click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Моя жизнь рушится, но этого никто не видит, потому что я человек воспитанный: я все время улыбаюсь. Фредерик Бегбедер
Семейный альбом



Выдающийся ученый, человек с большой буквы

 

Реваз Сирадзе был одним из моих друзей со времен студенчества, и эти близкие отношения продолжались до конца его жизни. Мы были сверстниками – он родился 4 июня 1936 года в Озургети, в семье педагогов. Рос без отца. Мать, Асмат Хомерики, невысокого роста женщина, великодушная, скупая на слова, сделала все, чтобы единственный сын стал достойным человеком. Ее надежды и труды оправдались. Мальчик окончил Озургетскую среднюю школу с золотой медалью и поступил в Тбилисский государственный университет на филологический факультет, это было его решением.
Друзья помнят, с каким усердием проявлял себя в каждом предмете, особенно в изучении древних грузинских памятников. Его талант и рвение обусловило то, что на него обратил внимание патриарх грузинской филологии академик Корнелий Кекелидзе, и Реваз стал его аспирантом. Это была школа, обогатившая его.
Известные исследователи придерживаются мысли, что Реваз Сирадзе шел непроторенными путями, всегда стремился к новому – в отличие от известных предшественников он вывел исследование древней грузинской литературы на новый уровень методологии. На первый план он выдвинул духовность, художественно-эстетические ценности, что в условиях строжайшей советской идеологии было очень сложно.
Его новаторское видение проявлилось в 1975 году во время защиты докторской диссертации: «Развитие литературной эстетической мысли в древнегрузинской литературе (V-ХVIII вв.)», что дало толчок новым направлениям в исследовании грузинской литературы.
Один из талантливейших учеников Реваза Сирадзе, лучший знаток грузинского стиха Теймураз Доиашвили отмечает: учитель упорядочил систему литературно-теоретического и эстетического осмысления древнегрузинской литературы, что явилось созданием нового направления. Он же ввел научный термин «сахисметквелеба» – «образная речь», который уверенно используется в научных работах.
Реваз Сирадзе является автором основополагающей монографии и отдельных сборников трудов, где в свете современных научных филологических достижений рассмотрены кардинальные вопросы, связанные с грузинской и зарубежной литературой. Даже перечень этих книг раскрывает перед нами колоссальный труд Реваза Сирадзе («Грузинская агиография», «Образное мышление», «Литературно-эстетические очерки», «Грузинская культура и грузинская письменность», «Основы грузинской культуры», «Из истории грузинского эстетического мышления», эссе и переводы и т.д.).
В 1975 году кафедра древнегрузинской литературы университета отправила Реваза Сирадзе в командировку в Ленинград в Пушкинский дом, где под руководством академика Д.С.Лихачева изучались памятники древнерусской письменности и мировая литература средних веков. Эта командировка была плодотворной. Молодой грузинский исследователь сразу же завоевал доверие академика Лихачева, и они договорились провести конференции, посвященные древнегрузинской и древнерусской литературам сначала в Тбилиси, а затем в Ленинграде.
Завкафедрой древнегрузинской литературы Тбилисского университета профессор Леван Менабде поддержал это предложение. Блестяще прошли Дни грузинской и русской литературы в Тбилиси и Ленинграде; материалы этих конференций были выпущены отдельными сборниками. Реваз Сирадзе был рад установлению таких тесных и многосторонних взаимоотношений между русскими и грузинскими филологами.
С легкой руки Дмитрия Лихачева Реваз познакомился с лучшим исследователем византийской эстетики и всемирного изобразительного искусства Виктором Бычковым, который в то время возглавлял издание четырехтомника «Мировая эстетическая мысль». По его просьбе Реваз Сирадзе написал очерки о грузинской эстетической мысли, которые понравились Виктору Бычкову и вошли в первый том этого престижного издания. Позже ученые стали близкими друзьями и часто переписывались.
Впоследствии Реваз Сирадзе очень переживал, что связи между русскими и грузинскими филологами ослабевали. А после развала Советского Союза они почти прекратились. Но близкие отношения между ним и Виктором Бычковым не прервались, они дружили семьями.
Такой же значительной и резонансной стала командировка Р.Сирадзе в Болгарию – в Софию и Бочково в 1971-72 гг., где он изучал древнегрузинские памятники. В монастыре Петрицони он обнаружил грузинскую надпись ХIV в., закрашенную краской. Предстоятель монастыря на протяжении многих лет тепло вспоминал Реваза Сирадзе, который рассказал много интересного о великой истории Грузии (свидетелем этого был друг Р.Сирадзе наш талантливый исследователь и переводчик Манана Гигинеишвили). Привезенные из Болгарии уникальные материалы в ближайшем будущем собирается издать Тамила Гогешвили, любимая спутница жизни Реваза Сирадзе.
Многостороннее образование в различных отраслях науки и искусства – философия, история, религия, живопись, музыка, скульптура, архитектура и др,  основательные знания в этих областях  делало мышление Реваза Сирадзе масштабным. Благодаря легкой и эстетической манере письма его сложные тексты читаются свободно и доставляют радость.
В подтверждение вышесказанного отметим, что в 1983 году в Тбилиси был выпущен сборник, посвященный 90-летию со дня рождения великого русского философа А.Ф.Лосева, чьи труды не были оценены на родине должным образом. В сборнике был опубликован блестящий труд Резо Сирадзе «О возрожденческой эстетике», в которой тщательно рассматривается книга А.Лосева «Эстетика возрождения». В монографии почетное место занимает  проблема грузинского ренессанса и известное открытие в ареопагитике Шалвы Нуцубидзе. (Этим изданием руководил ныне покойный Вахтанг Гогуадзе).
Интересны изданные Ревазом Сирадзе и наполненые благодарностью письма на русском языке, посвященные научному наследию Д.С.Лихачева («Аристократ мысли»); прекрасный труд, посвященный известному армянскому философу средних веков Давиду Анахту, раскрывающий его совершенные эстетические взгляды (Анахт своебразно рассуждает «о мистической символике цифр», видит высшую гармонию в последовательности цифр).
Реваз Сирадзе был неутомимой личностью, стремящейся к новому, никогда не ограничивался рамками своей специальности. Всегда внимательно следил за важнейшими процессами в литературе и искусстве, интересовался особенностями  творчества талантов. Живым и запоминающимся является его анализ прозы Реваза Инанишвили и лирики Нико Самадашвили.
Отдельно нужно отметить изумительное по своему воздействию эссе ««Синие кони» Галактиона и «Синий всадник» В. Кандинского (для интертекстуального чтения)», где в разных ракурсах представлены шедевры начала ХХ века двух великих творцов – поэта и художника; показана неотъемлемая связь с иконографией (икона Св. Георгия), проявляющаяся в их мировоззрении, лишенном преувеличения «абстракционного импрессионизма». Автор эссе главным моментом в данном случае считает «внетекстуальную действительность».
В этой статье у нас нет возможности в достаточной мере уделить внимание отдельным деталям, находкам, точно найденным параллелям. По мере необходимости автор упоминает блестящих авторитетных поэтов и ученых – Стефана Малларме, Андрея Белого, Мишеля Фуко, Ролана Барта, Жака Дерида... Но когда Р.Сирадзе выражает свою точку зрения, то опирается на два главных источника – альманах «Синий всадник», изданный в 1912 году под редакцией В.Кандинского и Ф.Марка, и сборник наблюдений В.Бычкова «Духовный космос Кандинского».
Без преувеличения можно сказать, что в грузинской действительности не найти такого особенного, утонченного, глубокого, наполненного поэзией, созданного с таким совершенным вкусом произведения, как эссе Реваза Сирадзе. Желательно, чтобы оно было переведено на русский язык и стало доступным для интеллектуальных эссеистов.
Предыдущее руководство страны совершило множество неприемлемых действий в отношении  культуры и прав человека: была закрыта основанная Ревазом Сирадзе кафедра грузинской христианской культуры и истории словесности. Пришлось уникальные книги везти домой.
В 2009 году на фоне многих неприятных событий Реваза Сирадзе избрали членом-корреспондентом Академии наук Грузии.
В этом году ему бы исполнилось 80 лет со дня рождения. 3 октября 2012 года в Кобулети, на даче, взорвался газ, и в результате этого трагического случая погиб непревзойденный ученый, который мог еще многими трудами обогатить грузинскую культуру и литературу.
Вышеупомянутой дате посвящен сборник «Слово превращенное в икону» («Ситква хатад кмнили») многообразный по своему составу и содержанию. Обложку украшает портрет Реваза Сирадзе, выполненный одним из лучших грузинских художников Зурабом Самхарадзе, который с редким мастерством передал глубину духовного мира талантливого ученого. В первой части сборника («Дебаты») представлены новые труды современных известных грузинских ученых, а вторая («Эти дороги ведут к прекрасному») – посвящается воспоминаниям друзей и учеников Реваза Сирадзе, которые помнят его неутомимость в работе. Друзья и близкие Реваза Сирадзе надеются, что один из учеников обязательно напишет книгу, в которой расскажет о жизни и работе талантливого ученого и светлого человека.
11 сентября 2016 года в Тбилисском государственном университете им. Ив.Джавахишвили успешно прошла презентация сборника.
Хочу отметить, что сборник обогатили теплые воспоминания истинного ценителя грузинской культуры, известного философа, культуролога Виктора Бычкова.


Эмзар КВИТАИШВИЛИ

Перевод Елены Галашевской

 
МОЙ ДРУГ РЕЗО СИРАДЗЕ

 

С Ревазом Георгиевичем я познакомился где-то в середине 70-х годов. Тогда молодой сотрудник сектора эстетики Института философии Российской академии наук работал над концепцией первого тома многотомной «Истории эстетической мысли» (вышел в свет в 1985 году) и подбирал авторский коллектив. Том был посвящен древности и средним векам. В те годы мне, уже завершавшему работу над книгой по византийской эстетике, хотелось влить новое вино в старые мехи – включить в издание наряду с традиционными западноевропейскими источниками еще мало исследованный материал по эстетике древнего и средневекового Востока, уделить большое внимание христианской эстетике, в том числе и всему ареалу православной эстетики. Сейчас не помню точно, кто мне порекомендовал обратиться за статьей по грузинской эстетике к Резо Сирадзе. Возможно, Дмитрий Сергеевич Лихачев, с которым я консультировался по ряду вопросов древнерусской эстетики, или кто-то из ленинградских филологов-древнерусников – они поддерживали регулярные научные контакты с грузинскими коллегами, изучавшими древнегрузинскую литературу. Где-то в 1973 или 1974 году я написал Ревазу Георгиевичу, и он с энтузиазмом откликнулся. У нас завязалась переписка, затем Резо прислал хороший текст по средневековой грузинской эстетике, который был опубликован в томе, а через какое-то время пригласил нашу семью к себе в гости.
Из текста Резо, а затем и бесед с ним в Тбилиси и поездках по Грузии мы узнали имена интереснейших грузинских писателей и мыслителей Василия Зарзмели, Георгия Мтацминдели, Ефрема Мцире, Иоанна Петрици и ряда других писателей, художников, чеканщиков по металлу (Бека и Бешкена Опизари), эстетику Шота Руставели. Конечно, имя Руставели известно было нам с детства, когда мы зачитывались его «Витязем в тигровой шкуре» в прекрасном переводе Николая Заболоцкого, позже знакомились с переводами Бальмонта и Нуцубидзе. Однако до Резо не обращали внимания на многие философско-эстетические аспекты поэмы, ибо в поэтическом переводе они как-то уходили на второй план. Сирадзе открыл нам глаза на новые аспекты текста, который после этого я перечитывал неоднократно уже под новыми, более широкими углами зрения.
В России времени моей юности – 60-70-е годы – неплохо знали и любили грузинскую культуру и искусство. Особенно творческая и художественная интеллигенция тянулась к грузинской культуре. Мы знали и поэтов Серебряного века – Тициана Табидзе, Паоло Яшвили, и знаменитые грузинские средневековые эмалевые иконы, и живопись Пиросмани, и создателей высокоэстетичного, тончайшего феномена грузинского кино – раннего О. Иоселиани, Т.Абуладзе, Э.Шенгелая, И.Квирикадзе, кое-что из грузинского театра – потрясающих «Ричарда третьего», «Кавказского мелового круга», «Короля Лира» в режиссуре Р.Стуруа, интереснейшие гастроли театров Руставели и Марджанишвили, Театра киноактера М.Туманишвили, незабываемую актерскую игру В.Анджапаридзе, С.Чиаурели, О.Мегвинетухуцеси. Интерес к грузинской культуре и Грузии поддерживали и наши молодые, но уже знаменитые поэты того времени Андрей Вознесенский, Белла Ахмадулина, Булат Окуджава, Евгений Евтушенко. Они часто бывали в Грузии и потом на своих концертах много рассказывали о ней, о ее культуре и искусстве, прекрасных людях этой страны. В общем, страна с юности представлялась мне каким-то удивительным очагом особого эстетического опыта. Более же всего меня как византииста влекли к себе грузинская средневековая архитектура и живопись. О них я хорошо знал по книгам и фотографиям, но очень хотелось все увидеть в оригинале.
И вот знакомство, а затем и многолетняя дружба с Резо и его семьей позволили реализовать это желание. Сирадзе ввел нашу семью (жену и сына) в Грузию, открыл многие ее ценности, и с тех пор мы навсегда влюбились в нее, ее людей и культуру, ее прекрасную и многообразную природу, в ее древние памятники. Мы не один раз гостили у Резо, по его рекомендации меня приглашали на разные научные мероприятия: конференции, конгрессы (чего стоят хотя бы Международные конгрессы по грузинскому искусству, в двух из которых я имел счастье участвовать – тогда участникам показали практически все древние памятники Грузии, включая и такие закрытые пограничные области, как Вардзия, куда можно было попасть только по особым пропускам), защиты диссертаций и т.п. Резо познакомил меня со многими из своих друзей и родственников, общение с которыми позволило узнать Грузию как изнутри, через коренных носителей ее культуры, национальных особенностей народа, самого грузинского духа.
Особую радость доставило нам знакомство с семьей Резо. Прекрасная, умная, высокоэрудированная, с мягким характером и очаровательной улыбкой жена Тамила – постоянная помощница Резо во всех его делах – об этом неоднократно говорил мне он сам. Замечательные дети – подвижный, но уже в детстве рассудительный Гия, который сразу подружился с нашим Олегом, который был несколько старше его, и позже к Олегову 14-летию прислал только что вышедший тогда в Грузии роман Чабуа Амиреджиби «Дата Туташхия», который мы все прочли с большим удовольствием; совершенно застенчивая при первом нашем знакомстве маленькая и очаровательная Кети. И, конечно, сам Резо. Умный, эрудированный, часто ироничный и при этом очень серьезный, а в застольях веселый и находчивый, он олицетворял для нас многие лучшие черты грузина вообще. Мы как-то сразу сошлись и подружились со всей семьей.
Резо был большим грузинским патриотом в лучшем и самом высоком смысле этого слова. Он хорошо знал историю грузинской культуры, не говоря уже о литературе. т.е. видел ее истинную ценность, и при этом хорошо понимал, в каком контексте эта культура сложилась и активно развивалась, начиная с византийского и кончая русским. При этом он умел четко отличать подлинные духовно-культурные ценности от внешней шелухи, которой много в любой культуре и в любых межкультурных связях. Существенное внимание уделял типологии культурных и литературных явлений, рассматривая их в общем пространстве православного ареала. Участвовал во многих совместных конференциях и встречах с русскими исследователями древнерусской культуры и литературы, где эта типология отрабатывалась.
Однако я хотел бы здесь больше внимания уделить личным впечатлениям от встреч с Резо, чем его научным достижениям, о которых его грузинские коллеги знают значительно больше, чем я, т.к. последние десятилетия после распада СССР мы практически не встречались, только изредка говорили по телефону. И в этих беседах часто звучало сожаление о том, что стали распадаться регулярные культурные и научные связи между русскими и грузинами, и это, конечно, шло не на пользу ни русской, ни грузинской культуре и науке, с чем я был всегда полностью солидарен. Но что я мог в создавшейся ситуации? Только иногда посылать в Тбилиси свои книги.
Между тем в памяти стоят яркие, озаренные грузинским темпераментом Резо и его друзей, встречи на грузинской земле. Резо был для меня и нашей семьи символом подлинного грузина и Грузии в целом. С его помощью началось мое знакомство с Грузией, ее древней культурой в оригинале, с ее людьми. Уже в начале нашего первого пребывания в Грузии Резо повез нас в Мцхету, и потрясающий, завораживающий вид от Джвари на древнюю Мцхету, «там, где сливаяся шумят, обнявшись будто две сестры, струи Арагви и Куры», прекрасный горный пейзаж, открывшийся оттуда, навсегда оставили в душе неизгладимое впечатление. Оттуда, с древнейших камней и памятников Грузии началась моя подлинная любовь к этой стране и ее культуре. Потом были поездки и в Кутаиси, и в монастырский комплекс Давид Гареджи, и в другие интереснейшие места Грузии. Да и сам Тбилиси без Резо нельзя было бы познать до тех его сокровенных глубин, которые мог открыть иноземцу только грузинский интеллигент, влюбленный в свою страну и знающий ее подлинную культуру.
Нет, он не рассказывал нам подробно историю культуры Грузии или Тбилиси, историю древнегрузинской литературы. Много из этого я и до первой поездки в Грузию уже знал по книгам. Однако, бродя с Резо по закоулкам старого города, общаясь с его знакомыми, да и незнакомыми ему людьми в городе, я постигал то, чего не найдешь ни в одной книге. А если прочитаешь что-то подобное, то или не обратишь внимания, или не поймешь. Вот, например, пустяковая вроде бы сценка на тбилисском базаре. Как-то утром мы пошли с Резо подкупить какой-то мелочи к столу. Возможно, только для того он и повел меня туда, чтобы я подышал совершенно неповторимым духом грузинских базаров. Об этом я читал, но надо было самому ощутить это. Приятно было бродить среди гор свежих овощей, фруктов, каких-то потрясающе ароматных трав, слышать гомон грузинской базарной торговли, участвовать в игровой перепалке покупателей и продавцов. Грузинский базар – это особый национальный, предельно живописный, с особой музыкой и ароматической атмосферой театр.
Вот мы подошли к торговцу перцами. Каких только перцев здесь не было! Резо взял какой-то маленький невзрачный зеленый перчик (как потом оказалось, самый острый из всех, что я когда-либо пробовал), сунул его в рот, разжевал не морщась, проглотил и вдруг накинулся на продавца, который с удивлением смотрел на него, пока он жевал перец:
– Что у тебя за перец? Разве можно продавать такой перец? Он совершенно не острый. Где ты взял такую ерунду? Как тебе не стыдно обманывать народ и позорить Грузию?
Сурово браня на все лады продавца, он взял другой перчик и с таким же невозмутимым видом сжевал и проглотил его, продолжая распекать торговца на все лады. Продавец уставился на него почти невидящими глазами, я чувствовал, что возмущение не дает ему возможности ничего сказать:
– Как не острый? – завопил он на весь базар. – Да это самый острый перец во всей Грузии. Схватил вслед за Резо стручок, сунул в рот и начал было его ожесточенно жевать. И вдруг глаза у него полезли на лоб, он весь покраснел, стал задыхаться, хлынули настоящие слезы, перец-то был острейший.
– Да я пошутил, – засмеялся Резо, – у тебя самый острый перец, мы берем его. Прости.
Подобные шутки на базаре дают значительно большее представление о грузинах, чем многие десятки страниц в умных книгах.
Я уже не говорю о грузинских пирах, которые устраивают в Грузии в честь гостей или по случаю семейных торжеств, о знаменитых грузинских тостах и удивительном застольном пении. И о характере грузин, и о культуре подлинного застолья, близкого, как я тогда понял, к пирам древнегреческих мудрецов, можно было много узнать на этих грузинских пиршествах, которые бывали в доме Резо и его друзей. Тогда я полюбил и грузинское пение, позже приобрел много пластинок уже с профессиональными записями этого многоголосного пения. Понятно, что в кругу друзей пели, может быть, не так правильно, как профессиональные певцы на записях, но зато много душевнее. Да я сам, не зная ни одного слова по-грузински, что-то подпевал, захваченный общей вольной душевно-радостного радушия, гостеприимства и, я бы сказал, любви всех ко всем, сидящим за столом. Возможно, в обыденной жизни эти люди не так уже и любили всех своих коллег, и не всегда их отношения были безоблачными, но на пирах устанавливалась атмосфера, я бы сказал, всеобожания лаудационного склада, которая как бы очищала людей, снимала все наносное с их душ и сближала друг с другом. Я впервые видел, как во время многочасового пира люди не напиваются, но сохраняют лицо и искренне радуются, веселятся, беседуют, хотя вино вроде бы льется рекой. Но при роскошных изобильных столах – обязательной принадлежности таких пиров, при долгих лаудационных тостах, мудрый смысл которых я смог оценить далеко не сразу, задушевном красивом пении (все грузины поют! И поют хорошо) никакого опьянения не наступает. Этому нам, русским 70-х – 80-х, можно было учиться у грузин. Да так и не научились, увы.
А вкуснейшие барашки этих застолий! Таких в России достать в те времена было нельзя, если их самолетом не доставят из Грузии. Но это не к столам обычных научных сотрудников, конечно. Барашек должен быть только что зарезанный, за ним обычно ездили в село. И это тоже было маленькое театрализованное зрелище, а для меня – целое событие, хотя длилось оно недолго. Большим специалистом по этой части был родственник Резо, очень веселый и при этом деловой человек Гиви Сирадзе, сразу отнесшийся ко мне с большим радушием. Как-то перед одним из пиров мы отправились на его машине куда-то в ближайшее горное село. Заходим в известный Гиви дом, где содержали стадо. Хозяина нет дома. Нас встречает его сын лет 9-10 или даже меньше. Шустрый такой маленький грузин. Гиви о чем-то начинает с ним говорить, и из тона разговора я понимаю, что он о чем-то спорит с пацаном, заводит его, так что тот начинает кипятиться. Резо переводит мне, что пацан сам берется зарезать и разделать нам барашка, а Гиви спорит с ним, что он не сделает это за 5 минут, как делает его отец. Пацан возмущается и утверждает, что сделает все за 4 минуты. На том минут через 5 веселой полемики и ударили по рукам. При этом Гиви говорил с парнишкой, как со взрослым человеком. Идем в хлев. Гиви сам выбрал барашка, и мальчик принялся за работу. Я даже не заметил, как он успел его зарезать. Его руки замелькали как автомат, а Гиви в это время смотрел на секундомер и что-то прикрикивал пацану. Я до того никогда не видел, как режут животных, и не стремился это увидеть, но здесь как-то даже и не заметил, как прошло умерщвление, а вот дальше началось такое скоростное представление по снятию шкурки и разделыванию, что я только рот открыл от изумления. Ровно через 4 минуты пацан вручил Гиви упакованное мясо барашка. Гиви расплатился, похвалил и поощрил его, а я, онемевший, долго не мог еще вымолвить ни слова. Именно в такие моменты многое понималось в характере и нравах грузин, при этом не на уровне ratio, а на глубинном интуитивном уровне. Это была не книжная наука, не бытовая, изнутри самого духа грузинского народа, и это позволяло открыть многое и в самой многовековой культуре грузин, полюбить этот гордый, мужественный и очень веселый и радушный народ.
Я мог бы вспомнить и много других интересных с точки зрения внутреннего постижения грузинского духа событий, так или иначе связанных с Резо, им инициированных и освященных его дружеским отношением к нам, но остановлюсь, пожалуй, только на одном. Летом 1986 года Резо пригласил нас поехать с его семьей на неделю в горы, хотел показать настоящий Кавказ. Он знал, что мы любим горы, особенно кавказские, но видели их всегда с другой стороны, с севера, когда отдыхали в Кисловодске – тогда ездили и к Эльбрусу, и на Домбай. И вот теперь мы, две семьи во главе с Резо, поехали в Казбеги. Небольшое высокогорное село у подножья Казбека. Это уже серьезные горы, куда и ехать-то было страшновато по берегам легендарного Терека, где в глубине ущелья ржавело немало автомобилей и автобусов водителей, не справившихся когда-то с управлением, что не мешало лихачам и при нас нестись по серпантину с неимоверной скоростью. Резо в этом плане, слава Богу, был осторожным водителем.
Поездка оставила неизгладимое впечатление. Каждый день мы всей компанией ходили в горы. Конечно, мы не были не только альпинистами, но даже и настоящими туристами. Тем более что двигались с детьми. Только Олег был тогда студентом, а Гия и Кети – школьниками. Тем не менее походы были дальними, интереснейшими и, как я осознал уже потом, нередко и достаточно опасными. Один раз мы ходили куда-то по горным тропам вдоль Терека. В некоторых местах тропка была настолько узкой, что приходилось двигаться, практически распластавшись спиной по отвесной скале над бурными водами горной реки, даже мне было страшновато – один неверный шаг или камень выскочит из-под ноги, и загремишь в бурную и холодную реку (тропа, к счастью, шла невысоко над водой). Однако Резо, посмеиваясь, полз впереди, покрикивая: «Давай-давай! Смелее!» И мы давали. Даже дети. Тамила в длинной юбке, совсем не соответствовавшей такому походу, молча замыкала шествие, страхуя детей.
Незабываем предрассветный вид Казбека. Реваз практически каждую ночь будил меня перед рассветом, еще в полной темноте, обещая неописуемое зрелище. Оно совершалось не каждую ночь, поэтому раза два или три мы его не дождались. И за все время видели только один раз. В полной темноте вдруг неожиданно начинала выплывать где-то высоко-высоко ярко-алая, потом розовая вершина Казбека. Зрелище действительно потрясающее и длящееся всего несколько минут. Затем Казбек начинал все больше и больше освещаться солнцем, и свет от него постепенно как бы стекал к подножию, заново творя весь мир непроглядной тьмы небытия. Эта почти мистическая картина осталась в памяти на всю жизнь. И сейчас вижу ее, как в реальности.
Остался в памяти и долгий поход к подножию одного из казбекских ледников. По дороге встречались и стада овец, и стаи одичавших голодных собак, которых приходилось кормить хлебом, чтобы они не пугали детей, а вокруг открывались за каждым поворотом тропы, потрясающие по красоте и величию кавказские пейзажи. На каком-то альпийском лугу, покрытом ковром крупных цветов, среди которых встречались совсем мне неизвестные, сделали привал. В конце концов добрались и до ледника. Это величественное и эстетически значимое зрелище. Огромный уходящий в бесконечность массив льда и снега рядом с зеленеющими лужайками, покрытыми цветами.
Резо был влюблен в Кавказ и часами рассказывал и о своих путешествиях по горным селениям, и о нравах и обычаях местных горцев, и всегда это перемежалось какими-то шутками, добрым ироническим подсмеиванием, но и глубоким знанием всего того, о чем он говорит. В этих походах-прогулках мы много беседовали. Обо всем. И об очень значительном в научном отношении для каждого из нас, и вроде бы каких-то пустяках, но все это помогало мне все больше и глубже понимать сам дух грузинского народа и грузинской культуры. После подобных поездок по Грузии вся наша семья просто влюбилась в Грузию. И сегодня, когда уже в силу различных обстоятельств давно не были там, тяга к Грузии и ее культуре не только не приходит, но постоянно усиливается.
В нашей памяти Резо навсегда остался мудрым, добрым, ироничным, веселым другом, серьезным ученым и прекрасным семьянином.


Виктор БЫЧКОВ

 
Родом из истории

 

В первые же минуты нашей беседы я поняла, что представлю его грузинским читателям. Я слушала парижанина, который так много знает о своей родословной, славных предках и их жизненных историях. Марк Константинович Андроникоф (так звучит и пишется его фамилия по-французски, с одной буквой «ф» на конце) – сын знаменитого Константина Андроникова, племянник Саломе Андроникашвили, потомок многих славных и известных представителей древнейшего грузинского рода, тесно связанного с грузинским царским домом. Согласно легенде, род Андроникашвили восходит к византийскому императору Андронику Комнену (царствовал с 1183 г. по 1185 г.). Его отцом был Исаак Комнен, сын византийского императора Алексея, а матерью, по одной версии – Ирина, дочь звенигородского и перемышльского князя Володаря Ростиславовича (правнука Ярослава Мудрого), по другой – Катерина (Ката), дочь грузинского царя Давида IV Строителя (1089-1125). После смерти Андроника дети его Ирина и Алексей бежали в Грузию ко двору царицы Тамар (1179-1213). В грузинских летописях эта фамилия появляется в 1558 г., в 1783 г. царь Ираклий II включил ее в список кахетинских князей, а в 1826 г. двадцать два потомка Гарсевана Андроникашвили признаны в княжеском достоинстве Российской империи под фамилией «Андрониковы».
Среди предков Марка Андроникова был и известный военачальник Малхаз (Мелхиседек) Андроникашвили (1775-1822), его жена Мариам (Майя) Арчиловна Багратиони (умерла в 1854 г.), и их сын Иван (родился в 1798 г., участник нескольких войн, генерал-лейтенант). Они изображены на двух портретах неизвестного художника начала XIX в., хранящихся в Государственном музее искусств Грузии им. Ш.Амиранашвили: «Юноша в черном» и «Женщина с ребенком». В 1910г. их передала Историко-этнографическому обществу Грузии жительница села Мелаани (Кахети) Тинатин Джорджадзе-Андроникашвили.
История рода Андроникашвили богата и разнообразна. Ее представители отличились и на военном поприще, и на дипломатической, и на государственной службе, и в науке. Андроникашвили состояли в родстве со многими аристократическими семьями Грузии. Среди предков Марка – Иосиф Захарьевич Андроникашвили (1855-1940), построивший в Грузии первые железные дороги и известный своей дружбой с композитором Петром Ильичем Чайковским; Иван Захарьевич (1862-1947) – голова Батуми в 1902-1916 гг., основатель журнала «Сельское хозяйство»; Софья Захарьевна (1877-1954), открывшая школу для детей рабочих винных подвалов в Цинандали. За свою благотворительную деятельность она имела от Николая II золотые часы с короной и дарственную грамоту.
Стоит упомянуть и Тинатин Джорджадзе-Андроникашвили (1890-1983), жену племянника композитора и пианиста Сергея Ивановича Танеева (1856-1915). Прабабушкой Марка была племянница поэта и писателя Алексея Николаевича Плещеева, Лидия Николаевна Плещеева (1861-1953). Софья Захарьевна Андроникашвили была замужем за дворянином Ильей Ломидзе, управляющим поместьем князей Чавчавадзе в Цинандали. Их внучка Тинатин (1911-1999) была замужем за академиком, физиком-ядерщиком Элевтером Луарсабовичем Андроникашвили (1910-1989), братом писателя и литературоведа Ираклия Андроникашвили (1908-1990).
Дед Марка, Яссе Иванович Андроникашвили был актером и поэтом, прекрасно танцевал (в 1918-1919гг. он выступал в Тифлисе на эстраде музыкального театра «Кривой Джимми»). Он был женат на Елене Константиновне Вахтер. Ее отец был видным русским предпринимателем, тайным советником, кавалером ордена Св. Владимира 2-ой степени и Св. Анны I-ой степени. Супруги имели единственного сына Константина (1916, Петроград – 1997, Париж). Мать с маленьким сыном приехали из Петрограда во Францию в 1920 г. Е. Вахтер осталась верной любви к Яссе всю жизнь и дала сыну прекрасное образование.
Будущий переводчик (с русского и английского языков) трех президентов Франции (Шарля де Голля, Жоржа Помпиду и Валери Жискар д’Эстена) учился в Сорбонне и Богословском институте в Париже. В 1947 г. он получил французское гражданство, был деканом и профессором Института православного богословия Св. Сергия в Париже на протяжении 25 лет. Он основал Высшую школу переводчиков в Париже и Международную ассоциацию переводчиков. Был кавалером Ордена Почетного легиона.
Философ и богослов Константин Андроникашвили перевел многие богословские и религиозно-философские труды Павла Флоренского, Николая Бердяева и Сергея Булгакова. Он – автор книг «Смысл литургии», «Смысл таинств» и «Взбираясь на смоковницу».
Современники К.Андроникашвили знали его как человека неповторимой интеллигентности и духовной целостности, скромным и отзывчивым. В браке с Натальей Курис К.Андроникашвили имел троих детей: Мануила (1947-1995, математик), Анну (родилась в 1949 г., профессор психологии Парижского университета) и Марка (родился в 1960 г., врач, заведующий отделением скорой медицинской помощи в больнице города Кламар, под Парижем). Марк и есть мой собеседник, с которым я познакомилась благодаря нашей соотечественнице Нателе Лагидзе – эксперту ЮНЕСКО.
Высокий, статный, с грузинскими чертами лица, интересный собеседник, он прекрасно знает историю своих предков, обладает большим семейным архивом. В Грузии у него есть родственники, с которыми он часто общается. Впервые Марк побывал на исторической родине в Тбилиси весной 1982 г. и тогда же много узнал о судьбе своих славных родственников.
Марк рассказывал мне о своем деде Яссе и его сестре Саломе Андроникашвили. Вместе с отцом Марк часто навещал ее в Лондоне и хорошо помнит эту высокую статную женщину. Да, это та самая блистательная современница «Серебряного века» русской поэзии. Она славилась своим умом, обаянием и остроумием. Саломе дружила с Анной Ахматовой, Осипом Мандельштамом, Мариной Цветаевой. Ее портреты писали художники Василий Шухаев, Александр Яковлев, Василий Петров-Водкин, Зинаида Серебрякова, Борис Григорьев, Савелий Сорин. Кстати, ее портрет работы З. Серебряковой ныне хранится в Гос. музее искусств Грузии им. Ш.Амиранашвили. Согласно завещанию Саломе Андроникашвили, в 1982 г. в музей портрет привез ее друг, известный коллекционер русской живописи, князь Никита Дмитриевич Лобанов-Ростовский. Муза ХХ века всегда интересовалась новостями из Грузии, вспоминала Ладо Гудиашвили, Тициана Табидзе, Паоло Яшвили и Илью Зданевича, друга юности.
Из рассказов Марка я узнала, что он является автором нескольких книг и множества научных работ по медицине. В 2009 г. в Санкт-Петербурге (издательство журнала «Звезда») он опубликовал книгу «Я просто шел, не ведая куда...», посвященную истории его семьи на основе сохранившихся писем деда Яссе Андроникашвили к родным с 1904 г. по 1937 г. В этом роковом году Яссе был расстрелян в местечке Сандармох в Карелии. Только в 1997 г. через общество «Мемориал» Константин Яссевич узнал о трагической гибели своего отца.
Письма сопровождаются комментариями и пояснениями самого Марка Андроникова. В книге помещены и стихотворения Яссе Андроникашвили (1913-1932 гг.), отличающиеся прекрасным возвышенным слогом, искренностью большого таланта. Здесь и стихотворения, посвященные Грузии («Не горы я люблю, а родину свою»), Метехи, Анне Ахматовой («Меня пленил твой голос нежный»), а также своей любимой матери Лидии Николаевне Плещеевой.
В 2015 г. Марк Андроников издал другую книгу – свое первое историческое произведение «Царица Тамар» (Москва, издательство «Вече»). Книга состоит из 29 глав с эпиграфами из строк поэмы «Витязь в тигровой шкуре» (в переводе Николая Заболоцкого). Повествование ведется от имени дочери императора Андроника Ирины, после смерти отца нашедшей кров и защиту при дворе царицы Тамар.
Приятно и удивительно, что в книге Марка Андроникова сохранена историческая канва сюжета, имена исторических персонажей, факты, события и даты времени правления грузинской царицы.
Все это лишь подтверждает, что автор романа прекрасно знает историю Грузии (в частности, историю XII века), хорошо знаком с творчеством Шота Руставели – произведением, «подобного которому нет», по выражению Марка. Марк Андроников – как грузин – понимает, что «царство Тамар стало самым процветающим государством и на Востоке, и на Западе». То, «что сотворила Тамар в наших сердцах, никто не сможет разграбить или разрушить». Она «освещала весь мир лучами мудрости, справедливости и праведности».
Для воссоздания эпохи царицы Тамар и ее образа Марк Андроников пользовался исторической литературой грузинских авторов (благо, их труды имеются в личной библиотеке автора). Он также обращался за советами и информацией к современным специалистам, грузинским историкам. Невозможно не восхититься усилиями Марка Андроникова. Книга удалась: написана живо и увлекательно.
У Марка Андроникова и его жены Надин Бартелеми (в браке они с 1990 г.) четыре сына: Михаил, Иван, Киприан и Яссе. У него две племянницы – Елизавета и Татьяна, и племянник Дамиан, дети сестры Анны. У его покойного брата Мануила остались дети Верена, Алексей и Нина. Почти все они живут и работают во Франции.
Марк Андроников бережно хранит семейный архив (хотя многое уничтожил пожар в отцовской квартире в 1994 г.), целенаправленно ведет поиски новых документов, касающихся рода и судьбы своих предков Андроникашвили, записывает воспоминания тех, кто знал и помнил некоторых из них. С большим удовлетворением Марк Андроников принял от меня в дар все, что на протяжении многих лет хранилось в моем личном архиве и в связи с родом Андроникашвили (мои статьи и книгу «История двух портретов» на грузинском языке (2016 г.), а также статью А.Енгоян о К.Андроникове в газете «Вечерний Тбилиси» 1997 г.).
В короткой статье невозможно рассказать подробно о славных представителях рода Андроникашвили, но мы должны помнить, что с этой фамилией тесно связаны имена поэтов и писателей Григола Орбелиани, Ильи Чавчавадзе, Акакия Церетели, Николоза Бараташвили, Александра Чавчавадзе, Рафаила Эристави, художников Николоза Абхази и Зураба Церетели...
Перечисляя эти известные имена, невозможно не упомянуть потомков фамилии Андроникашвили: бывшего научного работника Музея искусств Грузии Ираклия Константиновича Джандиери (1928-2003) и известного в свое время реставратора Анастасию Давидовну Джандиери (урожденная Бараташвили). Из родовой ветви князей Андроникашвили происходят знакомые всем наши соотечественники: кинозвезда Нато Вачнадзе, ее сыновья, кинорежиссеры Эльдар и Георгий Шенгелая, писатель Борис Андреевич Пильняк (1894-1934), по матери (сестра Наты Вачнадзе, Кира) – Андроникашвили.
Обликом, речью, манерой поведения Марк Андроников отвечает понятиям о подлинном аристократизме. Он остается верен своему княжескому достоинству. В нем явно ощущается то грузинское, что ему самому так нравится в его соотечествениках: глубокая одухотворенность. Уважение к традициям сочетается в нем с живым восприятием жизни, он буквально излучает энергию первооткрывательства.
От общения с Марком Андрониковым у меня остались самые позитивные и приятные впечатления. Я мысленно представляла себе его славных предков и вспоминала об их судьбах. Канва их жизни ныне воспринимается как миф, свободный от пут времени.
Марк Андроников живет обогащенный историей своего знаменитого рода, преданный своему профессиональному долгу и прекрасной семье. Надо думать, и его сыновья пойдут по пути отца, останутся верными памяти и чести своего древнего рода – Андроникашвили – и своей прародины – Грузии.



Ирина ДЗУЦОВА

 
Память детства

https://scontent-frt3-1.xx.fbcdn.net/v/t1.0-9/14440926_137911526667947_2064152774747597026_n.jpg?oh=640cc19ff8f6b8cfca7ad6c0437b9e0c&oe=58AC6799

В конце июня 1941 года с Курского вокзала отправился последний эшелон «Москва-Тбилиси». Он увозил тех, кто не успел вернуться в Грузию из-за начала войны. С ними ехали ближайшие родственники с маленькими детьми; при других обстоятельствах их ожидала эвакуация в Среднюю Азию или на Урал.
Эшелон «Москва-Тбилиси» стал спасителем жизни автора этих строк, увидевшей мир в последний предвоенный день. И дата – 21 июня – решила ход судьбы нашей семьи.
Мои родители познакомились в Тбилиси, городе предков с материнской стороны. Еще не зная друг друга, они метались в поисках профессии, то и дело меняя профили вузов, что, впрочем, тогда было принято. Конечной пристанью стал Счетоводный институт им. Зиновьева, который из-за ускоренного процесса обучения (год занятий – и уже диплом!), стал приманкой для тех, кто не торопился разобраться в своем призвании. Здесь они и встретились (1925г.) в преддверии своего двадцать третьего лета.
С первых же занятий Акоп Паруйрович Киракосов (для друзей Яша), кумир барышень, подметил сидящую в отдалении хрупкую девушку с огромными серо-зелеными глазам. Она привлекала внимание виртуозностью в решении сложных математических задач. Звали ее Женей. Восторженный Яша тут же начал за ней ухаживать. Интересы молодых людей удивительно совпадали, и вскоре высокий атлет всюду стал появляться в паре с маленькой изящной спутницей – на концертах, спектаклях, распространенных в то время молодежных диспутах, встречах с политическими деятелями и художественной интеллигенцией. Они видели приехавшего в Тбилиси Троцкого, тогдашнего «властителя дум», в окружении длинной очереди жаждущих пожать ему руку; Есенина, не сумевшего убедить выскочку-красноармейца в готовности «задрав штаны, бежать за комсомолом» («Русь уходящая»), и поэт растерянно извинялся перед публикой, обещая «вникнуть» в учебник по политграмоте; Маяковского, который из фаэтона, где сидел с Натой Вачнадзе, призывал сбросить с корабля революции изживший себя жанр оперы.
Отец мой не был коренным тбилисцем, его появление в Грузии вызвали непростые обстоятельства. Мой дед, Паруйр Яковлевич Киракосов, житель Карса, переехал с женой и тремя сыновьями в Казань, когда в марте 1905 года здесь открылось Коммерческое училище. Он был (я так и не узнала, как это произошло) приглашен на должность инспектора и преподавателя математики, что спасло семью от кровавых событий в Карсе. Проведенные в городе на Волге 12 лет вошли в семейную хронику как счастливейшие годы. Сохранились письма, свидетельствующие о почете, каким пользовалась в городских кругах эта просвещенная и гостеприимная семья. Всегда окруженный студенческой молодежью (старший сын уже учился на медицинском факультете), патриарх семьи решил расширить образование и поступил на юридический факультет университета. Но это привело к непоправимой беде. Подготовка к государственным экзаменам проходила при открытом окне в промозглую казанскую весну. Паруйр Яковлевич простудился, уехал лечиться в Ессентуки, и в свои 42 года уже не поднялся с постели. «Талантливый педагог был душой корпорации преподавателей. Оставил свой пост, полный духовных сил, в пору своего высшего духовного развития», – говорилось в некрологе. В «Казанских ведомостях» сообщалось о намерении «увековечить память покойного учителя-гуманиста учреждением стипендии его имени». Но этому не суждено было сбыться, через два месяца разразилась октябрьская революция. Семья осталась без средств, маячила угроза потери жилья – ведь Киракосовы жили в ведомственной квартире на территории Коммерческого училища. Рубен, старший сын, еще студент, отправился на фронт, где примкнул к войскам Колчака, а вслед за ним, тайком от матери, последовал шестнадцатилетний Яша. Спустя несколько месяцев Рубен, заразившись сыпным тифом, умер, а брат его чудом вернулся домой. Начались черные дни – голод, разруха, глухая изоляция от внешнего мира. К тому же нависла опасность расплаты перед большевиками за причастность к армии Колчака, перед которым братья преклонялись не только за воинскую доблесть, но как перед ученым-океанографом. Однажды явились красноармейцы с обыском, стали искать оружие. Пока один шарил в шкафах, другой, совсем юный, уснул, облокотившись на штык, и всем стало его жалко. Моя будущая бабушка, завернутая в шелковые одеяла под халатом, стала умиленно благодарить «гостей», которые ничего не тронули. Заподозрив неладное, они повторили обыск и, наконец, ушли.
После этого было решено любым путем отправляться в Тифлис. Там обосновалась мать бабушки, потерявшая во время геноцида мужа и старшего сына, царского офицера; там жили с семьями две ее дочери, младший сын, ставший после окончания курса в Казани популярным врачом, и преуспевающие братья – архитектор и археолог. Однако участь беженцев не взволновала обеспеченных родственников, сполна воспользовавшихся казанскими благами во время учебы в университете; правда, крохотное жилье на время нашлось. При таких обстоятельствах и познакомились мои будущие родители. Не имея ни специальности, ни денег, ни крыши над головой, они сознавали, что обречены на разлуку. И она не заставила долго ждать. Младший из Киракосовых, Виктор, с блеском окончивший институт в Тбилиси, неожиданно получил возможность уехать в Москву. Не зная, что ждет впереди, он рискнул на этот шаг и уговорил ехать с собой мать с братом. А Женя, спасая семью от голода и безработицы, откликнулась на предложение ехать в далекую и холодную Спасовку, где предполагалось открытие первой школы. Эту деревню населяли поголовно неграмотные духоборы, которым религия строжайше запрещала учиться, и пребывание среди них было отнюдь не безопасным. Деятельность, которую она развернула по приобщению не только к чтению и письму, но и, по возможности, к художественной культуре, предмет особого внимания, и при первой возможности я постараюсь к этому вернуться. Через два года Евгения Николаевна вернулась в Тифлис, поступила в Горно-химический институт, и, получив по окончании диплом инженера-химика, начала работать в научно-исследовательском институте.
А что делал в это время ее друг? Необдуманно женившись, он вскоре ушел из новой семьи.
Проводя отпуск в санатории в Абастумани, 26 сентября 1935 года в газете «Заря Востока» под рубрикой «Итоги Закавказского женского турнира» он увидел сообщение: «На первое место вышла тов. Е.Н. Маркарова (Тифлис)», а рядом фотография. Лиза Маркарова, родная сестра Женечки, почти ее копия! Сразу вспомнился распахнутый для гостей старинный дом в Сололаки на Вельяминовской улице, три «чеховские сестры» и их брат московский студент, книголюб и страстный меломан. Тут же полетела телеграмма в Тифлис: «Позвольте нанести визит». Из подробностей встречи знаю, что было приглашение в оперу на «Трубадур» с предложением стать женой, и через полгода Киракосовы в Москве, на Курском вокзале, торжественно встречали долгожданную невестку.
К этому времени мой будущий папа работал сменным инженером на карандашной фабрике им. Сакко и Ванцетти. Дорожа своей специальностью (холодная обработка дерева), он воспринимал каждый карандаш как живой организм и любил коллекционировать используемые древесные материалы. Однако неполадки с качеством получаемого сырья сковывали производственный процесс, новаторские поиски инженеров разбивались о косность руководителей; любимое дело оборачивалось каторжным трудом с неоправданно растянутым рабочим днем часто без выходных. Низкая зарплата отнимала у служащих надежду на обзаведение семьей, а тем более детьми. Несколько лучше обеспечивал своих сотрудников мясокомбинат им. Микояна, где работала мама, но ей нужно было заботиться о тбилисской родне (в то время пенсии по старости не выдавались) и о сыне мужа от предыдущего брака. Так что в первые шесть лет совместной жизни супруги не мыслили о потомстве. Но ребенок вступил в мир, не спросив разрешения. Он выбрал для этого дату 21 июня и через день оказался в бомбоубежище. Впоследствии мама с трепетом вспоминала, как дежурный врач с четырьмя новорожденными на руках осторожно спускался в подвал, а за ним плелись изможденные роженицы. Что ожидало впереди? Спасением стал тбилисский паспорт бабушки со стороны мамы, которая загодя приехала в ожидании родов. Но отправление с последним эшелоном едва не сорвалось. Дома у ребенка обнаружилось острое воспаление уха. Температура поднималась за 41, крики не прекращались. Снова больница, но тут вступил в действие сульфидин, новый препарат, на который смотрели как на чудо. Ребенок начал успокаиваться, и маму попросили покинуть больницу. В трамвае она встретила мужа с рюкзаком за плечами. Он добровольно записался в ополчение и ехал на сборный пункт. Сколько времени воевал отец? Передо мной удостоверение, в котором сказано: «За участие в героической обороне Москвы тов. Киракосов Акоп Паруйрович указом Президиума Верховного совета СССР награжден медалью «За оборону Москвы». Пребывание в ополчении не стало продолжительным; предприятие получило военные заказы, и папу отозвали как ценного специалиста. Настал день отъезда из Москвы. Путь предстоял долгий (около десяти дней), пассажиров учили: при обстреле с воздуха немедленно бежать в лес. Так все и было, но к жизни привязывала вера: спасенный ребенок стал путеводной звездой! Мама не выходила из транса, и инициативу по уходу за младенцем полностью взяла бабушка. В переполненном вагоне умудрялась его купать,  спутники терпеливо мирились с этим.  Наконец, тбилисский вокзал! Родственники, друзья, соседи.
Вид малышки поначалу вызывал сострадание: впалые щеки, полузакрытые глаза, сыпь. Но бабушка свято верила в победу доброго ухода и ласкового слова. Убаюкивая ребенка, она неутомимо напевала: «Красавица ты моя писаная, картинка нарисованная!», и через полгода все признали, что она добилась своего.
Помню себя с двух лет. Пробуждение сознания связано с тем же домом на Вельяминовской.
Я хорошо понимала, что идет страшная война. Очень расстраивалась, когда видела раненых бойцов с перебинтованными головами в открытом на улице Леселидзе лазарете, по ней мы спускались к базару, и просила бабушку проделать обратный путь по верхним улицам. Там не было раненых, и мы торопились к любимой дороге к фуникулерному скверу. Но однажды я увидела удивительную картину. На Сололакской улице, при входе в министерство, где работала моя младшая тетя Томочка, показались носилки. Там лежала женщина с нарядной прической в очень красивой блузке. Она достала из-под одеяла кружевной платочек и стала их обмахиваться, спокойно ожидая санитаров. Неужели она тоже «раненая»? Я подумала, что ее отправляют в знакомый мне госпиталь и обрадовалась, представляя, как искалеченные бойцы увидят такую красавицу.
Кроме прогулок по верхним улицам, большим удовольствием было прыганье по ступенькам парапета Дворца пионеров. Было ужасно обидно, когда ступеньки заканчивались, а вместе с ними ощущение высоты, и взрослые иногда разрешали проделать путь сначала.
Я очень любила свет; темнота напоминала о войне. Затемненные окна, коптилки вместо электричества были в каждой семье, и с этим следовало мириться. Но когда приближалось время дневного сна и бабушка, накрыв меня кисеей от мух, насильно укладывала в постель и свет исчезал, все становилось враждебным. Притворно закрыв глаза, я размышляла: «А вдруг это не бабушка, а злая мачеха Фичини из повести о примерных девочках Камилле и Мадлен, которая похитила бабушкино платье?» (имя Софи де Сегюр, автора этой повести я узнала недавно). Однако печальная обязанность принудительного засыпания помогала выстроить свой мир, к которому никто не имел доступа. Он был спрятан в спинке детской кроватки из жести, ярко расписанной масляными красками. Чего только здесь не было! Рассветы и закаты, цветы, пруды и целые озера. Откинувшись на подушку, я помещала в этот мир любимых героев и пейзажи из стихов, которым учила бабушка. Главным лицом был «милый красавец» мальчик с пальчик. Днем он ездил в одноколке, которую везла пчелка, а ночью, окруженный луговыми цветами и цикадами, пускался в пляс с эльфами и светлячком (из Жуковского). Беззаботный мотылек искал «пищу» в ароматном цветке (Плещеев), и над ними величаво всходил и гас, «румяной зарею покрытый Восток» (Пушкин).
Окружающие бережно оберегали меня от страданий. Узнав, что есть «бедные и богатые», я не сомневалась, что принадлежу к первым и надо помогать вторым. А между тем наша огромная гостиная безнадежно пустела. Исчезли кресла, трюмо, торшеры, картины. Остался только разоренный туалетный столик, от которого появившиеся незнакомцы унесли верхнее зеркало. И это тогда, когда три дочери бабушки отрабатывали восьмичасовый рабочий день, и, не имея опыта работы с землей, растили кукурузу на выделенных участках, а тетя Нина, дальняя родственница из Кахети и наша домоправительница, умудрилась отправиться в деревню и выменять какие-то вещи на продукты. «Кормилица ты наша», – приговаривала восторженная тетя Лиза, чьим шахматным успехам я обязана своим рождением. В какое-то время служащим в обеденный перерыв начали выдавать по чайной ложке сахарного песка, и донесенные до дому три ложки стали моим главным лакомством. Поговаривали, что следует продать пианино, и в доме появится много масла, но бабушка решительно воспротивилась: пианино и энциклопедия Брокгауза со своим специальным шкафом неприкосновенны!
Я была глубоко равнодушна к еде и неприхотлива в одежде, но изодранный серый медвежонок (так называли детский костюмчик) меня очень расстраивал. Тогда тетя Лизочка решилась на подвиг: за короткое время она освоила вязание, и появилось красное мериносовое платье с такой же шапочкой. Кусок синего шевиота, оставшийся от фрака, стал материалом для выходного наряда; для него нашлись два прекрасных гипюровых воротничка. Из старинного сундука извлекли нарядное кремовое пальтишко, а с ним плюшевую шляпку; с началом весны ее заменили капоры из черного бархата с розовыми лентами. Все это очень радовало, время приобщаться к «светским» развлечениям уже заявило о себе, и в это тяжелое время было, куда повести ребенка. Прежде всего, новогодние елки. Не могу не вспомнить о первой елке в нашем доме. Она была очень высокой, казалось, верхушка рвется к потолку, а он был выше четырех метров. В зале на первой городской елке, я, не моргнув глазом, вызвалась прочесть стихотворение «Серый заяц под сосной». Оно не соответствовало случаю, но добровольное выступление трехлетнего ребенка, да еще со стихами из двух куплетов имело шумный успех. Следующая «елка» была в нарядном Дворце пионеров. Дети в ней не участвовали; на сцене шло представление, где пожилая (как мне казалось) артистка с бантом в волосах, изображая девочку, громко плакала и о чем-то просила. Мне не понравилась капризная рева, и я попросила не ходить больше сюда.
Новый этап – кукольный театр. Шел спектакль «Веселые медвежата». Зверушки катались по травке и пели тоненькими голосами: «Хорошо в лесу живется, солнце каждый день смеется». Я собралась спросить у мамы, почему медвежата не рычат, а пищат, но тут со сцены послышался голос: «В зале находится девочка по имени Марочка. У нее под стулом записка от лисички». Я разволновалась, но тут же ощутила гордость: свой секрет лисичка сообщила именно мне!
Между тем наша жизнь в доме на Вельяминовской подходила к концу. В верховных органах сочли, что дом, прилегающий к зданию мерии, отличный материал для ее расширения, а жильцов следует немедленно выселить. Так из самого центра мы оказались в районе на берегу Куры с непонятным названием – Пески. Весеннее половодье каждый год грозило затоплением нижних этажей, подвалы не просыхали, а грызуны и ядовитые насекомые размножались «стахановскими» темпами. Если в Сололоки все было направлено вверх, к фуникулеру, здесь все вело вниз, к Куре, которой так страшился наш первый этаж единственного прилично выстроенного дома. Жильцы нередко селились в растворах, их собственные домишки на противоположной стороне улице, где кое-кому удавалось даже держать коров, поглотило расширение береговой линии. Это были в основном молокане, оказавшиеся добрыми и приветливыми соседями. Они ревностно ухаживали за своим жильем, перед праздниками украшали стены работами ручной вышивки. Дворы были микроскопическими, дети играли прямо улице. Она носила роскошное название – площадь Петрици (непонятно, почему «площадь»?), была обсажена белыми и розовыми (последние, кажется, зовутся спящими или стыдливыми) акациями, и аромат цветов, перебивая смрадный запах подвалов, врывался в открытые окна. Жители бережно относились к деревьям, и в засушливые дни поливали их из ведра. Запомнился свирепый дед с длинной бородой. С фанатизмом украшал он верхний угол улицы-площади лиловыми глициниями, которые живописно обвивали высокую стену, и с таким же оберегал их от праздных зевак.
Бабушка старалась приучить меня к новой обстановке. Прогулки теперь начинались от майданского пешеходного мостика, (в городе его называли «ишачий). Стоя на нем, мы подолгу любовались голубой мечетью, величаво выступающей из-за Куры. Чудом казался Мухранский мост, с высоченной арки которого бесстрашные мальчишки прыгали в Куру. Моя чудесная бабушка Мария Аваковна, которой так шла ее фамилия «Вартазарян» («тысяча роз») стала кумиром округи. К ней обращались за любыми советами. Она помогала лечить больных, отыскивала лоскуты для ребячьей одежды, наставляла молодых матерей и умудрялась угощать каждого, кто входил в дом. Им мог быть балагур и весельчак почтальон Сергей, дорогой по тем временам гость («Кто стучится в дверь ко мне с толстой сумкой на ремне?», – приветствовала я его). Уплетая чудом взявшийся на столе винегрет, он протягивал руку, изображая «итальянского нищего» из спектакля знаменитого танцовщика Мордкина (вот какие люди населяли Тифлис!). Иногда заглядывал неприветливый с виду и безошибочный в диагностике доктор Арутюнов; для него всегда находилось кофе с сухариками. На втором этаже жила девочка Ирма, отец которой был репрессирован. Бабушка стала забирать Ирму на целый день, чтобы дать возможность ее матери, не выходя из дому, зарабатывать шитьем «на заказ».
Однажды под окнами раздались радостные возгласы, послышалось пение, звуки гармоники, хлопанье в ладоши. Парни и девушки отплясывали в «запретной зоне» под глициниями строгого деда. К ним присоединялись случайные прохожие, высыпающие на улицу песковские жители, и вскоре всех поглотил вихрь танца. Так пришла долгожданная победа. Ее завершающий аккорд – свадьба нашей всеобщей любимицы Томочки, пианистки и певицы, со своим женихом Ираклием Надареишвили, которого она ждала всю войну и верила в его возвращение. В их распоряжении был только один день – 21 октября; 22-го необходимо было вернуться на службу. Этот день пришелся на воскресение. Но оно не стало помехой. Нашелся работающий загс, а вечером в очень тесном кругу в доме на Песках сыграли свадьбу с редким для того времени угощением – швейцарский сыр, докторская колбаса, жаркое, пироги – мясной и яблочный. Свадьбе предшествовал торжественный поход в театр всем семейством. В дневном спектакле «Тщетная предосторожность» блистала наша новая родственница, признанная жемчужина грузинского балета Кето Надареишвили. Ошеломляющее впечатление от первого посещения оперного театра, о котором я так мечтала, наблюдая за культурной жизнью взрослых, особо осветило происходящее и никогда не уйдет из моей памяти.


Мария КИРАКОСОВА

 
Тифлис моего детства (Окончание)

https://scontent-fra3-1.xx.fbcdn.net/v/t1.0-9/14333659_117566935369073_6569105827312716686_n.jpg?oh=580907df2a554672c8ffcb2e02941709&oe=5870CAD9

Иногда в сезон на дом приносили туту – ягоду шелковицы (белая), а бывало и красно-черную (хартута). Но это очень нежные плоды: белая – приторно сладкая, а черная – по форме, цвету и вкусу похожа на ежевику, но острее вкус и сочнее. Если попадет капля на платье – не выйдет пятно, а руки и рот окрашиваются на несколько дней. Часто, чтобы полностью насладиться тутой, выезжали за город, в деревню, где, договорившись с хозяином сада, расстилали взятую из дома скатерть под деревом и начинали трясти дерево. С него сыпались, густо и часто, плоды. И мы уже так объедались ягодами, что еле влезали в поезд, а часто и животы болели. Одновременно в деревне покупали цыплят и лобио. Бабушка любила экономию, но никогда денег не имела, т.к. всегда находила кому помогать. Так, к нам ходила Софья, хромая старушка (я ее такой застала), которая всегда привозила из деревни и цыплят, и кур, и яиц, и лобио, и ячменный хлеб (с какой-то примесью зеленого цвета), но очень вкусный и мягкий, хотя ячменный несвежий невкусен и кажется внутри всегда сырым. Эта Софья перестирывала и перебирала все наши тюфяки (из овечьей шерсти), чинила белье, нас всегда купала, красила хной волосы бабусе, которая уже поседела, гадала на картах прислуге, а со мной играла в карты. И я одно время так пристрастилась к «дурачку» и «ведьме», что, не успев проснуться, уже искала партнера. А не находя, бродила по дому с картами в руках. Софья носила национальный грузинский костюм: на голове «лечаки» – это очень живописно (кисея должна была быть тюлевой с кружевами, дорогой, а она носила простую, дешевую вроде марли). У нее был сын, крестник моей матери, которая еще девчонкой его крестила, но ей не дали ребенка держать, а Софье было интересно и выгодно иметь добрую Юлию, которая всегда пеклась о Сандро и отдала его потом в ученье. Он был водопроводчиком на Авчальском водопроводе, только что отстроенном.
Как сейчас помню: сидит Софья на полу на ковре, поджав ноги по-турецки, и чинит белье. В день ее прихода мы ели вкусные национальные блюда ею особенно хорошо приготовленные. Вечером она уходила с узлом подарков и еще обязательно рублем денег. Это было всегда, пока бабушка работала и жила своим домом. Себя же она во всем урезывала, носила ситцевые рубашки, правда, с русскими узкими кружевами по вырезу, а маме шила из полотна со швейцарскими кружевами, вернее, шитьем, очень дорогим.
Полотно тоже приносили на дом. Это 2-4 раза в год приезжала женщина с огромным узлом за спиной и привозила с севера полотно белое и серое. И как правило, это было в кредит. Бабушка брала и на простыни, и на наволочки, и на рубашки маме и дяде. Набирала много, давала ей 5 руб., а остальное записывала в ее записную книжку. И та каждый раз, приезжая, приходила за очередным погашением, причем иногда бабуся еще добирала, т.к. появлялся новый товар: скатерти, салфетки, носовые платки. И так было очень долгое время, несколько лет, возможно, десятки.
Кроме этой северной торговки, был еще Иосиф, старый маленький еврей с длинной седой бородой. Он знал бабусю свыше двадцати лет. Он торговал материями: шевиот, шерсть, ситец, сатин и пр. Бабуся набирала, сколько ей надо, потом всю сумму записывала в его записную книжечку. И ежемесячно бабуся ему гасила по 3 р. в месяц.
Молоко тоже привозила немка. Ежедневно брали восемь кружек и несколько стаканов сметаны. И все записывалось на стенке у дверей галереи. И тоже один раз в месяц расчет. А вот кефир и лактобациллин (мама увлекалась советами Мечникова о пользе молочнокислых продуктов) ежедневно нам доставляли из магазина чеха «Корона». Но не в кредит, а по заранее приобретенным в конторе «Короны» абонементам. Доставщик обрывал талоны согласно оставленному количеству продуктов. И я, поступив на работу в 1914 году, продолжала пользоваться услугами «Короны», но уже мне на работу приносили бутылочки кефира. Они были не более 300-400 г. емкостью и с доставкой 5 коп. за бутылку.
Вообще в Тифлис приезжали: китайцы с чесучой, чаем, веерами, игрушками, чехи – мышеловками, терками, хлебницами и проволокой, вешалками, дуршлагами, шумовками, корзиночками для хлебных ножей и прочими изделиями из жести и проволоки. Даже итальянцы привозили бижутерию из кораллов, мозаики, безделушки из тонкого материала, весьма изящно сделанные гипсовые фигурки, изделия из черепахи. Но эти все товары продавались только за наличные деньги.
Помню, итальянец привез сделанную из черепахи мандолину. Она была самая настоящая, только размером с десертную ложку. Еще мама купила камею – голова Афины Паллады, а бабуся серьги из розового коралла. Мама в один из приездов итальянца (ездил один и тот же) купила у него две нитки кораллов и пудреницу мозаичной работы. Еще был очаровательный домик тончайшей работы. Дерево не толще бумаги, все вырезано как кружево. Второй этаж с зеркальными окнами, балконом и покатой крышей. Домик был сделан как шкатулка, открывался, и первый этаж был коробкой, а второй – крышка, но на петлях. Внутри все было оклеено синим бархатом.
В голодное время мы эти вещи продали.
Бабуся очень любила безделушки. И у нее были чудные фигурки Попова. И еще много западных французских и немецких фирм.
У дяди Вити страсть была к книгам, и он выписывал «Ниву» и все приложения. Очень увлекался Гауптманом, Гамсуном. А мама Шопенгауэром, Верхарном. Была у нас и Вербицкая «Ключи счастья». Дядя и мама много читали. Всегда были с книгою в руках. Я помню, что у дяди был свой книжный шкаф, где помню энциклопедию Брокгауза и Ефрона, соч. Достоевского, Пушкина, Чехова, а также Шеллера-Михайлова (мама его не читала и была недовольна, что дядя читал), д’Аннунцио – это помню точно. Он также получал портреты классиков очень оригинально оформленные. На плотной бумаге отпечатаны были Л.Толстой, Чехов и др., причем все было исполнено мелкими буквами: лицо, волосы, костюм – все из их сочинений. Не знаю, сколько там было. Но все можно было прочесть в лупу. Портреты приходили по почте в картонной трубке, а сам портрет имел предохраняющую папиросную бумагу, наклеенную в верхней части портрета и закрывающую весь портрет, что очень оберегало его состояние. Еще было много очень разных книг (почти все похождения сыщиков: Шерлок Холмс, Нат Пинкертон, Ник Картер в дешевых изданиях). Главным поставщиком была я, которая с огромным удовольствием бегала на вокзал. И там в зале I и II класса у входа был огромный шкаф, а перед ним прилавок, за которым сидел продавец Месаксуди. На прилавке были разложены газеты и книги. Я покупала для всех «Будильник», «Стрекозу» (возможно, старые издания – у него было много книг старых изданий), а позже «Синий журнал». А для дяди похождения сыщиков. Книги дешевые: 10, 7, 5 коп. за книжку. Причем я совсем была еще маленькая, лет 7-8, но чудно разбиралась, что взять, а что уже купила раньше. Помню до сих пор даже портреты сыщиков на обложке, что помещались в кружке рядом с названием книги, а ниже уже во всю обложку какая-либо яркая иллюстрация. До сих пор помню одну: тоннель, а в просвете на веревке повешен монах в капюшоне, ноги болтаются. Это меня потрясло. Ведь на обложках помещали рисунки, которые были необычайно интригующими, зазывающими.
Дядя один год очень болел, лежал в постели (ревматизм) очень долго, а я все это время снабжала его этой бульварной литературой. А мама выписывала больше из Петербурга на русском языке, а из Франции на французском. Некоторые книги от меня прятали, но у меня была чудная память, и я до сих пор помню, что это были за книги: Отто Вейнингер, Крафт-Эбинг, Фрейд. Заглавия меня интриговали, я их поняла много позже, уже будучи в последних классах гимназии: «Пол и характер», «Половой вопрос». А один раз уже лет 14-ти я обнаружила книгу автора Волковой, заглавия не помню, но это была, возможно, гинекология, т.к. было все о молодых матерях, уходу за новорожденным. Но что поразило меня – это рисунки детей во чреве. Ведь раньше никто никогда не говорил даже с подростками на эту тему (что очень плохо!), и у нас дома, хотя и говорилось, что детей рожают (ни о капусте, ни об аисте у нас не было речи), и я уже знала что-то, но так вот, воочию – впервые узнала из этой книги. Мать моя увидела, что я смотрю эту книгу, и сказала: «Это не очень хорошая книга, есть лучше, напомни, я тебе достану». Этим она отбила у меня охоту смотреть дальше, и я положила книгу на место, но больше ее никогда у нас не видела.
А бабуся читала книги только о любви. Уже после 1905 года, когда она начала работать через сутки, – она читала, но очень оригинально: сначала, взяв книгу, заглядывала в конец. И если он был счастливым – читала, если нет счастливого конца – книга отвергалась. Но, читая, – переживала, иногда плакала, а потом говорила, что она не плакала, а просто глаза слезятся.
Я до сих пор помню даже переплеты книг, которые мне мать читала вслух. Мне не было и пяти, когда она мне прочла «Дети капитана Гранта», а потом «80000 лье под водой». Я слушала все с замиранием сердца. Когда мама прочитала, что Роберта унес кондор, – я не спала всю ночь и несколько дней не могла оторвать глаз от иллюстрации, где в очень маленьком масштабе над горой летит кондор, и у него в лапах что-то темное (даже разобрать нельзя что). Я все старалась разглядеть Роберта, но рисунок очень мелкий, темный, и Роберт изображен в виде пятна, а мне хочется увидеть его лицо, а тут даже и фигуры человеческой нет! Но больше всего я плакала над «Хижиной дяди Тома». Эту книгу мне мама читала два или три раза, потом я ходила в театр в Тифлисе на эту постановку, да и сама потом перечитала ее.
Книг у нас всегда было много. Мне покупали серию «Золотая библиотека». Красивые книги в чудном переплете на хорошей бумаге. Помню в этом чудном издании «Маленький человек» (кажется, Доде), «Макс и Мориц – шалуны», «Маленькие женщины». Мы в мое время очень увлекались писательницей Чарской – «Княжна Джаваха». Еще помню писательницу Лукашевич. Мама мне много декламировала стихов – Кольцова, Никитина и др., пела мне много песенок из сборника «Гусельки».
Почти 3 года ничего не записывала. Это понятно. Не всегда приятно пересказывать свой жизненный путь. Детство еще терпимо, а вот дальше это трудно, даже счастливое время тяжело вспоминать. Вот и не могла ворошить свое прошлое.
Училась я в гимназии необычайной. Директором у нас была Петрашевская Людмила Федоровна. Говорили, что она политически неблагонадежная. Была еще учительница рисования Лебедева Александра Семеновна. Потом и Таня у нее училась в 6-ой ФБЗ Фрунзенского района. Людмила Федоровна меня любила. И когда Нина Артемьевна, подталкивая, вела меня к ней с жалобой, то она сажала меня к себе на колени и, не ругая, расспрашивала, что и почему. В результате Нина Артемьевна оставалась разочарованной. А я торжествовала. Это было до 4 класса, пока не появилась новая начальница. Гимназия, хотя и считалась государственной, но отличалась от других. А их было 4. Во-первых, отличалась она по оплате. В других за год 75 руб., а у нас – 100. Потом в первые 4-5 лет мы не носили форму, т.е. коричневое платье и черный передник. У нас был розовый ситцевый фартук с рукавами, застежка сзади с нашивными карманами на кокетке. Снизу любое платье. Это объяснялось гигиеной. Постирал, мол, – и чисто. И это действительно было так. Потом все изменилось. Форма стала общей во всех заведениях – коричневое платье, черный передник, а в праздник – белый.
Людмила Федоровна была до 5 класса, а потом из Петербурга прислали другую начальницу – Обломкову, тоже Людмилу, но Петровну. Первая начальница была очень своеобразна: высокая очень, всегда в английской юбке и блузке, на низких каблуках, что было очень редко, с гладко причесанными волосами. Она ничего не преподавала. А вторая была преподавательницей географии и ходила только в синих шерстяных платьях (форма была обязательна для педагогов-мужчин, а для женщин на Кавказе – не обязательна). Учебники к уроку и журналы за ней на расстоянии двух шагов нес сторож Леонтий. То же было, когда шла обратно. У Л.Ф. была воспитанница Зоя Островская, которая вечно жаловалась на нее. И все считали, что Л.Ф. к ней чересчур строга. И действительно у Зои часто глаза были заплаканы. Но я не была с ней близка. И почему-то она у меня не вызывала сочувствии. Может быть, потому, что Л.Ф. была ко мне очень добра и ласкова?
Дело в том, что в первых четырех классах я была очень смешлива, и у меня были две таких же подруги – Марошка Чкония и Галя Личкус. Мы были хохотушки необычайные. Палец покажи – уж не остановиться никак.
С первого года, когда я поступила в старший подготовительный класс, у нас была учительница Нина Артемьевна Гониева, очень злая и ехидная, у нее ни для кого не было улыбки, ласки, а только замечания и нравоучения. Правда, мое поведение не вызывало желания похвалить, но она всегда следила за каждым шагом и всегда находила предлог для замечаний, правда, и я была не золото, я и опаздывала, и с уроков убегала – сидела с группой таких же девочек в туалете и часто получала 2 по арифметике до третьего класса. У нас после приготовительного класса она осталась классной дамой, т.е. она обязана была следить за нашим поведением, воспитывать нас. Сидела она на всех уроках за отдельным своим столом в углу класса в противоположной стороне от преподавателя. Каждую субботу она должна была выписывать из общего журнала двойки и на специальном листке со штампом для подписи с ее «2» и местом для подписи «родитель» – послать в конверте со сторожем на дом двоечнику, а в понедельник ученик уже с подписью матери или отца приносил листок ей. Самое ужасное было получить утром подпись матери, т.к. до утра понедельника никто родителям этот листок не давал, дабы не портить отношения с родными и тянул до понедельника. Но не всегда эту подпись можно было получить, тут и страх наказания, и невозможность утром создать атмосферу «доброго отношения» к двойке, словом, почти всегда листок с подписью Нина Артемьевна не получала, его «забывали» часто. И во вторник листок «забыт». И только в среду уже нельзя было «забыть», ибо тогда сразу возвращали домой. Уже зная это, в среду с утра, что бы ни было, подпись получить было надо. И это всегда было ужасно страшно. А Нина Артемьевна только и ждала случая, чтобы обрушиться на свою жертву. Так она довела нас до окончания, т.е. до 3 июня 1914 года, когда и выдали нам аттестат вместе с Евангелием. Я опоздала на торжественную часть. И хотя давала зарок с ней не попрощаться, конечно, было забыто все зло. И после получения аттестата пошли к фотографу и снимались все вместе и в одиночку.
А 6 июля я уже была на работе на железной дороге, где моя бабуся проработала 36 лет. Сразу после смерти дедушки она поступила на железную дорогу, а дедушка умер от тяжелых ран, получив их на Шипке, где и бабушка была сестрой милосердия. Его с поля боя не успели довезти до госпиталя. Он так и умер в дороге. Она же там ходила за тифозными. Был пятнистый тиф. И турки лежали тоже. Когда умер дедушка, ей не было и 17 лет. А когда вернулась в Россию, ей надо было изыскивать средства к жизни, т.к. она осталась с двумя детьми. Маме 2 года, а дяде – 1 год. Словом, когда она попала к генералу, он спросил: «Что, детка, папа погиб?» А когда узнал, что муж, то сразу написал приказ о пенсии и устройстве детей в казенные учебные заведения. Так мама попала в заведение Св. Нины, а дядю впоследствии приняли в кадетский корпус, но бабушка не захотела его на военную службу отдавать, а сама решила идти работать на Закавказкую железную дорогу, которая тогда только строилась. Ее приняли кассиршей 1 и 2 класса, а раньше она обратилась с просьбой к матери дедушки с просьбой помочь (в Кострому), на что та ответила: «Я не солнце и всех обогреть не могу».
Так бабушка начала работать в 17 лет и всю жизнь проработала на одном месте. Ей очень нравилось, взяв большую конторскую книгу, ездить на конке – вызывая восхищение окружающих и своей красотой, и книгой, т.к. тогда это было редкостью: женщины мало работали. Когда маме исполнилось 6 лет, она отдала ее подготовить в институт учительнице Водопьяновой, видимо, недобросовестной, т.к. она маме не давала сладкого, а бабушке она, кроме оплаты по договору, предъявляла счета и на мыло, и на свечи, которые моя мать никогда не зажигала. А что касается сладкого, то, кроме киселя, она ничего не готовила. А приготовив кисель, горячим его сливала на блюдо. И пока он был горячим, следовательно, жидким и не имел пленки, ее ученики приноровились окунать в него пальцы и облизывать, так и получали третье блюдо сами. Жила она на высоком берегу Куры, и балкон выходил на реку. И ее ученики, привязав веревочку к кувшинчику, спускали его в реку и, набрав воды, поднимали его наверх. С детьми она совсем не занималась и плохо за ними смотрела, не мыла, не чесала, только к приходу родителей. Так у детей завелись вши, и они сами, намучившись этим, брали носовые платки, завязывали 4 угла узелками, надевали на голову и старательно елозили платками по ней. А потом, сняв их с головы и таким путем собрав вшей, стряхивали их в Куру. Так было до тех пор. пока мама не рассказала об этом бабушке, которая, будучи, хоть и доброй, но горячей, сразу же забрала маму домой.
А тут и срок подошел поступать в институт, куда маму и отдали. Т.к. она очень хорошо читала, то ее приняли, и она училась отлично, и поведение было отличное. Словом, все было бы хорошо, если бы бабушка не вышла второй раз замуж, когда мама была уже в 4-м классе. Бабуся ей ничего не сказала, а просто на лето не взяла домой вовремя. А когда мама позже приехала домой, то и тогда ей ничего не сказали. И она, увидев белые атласные туфли, спросила кухарку: «Чьи?», – то только тогда та ей сказала: «А Ваша маменька замуж вышли». Отчим был грузин, очень красивый, но детей не любил и относился к ним очень плохо, а маму не называл иначе, как «принцесса». Это длилось до окончания ею института. И дяде дал какую-то оскорбительную кличку. Когда мама окончила институт, она, видя, что дяде очень плохо живется, ей приходится все терпеть, а бабушка превратилась в забитую женщину и не протестует, мама в один прекрасный день, когда из-за ругани дядя куда-то убежал, просто потребовала от отчима его ухода. Бабушка этому очень обрадовалась, и они вдвоем его выдворили. Дядю вернули, и они втроем мирно зажили.
Я потом встречала дедушку неродного и в Тифлисе, и в Москве в Политехническом Музее на выступлениях Маяковского. Даже сидела рядом, но он меня не знал, и мы так никогда и не обменялись ни одним словом. Он долго вел бракоразводное дело с бабушкой, которая питала к нему буквально ненависть и долго и злобно отказывала в разводе, а развестись тогда было очень трудно. И я удивлялась, что при ее доброте и незлобивости она это делала. Видимо, страдание за детей ее так озлобило, что она переродилась из-за долгих своих мучений.
Вообще в нашем роду все женщины были красавицами, но жизнь у всех была тяжелая, много работали, были хорошими и женами, и матерями заботливыми, а личное счастье или короткое, или трагическое невезение.
Когда я поступила на железную дорогу, то там еще были все те, кто работал при бабусе, и поэтому ко мне все относились чрезвычайно хорошо, поскольку все знали меня с рождения. Но жизнь уже показала свои зубы: не прошло и 2-х месяцев, как началась немецкая война, а через три месяца – турецкая. Мы были уже втянуты в тяжелую, полную горестей жизнь, уже надолго ушли беззаботные дни, и наступили дни лишений, слез и горя. Для меня это была уже вторая война, т.к. я помнила хорошо японскую войну, и 1905 год, и 1907.
У нас на Кавказе это были годы борьбы тяжелой, с демонстрациями, бомбами, убийствами. Так, например, 1-ая мужская гимназия была на Головинском проспекте (теперь Руставели), почти рядом с дворцом наместника (между ними лишь собор). Так там засели революционеры, а казаки стали их обстреливать, и во время перестрелки было убито много гимназистов, даже в двух знакомых семьях...
Итак, убили двух мальчиков наших знакомых – Гришу Будник и Мишу Цирульникова. В те годы часто бросали бомбы и убивали на улицах. Однажды моя мать попала в такую ситуацию. Она была в «кружке» – это такой клуб, очень приличный, семейный, посещали его большей частью интеллигенция и военные. Во время какого-то спектакля – грохот дикий в соседнем зале, все вскочили, но какой-то военный закричал: «Тише, спокойно! Садитесь – это люстра упала». Он таким образом предотвратил панику. Все успокоились. А потом все вышли в фойе и увидели кровь и раненых. Мать моя вернулась еле живой. А потом больше года никуда не выходила, ни на какие вечера.
В 1905 году постоянно бывали демонстрации, причем одновременно двух лагерей. Однажды и мы попали. На Кавказе очень популярны серные бани. В Тифлисе их было две: одна «Ираклия» – красивое здание в мавританском стиле с огромной изразцовой аркой. И рядом невзрачные «Мирзоева». Но вода и ванны в них лучше, по крайней мере так считали у нас дома. В баню ездили всей семьей. Часто брали и Софью, которая там мыла всем головы, а после ехали к нам, где Софья оставалась до вечера. Дело в том, что бабуся работала через сутки (но это произошло только после 1905 года, а до этого ежедневно всю жизнь, и выходных дней не было совсем – и только с 1905 года дали помощника), так что надо было все согласовать: и свободный день, и приход Софьи, и погоду, словом, это было событие.
Собирались с утра, собирали белье, посылали за извозчиком (любой конец – 40 копеек) и ехали. И вот однажды едем всей семьей и видим: идет демонстрация навстречу, но не революционеров, а попов с хоругвями и плакатами. Бабушка дико перепугалась и говорит: «Извозчик, поворачивай назад!» Извозчик повернул. Но тут показалась вдали, в конце улицы, уже другая демонстрация с красными флагами. Таким образом, мы на извозчике оказались между двумя враждебными группами, буквально оказались на поле боя. И ясно, что мы все замерли, а мама еще пояснила: «Это, наверное, Союз русского народа», что означало: черносотенцы! Тогда я тоже уже понимала, что нам несдобровать. А тут откуда-то появились казаки на лошадях, которые мчались с гиканьем и нагайками. Не помню как, но наш извозчик свернул куда-то во двор, и мы таким образом избежали мясорубки, которая началась в тот день на этом месте. Мы несколько часов провели на извозчике в чужом дворе, вдали от дома, умирая от страха, слыша топот казаков, стрельбу. И, конечно, ни в какую баню не попали.
Да, нет лучшей поры, чем детство, хотя оно и не было у меня сплошь счастливым и рано окончилось. Но все же лучше его не было. Раннее было, точно, хорошим, до 10 лет, а потом пошли всякие передряги. Мать болела постоянно, только помню ее здоровой до 7-8 лет. Правда, бабушка все скрашивала, баловала меня очень. Ежедневно мне давала 15 коп. из расчета 5 коп. завтрак (или котлета между двумя кусочками хлеба, или кусок пирога с яблоками) и 10 коп. на трамвай туда и обратно. Но у меня с 3-его класса завелась подруга Шура Левушкина. Она жила напротив, ее отец был мужской портной, а главное – баптистский проповедник. Были у них 4 девочки, дома стояла фисгармония, на которой отец играл, а вся семья пела псалмы. Я очень хорошо помню все их ритуалы. Меня очень поразили догмы их религии. Потом, в 1912 или 1913 году, их отец ездил в Америку, откуда привез 10 000 рублей для их молельного дома, но я с Шурой уже не дружила, поскольку я с ней рассорилась до этого за 1 или 2 года из-за неуважительного отзыва о моих близких.
Помню, как в гимназии праздновали 50-летний юбилей, посвященный Гоголю, и устроили костюмированный вечер. Шура оделась украинкой и танцевала свой гопак. Я мечтала о костюме испанки, но ничего не получилось, и я надела костюм мальчика. Был он сына маминой подруги Лидии Алексеевны Петровской, Алеши. Отец его был воспитателем в Военном училище, и жили они в казенной квартире при Училище. Его мать была крестной матерью моего брата. Мама продолжала с ней дружить и после окончания института. И я очень часто у них бывала, хотя с Алешей мы дрались, вернее, он таскал меня за косу. И за дело, т.к. его мать почти до кадетского корпуса не стригла его, он носил длинные волосы в локонах. Я его дразнила «девчонкой», за что он и драл за косы, если я не успевала убежать.
Мне очень нравилось к ним ходить. Квартира была большая, 6 комнат, а главное огромный плац. И сад с фонтаном. Плац был училища. И когда не было занятий – в нашем владении. Тут были дети и других воспитателей. Словом, весело и привольно.
Помню, какие были торжества наместника Воронцова-Дашкова (какой-то его юбилей). На плацу установили шатер черного сукна на красной подкладке с гербом. Нижегородский полк в малиновой форме (в нем отбывал военную службу Буденный, был вахмистром). Все кругом были возбуждены, играли оркестры (кажется, 3). Приехал наместник весь в черном с золотом (как Германн в «Пиковой Даме»), высокий, седой, стройный и красивый старик. Мы, дети, были в шатре, бегали между столами и ногами взрослых, объедались конфетами и фруктами и старались все увидеть. А я под конец почему-то очутилась в самом фонтане, где все дно было в скользкой зелени. И я, упав, замазала свое кисейное белое платье с голубой каймой. Словом, все меня жалели и чистили. И даже помню, говорили: «Какая чудная девочка! Куколка! Смотри, Никита, не женись, подожди, вырастет эта куколка!»
Потом, уже взрослой, я узнала, что это был князь Никита Трубецкой. Ведь дети очень чувствуют красоту. А этот человек был очень красив, а главное – взял меня на руки и надавал конфект и фруктов. Потом я его часто видела и на улице, и на скачках, которые часто в городе устраивали, и меня брали где-то до 12 лет, пока я дружила с Алешей. Мама моя была очень красива, мать Алеши тоже была интересной, а в Военном училище часто бывали вечера, как тогда говорили, «балы», и Лида всегда приглашала маму, которая очень любила красиво одеваться и танцевать. Возвращаясь с таких вечеров, мама мне привозила «бумажные ордена», которые получала за танцы, за «котильон». Они были очень красиво сделаны, из серебряной или золотой бумаги, даже, можно сказать, художественно, и я бывала в восторге.
Надо сказать, что бабушка очень баловала мою мать, а так как она материально была хорошо обеспечена и сама на себя мало тратила, то маме было довольно несложно хорошо одеваться. Кроме жалованья бабушкиного и дяди, мать до 1914 года получала от отца на нас алименты, а кроме того, бабушка имела очень много подарков, т.к., будучи кассиршей 1 и 2 класса, общалась со всеми едущими за границу. Так, даже владелец Аскании-Нова Фальц-Фейн привозил ей из имения клубнику и помидоры в корзинках. Из Парижа, Вены – красивые мелочи, а иногда и материалы. Причем все это не так, как теперь: «Ты – мне, я – тебе», а так полагалось: внимание. Например, уезжает наместник, и ему прицепляют вагон-салон. Бабушке несут коробку шоколадных конфет. Огромную – 4 фунта (от Крафта). А ведь наместнику билеты не нужны. Точно так же и другим дамам полагалось – или цветы, или духи, или конфеты. Но что-то более принимать было неудобно, только от очень хороших знакомых – купцов (как менее воспитанных) бабушка принимала более крупные вещи. Но тогда это стоило дешево. Например, кружевная блузка – не более 5 руб., отрез на такую – 2-3 рубля. Это теперь все втридорога стало. А тогда все, кто ехал за границу, считал своим долгом что-то привезти. И поездки стоили недорого. Например, моя учительница музыки Евгения Клементьевна Калашникова каждый год ездила в Женеву, а жила уроками музыки и французского языка. Правда, она жаловалась, что за границей народ не такой, как у нас. Например, никогда ее к обеду не приглашают, а по очереди выходят из комнаты, наверное, едят (по крайней мере, она так думала). Она говорила, что еда во Франции очень дорогая, например, небольшой кусок пирога с мясом 2 руб. 50 коп. И приводила другие примеры. А ездила Лида Петровская с мужем и Алешей и привозила уйму вещей. И стоило это все 500 руб., как она потом рассказывала. Но это были огромные деньги по тем временам (мама алиментами получала 75 руб., но на шляпу могла потратить 25; зато потом мы сидели едва ли не голодные).
Трудно вспоминать, хотя чем дальше события – тем они яснее и милее. А вот теперь, когда жизнь стала намного справедливее, нет здоровья и нет сил. Самое счастливое время до 10 лет, когда жили у бабуси. Очень часто у нее бывали интересные гости. Когда мне было лет 6-7, у нас бывал Гарин-Михайловский. Он был путеец и служил на железной дороге. У бабуси бывали многие путейцы с женами и детьми. Когда он бывал у нас, мама что-то ему говорила о его книгах, а я уже прочитала «Детство Темы». И вместе с мамой оплакивали и собачку в колодце, и наказание Темы, поэтому я запомнила посещение нашего дома автором мною оплаканной книги, на коленях которого я сидела, замерев от волнения, счастья и страха, т.к. была букой ужасной. Часто у бабушки бывали хорошие культурные музыканты, и целыми вечерами мы наслаждались концертами. Чаще других у нас бывали Рощупкины. Она пианистка, прекрасно играла на рояле, а муж, хотя и был офицером Генштаба, но чудно пел, больше арии из оперетт. Причем очень часто любил это делать, накинув или шаль, или халат. И в лицах пел несколько арий. Так, однажды он всю «Гейшу» пропел с пледом на плечах. И исполнил все женские роли, и приседал, и жесты, и походка – все по-японски (вернее, по-китайски – потом в театре взрослой я так это определила). Бывало очень весело, и мне в такие дни разрешали не ложиться, и я сидела со взрослыми до ужина. Но ужинать с ними мне не разрешали. В такие дни заказывали ужин в буфете на вокзале и еще что-то дома. В буфете это обыкновенно был салат (все овощи, каперсы, оливки, и все это уложено на блюдо, а сверху покрыто большими ломтями осетрины, а сверху залито майонезом, который не продавался, а его готовил повар – и нет сравнения с покупным!). Потом шашлык настоящий – молодой барашек с помидорами и баклажанами. Или свиной с луком и гранатом (смотря по сезону). Потом пломбир и обязательно миндальные пирожные и наливка вишневая домашняя. Уезжали они в 2-3 часа на извозчике. У них было 5 детей и его мать-акушерка, свой дом на Авлабаре. Он был в чине полковника, она преподавала в консерватории. Девочки учились в гимназии, один сын в реальном училище, старший – в кадетском корпусе. Помню, как она на старшего жаловалась: «Миша мальчик как мальчик, а вот Валю все тянет к кухаркам». Тогда я не понимала, почему это ее огорчает, а выросла и поняла недовольство матери. Вообще в доме бабушки часто бывали музыкальные вечера, вечера чтения, обсуждения новых книг. Все это я слушала и приучалась и к классической музыке, и к хорошим книгам, литературе…
(Публикуется в сокращении)


Ксения ПЫШКИНА-ЛОМИАШВИЛИ

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 3 из 11
Среда, 24. Апреля 2019