая в различных оперных театрах, мама, когда заканчивала сезон, всегда, приезжая в Москву, останавливалась у Ипполитовых. Долгие годы, до самой смерти Михаила Михайловича их связывала большая дружба. Это нашло свое отражение в дарственной надписи композитора на посвященном ей произведении «5 японских песен»: «Любимому существу Лялечке в день ангела М.М. Ипполитов-Иванов, 1 июня 1928 года, Москва».
Первое мое знакомство с Михаилом Михайловичем и Варварой Михайловной состоялось в 1924 году. М.М. Ипполитов-Иванов был приглашен в Тбилиси на должность директора консерватории. Воспоминаний об этом периоде их жизни в памяти моей почти не сохранилось, так как я тогда была маленькой девочкой. Помню, что М.М. заболел воспалением легких, и мама очень беспокоилась и все время находилась у них. Вылечил его очень хороший врач Илья Зурабович Копадзе, которому они были всегда благодарны и переписывались с ним. Жили Ипполитовы в здании 2-ой консерватории по ул. Дзержинского (сейчас в этом здании находится один из отделов Академии наук). Помню, что мама была счастлива, что В.М. и М.М. приехали в Тбилиси. Ну и, конечно, они бывали  у нас.
Грузию М.М. обожал, это известно всем. У него было просто какое-то трогательное отношение ко всему грузинскому, в чем бы это ни выражалось. Например, тогда нельзя было выписать газету «Заря Востока» через Москву: мы выписывали в Тбилиси по настоятельной просьбе М.М. и В.М., которым очень нравилась эта газета, и высылали ее в Москву. Ну, разумеется, к этому добавлялись различные восточные сладости, в семье Ипполитовых их очень любили. Мама часто посылала в Москву фрукты и сладости, а последний раз послала в мае 1939 года ко дню рождения В.М., который всегда отмечался ее домочадцами и друзьями. Вот что писал по этому поводу друг семьи Валериан Михайлович Гаитинов:
«Я по традиции семьи Ипполитовых собирал тот небольшой, но симпатичный кружок знакомых дорогих мне покойников, который собирался при их жизни. Конечно, в смысле качества угощение сократилось, и на этот раз не было ничего приготовлено сладенького, и наши дамы Коретти Арле-Тиц и Маня Мирзоева немного грустно на меня взглядывали, но когда была вскрыта посылка и обнаружился дивный чернослив с начинкой, взрыв одобрения огласил нашу столовую, и мы с криком «Ура!» отдали должное очень вкусненькому сладенькому. Большое спасибо. Кука при этом сказал: «Никто, кроме Елены Васильевны, не умеет выбрать самое хорошее, что можно сыскать».
Первый мой приезд в Москву в семью Ипполитовых относится к 1926 году. Мама тогда была приглашена на сезон в Японию (по инициативе КВЖД в Токио была организована первая в Японии русская опера и приглашены оперные артисты из разных городов). Я поехала проводить ее до Москвы и погостила вместе с ней немного у Ипполитовых.
Я в то время занималась в музыкальном училище по классу фортепиано, и Михаил Михайлович, как говорится, благословил меня на путь музыканта, подарив свою книгу «Учение об аккордах» с дарственной надписью: «Милая Бебка, учи твердо и крепко! М. Ипполитов-Иванов. 29 сентября 27 г.»
Я побыла немного в Москве, проводила маму и уехала.
Второй мой приезд в Москву относится к 1928 году. Мама была приглашена на сезон в Ташкент и приехала раньше на месяц, чтобы побыть у Ипполитовых. Она взяла меня с собой на сезон в Ташкент. Сезон открывался в октябре, и мы месяц могли погостить у Ипполитовых. Хочу поделиться своими воспоминаниями прежде всего об укладе жизни в семье Ипполитовых и об отдельных эпизодах, которые я запомнила, живя у них.
К моей великой радости Михаил Михайлович к концу сезона в одном из писем к маме просил прислать меня к ним еще погостить, так как мама собиралась уехать в гастрольную поездку. Вскоре М.М. прислал телеграмму, как всегда, со свойственным ему теплым юмором: «Пришлите ребенка наложенным платежом». И в апреле я уже приехала самостоятельно в Москву, где и пробыла два месяца. Все это время я была непрерывно опекаема самим Михаилом Михайловичем, очень трогательно и заботливо ко мне относящимся. Я ходила с ним в театр на те оперы, которыми он дирижировал. Об этом я постараюсь написать подробнее.
Уклад жизни семьи Ипполитовых был особенный. Они, выражаясь тривиально, жили вне времени и пространства, особенно Варвара Михайловна. С ними вместе жили родственники и близкие друзья: брат Варвары Михайловны Николай Михайлович Зарудный (в прошлом известный адвокат), его племянник Андрей (сын его свояченицы В.А. Бабаниной), большой друг семьи Анна Акимовна и дальний родственник и тоже большой друг семьи Ипполитовых отставной генерал Валериян Михайлович Гаитинов. Обычно гостило еще много народу. Я помню и Александру Акимовну (ученицу Варвары Михайловны, солистку хора Большого театра).
Занимали Ипполитовы половину нижнего этажа консерватории – комнат семь-восемь. В гостиной, так называемом бенефисном зале, стоял рояль и, по-моему, еще фисгармония. Здесь же стояло несколько шкафов с бенефисными вещами, адресами, серебряными вазами и другими подношениями. Я их не рассматривала, потому что не могла рискнуть попросить, чтобы специально для меня открыли шкафы. Над диваном висел колоссальный портрет Римского-Корсакова с его очень большой и трогательной надписью Михаилу Михайловичу – своему ученику. Содержания надписи я, конечно, не могу передать, не помню, хотя и часто, лежа на диване, читала ее. Портрет был в бронзовой раме, очень тяжелый, и я, засыпая, всегда беспокоилась, не обрушится ли он на меня. Напротив, на другой стене, у рояля висел портрет Чайковского, тоже очень большой, по-моему, во весь рост, в черной раме и тоже с очень длинной дарственной надписью, не знаю Михаилу Михайловичу или Варваре Михайловне.
Из гостиной дверь вела в кабинет М.М. Ипполитова-Иванова, в который я никогда не заходила. В небольшой спальне Варвары Михайловны стояли огромная деревянная кровать, письменный стол и кругом лежала масса нот, бумаг и газет. Варвара Михайловна прекрасно владела несколькими языками и делала переводы целых опер, романсов с итальянского, французского, английского. Она вела обширную переписку со своими друзьями и бывшими учениками. Вставала она часа в три дня, кофе пила у себя в спальне, а к обеду выходила (иногда и не выходила совсем) в длинном тафтовом платье, с парчевой повязкой на голове.
В столовой, не очень большой, уютной, темноватой комнате, стояли длинный старинный стол и стулья с высокими спинками и кожаными сиденьями, большой черный кожаный диван и кресла. Из столовой одна дверь вела в гостиную, другая – в переднюю, в которой висело зеркало, а, может быть, стояло трюмо, и висел на стене телефон. Выход из передней был на Среднюю Кисловку. Другая дверь из столовой вела в длинную переднюю с выходом в вестибюль консерватории. В стене передней, с правой стороны, было углубление для хозяйственного лифта, на котором поднимались блюда с кушаньями из кухни. Кухня представляла собой особое царство где-то внизу, в подвальном помещении – целых три комнаты: в одной – сама кухня с колоссальной плитой и всякой кухонной утварью, в двух остальных жила кухарка Катя с мужем и маленькими детьми. В доме была еще молодая горничная, которая подавала на стол и убирала.
Возле Варвары Михайловны неотлучно находилась ее близкая ученица Анна Акимовна, о которой я уже упоминала, она считалась как бы членом семьи Ипполитовых. Ее сестра – Александра Акимовна, в ту пору уже немолодая, рыхлая, тоже ежедневно бывала у Ипполитовых. Говорили, что у нее когда-то был хороший голос. Связь Варвары Михайловны с ее бывшими учениками никогда не прерывалась. Неимущим она посылала ежемесячно в разные концы страны «супсидию». У нее был длинный список нуждающихся, больных и не очень хорошо устроенных бывших учениц, которым она всю жизнь помогала. Брат Варвары Михайловны Николай занимал отдельную комнату, вернее, черный кожаный кабинет с выходом в маленькую переднюю, из которой двери вели: одна в комнату Николая Михайловича, другая – Валериана Михайловича Гаитинова.
Николай Михайлович Зарудный – уже тогда очень пожилой, болезненный, с аристократической внешностью, помню, в пенсне, высокий, прихрамывающий, опирающийся на палку с набалдашником, никогда к общему столу не выходил, обедая у себя в кабинете. В его комнате часто ночевал племянник Андрей Бабанин – сын его свояченицы Анны Алексеевны, концертмейстера эстрады. Николай Михайлович был в разводе со своей женой Верой Алексеевной, тоже работавшей концертмейстером и даже некоторое время в классе у Антонины Васильевны Неждановой, когда та только начинала свою педагогическую деятельность.
Андрей Бабанин, дома его называли Кука, был солистом балета в оперном театре не то в Киеве, не то в Харькове (позже он работал в Тбилисской опере), но когда я жила там, он работал на эстраде и был партнером Екатерины Васильевны Гельцер, которая в ту пору уже не танцевала в Большом театре, а разъезжала по городам страны, создав свой ансамбль. В этом же ансамбле принимал участие молодой Давид Ойстрах. Кука как-то говорил при мне Михаилу Михайловичу о том, какой талантливый Давид Ойстрах, каким большим успехом он пользовался у публики и показывал фотографии, на которых сняты были Гельцер, Кука и Ойстрах, очень юный, в апаше и тюбетейке.
Потом, в годы войны, когда Ойстрах уже был знаменит и приезжал в Тбилиси с Л. Обориным на концерты, мы встретились как-то у одной нашей общей знакомой на обеде, на который я была приглашена с мамой. Тогда я рассказала Давиду Федоровичу о том, что слышала от Куки о его совместных поездках с Гельцер, и он с удовольствием вспоминал об этих гастролях.
Е.В. Гельцер, это было в последние годы, была очень рассеяна и всегда забывала, куда положила свои вещи, и в день несколько раз звонила по этому поводу Ипполитовым. Один раз я подошла к телефону, Куки дома не было, и она просила передать, чтобы он немедленно ей позвонил, так как она не помнит, куда положила свою брошь. Когда Кука пришел и я ему передала ее слова, он сказал, что это очень дорогая изумрудная брошь, подаренная московским купечеством на одном из ее бенефисов, и положила она ее в секретер. Михаил Михайлович всегда потешался при каждом тревожном звонке Гельцер.
В квартире Ипполитовых был еще большой зал со сценой, на которой всегда стояла прялка из второго акта «Фауста». В этом зале Варвара Михайловна устраивала домашние спектакли, которые очень любила. В то время она уже не преподавала в консерватории, а занималась дома и ставила оперы с участием своих учеников. Я не присутствовала на этих спектаклях и не могу назвать их участников. В числе зрителей, как мне рассказывали, кроме домочадцев, бывали приглашенные друзья и музыканты.
В подготовке одного из спектаклей принимала участие мама. Варвара Михайловна хотела, чтобы костюмы к опере «Снегурочка» были свежими и оригинальными, специально сшитыми к этому спектаклю. Мама не умела шить, но обладала большим вкусом и рисовала эскизы к своим костюмам. Она хотела доставить Варваре Михайловне удовольствие и попробовала сшить сапожки для Снегурочки, расшить сарафаны и кокошники и разрисовать рубаху для Леля. Этими костюмами Варвара Михайловна очень дорожила, берегла их в отдельном шкафу, на котором под стеклом была надпись «Костюмы сшиты Е.В. Баронкиной». Когда я приезжала к Варваре Михайловне уже после смерти Михаила Михайловича, она мне с любовью рассказывала и показывала, какие чудесные костюмы сшила Леля к «Снегурочке».
Мне хочется рассказать еще об одной значительной фигуре в доме Ипполитовых. Я уже упоминала о нем – это отставной генерал Валериян Михайлович Гаитинов, который был не то дальним родственником, не то просто очень близким другом Ипполитовых. Было ему тогда более семидесяти лет. Помню его колоритную внешность, его прерывистый старческий смех. Был он высокого роста, полный, с крутой седой головой, отвисшими щеками и губами, красноватыми отекшими глазами и широким носом, прорезанным синими жилками. Носил он черный френч, галифе и сапоги на высоких каблуках, хотя был высокого роста, ходил мелкими быстрыми шажками и как-то, где было возможно, прищелкивал каблуками.
У Валериана Михайловича был бульдог, звали его «Маймун», что на Кавказе означает «обезьяна». Хозяин очень любил собаку, возился с нею. Собака была старой и с такими же отвислыми щеками, и я, грешным делом, находила между ними большое сходство.
Валериан Михайлович был душой дома и всячески старался все заботы по хозяйству взять на себя, делая дополнительные хозяйственные покупки (в основном закупала все кухарка Катя). А Варвара Михайловна хозяйством не занималась. Хозяйством занималась Мария Михайловна – сестра Варвары Михайловны. Валериан Михайлович очень переживал, что делается все не так, как полагалось бы. Помню, как перед обедом он гулял вокруг стола и следил, чтобы все приборы и все стояло на месте. Перед прибором Варвары Михайловны стоял ее собственный судочек для уксуса и прованского масла, рядом лежала деревянная ложка в оправе и всегда стояла возле ее прибора маленькая вазочка, куда Михаил Михайлович, приходя из театра, с репетиции, ставил принесенные для нее цветы.
Валериан Михайлович был очень ворчливый, брюзжал по всякому поводу. И если кого-нибудь невзлюбил, то даже не старался скрыть своего недружелюбного отношения, бросал резкое словечко или острую шуточку, ну, скажем, гостю нельзя было позавидовать.
У Ипполитовых были фиксированные дни – среды, пятницы, четверги, а, по-моему, все дни недели, в которые бывали те или иные друзья или близкие знакомые, и дом наполнялся гостями.
По средам или по пятницам к обеду приходила к Ипполитовым худенькая, уже очень пожилая дама с сильно подкрашенным маленьким личиком, с куделечками крашеных волос и острым носиком. Она старалась как-то дать почувствовать себя близкой семье Ипполитовых. Это выражалось в том, что она немедленно включалась в ритуал накрывания стола к обеду, чем приводила Валериана Михайловича в неистовство.
Михаил Михайлович, наоборот, когда приходил к обеду, очень почтительно целовал у нее руку и вел с ней учтивую беседу.
Я никак не решалась спросить, кто она, а через некоторое время, когда приехала мама, я узнала, что это была знаменитая певица Елена Яковлевна Цветкова, исполнявшая в опере Чайковского «Орлеанская дева»партию Иоанны д’Арк.
Большим другом семьи был директор музея Чайковского в Клину Николай Тимофеевич Жегин. Помню, он приезжал из Клина в сапогах и какой-то поддевке. Он всегда рассказывал Михаилу Михайловичу о своих делах, советовался с ним, он мог прийти поздно вечером, что было не всем доступно. Михаил Михайлович принимал большое участие в жизни музея и всячески содействовал обогащению его новыми материалами. Жегин всегда усиленно приглашал всех приехать в Клин, особенно тех, кто там никогда не был. Я очень хотела поехать, и Михаил Михайлович собирался со мной, но, видимо, что-то помешало и наша поездка не состоялась.
Из любимых учениц и друзей, которые как бы считались членами семьи Ипполитовых, были певица Корретти Генриховна Арле-Тиц и Мария Михайловна Мирзоева, профессор Московской консерватории, которую Варвара Михайловна нежно называла Манон.
Мария Мирзоева была любимой ученицей Варвары Михайловны. Услышать ее пение мне не пришлось, но Варвара Михайловна говорила, что у нее прелестный голос. Я слышала ее только как пианистку, когда она приезжала в Тбилиси с концертами вместе с Анатолием Доливо, которому аккомпанировала. Все, кто слышал эти концерты, не могут забыть полученного ими колоссального эстетического наслаждения.
Окончание следует


Берта ИВАНИЦКАЯ

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 12
Пятница, 10. Апреля 2020