click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Моя жизнь рушится, но этого никто не видит, потому что я человек воспитанный: я все время улыбаюсь. Фредерик Бегбедер
Семейный альбом

ДИАНИНЫ: СПЛЕТЕНИЕ СУДЕБ

https://i.imgur.com/zzwXUp5.jpg

В 1997-1998 годы Национальной Парламентской библиотекой Грузии руководил доктор филологических наук Александр Картозия, который с огромным энтузиазмом стремился превратить Национальную Парламентскую библиотеку Грузии в мекку научного туризма для всех заинтересованных в исследовании Кавказа и сопредельных стран. Наряду с этим он старался обеспечить интеллигенцию страны новейшей литературой для научного и культурного развития страны. В это время в библиотеку пришли Кирилл Хавард и Ирэн Гедеванишвили-Хавард с предложением помощи. Посовещавшись с Александром Картозия, они решили организовать в Национальной библиотеке абонементное обслуживание изданной на Западе литературой. Для этого Кирилл Хавард привез из Франции большое количество книг и библиотечный инвентарь. Специфика такого обслуживания состояла в том, что абоненты имели возможность бесплатно взять любую книгу во временное пользование, а при желании приобрести в собственность за мизерную плату. Александр Картозия выделил помещение в здании Национальной Парламентской библиотеки и сотрудников в помощь. Многие сотрудники принимали участие на начальном этапе формирования библиотеки: разбирали привезенные супругами Хавард книги, раскладывали по предметным рубрикам, составляли каталоги, знакомили читателей со спецификой нового начинания. Среди тех, кто с интересом и любопытством отнесся к этому начинанию, разбирал, привезенные Гавардами книги, раскладывал их по полкам… был и автор этих строк. Кирилл Хавард в общении оказался чрезвычайно интересным, широко эрудированным человеком. Он был сыном эмигрантов из объятой революцией Российской империи. Судьба его родителей – потрясающее свидетельство трагической истории революционной России.
Как-то раз Кирилл Хавард попросил меня найти информацию о его деде – Александре Павловиче Дианине, сведения о котором он искал так долго и безрезультатно. Не вдаваясь в подробности, отметим, что в ходе поиска в «Советской энциклопедии» мы нашли заметку об Александре Павловиче Дианине; в «Музыкальной энциклопедии» – о Сергее Александровиче Дианине. Оказалось, что Александр Павлович Дианин (1851-1918) был выдающимся ученым-химиком – открыл реакцию конденсации кетонов с фенолами, нашедшую широкое применение в науке и производстве синтетических веществ. Эта реакция так и называется – реакция Дианина. Вклад Дианина в химическую науку был высоко оценен еще при его жизни: с 1895 года он четырежды избирался ученым секретарем конференции Академии, заведовал кафедрой химии в Военно-медицинской академии, был совещательным членом медицинского совета Министерства внутренних дел, в течение 18 лет занимал должность эксперта по судебной химии при медицинском департаменте Министерства внутренних дел.
Мы узнали, что книга Сергея Дианина «Бородин» – продолжение многолетней самоотверженной работы, начатой еще его отцом, Александром Павловичем Дианиным – учеником и духовным сыном Александра Порфирьевича Бородина. В другом труде Сергея Дианина – многотомнике: «Бородин Александр Порфирьевич. Письма А.П. Бородина: Полное собрание, критически сверенное с подлинными текстами. / С предисл. и примеч. С.А. Дианина. – Москва: Гос. изд-во. Муз. сектор, 1927-1950. – 4 т.» – отыскивали с энтузиазмом первооткрывателей рассеянные в сносках и примечаниях многие подробности о членах семейства Дианиных, жизнь которых оказалась тесно переплетенной с жизнью Александра Бородина. Отец композитора – имеретинский князь Лука Семенович Гедеванишвили. Однако Александр был рожден вне брака, а официальным отцом числился крепостной князя Порфирий Бородин. Перед своей кончиной в 1840 году родитель материально обеспечил мальчика и его мать, хотя фамилию и титул передать не смог. Тем не менее Александр Бородин сегодня – в числе наиболее чтимых композиторов не только в России, но и в Грузии, причем в обеих странах его считают «своим».
У Бородина была привычка проводить лето в средней полосе России, он любил лесные прогулки, изучал старинную русскую архитектуру, знание  которой было необходимо ему для создания исторической музыкальной эпопеи на тему «Слово о полку Игореве». А.П. Дианину хотелось видеть Бородиных летом где-нибудь в окрестностях Давыдова –  на родине «Князя Игоря». А.П. Дианин любил свою родную деревню. Будучи страстным охотником и превосходно зная окружавшие село Давыдово леса и поймы, он мог с увлечением рассказывать о живописных лесных полянах,  красивых озерах и ручьях. По всей вероятности, рассказы А.П. Дианина оказали влияние на решение Бородина провести лето в Давыдово. «Давыдовым я доволен донельзя! Как здесь хорошо! … А леса, бор, пойма – ходи всю жизнь не находишься, гуляй – не нагуляешься. Свобода-то! Свобода какая!», –  писал друзьям А.П. Бородин. «Высоченная четырехъярусная колокольня Преображенской церкви в селе Давыдово Камешковского района видна издалека и чем-то напоминает звонницу Петропавловского собора в Петербурге. Из десятков и сотен владимирских сел у этого особое очарование. Помимо необычного храма и удивительным образом сохранившегося при нем сельского кладбища, где уцелели почти нетронутые временем и людьми богатые памятники местных крестьян-отходников из темного гранита и светлого мрамора, Давыдово уже 130 лет связано с именем российского композитора-классика Александра Бородина. Здесь он провел три лета – в 1876, 1878 и 1879-м, создавая главное творение своей жизни – оперу «Князь Игорь». Можно сказать, что в определенном смысле Давыдово – родина известного на весь мир музыкального образа князя Игоря Святославича. Повернись история чуть иначе, село Давыдово вполне могло бы стать центром… российско-грузинской дружбы». (Фролов Николай. На родине «Князя Игоря»).
Еще одно хитросплетение судеб: Ирэн, супруга Кирилла Хаварда, в девичестве – Гедеванишвили, а один из Дианиных  – участник русско-турецкой войны, заболел и был похоронен в Грузии.
Основателем династии Дианиных в селе Давыдово является Павел Афанасьевич Дианин – прадед Кирилла Павловича Хаварда. После окончания духовной семинарии он был определен священником села Давыдово. В Давыдове он священствовал 52 года – до 1889 г. При нем был построен Преображенский храм – украшение и гордость села Давыдово. В конце 1830-х годов молодой тогда священник Павел Дианин вместо часто горевших и быстро ветшавших деревянных храмов выстроить каменный. Так в Давыдово появился один из самых значительных по размерам и красоте во всей округе храм. До сих пор рядом с церковной стеной сохранилось металлическое надгробие иерея Павла Дианина, которого односельчане похоронили в 1891 году на самом почетном месте. Павел Дианин был одним из основателей приходского народного училища. За долгие годы духовной службы был удостоен многих церковных наград. В знак благодарности прихожане храма преподнесли ему золотой наперсный крест. Характер Павла Афанасьевича раскрыл А.П. Бородин в одном из своих писем Александру Дианину: «Эта такая воплощенная простота. Доброта и теплота, какую я себе могу представить только в человеке, вышедшем из народа, но никогда не выходившем из народа. Сколько в нем врожденной, тонкой настоящей – не буржуазной европейской – деликатности, любезности, простоты без всякой приниженности, услужливости, без низкопоклонства». (Кудряшова С.Б., Харитонов С.С. // «Давыдовым я доволен донельзя» Александр Порфирьевич Бородин и семья Дианиных).
Дедушка Кирилла Хаварда – Александр Павлович Дианин (1851-1918) – был третьим сыном Павла Афанасьевича. После окончания Владимирской духовной семинарии он приехал в Петербург, где поступил в Медико-хирургическую академию. Под влиянием лекций Н.Н. Зимина и А.П. Бородина увлекся химией и решил вместо медицины избрать этот предмет своей специальностью. Позже он женился на приемной дочери А.П. Бородина – Елизавете Гавриловне Баланевой. После кончины Екатерины Сергеевны – супруги А.П. Бородина – к Дианину перешел архив Бородиных, а также по рекомендации Н.А. Римского Корсакова и В.В. Стасова обязанности душеприказчика – охранителя доходов с музыкального наследия А.П. Бородина. Относясь с большим уважением к памяти своего гениального учителя, А.П. Дианин сохранял архив в полной неприкосновенности до своей смерти; позднее его сын Сергей издал эпистолярное наследие А.П. Бородина.
Капитал, состоящий из отчислений за исполнение произведений А.П. Бородина, ввиду отсутствия у него прямых наследников, по закону должен был перейти учреждению, где служил А.П. Бородин. После долгих хлопот А.П. Дианин добился передачи этого капитала в фонд стипендий для студентов композиторского класса консерватории.
Следует отметить, что дети Дианиных выросли в атмосфере, где все дышало Бородиным. Сегодня ни одна работа по истории русской музыки второй половины XIX века немыслима без обращения к трудам С.А. Дианина. Более того, для каждого, кто обращается к теме Бородина, труды его сохраняют значение первоисточника. Во время Великой Отечественной войны Сергей Александрович Дианин вместе с женой и сыном был эвакуирован из блокадного Ленинграда в Давыдово. В 1943 году его сын скончался от туберкулеза. «Поселившись на родине предков, Сергей Александрович по своей инициативе открыл в собственном доме… музыкальную школу для сельских ребятишек. С. Дианин обучал детвору не только технике игры, но и постижению прекрасного. «Наш дедушка Дианин», – так называли его ученики. В 1967 году Дианин написал завещание, отдав свой дом сельсовету «для использования в качестве музея или школы». В 1968-м он скончался в родовом доме накануне 80-летнего юбилея. …Последнюю волю Сергея Дианина выполнили лишь спустя 12 лет после его кончины, когда в 1980 году в Давыдове открылся-таки музей Бородина. В его создании огромную роль сыграла многолетний председатель Давыдовского сельсовета Клавдия Щербакова. Благодаря ее усилиям, старый дианинский дом был отремонтирован, а в комнатах устроена экспозиция, рассказывающая о пребывании композитора в гостях у прежних хозяев». (Фролов Николай. На родине «Князя Игоря»).
Что касается истории отца Кирилла – Поля Хаварда (Павла Александровича Гаварда). Случилось так, что Александр Павлович Дианин полюбил, и не без взаимности, гувернантку своих детей очаровательную и эрудированную 26-летнюю Марию Хавард. В 1903 году у них родился вне брака сын – Павел Александрович Дианин, узаконенный императором Николаем II (известно, что узаконить внебрачного ребенка в Российской империи дворянину можно было обратившись с личной просьбой к государю). Для этого надо было, чтобы Мария Хавард отказалась от французского гражданства для своего сына, что она и сделала. Таким образом, Павел Александрович Дианин – отец Кирилла Павловича Хаварда по праву получил российское гражданство и унаследовал фамилию отца. В апреле 1916 года на своем парадном портрете, подаренном Павлу, он делает надпись: «Моему дорогому мальчику на память». Этот снимок как священную реликвию передал Павел Хавард своему сыну Кириллу. В декабре 1918 года эпидемия «испанки» унесла жизни Александра Дианина и Марии Хавард. Их пятнадцатилетний Павел остался один в разоренной гражданской войной, голодом и разрухой стране. Его спасают от неминуемой гибели подруга матери и католический епископ прихода Лурдской Богоматери в Санкт-Петербурге Жан Амудрю – католический епископ, монах доминиканец, Апостольский администратор Ленинграда. Здесь же отметим, что храм Лурдской божией Матери – католический храм в Литейном округе Санкт Петербурга, построенный в 1903-1909 годах для нужд французской католической общины. С 1938 по 1992 год храм оставался единственной действовавшей католической церковью в Ленинграде. Во французском консульстве им удается получить для Павла французский паспорт. Павлу Александровичу Дианину выдали документ, согласно которому он – Поль Хавард, рожденный от Марии Хавард и неизвестного отца. В марте 1919 года Павел Александрович Дианин в возрасте 16 лет под именем Поль Хавард навсегда покидает Родину. На границе с Финляндией, на немецком военном посту, Павла задерживают, и он оказывается в лагере для военнопленных в г. Териоки. Три недели спустя британская военная миссия, ответственная за разоружение немецких войск в Финляндии, освобождает узников и переправляет их в г. Турку, а затем в Стокгольм. После длительного, полного лишений пути, Павел, обессиленный от голода, прибывает в Париж к родственникам матери. В Париже он обучается инженерному делу, увлекается трудами русского ученого, основателя аэродинамики Николая Жуковского. Работает на промышленном предприятии по производству вентиляторов, женится. Его избранницей становится эмигрантка из России Нина Амосова, из семьи старообрядцев. В период гонений старообрядцев ее предки поселились на берегах Енисея в Сибири, а позже переехали в Саратов, где и родилась у Ефима Аносова и Елены Керн дочь Нина. Аносовы – купцы первой гильдии, патриоты, славянофилы, традиционалисты, религиозные люди. Елена Керн после пяти лет замужества влюбляется в петербургского архитектора Александра Леграна, разводится с мужем и с дочерьми переезжает к нему в Петербург. Революция застает их в Мариуполе, где Легран строит завод по производству электрических кабелей. После многочисленных перипетий семья добралась до Парижа. В юности Нина мечтала стать учительницей в сельской школе. Так получилось, что единственным учеником стал ее внук Александр. Она передала ему язык и культуру своей страны, сыграла огромную роль в его интеллектуальном развитии. Свободное время она проводила за чтением самого любимого своего писателя Чехова и передала эту любовь внуку.
Ее единственный сын Кирилл пошел по стопам отца – стал инженером в области электронной промышленности. Со своей будущей женой – Ирэн Гедеванишвили Кирилл Хавард познакомился в Париже на встрече православной и католической интеллигенции, которая проходила в доме Хавардов в Париже. Спустя три месяца они обвенчались; стали родителями троих детей. Кирилл Хавард с радостью занимался детьми: ходил с ними по театрам и кино, путешествовал, учил плавать, кататься на яхте. Вместе с детьми смотрел фильм «Зеркало» Андрея Тарковского, водил их в театр «Мариньи» на спектакль «Преступление и наказание» Достоевского (художественный руководитель театра Робер Оссейн). Заветной мечтой Кирилла было найти своих русских родственников, о том же мечтал и его сын Александр.
После того, как Кириллу Хаварду удалось обнаружить документы, указывающие на то, что в селе Давыдово, возможно, еще стоит отчий дом Дианиных, его сын Александр отправился туда. Приехав в Давыдово, он узнал, что в их отчем доме с 1980 года находится единственный в мире музей Бородина. В музее две большие комнаты: первая посвящена Бородину, вторая – Дианиным. Директор музея, узнав, что приехал правнук Александра Павловича Бородина, была удивлена и обрадована. Кирилл Хавард, его дети и внуки – единственные потомки Александра Павловича Дианина. Сегодня в музее помимо портрета Павла Афанасьевича Дианина, его сыновей и внуков, есть фотографии выросших во Франции сына и внука Александра Павловича Дианиниа – Павла Александровича и Кирилла Павловича Хавардов.


Нинель МЕЛКАДЗЕ

 
ДРУЖБА НА ВСЮ ЖИЗНЬ

https://lh3.googleusercontent.com/Oa2cVioSM7WBefMH3xdHQIRi-8vAm_k6JQdHQUQQ75b_0OpYq9oZIBqLC-nNnhXv0yLb3PWLZajCKqPXewulAXVlIO8YYMQmN07u1DOkVck-LdvVgCHFIcE4fo6l0USyy-f0J2StEFV4kseTB3wSS_AUtxUJLd537lbhr5L94LR7Lh1KhFjcWmUqRSdKy3hnBmwG2YjoDA8fvwOk1fKHsw2Oe2mibMOCBkZFCkN3AQA-D_Ryw7h7mughbotJt27gCb-9L-xuC9H4tYp7e3Lavtr8RaabcQz1MZnKs_SoNpzEB-FZ8rwhsD6PpMEYjPcT2PmoYV8thFBHmX7uvonnI-nc7B14862hPIgG4iypPqaXwAp75BFD2iLAgDlhQYIa9JdXz_cgebc7-MlHYcd8GWpgYkvVf-62iOR_B9iyLmxY-PVcLtaufx8-WBkhEvCx7XzkYvEt8EcxZ96f6CGVoCn2FT-IGMq190A0DoISVh6gacILAqTwcQ_h0cw3ijuNIVqthgC7S6FxyRlBFZlpye7vN2jfSV-1TgWpaMUGJp0aJ1kA_iqiBJ8d7zD0F1BI3yP1E63oUvfLo4tsDHvyy8keK0YB2OasL5ylBeU=w125-h124-no

Коретти Арле-Тиц, прекрасную камерную певицу, мне удалось услышать в Тбилиси, куда она приезжала со своим мужем пианистом Борисом Ивановичем Тиц. Они вдвоем составляли изумительный ансамбль. Помню, что Борис Иванович был невысокого роста, очень светлый блондин, и это так контрастировало с темной кожей Коретти (она была мулаткой, но цвет кожи был очень темный). Коретти очень тонкая, прекрасная певица и имела у тбилисцев большой заслуженный успех. М.М. Ипполитов-Иванов посвятил Коретти шесть чудесных индийских песен в сопровождении ансамбля флейты и фортепиано на стихи Рабиндраната Тагора «И руки льнут к рукам», «Желтенькая птичка» и др.
Коретти, слабо владевшая русским языком, говорила с Варварой Михайловной по- английски. Я помню, очень стройная, изящная, она сидела в столовой Ипполитовых на диване в теплой яркой шали и все время мерзла, хотя было еще не холодно, но привыкнуть к северу, видимо, ей было нелегко. В семье Ипполитовых ее очень любили и нежно называли Коретинкой. Похоронена она рядом с М.М. и В.М. в их фамильном склепе на Новодевичьем кладбище.
Созданию музыки на стихи Тагора предшествовала встреча композитора с племянником Тагора. В один из дней я открыла дверь молодому индусу. Высокого роста, широкоплечий, с очень плоской грудью, он был одет в синюю косоворотку, которая никак не гармонировала с его очень смуглым, узким лицом. Крупные черты лица, большие черные, миндалевидные с яркими белками глаза, большой рот с блестящими зубами и иссиня-черные длинные кудри, расчесанные спереди на пробор и опускавшиеся на плечи, произвели на меня большое впечатление. Лицо его показалось мне очень знакомым, и когда Михаил Михайлович сказал, что это племянник Тагора, я вспомнила портрет великого писателя. Михаил Михайлович очень обрадовался его приходу, обнял и повел в гостиную. Они долго работали, и до меня доносились какие-то странные завывания. Я не сразу поняла, что это пение. Пел индус, а Михаил Михайлович что-то перебирал на рояле. После он сказал, что записал замечательные песни. Видимо, на этом материале потом Михаил Михайлович написал музыку и посвятил песни Коретти Арле-Тиц. М.М. рассказывал мне, что племянник Тагора – индийский коммунист (а в1926 году это было редкостью), приехал к нам в СССР учиться и работать, однажды его даже послали на завод «Серп и Молот» агитатором. Михаил Михайлович недоумевал, как он там агитировал, почти не зная русского языка, однако на заводе рабочие его бурно приветствовали.
Михаил Михайлович вставал не очень поздно, к завтраку, пил чай со своим любимым сортом хлеба, кажется, ситным калачом. Каждое утро, когда он завтракал, к нему приходил его приветствовать Н.С. Голованов. Он был учеником Ипполитова-Иванова и возглавлял в консерватории кафедру дирижирования. Приходя к Михаилу Михайловичу, Голованов рассказывал о своих делах, советовался с ним. Ипполитов-Иванов называл его ласково «Микола» и очень, как-то по отечески, тепло к нему относился, спокойно выслушивал и наставлял.
Обладая каким-то особенно метким и добродушным юмором, Михаил Михайлович давал всем прозвища, немножечко подшучивал над всеми, но как-то мягко и безобидно. Садясь за обеденный стол, он клал рядом с собой привезенную ему из Китая в подарок костяную руку. Прикрепленная к длинной черной палке белая костяная рука с цепкими пальцами предназначалась китайцами для почесывания спины. Михаил Михайлович очень любил эту занятную штучку и если видел, что кто-то из сидящих за столом зазевался или заговорился, он этой «ручкой» похищал у него с тарелки кусочек кушанья или хлеба (ясно, что жертва выбиралась помоложе) и очень потешался, когда на лице гостя появлялось тревожное недоумение: только что была котлета и вдруг исчезла, неужели я мог ее съесть и не почувствовать.
Когда Михаил Михайлович улыбался, глаза его сужались и делались очень лукавыми и очень добрыми, он рассказывал занятные эпизоды образным, живым языком.
Я вспоминаю, как мы однажды вдвоем возвращались из театра пешком. В тот вечер он дирижировал оперой «Чио-Чио-Сан» в филиале Большого театра (бывшем театре Зимина). Помню исполнителей: Зорич (Чио-Сан), Максакова (Сузуки), Богданович (Пинкертон). По дороге, разговаривая с Михаилом Михайловичем, я восхитилась, какое чудесное РР удалось услышать в оркестре. И вдруг Михаил Михайлович залился своим долгим добрым смехом и сказал: «Я расскажу сейчас, какой недавно приключился у меня инцидент с оркестром. На репетиции «Чио-Чио-Сан» я просил оркестр сыграть РР (пиано) там, где это нужно, и все время был недоволен, так как пианиссимо я не мог добиться, РР они не играли. И вот однажды (а Михаил Михайлович в ту пору был художественным руководителем Большого театра) оркестру задержали выдачу заработной платы. Оркестранты были очень возмущены и решили выместить свое негодование на мне. На очередном спектакле «Чио-Чио-Сан» я становлюсь за пульт и слышу, как оркестр играет, как говорится, в «полноги», а в местах, где я просил сыграть РР, я услышал РРРР (пианиссимо) и почувствовал, что вот-вот оркестр вообще перестанет быть слышимым. Я спокойно довел спектакль до конца и затем, когда оркестранты испытующе выжидали, обрушусь ли я на них за возмутительную игру, сказал: «Хорошо вы сегодня играли, вот бы только еще немного тише». Вспоминая их растерянные физиономии, Михаил Михайлович заливался смехом.
Как-то еще раз возвращались мы с ним из Большого театра после спектакля «Майская ночь». Левко пел Николай Озеров. Я осмелилась высказать свое мнение о его голосе. Сейчас, когда я вспоминаю, что в присутствии такого выдающегося музыканта высказывала какое-то свое мнение, мне просто становится неловко за себя, но Михаил Михайлович внимательно и терпеливо все выслушал, с предельным тактом реагируя на мое замечание, что голос Озерова не очень теплый. Я привыкла в Грузии к теплым южным, темпераментным голосам, и голос Озерова показался мне холодным. На это он мне ответил: «Зато «Академия». Уж он-то не скушает ни одной точечки, не проглотит ни одной шестнадцатой, как это частенько делают другие и ничего им за это не бывает, и воровством это не считается, а надо бы считать...».
Часто в доме М.М. Ипполитова-Иванова бывал композитор Сергей Никифорович Василенко. Он был учеником Михаила Михайловича и очень его любил. Бывал он у него почти ежедневно. Как-то Василенко пригласил меня в бывший театр Зимина на оперу «Лакмэ». Текст оперы был заново написан Гальпериным, а музыку к вставным балетным номерам во втором акте (чарльстон и вальс-бостон) написал сам Василенко. В другой раз я слушала Василенко утром в Малом зале консерватории на концерте из его произведений. Пела Елена Андреевна Степанова, ей аккомпанировал автор. Михаил Михайлович спустился в зал послушать. Ему очень нравились произведения Василенко.
Часто бывал в семье Ипполитовых П. Норцов, который был очень обязан своим вокальным развитием Варваре Михайловне. В.М. и М.М. ласково называли его «Пантюша». Жена Норцова работала концертмейстером и тоже часто бывала у Ипполитовых.
В 1928 году, как я уже говорила, М.М. Ипполитов-Иванов написал 5 японских песен на слова неизвестных поэтов и посвятил их моей маме – Е.В. Баронкиной. Он слышал ее в Тбилиси в 1924 г. в опере «Кармен» и высоко оценил ее выступление: будучи художественным руководителем Большого театра пригласил ее на пробу в театр, где ей обещан был дебют. К сожалению, мама, которая очень редко болела – она была очень вынослива и здорова – заболела с очень тяжелыми осложнениями, М.М. чтобы она не волновалась, сообщил ей, что число, на которое будет назначен ее дебют – перенесут (но потом так не получилось).
В это время организовывается опера из ведущих актеров страны – гастроли на целый год в Харбине и Японии (Токио, Нагасаки, Иокагама и ряде других городов) устраивала КВЖД – и спустя несколько месяцев она уехала. Когда через год мама приехала в Москву, как всегда к Ипполитовым, М.М. встречал ее на вокзале и поднес ей рукопись японских песен с дарственной надписью. Это были чудесные песни, особенно «Бухта Акаси», которая часто исполняется в концертах.
В 1975 году меня пригласили на юбилей памяти М.М.в музыкальное училище Ипполитова-Иванова. Я воспользовалась этой поездкой и решила отнести в Музей музыкальной культуры им. Глинки рукописи этих песен. Директор музея Екатерина Николаевна Алексеева очень обрадовалась и сказала, что рукописей романсов М.М. у нее очень мало, ну а оперы – «Ася», «Измена» – конечно, в архиве музея сохраняются. Я попросила директора разрешения посмотреть кое-что из архива В.М. Зарудной, и в благодарность за то, что я передала рукописи, она разрешила мне спуститься в архив. Я, конечно, не смогла там долго находиться и попросила показать ведомости учащихся-вокалистов в те годы – это был 1911-12 гг. – с оценками. Я была счастлива, видя (в необыкновенной сохранности) ведомость – прошло 75 лет с момента проведения экзамена – против маминой фамилии стояла отличная оценка.
До последних дней жизни сохранилась большая любовь и дружба между семьей Ипполитовых и нашей семьей.


Берта ИВАНИЦКАЯ

 
ДРУЖБА НА ВСЮ ЖИЗНЬ

https://scontent.ftbs5-1.fna.fbcdn.net/v/t1.0-9/29497044_422205034905260_6236583693388666994_n.jpg?_nc_cat=0&oh=1d49b64641671a6fbf71bfd7cf13b623&oe=5B4164B8

Из воспоминаний

Моя мать Елена Васильевна Баронкина окончила московскую консерваторию по классу Варвары Михайловны Зарудной. М. Ипполитов-Иванов в то время был директором консерватории. Это были 1906-1910 гг. Я знаю, что Варвара Михайловна и мама очень любили друг друга, и эту любовь мама сохранила на всю жизнь.
Уже будучи оперной певицей и работая в различных оперных театрах, мама, когда заканчивала сезон, всегда, приезжая в Москву, останавливалась у Ипполитовых. Долгие годы, до самой смерти Михаила Михайловича их связывала большая дружба. Это нашло свое отражение в дарственной надписи композитора на посвященном ей произведении «5 японских песен»: «Любимому существу Лялечке в день ангела М.М. Ипполитов-Иванов, 1 июня 1928 года, Москва».
Первое мое знакомство с Михаилом Михайловичем и Варварой Михайловной состоялось в 1924 году. М.М. Ипполитов-Иванов был приглашен в Тбилиси на должность директора консерватории. Воспоминаний об этом периоде их жизни в памяти моей почти не сохранилось, так как я тогда была маленькой девочкой. Помню, что М.М. заболел воспалением легких, и мама очень беспокоилась и все время находилась у них. Вылечил его очень хороший врач Илья Зурабович Копадзе, которому они были всегда благодарны и переписывались с ним. Жили Ипполитовы в здании 2-ой консерватории по ул. Дзержинского (сейчас в этом здании находится один из отделов Академии наук). Помню, что мама была счастлива, что В.М. и М.М. приехали в Тбилиси. Ну и, конечно, они бывали  у нас.
Грузию М.М. обожал, это известно всем. У него было просто какое-то трогательное отношение ко всему грузинскому, в чем бы это ни выражалось. Например, тогда нельзя было выписать газету «Заря Востока» через Москву: мы выписывали в Тбилиси по настоятельной просьбе М.М. и В.М., которым очень нравилась эта газета, и высылали ее в Москву. Ну, разумеется, к этому добавлялись различные восточные сладости, в семье Ипполитовых их очень любили. Мама часто посылала в Москву фрукты и сладости, а последний раз послала в мае 1939 года ко дню рождения В.М., который всегда отмечался ее домочадцами и друзьями. Вот что писал по этому поводу друг семьи Валериан Михайлович Гаитинов:
«Я по традиции семьи Ипполитовых собирал тот небольшой, но симпатичный кружок знакомых дорогих мне покойников, который собирался при их жизни. Конечно, в смысле качества угощение сократилось, и на этот раз не было ничего приготовлено сладенького, и наши дамы Коретти Арле-Тиц и Маня Мирзоева немного грустно на меня взглядывали, но когда была вскрыта посылка и обнаружился дивный чернослив с начинкой, взрыв одобрения огласил нашу столовую, и мы с криком «Ура!» отдали должное очень вкусненькому сладенькому. Большое спасибо. Кука при этом сказал: «Никто, кроме Елены Васильевны, не умеет выбрать самое хорошее, что можно сыскать».
Первый мой приезд в Москву в семью Ипполитовых относится к 1926 году. Мама тогда была приглашена на сезон в Японию (по инициативе КВЖД в Токио была организована первая в Японии русская опера и приглашены оперные артисты из разных городов). Я поехала проводить ее до Москвы и погостила вместе с ней немного у Ипполитовых.
Я в то время занималась в музыкальном училище по классу фортепиано, и Михаил Михайлович, как говорится, благословил меня на путь музыканта, подарив свою книгу «Учение об аккордах» с дарственной надписью: «Милая Бебка, учи твердо и крепко! М. Ипполитов-Иванов. 29 сентября 27 г.»
Я побыла немного в Москве, проводила маму и уехала.
Второй мой приезд в Москву относится к 1928 году. Мама была приглашена на сезон в Ташкент и приехала раньше на месяц, чтобы побыть у Ипполитовых. Она взяла меня с собой на сезон в Ташкент. Сезон открывался в октябре, и мы месяц могли погостить у Ипполитовых. Хочу поделиться своими воспоминаниями прежде всего об укладе жизни в семье Ипполитовых и об отдельных эпизодах, которые я запомнила, живя у них.
К моей великой радости Михаил Михайлович к концу сезона в одном из писем к маме просил прислать меня к ним еще погостить, так как мама собиралась уехать в гастрольную поездку. Вскоре М.М. прислал телеграмму, как всегда, со свойственным ему теплым юмором: «Пришлите ребенка наложенным платежом». И в апреле я уже приехала самостоятельно в Москву, где и пробыла два месяца. Все это время я была непрерывно опекаема самим Михаилом Михайловичем, очень трогательно и заботливо ко мне относящимся. Я ходила с ним в театр на те оперы, которыми он дирижировал. Об этом я постараюсь написать подробнее.
Уклад жизни семьи Ипполитовых был особенный. Они, выражаясь тривиально, жили вне времени и пространства, особенно Варвара Михайловна. С ними вместе жили родственники и близкие друзья: брат Варвары Михайловны Николай Михайлович Зарудный (в прошлом известный адвокат), его племянник Андрей (сын его свояченицы В.А. Бабаниной), большой друг семьи Анна Акимовна и дальний родственник и тоже большой друг семьи Ипполитовых отставной генерал Валериян Михайлович Гаитинов. Обычно гостило еще много народу. Я помню и Александру Акимовну (ученицу Варвары Михайловны, солистку хора Большого театра).
Занимали Ипполитовы половину нижнего этажа консерватории – комнат семь-восемь. В гостиной, так называемом бенефисном зале, стоял рояль и, по-моему, еще фисгармония. Здесь же стояло несколько шкафов с бенефисными вещами, адресами, серебряными вазами и другими подношениями. Я их не рассматривала, потому что не могла рискнуть попросить, чтобы специально для меня открыли шкафы. Над диваном висел колоссальный портрет Римского-Корсакова с его очень большой и трогательной надписью Михаилу Михайловичу – своему ученику. Содержания надписи я, конечно, не могу передать, не помню, хотя и часто, лежа на диване, читала ее. Портрет был в бронзовой раме, очень тяжелый, и я, засыпая, всегда беспокоилась, не обрушится ли он на меня. Напротив, на другой стене, у рояля висел портрет Чайковского, тоже очень большой, по-моему, во весь рост, в черной раме и тоже с очень длинной дарственной надписью, не знаю Михаилу Михайловичу или Варваре Михайловне.
Из гостиной дверь вела в кабинет М.М. Ипполитова-Иванова, в который я никогда не заходила. В небольшой спальне Варвары Михайловны стояли огромная деревянная кровать, письменный стол и кругом лежала масса нот, бумаг и газет. Варвара Михайловна прекрасно владела несколькими языками и делала переводы целых опер, романсов с итальянского, французского, английского. Она вела обширную переписку со своими друзьями и бывшими учениками. Вставала она часа в три дня, кофе пила у себя в спальне, а к обеду выходила (иногда и не выходила совсем) в длинном тафтовом платье, с парчевой повязкой на голове.
В столовой, не очень большой, уютной, темноватой комнате, стояли длинный старинный стол и стулья с высокими спинками и кожаными сиденьями, большой черный кожаный диван и кресла. Из столовой одна дверь вела в гостиную, другая – в переднюю, в которой висело зеркало, а, может быть, стояло трюмо, и висел на стене телефон. Выход из передней был на Среднюю Кисловку. Другая дверь из столовой вела в длинную переднюю с выходом в вестибюль консерватории. В стене передней, с правой стороны, было углубление для хозяйственного лифта, на котором поднимались блюда с кушаньями из кухни. Кухня представляла собой особое царство где-то внизу, в подвальном помещении – целых три комнаты: в одной – сама кухня с колоссальной плитой и всякой кухонной утварью, в двух остальных жила кухарка Катя с мужем и маленькими детьми. В доме была еще молодая горничная, которая подавала на стол и убирала.
Возле Варвары Михайловны неотлучно находилась ее близкая ученица Анна Акимовна, о которой я уже упоминала, она считалась как бы членом семьи Ипполитовых. Ее сестра – Александра Акимовна, в ту пору уже немолодая, рыхлая, тоже ежедневно бывала у Ипполитовых. Говорили, что у нее когда-то был хороший голос. Связь Варвары Михайловны с ее бывшими учениками никогда не прерывалась. Неимущим она посылала ежемесячно в разные концы страны «супсидию». У нее был длинный список нуждающихся, больных и не очень хорошо устроенных бывших учениц, которым она всю жизнь помогала. Брат Варвары Михайловны Николай занимал отдельную комнату, вернее, черный кожаный кабинет с выходом в маленькую переднюю, из которой двери вели: одна в комнату Николая Михайловича, другая – Валериана Михайловича Гаитинова.
Николай Михайлович Зарудный – уже тогда очень пожилой, болезненный, с аристократической внешностью, помню, в пенсне, высокий, прихрамывающий, опирающийся на палку с набалдашником, никогда к общему столу не выходил, обедая у себя в кабинете. В его комнате часто ночевал племянник Андрей Бабанин – сын его свояченицы Анны Алексеевны, концертмейстера эстрады. Николай Михайлович был в разводе со своей женой Верой Алексеевной, тоже работавшей концертмейстером и даже некоторое время в классе у Антонины Васильевны Неждановой, когда та только начинала свою педагогическую деятельность.
Андрей Бабанин, дома его называли Кука, был солистом балета в оперном театре не то в Киеве, не то в Харькове (позже он работал в Тбилисской опере), но когда я жила там, он работал на эстраде и был партнером Екатерины Васильевны Гельцер, которая в ту пору уже не танцевала в Большом театре, а разъезжала по городам страны, создав свой ансамбль. В этом же ансамбле принимал участие молодой Давид Ойстрах. Кука как-то говорил при мне Михаилу Михайловичу о том, какой талантливый Давид Ойстрах, каким большим успехом он пользовался у публики и показывал фотографии, на которых сняты были Гельцер, Кука и Ойстрах, очень юный, в апаше и тюбетейке.
Потом, в годы войны, когда Ойстрах уже был знаменит и приезжал в Тбилиси с Л. Обориным на концерты, мы встретились как-то у одной нашей общей знакомой на обеде, на который я была приглашена с мамой. Тогда я рассказала Давиду Федоровичу о том, что слышала от Куки о его совместных поездках с Гельцер, и он с удовольствием вспоминал об этих гастролях.
Е.В. Гельцер, это было в последние годы, была очень рассеяна и всегда забывала, куда положила свои вещи, и в день несколько раз звонила по этому поводу Ипполитовым. Один раз я подошла к телефону, Куки дома не было, и она просила передать, чтобы он немедленно ей позвонил, так как она не помнит, куда положила свою брошь. Когда Кука пришел и я ему передала ее слова, он сказал, что это очень дорогая изумрудная брошь, подаренная московским купечеством на одном из ее бенефисов, и положила она ее в секретер. Михаил Михайлович всегда потешался при каждом тревожном звонке Гельцер.
В квартире Ипполитовых был еще большой зал со сценой, на которой всегда стояла прялка из второго акта «Фауста». В этом зале Варвара Михайловна устраивала домашние спектакли, которые очень любила. В то время она уже не преподавала в консерватории, а занималась дома и ставила оперы с участием своих учеников. Я не присутствовала на этих спектаклях и не могу назвать их участников. В числе зрителей, как мне рассказывали, кроме домочадцев, бывали приглашенные друзья и музыканты.
В подготовке одного из спектаклей принимала участие мама. Варвара Михайловна хотела, чтобы костюмы к опере «Снегурочка» были свежими и оригинальными, специально сшитыми к этому спектаклю. Мама не умела шить, но обладала большим вкусом и рисовала эскизы к своим костюмам. Она хотела доставить Варваре Михайловне удовольствие и попробовала сшить сапожки для Снегурочки, расшить сарафаны и кокошники и разрисовать рубаху для Леля. Этими костюмами Варвара Михайловна очень дорожила, берегла их в отдельном шкафу, на котором под стеклом была надпись «Костюмы сшиты Е.В. Баронкиной». Когда я приезжала к Варваре Михайловне уже после смерти Михаила Михайловича, она мне с любовью рассказывала и показывала, какие чудесные костюмы сшила Леля к «Снегурочке».
Мне хочется рассказать еще об одной значительной фигуре в доме Ипполитовых. Я уже упоминала о нем – это отставной генерал Валериян Михайлович Гаитинов, который был не то дальним родственником, не то просто очень близким другом Ипполитовых. Было ему тогда более семидесяти лет. Помню его колоритную внешность, его прерывистый старческий смех. Был он высокого роста, полный, с крутой седой головой, отвисшими щеками и губами, красноватыми отекшими глазами и широким носом, прорезанным синими жилками. Носил он черный френч, галифе и сапоги на высоких каблуках, хотя был высокого роста, ходил мелкими быстрыми шажками и как-то, где было возможно, прищелкивал каблуками.
У Валериана Михайловича был бульдог, звали его «Маймун», что на Кавказе означает «обезьяна». Хозяин очень любил собаку, возился с нею. Собака была старой и с такими же отвислыми щеками, и я, грешным делом, находила между ними большое сходство.
Валериан Михайлович был душой дома и всячески старался все заботы по хозяйству взять на себя, делая дополнительные хозяйственные покупки (в основном закупала все кухарка Катя). А Варвара Михайловна хозяйством не занималась. Хозяйством занималась Мария Михайловна – сестра Варвары Михайловны. Валериан Михайлович очень переживал, что делается все не так, как полагалось бы. Помню, как перед обедом он гулял вокруг стола и следил, чтобы все приборы и все стояло на месте. Перед прибором Варвары Михайловны стоял ее собственный судочек для уксуса и прованского масла, рядом лежала деревянная ложка в оправе и всегда стояла возле ее прибора маленькая вазочка, куда Михаил Михайлович, приходя из театра, с репетиции, ставил принесенные для нее цветы.
Валериан Михайлович был очень ворчливый, брюзжал по всякому поводу. И если кого-нибудь невзлюбил, то даже не старался скрыть своего недружелюбного отношения, бросал резкое словечко или острую шуточку, ну, скажем, гостю нельзя было позавидовать.
У Ипполитовых были фиксированные дни – среды, пятницы, четверги, а, по-моему, все дни недели, в которые бывали те или иные друзья или близкие знакомые, и дом наполнялся гостями.
По средам или по пятницам к обеду приходила к Ипполитовым худенькая, уже очень пожилая дама с сильно подкрашенным маленьким личиком, с куделечками крашеных волос и острым носиком. Она старалась как-то дать почувствовать себя близкой семье Ипполитовых. Это выражалось в том, что она немедленно включалась в ритуал накрывания стола к обеду, чем приводила Валериана Михайловича в неистовство.
Михаил Михайлович, наоборот, когда приходил к обеду, очень почтительно целовал у нее руку и вел с ней учтивую беседу.
Я никак не решалась спросить, кто она, а через некоторое время, когда приехала мама, я узнала, что это была знаменитая певица Елена Яковлевна Цветкова, исполнявшая в опере Чайковского «Орлеанская дева»партию Иоанны д’Арк.
Большим другом семьи был директор музея Чайковского в Клину Николай Тимофеевич Жегин. Помню, он приезжал из Клина в сапогах и какой-то поддевке. Он всегда рассказывал Михаилу Михайловичу о своих делах, советовался с ним, он мог прийти поздно вечером, что было не всем доступно. Михаил Михайлович принимал большое участие в жизни музея и всячески содействовал обогащению его новыми материалами. Жегин всегда усиленно приглашал всех приехать в Клин, особенно тех, кто там никогда не был. Я очень хотела поехать, и Михаил Михайлович собирался со мной, но, видимо, что-то помешало и наша поездка не состоялась.
Из любимых учениц и друзей, которые как бы считались членами семьи Ипполитовых, были певица Корретти Генриховна Арле-Тиц и Мария Михайловна Мирзоева, профессор Московской консерватории, которую Варвара Михайловна нежно называла Манон.
Мария Мирзоева была любимой ученицей Варвары Михайловны. Услышать ее пение мне не пришлось, но Варвара Михайловна говорила, что у нее прелестный голос. Я слышала ее только как пианистку, когда она приезжала в Тбилиси с концертами вместе с Анатолием Доливо, которому аккомпанировала. Все, кто слышал эти концерты, не могут забыть полученного ими колоссального эстетического наслаждения.
Окончание следует


Берта ИВАНИЦКАЯ

 
ЛЕТЯЩЕЙ ПОХОДКОЙ – ПО СЦЕНЕ, ПО ЖИЗНИ

https://scontent.ftbs1-2.fna.fbcdn.net/v/t1.0-9/27072562_399663050492792_9205441714579858343_n.jpg?oh=fdd352ec36505b75670217eae047e441&oe=5B265FE0

«И сегодня очень трудно представить себе, что в этом году Белле Мирианашвили исполнилось бы 80 лет…»

Белла. Белка... Согласитесь, все-таки существует некая таинственная магия имен. Просто немыслимо, чтобы ее звали как-то иначе. Она и была самая настоящая белочка. Хрупкая, изящная, махонькая. И – необычайно сильная. С обаянием своим всеохватывающим, улыбкой и нежностью ко всему сущему – к людям, природе, синему небу.
Когда быстрым легким шагом она неслась по Верийскому спуску, мало кому из прохожих могло придти в голову, что стройная девочка с летящей челкой цвета горячего шоколада на самом деле – известная всей стране актриса театра и кино Белла Мирианашвили. Шли годы, она обрела семью, двух детей, мужа, конечно, взрослела по календарю, но всегда выглядела неизменно красивой и молодой, если не сказать – юной. И сегодня очень трудно представить себе, что в этом году Белле Мирианашвили исполнилось бы 80 лет...
В 1959 году на всесоюзном экране был показан и по-доброму встречен миллионами зрителей трогательный грузинский фильм «День последний, день первый» (режиссер – народный артист СССР Сико Долидзе, оператор – народный артист Грузии Леван Пааташвили). В картине Белла Мирианашвили проявила свой недюжинный талант, органично вошла в труппу сыгравших в этой картине выдающихся грузинских актеров – Акакия Васадзе, Рамаза Чхиквадзе, Ипполита Хвичиа, Гиули Чохонелидзе, Отара Коберидзе, Медеи Чахава и других. Настоящим творческим событием оказалось исполнение двух главных ролей Беллой Мирианашвили, которой было всего 20 лет, и патриархом грузинского кино, народным артистом СССР Серго Закариадзе – великим мастером сцены, который не раз появлялся со своей юной партнершей и в спектаклях прославленного Тбилисского драматического театра имени Шота Руставели.
Фильм о последнем рабочем дне уходящего на пенсию Георгия и первом трудовом дне Ламары, когда старый почтальон спешит познакомить свою юную сменщицу с теми, кто каждый день ждет его прихода, обернулся поучительной мелодраматичной историей об умении делать добро, о значении в нашей жизни человеческого внимания и отзывчивости.
В дальнейшем прославленный артист, любимый во всем мире «отец солдата» внимательно следил за творческим ростом своей «сменщицы», искренне радовался, когда судьба снова сводила их в новом творческом проекте. И такое, на счастье, не раз свершалось.
Каких только вариантов постановок «Короля Лира» не довелось видеть на своем веку. Но и сейчас, спустя столько лет, можно сказать – десятилетий, положа руку на сердце, признаюсь, что редко когда испытывала столь высокое напряжение, буквально всплеск самых глубинных эмоций, как во время сцен короля Лира – Серго Закариадзе со своей самой любимой, младшей дочерью Корделией – Беллой Мирианашвили. Этот яркий неповторимый дуэт был до края наполнен человеческим теплом, невысказанной – айсбергом затаившейся – обоюдной тоской по былому семейному счастью, невыносимой болью от рухнувшей в одночасье дочерней любви и верности отцу.
Быть может, особый шарм этим сценам придавала их пронизанность чисто грузинской, укорененной в ментальности, глубокой убежденности в незыблемости, сакральном значении духовной связи между детьми и родителями. И от этого трагедия шекспировских героев приобретала особо острый, почти болезненный накал страстей. Я помню, как выразительные глаза Беллы излучали мучительную душевную борьбу – бездонное потрясение от собственного предательства, которое еще вчера казалось невозможным, сегодня стало неисправимым, а уже завтра окажется гибельным. Моментами представлялось, что Корделия теряет рассудок в безнадежных поисках выхода из созданного ею же лабиринта. Казалось, и король не сможет перенести боль дочери – Серго Закариадзе, как никто другой, умел изобразить в одном действе не только свои страдания, но и мучительное сопереживание, обращенное и к родному существу, и ко всем оступившимся в этом горестном мире.
Без сомнений можно утверждать, что эти сцены вошли в историю грузинского театра, как яркие образцы высокого вдохновения и мастерства ведущих актеров спектакля. А роль Корделии в «Короле Лире» признана одной из лучших работ Беллы Мирианашвили на сцене.
Удивительная вещь – широкая публика все больше судит об актерах по их экранным образам. А ведь есть творческие личности, казалось бы, созданные именно для театра. Белла Мирианашвили была из тех харизматичных актрис, чье присутствие на сцене придавало последней уют и дыхание родного дома, дарило зрителям живое тепло. Какую бы роль Белла ни исполняла на сцене, она с блеском использовала свое актерское дарование, невероятное природное обаяние, придавала образам своих героинь особую изысканность и духовную красоту.
В том же 1959-м, когда дебютировал фильм «День последний, день первый», была написана и поставлена на Бродвее знаменитая пьеса американского драматурга Уильяма Гибсона «Сотворившая чудо» – сложнейшая психологическая драма с множеством оттенков в характерах главных героев. Роль глубоко несчастной девочки Хелен Келлер, заболевшей в полуторагодичном возрасте «воспалением мозга» и потерявшей, казалось, навсегда вместе со зрением, слухом и способностью говорить ощущение реальности жизни, стоила Белле огромного напряжения – душевного и физического.
Осмыслить, прочувствовать и сыграть на сцене состояние маленького существа с изломанным, исковерканным комплексами сознанием, которое отягощено жестокостью к безмерно потакающим ей родителям, обидой на весь мир и необузданной силой ненависти ко всем окружающим – задача чрезвычайно трудная для актера. Белла справилась с нею совершенно мастерски, словно художник-колорист, тонко понимающий высокое предназначение не только локальных красок на холсте, но и их взаимовлияния, воздействия одного тона на другой. Не уступая никому своего личного пространства, порой пугая своей необузданностью, приглядываясь и притираясь к своей «укротительнице», но и ангелу-хранителю мисс Энн Салливан, которую выразительно играла выдающаяся грузинская актриса Сесиль Такаишвили.
Роль Хелен Келлер в исполнении Беллы Мирианашвили так глубоко запала в душу, что нюансы чисто внешнего рисунка образа с невероятной ясностью и четкостью всплывали в памяти при соприкосновении с параллельной темой. Когда я первый раз смотрела спектакль театрального гения, режиссера московского Театра на Малой Бронной Анатолия Эфроса «Брат Алеша» (по роману Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы») и восторгалась прима-актрисой Ольгой Яковлевой, фантастически сыгравшей Лизу Хохлакову, почему-то все время вспоминала «строптивую девочку» Беллы. И даже позволила себе рассказать об этом великому режиссеру. Не преминув при этом высказать свою убежденность в том, что эти две работы равновелики по мощи актерского дарования. «Охотно верю, – совершенно искренне ответил Анатолий Васильевич, – грузинский театр – вещь совершенно особенная».
Она была большой актрисой, Беллочка – моя любимая подружка. О Мирианашвили немало написано и сказано, но еще впереди глубокое изучение ее вклада в историю грузинского театра ХХ века, в которой это светлое имя будет бережно и навсегда сохранено. Я в этом не сомневаюсь, и посему лучше попытаюсь успеть рассказать тем, кто по жизни не был так близко знаком с Беллой, каким славным и теплым она была человеком.
Белла безупречно владела и грузинской, и русской литературной речью. Она была очень начитанной, эрудированной, неординарной интеллектуальной личностью с выраженной и редкой по нынешним временам любознательностью. Интеллигент до мозга костей. И в то же время Белка была необыкновенно жизнерадостной, веселой, остроумной девчушкой, любившей от души посмеяться, и при этом как бы невзначай напомнить нам, что она не случайно родилась 1 апреля. Беллу все время тянуло на озорные, отчаянно смелые поступки. К примеру, ей ничего не стоило нацепить на себя роликовые коньки – тогдашние неуклюжие, грохочущие четырехколесные, и уж точно небезопасные – и лихо прокатиться на них из одного конца города в другой, с наслаждением разводя руки в поклоне перед ошалевшими и неодобрительно шипящими местечковыми матронами. В далеких 60-х Белка и меня сподвигла на этот, прямо скажу, не совсем привлекательный способ передвижения.
Вспоминая тот период нашей молодости, когда мы были связаны с Беллой тесной дружбой, знали друг о друге все – от мучавших нас творческих исканий до самых затаенных сердечных дел – я вдруг ясно поняла, почему за прожитые на чужбине долгие годы так и не смогла перешагнуть через какой-то барьер внутри себя, чтобы навестить любимый Тбилиси. Есть, видимо, затаившийся глубоко в подсознании страх перед крушением живых картинок давно ушедшей в небытие радостной жизни. Ведь родные и близкие люди, многие из которых ушли из жизни, остались для меня теми светлыми, счастливыми и прекрасными молодыми существами, которые, как мне кажется, до сих пор гуляют по проспекту Руставели и улыбаются, приветствуют меня... Как же я смогу пройти мимо входа в театр и не спросить у вахтера: «А Белка еще не ушла?».
...Словно это было несколько дней назад. В Тбилиси приехал на гастроли театр Георгия Товстоногова, легендарный питерский БДТ. На сцене Театра имени Шота Руставели с утра была назначена репетиция «Идиота» Ф. Достоевского с Иннокентием Смоктуновским в главной роли. Прокрасться в зал было невозможно даже актерам труппы грузинского театра. Что там уж говорить о посторонних, в частности – о студентке первого курса Тбилисского университета? Но никак не могла верная подруга Белла лишить такой возможности меня, «страшную» тайну которой знала лишь она одна – та самая студентка склонна к графомании и «больна» Достоевским. Правда, тогда мы еще не разобрались, в каком ракурсе «болезнь» эта будет прогрессировать. Белка была единственным читателем моих литературных упражнений и благосклонно советовала искать свое призвание в сочинительстве. Ее поддержка моей авантюрной затеи перевода с физического факультета ТГУ на только что открывшееся на филфаке русское отделение журналистики, была огромным, если не определяющим фактором. Белла убедила и мою маму Кэто, которую она очень любила и считала героиней – по причине трагических коллизий, связанных с биографией сосланного бериевскими опричниками в Сибирь ее мужа и моего отца. Это, опять же, лишь к слову о необычайной чуткости и нежности Беллы. Моя мама отвечала ей взаимной любовью и глубоко уважала мудрость, понимание людей и дар разделить чужую боль, присущий совсем еще молодой, но внутренне зрелой женщине...
Так и свершился первый крутой поворот в моей жизни. У Белки появилась новая забота – причащать меня к Театру, который мы дружно и самозабвенно любили – она на сцене, я – из зала. Решено было начать мои журналистские опыты с публикаций об актерах, режиссерах, их спектаклях. Теперь читателям можно будет лучше понять, почему Белла выжала из администраторов все соки, но добилась того, чтобы я побывала на репетиции самого Смоктуновского на сцене ее дома – ее театра...
Не поверите, помню даже ее платьице – синее с белыми отворотами и широким красным поясом. В тот день, когда мы, затаив дыхание, тихо прокрались в полупустой, словно тонущий в полумраке большой зал, и затаились в укромном уголке, на ярко освещенной сцене вершилось чудо. Возле небольшого старинного, красиво инкрустированного столика у самого выхода из левой кулисы стоял... сошедший со страниц романа Достоевского живой князь Мышкин. Несравненный и незабываемый Иннокентий Михайлович Смоктуновский.
Мизансцена изображала мрачную комнату в доме Рогожина и тот момент, когда ошеломленный вестью об убийстве Настасьи Филипповны князь приметил на столике кривой рогожинский нож. Взяв его в руки, великий актер тихо спросил у Рогожина: «Этот?» И вдруг, не изменяя интонации, не возвращаясь в свой собственный облик, отступился от текста, прошептал не значащиеся в нем слова: «Ой, как больно-то!» Оказалось, даже на привычном рабочем прогоне этот уникальный актер настолько глубоко окунулся в мир переживаний героя, что невольно сжал в ладони нож-убийцу со всей потрясенной силой отчаяния бедного князя. И ухитрился сильно поранить руку тупым реквизиторским ножом!
Белла была потрясена соприкосновением с мощной актерской самоотдачей. Этот эпизод, вроде бы совсем незначительный, произвел на нее такое сильное впечатление, что она потом часто его вспоминала с тревогой и вопросом во взгляде. Мне кажется, она все время взвешивала свои актерские возможности погружения в глубины образа, в драму изображаемого на сцене персонажа, и тут ей был предоставлен редкий случай наглядного примера абсолютного слияния эмоционального состояния актера с миром чувств, рефлексий и подсознательных порывов своего героя.
Миниатюрная, хрупкая, изящная Белла Мирианашвили всем своим обликом, казалось, была предопределена на амплуа инженю. Ничего подобного! Ее «девочки» – та же Хелен Келлер, тем более Анна Франк были полны драматизма, восходящего к трагедии. Но еще и в том было очарование таланта Мирианашвили, что она в один миг преображалась, меняла «лицо», вживалась в совершенно новый образ с удивительной убедительностью, и никогда не считалась с расхожими представлениями о привязанности актера к тому или иному сценическому жанру или устоявшемуся формату роли. Постоянное исполнение сложных психологических, наполненных драматизмом ролей ничуть не мешало Белле параллельно удивлять своим искусством в других жанрах – юмористических, водевильных, легких, словно порхающих по сцене язычком яркого пламени. Она была замечательно универсальной и равноумелой во всех лицедейских ипостасях театральной личностью – милая, обаятельная, беспредельно честная и никогда не «играющая» по жизни Белла Мирианашвили.
А эта самая жизнь, к печали, не всегда складывается справедливо и по-доброму к тем, кого изначально награждает талантами, тонкостью души и добротой. Наше поколение перетерпело немало стрессов, ломок общественного сознания, борьбы «новаторства» с привязанностью к отживающим представлениям о жизни, чувстве долга, морали. И отсюда подсознательные метания «в поисках пути, сердечной смуте». В результате – ошибки, крушение надежд, разочарования. У очень современной, продвинутой, как сейчас говорят, и успешной актрисы Беллы Мирианашвили был свой приоритет в личной жизни. Она мечтала о полноценной семье, о детях. О любви и взаимопонимании. Верила в чудеса, даже когда разбивались прежние иллюзии. Как отчаянно она боролась за доченьку Наночку с отрицательным резус-фактором своей редкой первой группы крови.
И настал день, когда все мечты Беллы о счастье сбылись – она встретила своего принца на белом коне. Своего верного рыцаря и редкого благородства души человека – великого актера Кахи Кавсадзе. Они прожили вместе около четверти века, любили друг друга с такой немыслимой силой и нежностью, какая бывает только в книгах и на сцене. Белла родила мужу сына. И тут, на пике счастья, грянула беда. Послеродовое осложнение лишило ее возможности двигаться. Актрису от Бога, гибкую, пластичную, всегда грациозно пританцовывающую, подвижную, как ртуть. Кахи до конца был рядом с ней, делал все возможное и невозможное для спасения своей единственной настоящей любви.
Будь по прихоти судьбы я режиссером, обязательно сняла бы фильм об этой потрясающей Love story. Несмотря на то, что мне не довелось быть ее свидетелем воочию – к тому времени я уже жила в Москве и даже не была лично знакома с главным человеком Белочкиной жизни, я точно знаю, каким был бы первый кадр этого фильма. Крупным планом – глаза Кахи Кавсадзе в единственный и очень короткий миг нашего с ним знакомства.
...Москва конца прошлого века. Время, когда еще разобщенность России и Грузии не могла присниться никому даже в самом кошмарном сне. Мы с известным режиссером-документалистом Вахтангом Микеладзе подъезжаем к зданию посольства Грузии, где нас уже ждала приехавшая в журналистскую командировку моя двоюродная сестра. Рядом с ней, спиной к нашей машине стоял высокий человек со знакомым абрисом стройного стана. Темпераментная встреча грузинских друзей. Обмен приветствиями, дружеские объятия. И через несколько минут мне пожимает руку этот «высокий человек» – Кахи Кавсадзе. Внимательно вглядываясь в мое, незнакомое ему лицо. И я спрашиваю у Кахи: «А как поживает Наночка?». «Вы знаете Наночку?» – отвечает он вопросом на мой вопрос. И я неожиданно для самой себя говорю ему, как мы соседствовали и были очень дружны с Беллой... – «в той прежней – до ее встречи с вами – жизни». Редко приходилось видеть такое мгновенное преобразование выражения лица человека. Из вежливо-официального – в теплое, почти родственное. В глазах его за секунду промелькнула целая гамма чувств – искренней заинтересованности, грусти и неизъяснимой мечтательности. Он удержал мою руку в своих больших теплых ладонях и, видимо, готов был продолжить беседу, принять предложение Вахтанга поехать с нами в гости к общим друзьям. Но разве можно такому известному грузинскому актеру «безнаказанно» простоять пять минут возле входа в родное посольство?! Откуда ни возьмись, набежала целая армия знакомых и не очень людей. Нас чуть самих не эвакуировали невесть куда. Кахи почтительно поцеловал мне руку и сказал, что мы еще обязательно увидимся и поговорим. Как-то даже не успела толком назвать ему свое, а главное – имя моей мамы, уж о ней Белка не могла не рассказать любимому мужу.
А потом... Не стало никакого потом. Мир просто сошел с ума.
Мне не довелось видеть Беллу в болезни. Она осталась в моей памяти той молодой, смеющейся красавицей с легкой летящей походкой. С огромным букетом ослепительно белой сирени в руках, ветки которой она собственноручно, попросту говоря, залихватски насобирала в соседском саду. Для меня, просто так, с желанием доставить удовольствие. В теплом мае 1967 года. До ее ухода оставалось ровно четверть века.


Ирина ШЕЛИЯ

 
Связь поколений

 

Перелистывая семейный альбом, невольно задумываешься о судьбах своих предков. Все они прошли непростой жизненный путь.
Так Георгий Иванович Тамамшев,  двоюродный брат моего деда, Гавриила Тамамшева, родился в семье миллионеров Тамамшевых. Образование получил в Императорском Московском университете (медицинский факультет). Защитил докторскую диссертацию в 1891 году. В 1892-м работал в Париже, в Институте им. Пастера в лаборатории химической бактериологии. В 1894 году в Вене практиковал в известной фирме «Allegemeine Kranhays».
С 1845-го трудился в лаборатории по физиологической химии у профессора А. Данилевского (при Императорской Военно-медицинской академии).
В Тбилиси работал врачом отоларингологом. Уже в очень пожилом возрасте был и моим врачом.
Он первым сделал противохолерную прививку, причем опробовал ее на себе.
Открыл в Тифлисе школу для глухонемых.
Высокообразованный интеллектуал, примерный семьянин. У него было четверо детей: Соня, Люся, Нина и Евгений.  Все три сестры были красавицами. Софья Георгиевна, ученый-ботаник, жена академика Степана Гамбаряна. Их дочь – Мария Степановна Гамбарян, профессор Академии им. Гнесиных, и по сей день живет в Москве, на Арбате и в возрасте 90 лет продолжает давать концерты и мастер-классы.
Люси Георгиевна, легендарный музыкант, тоже жила в Москве, а Нина Георгиевна Тамамшева, заслуженный художник-портретист Грузии, двоюродная сестра моего отца, жила в Тбилиси, на проспекте им. Плеханова (сейчас проспект Давида Агмашенебели) в 1909-1971 гг..
Она является автором портретной галереи известных деятелей грузинской культуры, в частности, Ш. Дадиани, А. Мачавариани, А. Гудиашвили, Г. Сесиашвили, Н. Гаприндашвили, Д. Узнадзе, Т. Котрикадзе, А. Цуцунава.
Она участвовала почти во всех художественных выставках, проводимых в Грузии.
Ею написана картина «Распятие Христа», которая никому не известна, кроме нашей семьи. Эту картину она написала по просьбе моей бабушки, Екатерины Левановны Тамамшевой, и ей же была подарена. Картина хранится в моем доме. Нина Георгиевна обладала необыкновенным чувством юмора, собирала и подклеивала шутки и анекдоты в специальный альбом, знала наизусть все стихи Пастернака, она нарисовала генеалогическое древо своих предков. Нина Георгиевна стала второй женой профессора Академии художеств Вахтанга Норашеновича Джапаридзе. Часто они писали картины вместе.
Он был общительным, прекрасно воспитанным, галантным красавцем. Отец его, Ношреван Джапаридзе, был княжеского происхождения, за что и был расстрелян. Вахтанг Джапаридзе успешно выставлялся по всей стране. Его выставки, как и выставки Нины Георгиевны, имели большой успех. Он был маститым акварелистом, написал и выпустил несколько книг – пособий для начинающих художников для всех желающих освоить технику работы с акварелью. Семья Джапаридзе была близка с семьей Чавчавадзе. Он любил красоту во всех ее проявлениях, а моя тетя была известной красавицей.
К сожалению, на данный момент, в Тбилиси нет памятной доски на подъезде дома, где жили эти замечательные художники.
В любом случае, мы не должны забывать свою историю и талантливых людей, которые внесли немалый вклад в развитие грузинского искусства.


Наталия Ивановна Тамамшева

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 11
Пятница, 22. Ноября 2019