click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Наша жизнь – это  то, что мы думаем о ней. Марк Аврелий

Семейный альбом



Тифлис моего детства

https://fbcdn-sphotos-e-a.akamaihd.net/hphotos-ak-xfp1/v/t1.0-9/14102284_790062564468984_5179712151877781339_n.jpg?oh=b192bf7a51b73dcacd9b3eb90044553b&oe=583A8818&__gda__=1480833681_d1789f709af02aa6751ca305575ad286

С героиней публикуемых ниже воспоминаний связаны лучшие моменты моей жизни, хотя и много тяжелого и мучительного. Это моя бабушка – Ксения Павловна Пышкина (в девичестве Ломиашвили, 1897–1981). Все, чем я являюсь сейчас, – а у меня есть некоторые заслуги в области филологии (я доктор филологических наук, заслуженный профессор МГУ имени М.В. Ломоносова на филологическом факультете которого тружусь уже более 45 лет) – заложено было ею: любовь к чтению, интерес к искусству, нравственные основы. Свое восприятие ее личности и память о ней я когда-нибудь изложу в своих воспоминаниях. А здесь лучше предоставить слово ей самой. Стоит только добавить, что, к сожалению, воспоминания ее доведены только до начала 30-х годов. Остальная часть ее жизни известна мне по ее рассказам. Трагедия репрессий 1937 года проникла и в уже написанное ею, но во многом явилась причиною приостановления письменного воссоздания прошлого (тяжело было описывать арест мужа и то, что произошло потом), поэтому считаю своим долгом кратко охарактеризовать события последних 45 лет ее жизни.
Перелистывая окружную газету «Нярьяна вындер» начала 30-х годов ХХ века, можно встретить имя инженера Алексея Федоровича Пышкина (кстати, сына крестьянина из села Хашури Горийского уезда, крещенного в селе Земо-Чалы и окончившего Тифлисское реальное училище), публиковавшего статьи об индустриализации Печорского края и Нижнепечорья. Это позволяет в какой-то мере воссоздать события далекого прошлого, касающиеся и ранней истории Ненецкого округа, и достаточно типичные для эпохи советской индустриализации судьбы людей, одной из которых и является супруга Алексея Федоровича Ксения Павловна Пышкина, первая женщина-мотористка на Печоре. На этом месте и прерываются публикуемые ниже воспоминания.
В 1933 году после окончания работ Печорской экспедиции супруги уезжают с Севера (в Нарьян-Марском краеведческом городском музее деятельности Пышкиных на Севере посвящены отдельные стенды). После краткосрочной работы в Москве Алексей Федорович был направлен на Дальний Восток на должность главного инженера строительства «Дальстройпуть». Здесь, на Дальнем Востоке, Пышкин, ранее не служивший в армии, назначен помощником командира особого корпуса железнодорожных войск, руководимого Яном Яновичем Лацисом, бывшим латышским стрелком, имел три «ромба». Одновременно он был главным инженером особого корпуса железнодорожных войск. В условиях нарастающей подозрительности в советском обществе и волны репрессий Алексей Федорович оказался в числе многих, которых постигла трагическая участь. После ареста 21 мая 1937 года он еще некоторое время писал жене в Москву письма о том, что все благополучно, но пытки, требовавшие от него признания в сотрудничестве с японской военщиной, сыграли свою роль, и 13 марта 1938 года в возрасте 55 лет он был расстрелян как японский шпион, а 20 марта 1958 г. Военная коллегия Верховного суда СССР отменила приговор в отношении Пышкина А.Ф. по вновь открывшимся обстоятельствам, дело за отсутствием состава преступления было прекращено, а он был реабилитирован посмертно.
Ксения Павловна избежала ареста потому, что в течение 1937 года вместе с 19-летней дочерью Татьяной постоянно меняла квартиры, заметала следы, сменила множество мест работы. Во время войны она возглавила находившуюся на Пушкинской площади библиотеку, ныне носящую имя А.П. Чехова, – о ее деятельности на этом посту можно прочитать в книге «70 лет московской Библиотеке имени А.П. Чехова» (М., 2010). Но и уйдя на пенсию, она время от времени работала – но уже не на столь престижной, хотя и малооплачиваемой должности. В последние годы она трудилась ночным сторожем в каких-то учреждениях (называлась «специализация» – сотрудник вневедомственной охраны) – так трудно выживала интеллигенция на исходе советского времени, в 60 и 70-е годы. Но до последних дней, даже очень нуждаясь, она покупала книги (собирала мировую новеллистику и книги о путешествиях, составившие сейчас костяк моей личной библиотеки), следила за новостями (особенно ее потрясло убийство Джона Кеннеди), пыталась наставлять меня на путь истинный. Умирала она тяжело, и эти дни – одни из самых горестных месяцев моей жизни… Скажу только в дополнение, что в годы перестройки газетой «Советская Россия» был организован конкурс красивейших женщин бывшего пространства СССР, и я послала туда фото молодой бабушки. И она вошла в первую десятку красавиц России! И еще знаю, что в последние годы она чувствовала себя очень одинокой. А я по молодости лет, занятая учебой и своими делами, не понимала, что в моих силах скрасить ей это время. Делала, казалось, много, но только сейчас, сама приблизившись к ее возрасту, понимаю, сколь недостаточно. Об этом тоже есть строки в дневнике… Горькие строки, которые не вправе удалить…
Воспоминания (первая часть, касающаяся детских лет) публикуются по рукописи, сохранившейся в семейном архиве.

***
21 января 1976 г. Мне 78 лет, 3 месяца, 16 дней. Поздно – накануне конца жизненного пути начинать писать о прошедшей жизни, тем более, что не все сохранилось в памяти и, безусловно, не будет абсолютно точно обрисовано, и из-за плохой памяти и возраста, а главное – трудно будет избежать изменившегося взгляда на все пережитое, и изложение будет всегда неточно, т.к. одни и те же факты и события в зависимости даже от языка, слов меняют смысл. А мне уже трудно подыскивать более точные слова. И поэтому, к моему глубочайшему сожалению, это может произойти с моими записями, которые я посвящаю своей любимой внучке Маше.
Бабичек.

***
Самое первое воспоминание. Яркий солнечный день, возможно, утро весеннее, т.к. все, кто был в это время со мной, одеты довольно тепло. Мы на большом, очень оригинальном балконе. Он между двух рядов домов и выходит одной стороной во двор, где напротив какое-то одноэтажное кирпичное строение, а другая его сторона выходит на улицу. А под ним ворота и калитка или две калитки по бокам ворот. У балкона перила деревянные, окрашены белой краской, резные. Пол деревянный, дощатый, ярко окрашен и натерт, очень блестит. Одна стена дома имеет застекленную дверь, перед ней в кресле сидит вся в черном и с покрытой черным шарфом головой красивая женщина с очень бледным, пожалуй, даже желтым лицом. Это, мне сказали, моя бабушка, мать отца. Раньше я ее не видела. Она мне улыбается, я иду к ней, но она испуганно делает резкое движение руками, как бы отстраняясь от меня, и я с испугом замираю. Тогда мама берет меня на руки и подносит к перилам балкона в сторону улицы, которую я вижу. Она вся в камнях и пыли, как будто перерыта. Тут я слышу, как бабушка просит отца отвести ее в комнату. Отец почти берет ее на руки, она еле идет, ведомая им, и они скрываются за дверью. Мы с мамой остаемся на балконе, отец вернулся, и мы уходим в помещение напротив стеклянной двери, куда увели бабушку. Это на противоположной стороне балкона.
Позже мне сказали, что это было в местечке Ахалцихе. Мы туда приехали после страшного землетрясения, поэтому мне и запомнилась эта улица, вся в камнях и в каких-то завалах. Говорят, что после и до этого таких страшных разрушений не было. Видимо, мне было не более 3-х лет. А бабушка моя умирала от горловой чахотки. Ее я больше не видела. За ней ухаживал мой отец, Павел Ломиашвили, один из ее 3-х сыновей, офицер 77 Пехотного Тенгинского полка, того полка, в котором служил Лермонтов. Второй сын был учителем в Закаталах (теперь это Азербайджан, ранее Кахетия). 3-й брат уехал от матери, и о нем никто больше ничего не услышал. Я эту бабушку знаю только по рассказам и помню, вернее, тоже по рассказам, что она очень любила мою мать, но редко позволяла приходить, т.к. боялась ее заразить. И за ней ухаживал отец. Он ее и обмыл, и обрядил в гроб.
Потом у нас появились новые серебряные ложки, столовые и чайные, и их так и называли «бабушкины». Остались еще мелочи. И что мне больше всего нравилось – это кольцо мужское с тремя чудными бирюзовыми камнями, очень красиво расположенными в кольце: между камнями золото было в гранях, оно очень блестело. И мне, сажая меня на кушетку и сидя рядом, мать разрешала играть им. Еще были 4 или 5 колец с бирюзой, они были в свинцовой или какого-то другого металла оправе. Все мелочи были в узелках (это на Кавказе шьют такие, как одеяла, из лоскутов 3-х или 4-х угольной формы, на подкладке, величиной с большую салфетку). Самым интересным была суповая ложка из кокосового ореха, отделанная серебром, художественной работы. Она была окантована полосками с зубчиками с точеной ручкой черного дерева. Потом мы многие годы пользовались салфетками бабушки с ее инициалами С.М. (Софья Ивановна Маяцкая – второй раз она была замужем за украинцем). Вот и все, что я помню о бабушке, матери моего отца.
Но у меня была другая бабушка, мать моей матери, которая сыграла большую роль в моей жизни, которую я очень любила и которой я обязана всеми теми радостями, которые выпали на мою долю в детстве. Она умерла на моих руках в очень тяжелое голодное время, в Гражданскую войну.
В памяти встают отдельные миги, именно миги, отрывки довольно ярких, мимолетных эпизодов. Это уже в доме бабуси, так я всегда ее называла. Она была чрезвычайно красива и молода. К моменту, когда мать выходила за отца, ей не было и 40 лет. Все, все в ней было изумительно красиво: темные каштановые волосы, почти черные, глаза, красивые, коричневые, как бы бархатные, брови соболиные чудной формы, лицо скорее круглое, но и удлиненное, кожа матовая с нежным пушком, цвет лица несколько бледный, поэтому она слегка румянила щеки каким-то порошком, довольно небрежно хранящимся в верхнем ящике комода в нескольких рваных, вложенных друг в друга бумажках и поэтому рассыпавшимся вокруг в ящике. Она брала на ладонь капельку глицерина, потом слегка на палец порошка и, разведя, втирала полученную смесь в щеки. Получался изумительно нежный розовый оттенок. Потом она пудрила все лицо. И с ее алыми губами, которые она никогда не красила, чудной улыбкой и с едва выглядывавшими зубами – передо мной стояла изумительная красавица с ангельским лицом и нежной улыбкой. Бабуся брала меня на руки и целовала, целовала без конца. А я, смеясь, обнимая и целуя, чувствовала запах ее постоянных духов – ландыша. Духи, конечно, были французские, т.к. тогда это было и недорого, и лучше английских. Были и наши, но ими ни мама, ни бабуся не пользовались. Духи бабуся покупала на вес. Тогда и такие были – 30 коп. золотник. Продавали в аптеке на Эриванской площади. Бабушка покупала французские из экономии, т.к. флакон стоил 2 р. 50 коп., – 3 р., а английские – 6 руб. (Астрис). Я уже много позже, будучи в музее-квартире Марии Ермоловой в Москве, с изумлением увидела на ее туалетном столике такой флакон, какой один раз купила себе мама. Это флакон из хорошего стекла, заключенного в узорчатую металлическую позолоченную сетку. Я стояла, глядя на флакон, вспомнила маму, детство, и комок застрял в горле. Так все было ярко и живо, вплоть до ощущения запаха, как галлюцинация, ибо я, как мне показалось, и его вспомнила. Думаю, что у нервных людей так бывает.
Помню еще: я, бабуся, мама, дядя Витя (мамин брат, на год ее моложе) сидим в гостиной. Утро, возможно, воскресенье (т.к. дядя и бабушка дома). Мама и дядя спорят, ибо газеты только что прочитаны. И для спора «до хрипоты» материал есть. Мама читала «Новое время», а дядя – «Русское слово». Газеты абсолютно контрастные в политическом плане. Я совсем малышка, но почему-то мне кажется, что дядя как-то мягче, спокойнее, а мама раскраснелась и нервно перебирает косу. Она дома всегда ходила с косой, которая была толстая и ниже талии. Но впереди волосы подрезаны и закручены на папильотки – бумажки, штук 7-8. Тут уж не знаю почему, я вдруг начинаю танцевать па-де-катр и подпеваю на известный мотив: «Мама, купи мне пушку и барабан. Я поеду к бурам бить англичан». Я танцую по всем правилам, поднимаю то одну ножку, то другую. Словом, все па – абсолютно верные. При этом – в пальто, а на ногах – чусты. Это вроде тапочек, но цветных, очень мягких с острыми носами, без каблука и шнурка…
Бабушка работает на железной дороге кассиром 1-ого и 2-ого классов. Выходных дней нет. Только после 1905 года она стала работать через день, сутками, и ей еще дали помощника. Но я помню время, когда она работала без смены. Бывало, днем придет, наспех покушает и ляжет спать. Вскоре бежит сторож Иосиф и уже с порога громко и скороговоркой: «Юлия Михайловна, поезд вышел с Навтлуга (это станция вблизи Тифлиса в одну сторону, а в другую – Авчалы). Бабушка вскакивает, хватает свои ключи (сумочек, как все женщины, она никогда не имела, так же как и кошельков, которые тогда, на французский манер, называли портмоне, а деньги завязывала в уголок носового платка и прятала на груди всю жизнь). И вот уже она бежит на вокзал, около которого мы жили на казенной квартире бабуси. Это очень близко. А было всего 3 казенных дома. В доме № 1 жили начальники разных служб, кассиры, начальник станции. В корпусах 2 и 3 жили телеграфисты, кладовщики, работники товарной станции. У бабуси были 2 комнаты + застекленная галерея, которая была у нас столовой. Она имела это бесплатно + отопление (уголь высшего сорта, антрацит, дрова) и освещение (керосин) + 75 руб. жалованье. Это были очень хорошие условия, но все же не за ее бессменную работу. Хотя поездов было не так много, но иногда и в 3 ч. ночи придет, а в 5-6 утра уже первый поезд. Последний в 12-1 ч. ночи, но отчет ежедневно на 2-3 часа. Бабуся училась в пансионе частном (тогда это было), а не в пансионе для благородных девиц, которые были государственные. В пансионах частных очень хорошо обучали иностранным языкам, обязательно фортепьяно, пение и танцы. Писала бабуся с ошибками, почерк острый, похож на готический, но считала молниеносно и без ошибок.

***
Это примерно 1905 год. Мы живем в Тифлисе на Боржомской улице. У нас квартира из 3-х комнат, есть ванна, но освещение керосиновое.  Недавно родился брат. Его назвали Ростиславом. А когда мама ожидала ребенка, отец шутил: «Вот у тебя скоро будет братик. Поликарп». Я почему-то страшно нервничала. Это имя меня пугало, и я не могла понять, почему отец избрал такое страшное слово. Мне казалось, что «Поликарп» – уродец. Волосатый, подслеповатый, с уродливым носом и ртом. Я страдала и со страхом ждала это чудовище. Но родился брат и… это буквально был ангел: золотистые волосы, огромные голубые глаза, розовый здоровый ребенок.
У нас на улице, немного вкось, против нашего дома (дом Такиева, хозяйственно-бакалейный магазин № 6 на Боржомской ул.) – одноэтажный особнячок. В нем живет Бонапарт, потомок Наполеона. Он постоянно сидит в кресле у окна, я его вижу. Мне он кажется довольно молодым худощавым брюнетом. Почему-то говорят, что он очень нуждается, его все жалеют. В окне, кроме него, виднеется ширма деревянная, 1/2 верха обита зеленым. Почему-то помню, что не было на окнах занавесок. А может быть, я в этом что-то путаю. Ширма, кажется, из красного дерева. Днем на улицу он, видимо, не выходил. Или очень редко. Я его не видела никогда.

***
Любила я ходить с бабусей по магазинам. На Вокзальной был персидский магазин. Хозяин Хасад и еще два его брата очень молодых. Хасад курил кальян, и я с восторгом смотрела на булькающую воду в сосуде. Бабуся его знала с ранней молодости. Когда дяде было 3 года, она пошла с ним что-то купить у Хасада. Возвращаясь, она увидела, что дядя вытащил из кармана коробку ваксы, что для чистки сапог. Это были круглые коробочки черного цвета с золотым петухом на крышке, очень блестящие и с петухом очень импозантным. Они-то и соблазнили ребенка. Бабушка быстро вернулась в магазин и, подведя Витю к Хасаду, сказала: «Вот, Хасад, посмотри, мой сын – вор, он украл у тебя ваксу, на, возьми обратно». Дядя Витя заревел, зарылся в юбку матери, и его еле успокоили. Но это был урок, и более честного человека вряд ли можно себе представить. Он был щепетилен во всех расчетах, честен даже в мыслях. И очень прямой. Я думаю, что тот случай потряс его, и он и в людях всю жизнь больше всего ценил честность и прямоту.
Я до 1918 года помню этот магазин, его хозяев и его товар.  Лимоны в большой банке (в форме рюмки) в воде около хозяйского места на прилавке. За его спиной на полках коробки с финиками, с «малагой» (испанский засушенный черный виноград целой кистью с красными бантиками), коробки деревянные круглые с ореховой халвой, а на полу мешки с орехами всех сортов, рахат-лукум и прочие восточные сладости. А главное – это «кишмиш лабладо» – это очень высокий сорт изюма, наполовину смешанный с печеным (поджаренным) горохом. Любимое лакомство бабуси. Она объясняла это  тем, что ест, чтобы меньше курить. Она курила папиросы или «Султания» – 15 коп. 25 штук, или «Симпатия» – 5 коп. 10 штук. В коробке и те и другие. Дядя покупал гильзы 250 штук в коробке. И табак в пачке. У него была машинка, и он сам их набивал. Очень интересно мне было присутствовать при вскрытии коробки гильз. Там были вложены сувениры: иногда мундштуки, а большей частью маленькие куколки фаянсовые вроде гусей, уточек, собачек, кошечек, матросов и пр. Это принадлежало мне для игры. Гильзы были из Одессы фирмы «Кадык», реклама везде лезла в глаза. Раньше женщины редко курили, но при такой тяжелой работе, как у бабуси, – это было естественно.
Бабушка при ее доброте Настю держала, пока она не родила третьего ребенка – Мотю. Это ведь ужасно – кухарка и трое детей и муж. Всех кормила. Зарплата было 10 руб. + 2 фунта сахара и пачка чая. К Пасхе и Рождеству – подарки. Отрез на платье. Позовет ее в комнату и вручит. А кухарка – хлоп в ноги, земной поклон. А бабуся кричит: «Что за безобразие? Ты опять за свое! Больше никогда тебе ничего от меня не будет. Уходи вон!». Настя встает, прижимает отрез к груди, вытирает слезы на глазах и уходит. А бабуся долго-долго ворчит, возмущается, а дядя, задыхаясь от возмущения, начинает почему-то говорить вообще о забитости всего русского народа, о грядущих переменах, потом он и мама уже мирно говорят о Чехонте, о Горьком, о выступлении Шаляпина с «Дубинушкой», о репинских «Бурлаках». А я все слушаю и впитываю. Дядя, беря газету «Новое время», возмущен, что Горького там ругают, мама на этот раз с ним согласна, она последнее время начала увлекаться французским языком, выписывает журнал «Иллюстрасьон» в чудных обложках пастельных тонов – розовых, салатовых, голубых. Книги приходят пачками, все новинки. Стала выписывать из Парижа пудру, лосьон из Института Красоты – «Клития» –крупные черные буквы на белом фоне. А до этого времени употребляла только крем под маркой «№ 4711» – белый, что-то вроде вазелина. Духи фирмы «Убиган» были самые любимые. «Идеаль» в коробке, обтянутой желтым шелком с сиреневыми стилизованными цветами с оригинальной застежкой в форме пластинки из кости, закладывающейся в петлю. Помню, что я в детстве очень жадно собирала разные флаконы и пузырьки. И Бабуся шутила: «Когда Ксеничка будет выходить замуж – главное в приданом будет подвода, полная ящиков с пузырьками». Я злилась и кричала: «Замуж никогда не выйду, не выйду, пусть все женихи сдохнут».

***
Сегодня день изумительный: грузинская свадьба проезжает мимо дома. Все приданое на фаэтонах, а их вереница. Видны красиво возвышающаяся на одном фаэтоне на сиденье груда подушек, на втором – зеркало, на следующем – ковер, потом одеяло, потом тазы и кувшины, все блестящее и медное, и т.д. А когда кутят кинто – на первом шарманка, на втором его шапка и пр. Кинто – это мелкие торговцы, содержатели духанов, в национальных костюмах, состоящих из очень широких черных шаровар и камзола с очень сильно плиссированной баской и с мелкими пуговицами на груди, на голове маленькая войлочная черная шапочка «куди», а пояс широкий, серебряный с шишкой «на животе». На ногах особые «чусты».
Кинто – народ разбитной, крикливый, остроумный. Торгуют, прославляя свой товар громкими криками: «Риба, риба, живой риба, сам танцует, сам играет, бери, генацвале, бери, дешево-дешево отдам». Но самое обязательное у кинто – это бородавка на щеке, обязательно с длинными волосами. Если таковой не одарила природа, то делали ее искусственно: это оставляли на щеке кусочек небритый (с 15 коп.) и, отрастив желаемой длины пучок бороды, начинали его закручивать. И таким образом шик возрождался. Потом обязательно в руках большой платок с мелким рисунком бордового цвета с желтым и еще вкрапленным зеленым. И тогда все по традиции есть. При этом и походка особая, вихляющая, но с торжественным выражением на лице. Это почти точное описание. Но не видя живого человека – все равно не будет понятно.
Рыбу приносили на дом, так же как и фрукты. На большом лотке, деревянном, который держали на голове, поставленном на скрученный платок. Фрукты и овощи в сезон продавали на тачках (а это 9 месяцев в году). А груши и яблоки продавали круглый год. И тоже по домам, но уже в корзинах. Тачки почти квадратные с ослом или мулом. За 2 квартала были слышны крики продавца. Звонкий голос без передышки: «Черешня, черешня, сладкая, как сахар, черешня, черешня…» Или: «Баклажан, спелый сладкий баклажан, купи, купи, а то уйду, покупай скорей, покупай!». Все привозили: персики, груши, абрикосы, сливы, редиска, все сорта трав, огурцы, помидоры. Все изобилие юга, все многообразие садов и огородов с раннего утра буквально «вносили» в дом. Даже такие вещи, как хлеб.
Ежедневно, к четырем часам дня раздавался голос продавца: «Вот пришел Пантелей, принес кренделей». И далее следовал еще ряд прибауток. Это был рослый дядька в белом сверкающем колпаке, такой же тужурке, ослепительно белой, в фартуке, все туго накрахмалено, в руках большая белая корзина, закрытая белой салфеткой. А под ней… ароматные воздушные слойки, крендели, булочки, плюшки, коржики, сайки и пр. мелочь русского хлебопечения.
А какой был хлеб в «пурне» (это кавказская пекарня с особой печью)!  Бывало, идешь и за квартал запах, аромат печеного хлеба, чуда самого вкусного, пшеничного. Всегда возвращаясь вечером с прогулки (часов в 6-7) мама с нами (я и брат) заходили купить чурек. И охотнее серый, чем белый, т.к. он был вкуснее. И по дороге от нетерпенья отламывали кусочки и ели теплый хлеб. И это было вкуснее всяких пирожных.

(Публикуется в сокращении.
Окончание следует)


Ксения ПЫШКИНА-ЛОМИАШВИЛИ

 
КАКОЙ ЛАЗУРНЫЙ НЕБОСВОД…

https://lh3.googleusercontent.com/yIOBLa_urHj34l9EqC78UZNCp5OAc-OIh3XKP9Qlqew4NXc6rF3VHoLVS7MYz9wZfJx8Nmr1zj0bVzfOpk3Mcf4P6-GbpFdECy6oUxGQNoj58aGl-vDanz8QVA91Ze1DSMx4VCrEeY0Ng6EFVY39yMYYkLa7ke21OBLIyau81rps8F6eS1jHw57yKmAOOZCDXAxCL5rDr1bllDqTjJkDY22H6DR27ZissUX5TdoFeZNvfeEz9SZk8ja8aPSWJ3MaXNiyPSPrpylnvBTK4IELrBtmJd2NKWQQimXuN6a9cFk89D_vxGE-81WmYCfN6FjrhoM3SLPPAlLwPq78Lb9QFHyh1gFFKoaOh8N1FloBODYcxIh7K0KQIYvvI5ey-AhXoBqK7905qWgAAuwizYErdq1N6Say0sme9gI-VUy4e_Jwh36FebYShKEUUV9ZJdl2LsSoXGZzWCXI6dlB_n00XqUp-0FlP4oQFiiWNHmSyytI88f9fyu7HgT5S3jdgrEp49udXCT1QmrQGj6XUGNl2PWoBOB26GaOqEcEvBExlF16dVpOgPdqmlydU7uG7DDAt5lB9TV2hPT1rxLqJagQl0_y47DehKk=s125-no

Очерк, отрывки из которого вы прочтете, Саша передал мне несколько лет назад, незадолго до своего ухода. Он был моим одноклассником, мы вместе бегали на «шатало», хватали двойки и готовили школьные КВН-ы. В отличие от меня, он мечтал стать инженером и стал им. Да еще каким! Он был из тех, кому дано очень много, технарь уживался в нем с гуманитарием, и он все делал талантливо, по большому счету. Стал одним из лучших профессиональных автогонщиков Грузии, сам создавал машины, возглавлял в Москве крупную фирму и… писал. Относился к этому не очень серьезно, по телефону посмеиваясь над собой. С трудом мы уговорили его перегнать по Интернету  воспоминания о тбилисском детстве. О Тбилиси он помнил всегда и везде и написал о нем талантливо и искренне.
Объем журнала, увы, не позволяет дать его очерк полностью. Пришлось что-то сократить, но, мне кажется, у автора не было бы претензий. Саша обещал прислать продолжение. Не успел. Похоронили его в Тбилиси.
Владимир Головин

После окончания Великой Отечественной Войны прошло совсем немного по временным меркам Вселенной, всего каких-то пять лет, а в родильном отделении больницы Арамянца на Авлабаре, 13 сентября 1950 года, в 19:30 по местному времени появился на свет я. Не Бог весть какое событие во вселенском масштабе, но, тем не менее, событие. Грузия постепенно залечивала раны – физические, душевные и духовные, а заодно восполняла демографические дыры, я бы сказал, бреши, возникшие за войну и предшествовавших ей репрессий 30-х. Практически в каждой семье были потери. Наша – не исключение. Вот я и оказался в роли латки на семейную брешь, если посмотреть на вопрос с демографического угла. Но на самом деле я был желанным ребенком и первенцем у моих родителей.
Спустя положенное время меня повезли домой, в старый добрый Сололаки, старинный и приятный во всех отношениях район старого Тбилиси. Расположенный в живописном ущелье между древней крепостью Нарикала и горой Святого Давида, этот район населяли врачи, художники, промышленники, ученые и просто люди, которые являли собой основу благополучия и процветания не только города, но и всей Грузии. Пока меня везут из больницы домой, есть возможность, и я бы сказал, необходимость прояснить кто есть кто, как мои родители и предки моих родителей оказались там, где их застало мое повествование.
Мама отца, которую я звал Бабулей, и к которой меня сплавляли мои родители, дабы отдохнуть от моего деятельного характера и занудных вопросов, – Мария Басинова, наследница вместе со своими тремя братьями и сестрой огромного состояния, нажитого Георгием Басиновым, владельцем четырех мельниц на реке Куре, двух пароходов и прочей движимости. А еще – амбаров и трехэтажного особняка на Федоровской улице (недалеко от площади, которую потом назовут Советской)­­­­ с конюшней и каретой, с несколькими колясками и кучерами. Нетрудно догадаться о судьбе этого рода  после советизации Грузии в 1921 году и последующем лихолетье тридцатых... Если вкратце, то, пожалуйста. Дом и все имущество было конфисковано, владельцы карет и лошадей переселены в каретную и конюшню. Старший сын  Левон, велосипедист и бонвиван, друг и соперник знаменитого тогда авиатора и велосипедиста Уточкина, был арестован в 1937 году, вернулся из лагерей в 1955-м. После его смерти в сарае, на крюках, среди истлевших от времени уздечек и хомутов висела уникальная старинная велосипедная рама, на которой угадывалась витиеватая надпись «DIAMOND»…

Немного  истории. 1915 год, после трагедии геноцида Американская миссия помощи армянам в Закавказье расположилась в Тифлисе. Возглавлял ее молодой, интересный, блестяще образованный, говорящий на нескольких языках Теодорос Эксерджян. Средства и гуманитарная помощь, которые распределяла миссия жертвам, получила очень высокую оценку в обществе. Состоятельные люди Тифлиса стали устраивать благотворительные балы для сбора дополнительных средств для помощи несчастным. И на одном из таких балов 18-летняя наследница мельниц и пароходов нашла свою судьбу в лице Теодороса. В Америке у него были брат с сестрой, при советской власти небольшая материальная помощь оттуда была как нельзя кстати. Но большевики решили, что это порочит сытого гражданина Советского государства, и в добровольно-принудительном порядке заставили деда отказаться не только от помощи, но и от общения с буржуазными родственниками. Его арест был, по сути дела, предопределен, но двоюродный брат Марии, служивший в НКВД, случайно увидел план ближайших  арестов, где одной из первых стояла фамилия Эксерджян. С риском для жизни он сообщает ужасную новость, и моя бабушка сжигает все фотографии, письма и семейный архив. Через день, когда чекисты пришли за Теодоросом, семьи Эксерджяна дома не оказалось. Официальная версия – уехали в деревню на дачу. Там, в деревне, Теодорос и умер от перитонита: «скорая помощь» была только в пропагандистском кино про счастливую жизнь в Советском Союзе…
Путь от родильного дома Арамянца до Сололаки не занял много времени, к моему появлению на третьем этаже дома на Давиташвили все члены большой семьи Петровых-Хотяновских-Эксерджян были там, где им полагалось быть к столь незабываемому моменту… Наш дом был для меня трехпалубным кораблем с этажами- палубами, подвалом-трюмом и с лестницами-трапами... Я сижу сейчас в своей квартире на Кутузовском проспекте в Москве. Необычно теплая зима, за окном небольшой минус и очень красивый снегопад. Снегопад всегда вызывает во мне воспоминания детства, когда первый легкий снежок в Тбилиси провоцировал большинство ребят на «шатало» на Комсомольскую аллею или на фуникулер, которые возвышались над городом и были местом вожделенного паломничества саночников, лыжников и просто ребятни в короткие дни, а то и часы пребывания снега на склонах вокруг Тбилиси… Неожиданно появившееся солнце могло превратить весь этот праздник в бурные, грязные ручьи и мокрую одежду, а также в воспоминания о здорово проведенных часах в снегу. Я по сей день ощущаю запах зимы и снега, который появлялся на уличном балконе нашей квартиры. Да и снежного покрова едва хватало на пару тройку снежков, которые я метал с третьего этажа на проезжавшие внизу автомобили. Большинство мужиков, которые тогда были мальчишками, подтвердят это ощущение.
Наш дом представлял собой большую букву П, если смотреть на него сверху. У основания левой ножки, на третьем этаже проживала наша многочисленная семья. Напротив, в противоположной ножке, также на третьем этаже – семья Акоповых, состоящая из отца семейства Коли, его жены Кето и их сына Алика. Но именно первые два персонажа заслуживают того, чтобы остановиться на них подробнее. Итак, Кето.  В зависимости от сексуальных предпочтений и вкусов мужской части населения дома, ее можно было назвать от пухленькой и полной до откровенно толстой. Бюст был таких размеров, что, с одной стороны, вызывал уважение к его обладателю, то есть к мужу Коле, а с другой стороны был объектом юмора. Когда Кето вывешивала белье для просушки, мужская часть «экипажа нашего корабля» с кавказским темпераментом обсуждала это явление, и самая безобидная из всех шуток (принадлежавшая моему отцу) звучала так: «Кето, одолжи гамак, дети хотят покачаться». На что гордая обладательница такого богатства с довольной усмешкой на устах растопыривала пятерню и вытягивала ее в сторону говорящего, что означало: чтоб ты сгорел, мерзавец!
По причине того, что Коля был таксистом, его семья ни в чем не нуждалась, и Кетеван не утруждала себя государственной службой, оставив за собой тяжелые обязанности возделывания «семейного поля». В семье она была не только «шеей», но и  «головой», благо это было несложно: с одной стороны – из-за тщедушности Коли, а с другой – из-за его абсолютного подчинения воле жены. И чем толще становилась Кето, тем тоньше становился Коля, четко следуя закону сообщающихся сосудов Лавуазье. Мы, пацаны пятидесятых-шестидесятых очень любили доброго дядю Колю, который работая таксистом сначала на «Победе», а потом на двадцать первой «Волге», заезжал, если удавалось, на обеденный перерыв домой. Наша компания караулила тот вожделенный момент, когда, пообедав и соснув полчасика, дядя Коля спускался во двор и великодушно прокатывал нас до поворота на ближайшую улицу Чонкадзе, в ста метрах от наших ворот. Запах салона автомобиля, состоящий из коктейля запахов бензина, масла и тканевой обивки салона, производил действие вида еды у подопытной собаки Павлова: обильное выделение адреналина и чувство сожаления, что удовольствие быстротечно…
Практически, в каждом большом тбилисском доме, который живет как одна большая семья, всегда находился человек, который вызывал повышенное чувство сострадания, и если это требовало того, сопричастности к его судьбе. Как правило, он  мог быть объектом юмора, но никогда – злых насмешек. Таким в нашем доме был Маркос Кукунян. Невысокого роста, лысоватый, с всклокоченными остатками некогда пышной шевелюры, убого одетый и всегда в калошах, с глазами голодной и больной собаки, он всегда вызывал у нас чувство сострадания и желания его накормить. Почти все соседи, а особенно наша семья, постоянно его подкармливали и подкидывали одежду и обувь. Но, несмотря на их обилие, Кукунян своего вида никогда не изменял и его шаркающая  калошами походка была узнаваема издалека. Слово «кукунян» было нарицательным в нашем домовом сообществе. Им стращали маленьких детей, не желающих кушать или идти спать. Когда хотели скрыть источник информации или какой-либо сплетни, то на  удивленный вопрос: «Слушай, кто это тебе сказал?», неизменно отвечали: «Кукунян!»  Когда мне вдалбливали какой-нибудь предмет, а чаще всего это была математика, мой отец говорил: уже кукунян бы понял, а ты...
И тут необходимо рассказать о весне 1942 года в горах Кавказа. Гитлер рвется в Баку, немцами  взят Беслан. Младший лейтенант Маркос Кукунян, служащий в войсках обеспечения, периодически приезжал в штаб 18-й армии для передачи войскам боеприпасов, снаряжения и прочих  грузов. Там в стройной, черноокой и чернобровой девушке он едва узнает Светку-Пипетку, которая играла в куклы на балконе с его сестрой Маргаритой. Два, оказывается, очень близких человека потянулись друг к другу. И внутри гибельного тела войны, они создали для себя маленький мир нежности и надежды на лучшее. В один из приездов Маркоса Светлана, смущенно опустив глаза, сообщила ему, что у них будет ребенок. А в Тбилиси Маргарита уже готовилась принять невестку, как подобает… В родной город Маркос со Светланой двинулись на подводе, щедро обложенной сеном, брезентом и овечьими полушубками. На самом опасном участке дороги Маркос и возница спешились и, взяв коней под уздцы, пошли почти бегом, прижимаясь к горе. Рокот надвигающейся лавины они услышали в последний момент. Когда Маркоса подобрали саперы, в руках у него были зажаты обрывки вожжей.
Маргарита нашла его в госпитале в Тбилиси, в отрешенном оцепенении, со сжатыми до синевы кулаками. На подушке лежала голова совершенно незнакомого ей человека – редкие, всклокоченные седые волосы, ввалившиеся щеки и остановившийся взгляд ничем не напоминали ей брата. Спустя время он научился реагировать на окружающий его мир, но – в черно-белом, искаженном виде. Он не признавал потерю любимой женщины и будущего ребенка. Просто они ждут его в известном только ему месте. Ему нужно накопить денег, чтобы увезти их через океан, в другую страну, где нет войны, где всегда тепло и их мир снова наполнится светом и добром. А пока… пока мир для него застыл.
Маркос получал военную пенсию, надбавку за инвалидность, но никогда не тратил на себя ни копейки. Маргарита несколько раз просила брата одолжить ей денег, но он отказывал, говоря, что жена с ребенком голодают и ждут его. Поговаривали, что он скупает николаевские золотые червонцы. Но что не скажут про больного, безумного человека! В конце пятьдесят девятого года к нему пришли с обыском. Видимо, кто-то «капнул». В пустой комнате кроме железной продавленной кровати, убогого, пустого шкафа и колченогого стола ничего не было. Пока один в штатском и два милиционера копались в его комнате, Маркос, оставленный без присмотра на балконе второго этажа, встал на перила и ласточкой прыгнул во двор. От смерти его спасли веревка с бельем, натянутая на первом этаже, и ветви акации под балконом. Обыск ничего не дал, Маркос пролежал с переломом ноги и сотрясением мозга несколько месяцев. В шестьдесят третьем его не стало, когда его обнаружили, выяснилось, что он умер от голода. Его похоронили Маргарита и соседи, собрав в складчину необходимые для этого печального действа, средства. Комнату опечатали на несколько месяцев, новые жильцы сорвали печать выкинули старую мебель во двор. Соседи растащили ее на дрова. Когда же от стола оторвали ножки, из чрева одной из них выкатилось несколько золотых червонцев…
Заслуженный художник Грузии Оник Тигранович Вартанов со своей дражайшей женой Марго занимал две комнаты с уличным балконом на втором этаже. Он обладал колоритной внешностью: просторный бархатный балахон ниспадал с его покатых, широких плеч, затем плавно огибал широкое, могучее тело с респектабельным округлым брюшком, придававшим образ мэтра. Заканчивался балахон в районе колен эффектными широкими продольными складками с большими накладными карманами по бокам и одним  на груди, из которого всегда выглядывал экстравагантного вида, но всегда гармонирующий с общим стилем художника, платочек. Наряд венчала пропорционально большая голова с пронзительными глазами под пенсне (в торжественных случаях) или элегантных очках в оправе из  золота (или под золото?) с эффектно, как и положено большому Мастеру заброшенными назад густыми волосами. В пространстве он перемещался  какой-то особенной, пружинистой походкой с вертикально поставленным туловищем, которое при ходьбе не раскачивалось. Походка эта была абсолютно бесшумной, а его способность появляться совершенно неожиданно в разных уголках балкона второго этажа заставляла шкодливую малолетнюю часть обитателей нашего дома-корабля всегда быть начеку. Очень хочется описать и верного «санчопансу» Мастера – его единственную и непоколебимую жену Марго.
Марго была значительно ниже мужа и стояла на ногах потрясающей по своему радиусу кривизны. Несмотря на это, она очень шустро передвигалась по этажу, курсируя между квартирой и общей кухней на несколько семей, готовя пищу своему дражайшему и единственному, или на водяной бане столярный клей и грунт для холстов. Длинная юбка почти до пят скрывала вышеозначенный огрех природы. Черно-бурая лиса постоянно проживала на плечах Марго, независимо от сезона и температуры окружающей среды, когда она покидала по тем или иным делам пределы дома. Неизменная маленькая шляпка с вуалью – на кусте из пружинок жестких кучерявых волос, давших повод Мастеру ласково называть ее дома «Пушкин». Особенно колоритным было зрелище совместного выхода супругов в свет: Оник Тигранович шел чуть впереди, Марго следовала за ним в кильватере – из-за невозможности находиться рядом по причине большой амплитуды колебания при ходьбе на ногах особой геометрической формы.
Оник Тигранович был хорошим и зачастую незаменимым соседом по части ведения застолий разной направленности и тематики: от свадеб до поминок. Он подходил к порученным обязанностям очень ответственно и, как положено мастеру, творчески.
Готовил материал для тостов заранее, методом подробного опроса организатора застолья и не менее подробного конспектирования полученных данных. Для всех без исключения было загадкой, как он запоминает проштудированный материал, при этом не забывая шутить даже на поминках, да так ловко, что убитые горем родственники остаются ему признательны за доставленное удовольствие (если таковое можно получить от поминок). Все эти мероприятия Оник Тигранович виртуозно проводил и на русском, и   на грузинском, и на армянском языках. Без потери качества, с присущим ему блеском. Звание «заслуженного армянина Грузинской ССР», которое он себе присвоил, принадлежало ему по праву.   
Как я уже упоминал, Оник Тигранович добывал себе хлеб насущный художественным ремеслом. Вы не подумайте, что отсутствие  таланта заставило его опуститься до уровня ремесленника-иконописца (терминология моего деда). Как говорится, очень даже наоборот. Получив отличное художественное образование за рубежом и обладая хорошим вкусом, верной рукой и чувством меры, Оник Тигранович был, на мой взгляд (и не только на мой), замечательным художником. С его мольберта  сходили, пусть и не часто, работы в стиле старых голландских мастеров, замечательные портреты, натюрморты и пейзажи. Несколько его картин сохранилось в нашей семье.  Все это было для души, для истинных ценителей живописи и для персональных выставок, которые, увы, были весьма редки.
Случилось так, что Оник Тигранович, являясь членом Союза художников Грузии, был отлучен от полноводной реки заказов, поступающих в этот союз, и выгодных  как с творческой, так и с материальной точек зрения. Поэтому ему оставалось одно ремесло – рисовать портреты советских вождей, каждого в нескольких экземплярах. Они были востребованы по следующим причинам:  уход на пенсию предшественника, уход в мир иной предшественника, физический износ портрета лидера, возрастные изменения лидера, иные причины. Технология была изобретена задолго до Оника Тиграновича – конвейер Генри Форда-старшего. На общем балконе, выходящем во двор, расставлялись десятка полтора стульев, выполнявших функции мольбертов. Тут вступала в процесс Марго, которая прикладывала к холсту контур очередного лидера, углем обводила трафарет и переходила к следующему стулу. Следом к этому конвейеру подходил Оник Тигранович и четким движением мастера наносил серию мазков, перенося  краски с внушительного размера палитры на холст. Операции повторялись до полного соответствия изображения на холстах с изображением на фото. Конвейер оживал в преддверии праздников и выборов. Должен отметить, что рука Мастера добивалась идеального сходства с оригиналом, несмотря на поточный метод. Я снимаю шляпу!
Но однажды предприимчивость Мастера дала осечку: внеочередной съезд КПСС снимает с должности первого секретаря партии, в переводе на русский язык хозяина страны. Это происходит незадолго до какого-то праздника, к которому наш Мастер подготовил внушительную серию Никит Сергеевичей Хрущевых, враз оказавшихся  бывшими... «Скорая помощь» и близкие соседи долго не покидали покоев семьи Вартановых. Через пару дней, мужественно пережив тяжесть утраты, чета, с чернотой под ввалившимися глазами и элегантно пристроенными на головах (недаром художник!) белыми повязками от головной боли, срочно, хмуро и методично забеливала портреты первых секретарей Хрущевых для последующих изображения  генсеков Брежневых…
У меня было замечательное детство. Мое пребывание  в «пенитенциарных» учреждениях типа детский сад и школа с лихвой восполнялось той атмосферой любви и заботы, которые мне дарили моя матушка, Баба Ира, Папа Деда и другие члены нашей большой семьи…
Мне пять лет. Я хожу в ненавистный мне детский сад, на мне – белый, накрахмаленный, давящий на горло белый халат. Это – униформа. Без него нельзя. Его невозможно снять, так как он застегивается сзади на многочисленные пуговицы. Под халатом – лиф с двумя резинками, которые держат чулки. Это убожество сороковых-пятидесятых унижало и угнетало детей с малых лет…
Мне девять лет. Родилась Ира, моя сестра. Она тяжело болеет, так как в роддоме ее заразили, как говорит мой дед, какой-то дрянью… А я заболеваю свинкой, за которой – осложнение на аппендицит, сложная ночная операция, в больнице подхватываю корь. Мой дед назвал это «пожар в бардаке во время наводнения». И правда. Я поражаюсь – как мои родители, а в большей степени Мама, все это выдержали… Я три месяца не был в школе и полностью от нее отвык. Мне взяли педагога-репетитора и я догоняю своих одноклассников, чтобы не остаться на второй год. Перейдя благополучно в четвертый класс, я сделал вывод – учиться мне не интересно. Тогда же я сделал открытие: среди одноклассников есть девочки, и среди них одна, которая мне нравится больше остальных. Тоненькая, хрупкая, опрятненькая, не задавала, в красивой розовой шубке, Тата Барская произвела на меня большое впечатление. Видимо, перенесенные мною страдания физические из-за моей длительной болезни, и страдания морально-душевные, связанные с дополнительными занятиями с репетитором, заставили меня возмужать и проявить, наконец, признак пола.
Но это чуть позже, а пока я болею. Болею я всегда на диване Бабы Иры, который находится  у нее в комнате, где она обитает со своим Папой-Дедой. Это мои бабушка и дедушка, родители моей Мамы. А почему у  них такие странные клички? Да потому, что я их так называю. В разные периоды моей жизни мои Дедушка и Бабушка внесли неоценимый вклад в мое воспитание и становление меня как личности. Их уже давно нет на этом свете, но они есть там, где они есть, и я с ними постоянно на связи, они всегда со мной. У мамы есть два брата, младший – Петя и старший – Володя. Они уже взрослые. Володя, по прозвищу Буба, живет в Литве, в Вильнюсе, он журналист. Для меня эти слова «Вильнюс», «журналист» имеют магический смысл. Когда Буба приезжает к нам в Тбилиси почти из-за границы, дома всегда переполох, приходят его друзья, эфир наполняется нарочито-тбилисским говором Бубы и смешными воспоминаниями его однокашников: «Тетя Ира, вы помните, вы забирали нас из милиции?». Баба Ира  входит в роль, подыгрывает говорящему, говорит тосты… В то же самое  время, в своем доме, бабушкин ученик корпит над домашним заданием, которое ему дала Ирина Владимировна. Зовут его Звиад Гамсахурдиа. А к столу, за которым сидит Буба со своими однокашниками, в разное время сядут осваивать английский дети Василия Мжаванадзе и Эдуарда Шеварднадзе…
А дядя Петя – насмешник и хохмач, альпинист и горнолыжник, прекрасный шахматист, любитель музыки и изящных искусств, а также не менее изящных женщин и пользующийся большим успехом у них же. Что бы он ни делал – варил ли кофе, собирал рюкзак и альпинистское снаряжение, прикручивал ли крепления к лыжам или играл с друзьями в шахматы, – он делал это с таким смаком и элегантностью, что мне хотелось стать этим рюкзаком или альпенштоком, чтобы увидеть горы его глазами… Мне всегда было интересно слушать, что он говорит, за исключением его мнения обо мне. Его друзья, его образ жизни и мышления всегда были объектом моего подражания, что категорически не укладывалось в представление моего отца о моральном облике подрастающего поколения. По причине Петиной беззаботной молодости, успеха у женщин и наличия преступных бунтарских взглядов в виде узких брюк, любви к джазу и кофе…
Мне двенадцать лет. У меня есть «воздушка» – наследство дяди Пети. Это – моя гордость, мое оружие против фашистов, пиратов и других врагов, которые могут обитать в чаще непроходимых лесов на разных этажах нашего дома. В комнате бабушки висит портрет Сталина. В порыве преследования неприятеля я попадаю в глаз Вождю самодельной пулькой из промокашки. Восхищенный своей сноровкой ворошиловского стрелка, значок которого был у меня по такому случаю на груди, я показываю свое достижение маме. Что после этого стало происходить со мной и с моими домочадцами, не передать словами, но я постараюсь. Испуганные глаза Мамы, укоризненно поджатый рот Бабушки и странные словосочетания Деда: этот бандит, мать его… далее непонятно.  Получаю порцию по заднице, уже не помню от кого, «воздушка» реквизирована, а портрет  аккуратно очищен от скверны и водружен на место. Вот тогда я увидел СТРАХ, увидел своими глазами…
Отцовские гены механика подавили творческие и интеллигентные гены моей Матушки. В длительной и изнурительной борьбе двух противоположностей к моему совершеннолетию окончательную победу во мне одержал технарь, и я превратился, по выражению моего Деда, в слесаря-интеллигента… Желание  перенести на бумагу свои мысли появилось у меня в 13-14 лет, благодаря моему Отцу. Примерно в то же время я стал обуреваем жаждой технического творчества и принялся изобретать всевозможные механизмы и устройства, включая велосипед. Докучая папе своими «гениальными» мыслями первооткрывателя, я рассказывал ему о посетивших меня мыслях и озарениях. Будучи  талантливым инженером и изобретателем, он дал мне самый главный совет, определивший мою судьбу: любые идеи, подлежащие дальнейшему обсуждению и анализу, излагать на бумаге в виде эскизов, если это механизмы, и в виде текста по их описанию. И через некоторое время мой ящик был переполнен кипами бумаг – эскизов с придуманными мной механизмами вперемешку с рассказами и стихами…
А в те далекие дни, за столом, где сидит Буба со своими однокашниками, никто не знает, какая беда придет в наши дома через какие-то, незначительные для истории, 25-30 лет. Мы тогда об этом даже и не подозревали. Мы сидели, пили вино, прославляли свой дом и край, и рассказывали смешные истории из детства, травили анекдоты и веселились…

Пара слов о некоторых героях очерка. Баба Ира – легендарный  педагог английского языка Ирина Владимировна Петрова, давшая блестящие знания многим поколениям тбилисцев. Дядя Петя – один из лучших драматургов Грузии Петр Хотяновский. Сестра Ира – известный журналист Ирина Джорбенадзе.


Александр ЭКСЕРДЖЯН

 
осталось недосказанным

https://lh3.googleusercontent.com/u8UpkJUenUpgkBxic08wyCfbeBqinngWaO_lRybhC7cBDA-ijj4Sb85SzNwdkcYDa30oOkTnHNBbaFC8q-LzOv1-phdEHdT9Dons5cC6gNlNRVF3GMBEfEZ_fmhv0oHOFMvb5sQvhW18HqZOOfiLcpnJn7DDPNyO8FBRca7_sGi2X1HcvT6brabUcZy2Wgyb3PuX0XiIqUl98jkViZeP8QfbmgP8UM--UPYApNI28CV_TfAbrQbsJ8Ju8CEgiu9kezE1fLY8p8isjz_z_chr4P4fGSWDYeifpMIRkFOgO_NKwqmhDR_YuQGHhGSxMrSpTNE3TYYUmytIq3GljvSEPFz7UEblawJWLomcwT7mnoz7OJM62VOsXfm-YsfTosHhZXwGjWC4k0L2z8VG956lq6otsvGb6dXNWgLTJ6IPpt6uNQ4MrO7olF5SDv_AefE9lmOjFbMQ5Bm3dNtNyGPTNbVUfFHnKBUP6Zk45ZibGPTyfkRHtuEnuZe5y_jx_xolDsnG85cWG4-UjJSjOBCGsxcPC7lZdMVyLG_hdi24yd5RJuh5A9lEPm798ZafjfTavOQs=s125-no

Сборник стихов Инги Гаручава «Между небом и землей» помещен в одном из крупнейших книжных магазинов Москвы между сборниками Анненского и Гумилева. Место выбрано не случайно. Тот, кто ставил книгу на полку в такой последовательности (низкий ему поклон), понял главное: поэзия Инги несет в себе не только интеллектуальные, духовные, морально-этические и иные высоты, которых достигли большие поэты «Серебряного века», но и дополняет их, привнося в «ноты» поэзии того уникального периода свое и тоже уникальное видение. Инга ушла из жизни в 76 лет, в этом году ей бы исполнилось 80. Большие поэты уходили и в более раннем возрасте, и все они не дописали, не досказали, не успели. Жизнь поэта и его творчество возрастом не измеряется – уход Инги, вне всякого сомнения, прервал самый необычный, по яркости и многообразию таланта, этап ее жизни. Не дописаны не только стихи, но рассказы и пьесы. Многое осталось недосказанным и в человеческих отношениях; многие лишились не только дружбы, но и щедрого участия Инги в их творческих судьбах. Поэт ушел – остались стихи. И это самый глубокий духовный след, который она могла оставить тем, кто находит в поэзии вдохновение, экстаз грусти и счастья, понимание простоты и сложности жизни, а часто – и ее тщетности.

СТИХИ Инге

То ли силой убежденья, то ли властью невозврата,
Ты мелькнула отраженьем в зимнем сне из водопада,
И сказала, и пропела, или просто намекнула,
Что довольна и спокойна, но с землей не рвется связь.
Связь та странная, слепая, тихая – не ломит сердца.
Связь времен ли, ощущений, связь стихов или любви
Ты не знаешь, не гадаешь, прочь не гонишь, не таишь,
Только часто замечаешь – где-то рядом ты стоишь,
Тихо-тихо наблюдаешь, в водопаде ли, в снегу,
В пыльном солнечном свету, или в струйке дождевой
Не за мной и не за ним, а за шорохом земным,
За тенями от картин, паутиной  у окна,
Рыжим цветом за стеклом, серым пеплом под столом. 
То ли силой убежденья, то ли властью невозврата,
Постояв – не рвется сердце – возвращаешься назад.   

29 ноября 2014 года


***
Каменный уступ. Моря гладь вдалеке.
Потихоньку бреду. Не к тебе, но к себе.
Потихоньку бреду, нет усталости, зла,
Потихоньку бреду. Я почти что дошла.

Я все знаю про вас, мне слышны хорошо
Все слова и дела, и мне виден ваш свет.
И туманность надежд, и бесспорность потерь,
И хрустальность слезы, упадающей вверх.

Потихоньку бреду. Моря гладь вдалеке.
Чаек крики гортанны, следы на песке.
Я, конечно, приду, и к нему, и к тебе.
Не сейчас, но потом. А пока я – к себе.

22 сентября 2013 года

Underground
Я здесь работаю. Слегка и иногда.
Беру разгон. Читаю, слышу, знаю.
Прислала Ангела, ты видела его.
А прочих нет. Они еще не понимают,
Где Бог, где Вечность, где Покой.
Они еще идут. Они еще в пути,
И кто-то где-то не споткнется
И добредет до милости Его.
А может кто-то развернется,
Под тихий гул назад вернется
В свой подземельный дом.
Но Он простит. Он будет ждать.
«Когда-нибудь все будут прощены», –
Сказала я, и это будет так.
Когда-нибудь…
Там дуб иссох, там замолчали птицы,
Там ходят с непокрытой головой,
И солнца луч, пронзительный и тихий,
Коснется каждого,
И подземельный дом
Окрасит радуга цветов восьмых, девятых.
Увидь, услышь, не удивись.
Приди сюда. Мы вместе примем их.

19 октября 2013 года

***
Здесь нет чудесного. Здесь строго, тихо, мирно.
Мы все работаем. Несуетно, и в меру.
Но знаешь, иногда я понимаю,
Что срок продлен, и тут – лишь середина
Дорог земных и неземных, и третьих
Неизвестных мне дорог.
Что впереди – то лучше, ярче, выше,
Там, впереди, начало всех начал.
Там детство, зрелость, встречи и невстречи,
Там звездный час стихов и откровений,
Всего, что кто-то недодал или не взял.
Вот приблизительно такая здесь страна.
Мне нравится, но будет лучше, лучше.
Ты жди. Приду и расскажу, куда иду,
Зачем иду, и как там,
Где повыше.

2 июля 2013 года


Посвящается Инге
Прогулка с горностаем
Мы не виделись месяцев восемь. Я зашла за ним – открыла своим ключом квартиру, распахнула гардероб, и прижалась к нему щекой. Он пах горько, как полынь, он, наверно, страдал все это время, но мне стало радостно и спокойно оттого, что он здесь, под моей щекой, по-прежнему нежен, мягок и готов прощать меня снова и снова. До тех пор, пока его не съест моль. Но я позаботилась о его долголетии, сунула в карманы пластины лаванды, и вот он цел, невредим, только тут ему душно, одиноко, и в этом виновата я. Только я одна.
Я сняла его с плечиков, встряхнула, влезла в его уютность, улыбнулась нам в зеркало, и мы пошли гулять. Ты давно этого хотел. Я выбрала удачный день – чуть морозит, в воздухе танцуют снежинки, это именно то, что тебе нужно. Ты прости меня, мой милый, но когда Он привез тебя – не норковую шубку, а именно тебя, горностая на ней, так приятно обнимающего мою шею до самых серег, я поняла: ты – моя третья любовь. Но, видишь ли, именно ей пришлось хуже всех: тебя подарила мне моя вторая любовь, но я засунула тебя в шкаф в этой чужой пустой квартире, чтоб не обидеть любовь первую. Моя первая любовь всегда со мной, под боком,  вторая – эпизодами, но она живет внутри меня, а с тобой мы почти не видимся. Но это ничего. Смотри, как прозрачен воздух, как необъятно небо, как красивы мы, и как  я горжусь тобой. Понимаешь, я хочу гордиться и собой, но случается это реже, чем хочется. Горжусь, но очень тихо, когда приходят образы, оттуда, сверху, и когда они заполняют пустоты, от которых шарахаюсь, и поэтому болею. Но приходят они реже, чем хочется, и так выматывают меня, что я не могу видеть ни тебя, ни другую свою любовь, я могу только тянуться к вам, но не дотягиваться. Втроем вы живете в моем пространстве, но все же вне меня, потому что нет гармонии между вами, между вами и мной. Нет, какая-то гармония все же есть, но только тогда, когда с каждым из вас я остаюсь наедине. Но она все равно иллюзорна. Потому что каждого из вас я должна покинуть, чтобы вернуться к другому.
Извини, мы сейчас свернем вон в ту подворотню, потому что навстречу идет кто-то, кому не надо видеть меня с тобой на шее. О, как ты ощетинился, успокойся, ведь это всего лишь жизнь. Главное, нам сейчас хорошо, и неважно, что я могу не увидеть тебя до лета, когда принесу свежие пластины лаванды. Но я всегда буду чувствовать твое прикосновение, такое нежное и такое горькое.
Знаешь, я больше не могу идти дальше. И обратно не могу. Я не могу засунуть тебя в этот шкаф и делать вид, что со мной ничего не происходит. Ты знаешь, ведь я тоже живу в шкафу, и тоже задыхаюсь, хотя шкаф этот огромен, шумен, многолюден, но до ужаса пуст. Мне никто не кладет в карман лаванду, и меня точит моль, но это другая моль, совсем не та, что убивает горностая. От нее нет защиты, она влезает в самую твою сердцевину и точит тебя изнутри. Изжить ее невозможно, как невозможно изжить любовь к тебе, к первому и ко второму. Нет, ты не переживай, я не простужусь, норка – очень теплый мех. И меня не собьет машина. Я просто посижу здесь с тобой, на обочине вот этой дороги, чтобы набраться сил, встать, и задыхаться в шкафу дальше.
26 августа 2012 г.


Ирина ДЖОРБЕНАДЗЕ

 
ПРЫЖОК ДО СИНГАПУРА

https://lh3.googleusercontent.com/-C5PFtVt7vea3n0RieNd5UdYEO_8qGA7HB-Z43_sCgcNz0Ae96iw45fyTpIUl2-bCWz1FyjKum73q1digIpQawxk4HC9x-mzU-8nhqrwHdwUlfKbRNDYqqdylVbL1ZecnH2o9It-wU6Ii4LpOtSe1tStA5nAthk3a_iopkvknCbLTVTRSOqGgiveg9Mn2TkGCjnPFJgKhOHatq0jGmLJRwNzJWOtJWuZ1y3U4Z1D1Nvw69O0YqqN0Fv2bb9qT5XVmklr1Rk5oxP19eAEVCy_IvXo8gwY3vxqwjDgCfCqT9ozFBeNwyoRs6jwtDK2hMzcfWRkRMofR3OuVlRH4Y80EiwIpS3r14u_L3AyRYpK3aJumP4j72pEUqY8nJro-UGVL8fdSqm86E2Qk-pkg0gW8s8PaUNGQEjIt-VwUzGgDx5qSIVYsj0xh0gq-WMxMeLtF-doYxzJV-CQAk3gPoCD46ym51a368-B7F1DnI9RgCFmW4Ao4WgTPvnPISLQ_BqXtxoNcjyebKkrZeAG8ECJS-rIWl5BaVUlcm8Om4Upb21_KCzc5gaEw-egUHQZ5OA939JY=w125-h106-no

Неисповедимы пути успешного спортсмена. С кем только не сведет судьба, в какие только уголки мира не забросит! Коренной тбилисец Валерий Обидко, ученик Серго Кавтарадзе и Виктора Санеева, мастер спорта, многократный чемпион Грузии по прыжкам в длину, бронзовый призер Кубка СССР, окончил Тбилисский институт физкультуры, аспирантуру в Москве, защитил диссертацию под названием, ни много ни мало, «Систематизация средств прыжковой подготовки на этапах начальной и углубленной специализации в прыжках в длину с разбега» на степень кандидата педагогических наук, преподавал в Москве, тренировал в Малайзии. Последние 12 лет Валерий живет и работает в Сингапуре. Да, он менял города и страны, но никогда не изменял своему делу – легкой атлетике, и давнему страстному увлечению – музыке, а точнее – игре на ударных. А еще – он сын спортсменов, внук ученых, правнук офицера и актрисы.  В Тбилиси приехал впервые за 27 лет. Было о чем поговорить. Мы и поговорили.

– Каким вы увидели город после почти 30-летнего отсутствия?
– Стало красивее и чище. Город похорошел, и это замечательно. А ностальгия по прежнему Тбилиси – до мурашек по телу. Но все изменилось. Все! Я ничего не мог узнать. Когда-то наша семья жила на улице Клары Цеткин, и мне, конечно,  захотелось пройтись по ней. По мистическому совпадению, гостиница, в которой мы остановились, находилась на улице Цинамдзгвришвили. Я и не предполагал, что это новое название моей улицы. Я ходил-ходил, искал-искал. Наконец подошел к пожилой женщине и спросил: «Где здесь старая улица Клары Цеткин?». Она говорит: «Да вы на ней и находитесь». Поразительно, но наш отель располагался в №90, а мы жили в №89, то есть отель был напротив нашего старого дома. Я зашел в свой дворик. Сел на лавочку, сохранившуюся еще со времен моей юности. Конечно, я не стал стучаться в свою квартиру, люди могли и не понять, что я хочу просто взглянуть. А в соседнем подъезде жила моя тетя. Ее балкон был открыт, на веревке сушилось белье. Я даже не знал – подняться ли? Кто там теперь живет? Посидел во дворе… Уже собрался уходить. И вдруг на балкон вышла тетя. «Талико деида»! – позвал я. «Ромели хар, батоно?» – «Валера вар» – «Амоди, бичо!» Поднялся. Она заплакала. Не смог сдержать слез и я. Между прочим, ей  84 года. Но она узнала меня сразу.
– А почему вы так долго не приезжали в Тбилиси?
– Я учился в московской  аспирантуре. Вся моя семья – родители, сестра – тоже переехала в Москву. С 1995 года я работаю за границей. Даже в Москве не бывал, времени не было. А сейчас у меня впервые за многие годы выдался долгий отпуск – целых три недели! Я приехал в Москву повидаться с сестрой и поклониться могилам родителей. И мы с женой решили съездить на мою родину. Я давно мечтал об этом. Знаете, какие сны видел? Словно еду в метро и слышу объявления: следующая станция – «Руставели», следующая станция – «Марджанишвили»…
– У вас выдающиеся предки...
– Мой дед по материнской линии Петр Иванович Соловьев, профессор, доктор биологических наук, работал в Тбилисском НИИ бактериофага. Прадед, Эдуард Казимирович  Обидковский (длинную фамилию потом сократили до Обидко), приехал из Польши. Белый офицер, он, непонятно почему, перешел на сторону красных. В 1921 году устанавливал в Грузии Советскую власть. Служил  помощником начальника автобронетанковых войск Закавказского военного округа. В 1927 году вступил в партию. В июле 1937 года его арестовали, в сентябре расстреляли. Ему было 45 лет. 18 августа 1956 года он был реабилитирован. Его жена, моя прабабушка, Антонина Даниловна Смирнова-Обидко, играла в театре имени Грибоедова. Когда я приходил в Грибоедовский, старушки в гардеробе, зная, чей я правнук, всегда выдавали мне бесплатный бинокль. Ее помнили. Кстати, прабабушка до конца дней носила фамилию мужа – даже в те годы, когда его еще не реабилитировали.

ОНА БЫЛА АКТРИСОЮ…
В архивах Грибоедовского хранится личное дело заслуженной артистки Грузинской ССР А.Д. Смирновой-Обидко – уникальные документы периода от 27 января 1937 г. до 19 марта 1965 г. – автобиографии разных лет, личные листки по учету кадров, характеристики, приказы…  Она была известной и востребованной артисткой. Достаточно сказать, что к 1953 году успела сыграть около 400 ролей. Публикуем биографию, написанную самой Антониной Даниловной – живой рассказ о нелегкой жизни, полной ежедневного труда и удивительной преданности профессии, а также  характеристику, подписанную директором театра П.Канделаки.
«Родилась я в городе Саратове в 1889 году в семье осмотрщика вагонов железной дороги. На учебу меня определили в начальную школу, окончив которую я поступила в так называемое Сретенское училище, в котором проучилась 4 года. В 1905 году моего отца «за вольнодумство и неисполнение религиозных обрядов» уволили с работы. В виду крайне тяжелого материального положения семьи я не могла продолжать учебу. Уволенный с работы отец вынужден был заниматься сапожным ремеслом, заработок от которого не позволял отцу производить расходы на образование детей (кроме меня в семье воспитывалось трое детей). Благодаря этим обстоятельствам мне пришлось заняться самостоятельным трудом. Отец определил меня в мастерскую готового платья, для того, чтобы я изучила мастерство шитья, но у меня с детства было стремление работать в области искусства. Бросив работу в мастерской, против чего сильно возражал отец, я вынуждена была уйти из дома и начать вполне самостоятельную жизнь. К этому времени мне было 16 лет. Первые шаги самостоятельной жизни давались чрезвычайно трудно. Наряду с необходимостью работы в любительском рабочем кружке железнодорожного клуба, где я участвовала в спектаклях, нужно было серьезно подумать о средствах к существованию. В виде заработка я брала работу от хлебной фирмы Луи Дрейфус и К0 в Саратове, пошивку мешочков для отправляемых заказчикам сортов зерна и муки, так называемую пробу. Это являлось в то время основным источником моего заработка. Затем я нанялась в Саратовский Институт благородных девиц для обслуживания в качестве горничной к двум классным дамам этого института, т.к. участие в спектаклях клуба не давало никакого заработка, а бросать любимое дело не хотелось. После этого я работала продавщицей в винной лавке, где за то, что меня отпускали на репетиции и спектакли, приходилось работать с 5 часов утра до 12 часов ночи и исполнять помимо моей основной работы черновую работу. В 1908 г. выйдя замуж я получила возможность пойти на работу по интересующей меня области, в Саратовский Народный дом, где в то время режиссером был Ростовцев. С тех пор началась моя самостоятельная профессиональная работа в качестве актрисы драмы: 1910-1911 – Народный Дом, Саратов; 1911-1913 – Драматический театр, Двинск; 1913-1914 – Городской театр, Витебск; 1914-1915 – Городской театр, Ставрополь; 1915-1920 – Городской театр, Астрахань.
Октябрьская революция застала меня в Астрахани. В 1918 г. я связала свою судьбу с командиром Красной Армии. Его влияние воспитало во мне стремление к активной общественной жизни. С тех пор я принимаю участие в жизни советской общественности. В 1920 г. в Баку, куда я уехала из Астрахани вслед за частями 11-й Красной Армии, с которыми ушел мой муж, я вела общественную работу по организации красноармейских кружков самодеятельности, служа в Государственном театре. C 1921 г. с момента советизации Грузии я приехав в г. Тифлис вслед за мужем, который с частями отдельной Красной Армии принимал участие в освобождении Грузии от меньшевиков, я продолжала производственно-общественную деятельность: 1921-1922 – Гостеатр, Тифлис; 1922-1923 – Советский театр, Тифлис; 1923-1924 – Русская госдрама, Тифлис; 1924-1925 – Гостеатр, Владикавказ; 1925-1926 – Красный театр, Тифлис; 1926-1929 – ТРТ, Тифлис; 1929-1932 – Красный театр, Тифлис; 1932-1934 – Государственный русский театр, Тбилиси; 1934 по настоящее время – театр им. А.С. Грибоедова.
В 1937 г. в связи с арестом мужа я была исключена из кандидатов в ВКП(б), а в 1938 г. восстановлена. В 1939 г. была принята в члены ВКП(б).
В 1946 г. получила звание заслуженной артистки Грузинской ССР. 29 января 1958 г.»
Из характеристики:
«Заслуженная артистка Грузинской ССР Смирнова А.Д., член КПСС с 1939 г., работает в театре им. А.С. Грибоедова со дня его основания. Общий стаж работы 47 лет. Артистка Смирнова А.Д. является представительницей старшего поколения. Большой жизненный опыт, трепетное отношение к работе помогают ей создавать на сцене жизненно-правдивые образы. К творческим удачам артистки Смирновой А.Д. следует отнести роль Коршуновой в пьесе Дарасели «Киквидзе», няни в пьесе «Последние» М.Горького, сестры Карпо Карповича в пьесе Минко «Не называя фамилий», а также Хлестова – «Горе от ума», бабушка – «Одна», Евдокия Ивановна – «Грозовой год» и др. … Награждена двумя грамотами Президиума Верховного Совета Грузинской ССР и медалью. 10 февраля 1958 г.».

***
– Семья у нас была спортивная, – продолжает свой рассказ Валерий Обидко. – Папа играл в сборной СССР по волейболу, чемпион Всемирной универсиады 1963 года в Бразилии, бронзовый призер Летней Спартакиады народов СССР в составе сборной Грузии. Мама тоже была волейболисткой, кроме того,  занималась велоспортом, выступала за сборную Грузии. Родители учились в Тбилисском институте физкультуры. Там и познакомились.  
– А почему вы занялись легкой атлетикой, а не волейболом?
– Вообще-то я неплохо играл в футбол. Но наш школьный учитель физкультуры Георгий Михайлович Атабеков посоветовал мне перейти в легкую атлетику: «Футбол – командный вид спорта, ты зависишь от других. А там все зависит только от тебя». Я послушался. Может быть, сделал ошибку, а может, и нет. Кто знает? Моим первым тренером стал знаменитый Серго Владимирович Кавтарадзе. Я был спринтером, бегал на дистанции 100 и 200 м. В 1972 году проводился чемпионат города. В финал я не попал. Но учитель, который отвечал за команду нашего района, сказал мне: «Я тебя на длину поставил. Ты должен завтра прийти и прыгнуть». Я пришел, прыгнул и выиграл чемпионат Тбилиси. А после чемпионата Грузии окончательно перешел на прыжки в длину. В 1981 году моим тренером стал Виктор Санеев, который отошел от большого спорта после Московской олимпиады.
– Кстати, многие считают, что чемпионом Олимпиады в Москве был именно Санеев, хоть и получил «серебро», а не золотой призер Яак Уудмяэ из Эстонии.
– А тут и сомневаться нечего – конечно, Санеев. Да, был довольно сильный встречный ветер – 1,7 метров в секунду. Судья предлагал ему переждать ветер. Но Санеев отказался – он уже настроился, завелся и ждать не мог. Это сейчас спортсменам дается только одна минута на попытку, а в 80-х время не было ограничено. Помимо встречного ветра, там были некоторые нюансы, которые я не хочу озвучивать публично. Но все спортсмены точно знают – Олимпиаду выиграл Виктор Санеев. Кстати, Жоао де Оливейра, который был третьим, на пьедестале сказал эстонцу: «Не ты чемпион, а Санеев!»… В общем, я перешел к Санееву и до конца моей спортивной карьеры тренировался у него. Всем нам, его ученикам, было с ним хорошо. Он не был очень требовательным, но сам факт того, что я занимался у легенды, не позволял тренироваться вполсилы.  
– Вы встречались с Санеевым впоследствии?
– Как известно, он живет в Сиднее. Мы часто созваниваемся. Порой встречаемся. В 2006 году я напомнил руководству Спортивной школы Сингапура о великом Санееве и предложил пригласить. В течение двух недель он проводил мастер-классы. А в 2009 году я повез своих ребят на соревнования в Австралию. Как раз через Сидней. У нас было пять часов транзита. Санеев живет в 11 километрах от аэропорта.  Он встретил меня вместе с сыном Сандриком и  забрал к себе домой. Жена приготовила грузинский стол. Посидели, замечательно поговорили.
– Как настроение у Виктора Даниловича?
– Отличное. Лимоны выращивает у себя на участке. Это и понятно – сухумец, да еще и Институт субтропического хозяйства окончил!
– Как складывалась ваша карьера после ухода из большого спорта?
– После окончания института физкультуры я продолжил учебу в московской аспирантуре. В 91-м защитил диссертацию, и меня пригласили остаться на кафедре легкой атлетики преподавателем, а спустя четыре года уехал в Малайзию по национальной программе развития спорта. Меня направили в отдаленный штат и сказали: забудь, что ты тренер по прыжкам. Поэтому я тренировал и барьеры, и спринт… Проработал 8 с половиной лет и могу похвастаться, что большинство сильнейших юниоров страны были именно из моей группы.  Как-то раз в местной газете прочел объявление, что в Сингапуре открывается спортивная школа, идет набор тренеров. Мне уже хотелось чего-то нового. Я отослал резюме и вскоре получил приглашение. С января 2004 года живу и работаю в Сингапуре. 4 года назад получил гражданство. Я законопослушный гражданин Сингапура. Кстати, из-за поездки в Грузию впервые за много лет пропустил выборы.
– Расскажите немного о Сингапуре и его жителях.
– Прежде всего – это невероятно, поразительно чистая страна. Каждую ночь ездят специальные машины и моют все улицы шампунем. Если вы закурите в неположенном месте, если бросите на улицу какую-нибудь соринку, вам придется заплатить штраф в 500 долларов.  Это спокойная и совершенно безопасная страна – можно гулять в любое время суток, ничего не опасаясь, без всяких проблем. Сами сингапурцы – гостеприимные и очень дружелюбные, несмотря на то, что в стране проживают люди разных национальностей и вероисповедания – китайцы, индусы, малайцы.  Среди китайцев встречаются буддисты и католики, малайцы большей частью – мусульмане-сунниты. Но в Сингапуре никогда  не бывает конфликтов на расовой или религиозной почве.
– Каковы ваши тренерские достижения?
– Я тренирую тройные прыжки и прыжки в длину, и результаты очень неплохие. К примеру, в 2007 году мой ученик стал 4-м на чемпионате мира среди юношей. Кроме того, я читаю лекции при Международной ассоциации легкой атлетики в Азии – как тренировать прыжки.
– Насколько я знаю, вы в Сингапуре еще и жену себе нашли?
– С Си Чан мы познакомились в 2004 году. Она рекордсменка страны в многоборье – била рекорды и в прыжках в длину, и в прыжках в высоту. Потом тоже начала тренировать, так мы и познакомились. Вначале взаимопонимания у нас не сложилось. Я приехал – весь такой знающий и выдающийся, и раздражался, что какой-то местный специалист пытается меня учить уму-разуму. Я ее корректно послал. Какое-то время мы даже не разговаривали. А Си просто хотела мне на первых порах помочь. Кончилось все тем, что мы поженились.
– Не могу не спросить вас о вашем давнем увлечении – музыке.
– Еще в школе мы с одноклассниками переворачивали стулья и барабанили до упаду! А потом в Институте физкультуры основали группу «Контур». В ее составе все были спортсменами. В 1985 году победили на музыкальном конкурсе, и мне, представьте, довелось даже выступить на сцене Тбилисской филармонии. Нас очень ценил выдающийся музыковед Евгений Мачавариани. При его содействии состоялись наши гастроли по всей Грузии.  На гитаре у нас играл Мамука Чихладзе, ныне – известный музыкант. Сейчас мы с ним встретились. Я поехал послушать его в паб «Амстердам» и  даже поиграл с ним немного. В Сингапуре я играю в группе, которая называется «Мегаломания». Мы играем блюз-рок и рок, выступаем в клубах. Летом выступили на Международном Азиатском пивном фестивале – на том месте, где проводятся гонки «Формула-1».  
– Что вас ожидает по возвращении?
– Отпуск закончился. Пора приступать к работе.


нина зардалишвили-шадури

 
КРУТЫЕ БЕРЕГА РЕКИ ВРЕМЕНИ

https://lh3.googleusercontent.com/MMX6JK5O5JcSbe1yGSoaap6vYnuRGq4tydCZWSKpJrWdrGJHT003W7AxPqzZoZ2mW5pG7mjZHFycwl347-fzj_EVlE4ec4v-a9jUra2ehna1WcE30yck6Z4QFFg8It45MOHt5cXPa6-w_UaiK09bgVFNxXfaz3wDlpqcv3r9gYJq46_Mzz4EFXtLOGjsnRb12aNJc92BvJ4i-Hh1dYyqoPFNdT-glT26s39Zqy9tGENFvWraj8FPRuVm3ECi4ixIuPcaI6aPkKOzZZZU8T-wHy6uTEJBn280u2Y_mK-UyAuRivwT4Txijiw73eMjoulpVNl5GB6aL0gCnXcv-XWonCUWQPixF7uBKz6ZoP2Wh8DwSRNPmGIlolUpv2wCB-UijnhkQRHTGgXmCeuMtMXwACxUGYpLA__pESe8VhuMYjbFbzkATtG8v5mA2zZZgXOsdP3VtkXgrGuprAna3n2Ul3hykOVKdRTJO8cj_Fht1Sk-J0fBZDrdNfIIJUbrS10jdD_ScHLjhmEANxPih4n7PtWzXsqMlTvbVrC2DjHkjHToQMSTz-5wCUoHxKtKHdMUU7hM=w125-h124-no

Каждый факт из жизни театра имеет ценность, тем более в юбилейный для грибоедовцев год. Остроумная комедия Скриба «Стакан воды», поставленная режиссером Лейлой Джаши в 1985 году, заиграла на сцене Грибоедовского театра новыми красками. В спектакле звучали песни на стихи Николая Астахова, лирика по складу души и геолога по профессии. Его творчество было знакомо друзьям, но никак не широкому кругу читателей. На литературном поприще добился известности его младший брат – Евгений Астахов. Однако для спектакля племянница братьев Астаховых Лейла Джаши выбрала стихи Николая.
Рассказ об Астаховых, оставивших светлый след в кругу тбилисской интеллигенции, был бы неполным без исторического фона, охватывающего без малого почти полтора века – от времен правления императора Александра II до наших дней.
Эта статья не увидела бы свет без главного героя,  который связал в единое целое мозаику разнообразных событий, о которых пойдет речь ниже, и рассказал о судьбах нескольких поколений людей, объединенных родственными и дружескими узами. Многим в Тбилиси знакомо его имя – Глеб Николаевич Острожный. Ему 92 года. Ветеран Отечественной войны, заслуженный строитель Грузии. Широко мыслящий эрудит, беседуя с которым понимаешь: сколько ни читай книг и ни копайся в интернете, настоящие знания и жизненный опыт человек получает эмпирическим путем. Несколько лет назад на страницах нескольких тбилисских изданий Глеб Николаевич опубликовал содержательные очерки. Он и сегодня хотел бы взяться за перо, но подводит зрение. Поэтому поделился своими воспоминаниями в беседе и предоставил для информации наброски мемуаров. В своих публикациях он многое мог бы рассказать о себе, но предпочел описать биографии товарищей. Поэтому восполним этот пробел и расскажем о семье самого Острожного.


БАТУМСКИЙ ГОРОДОК

«Господин Острожный из неистребимой породы правдолюбцев», – подумала я через пять минут знакомства с Глебом Николаевичем. Высокий и подтянутый пожилой человек радушно встретил меня в своей квартире. Пригласил расположиться за большим столом, для вида строго утихомирил шустрого щенка Чару, проявившего чрезмерную пылкость при знакомстве. И тут же огорошил критикой в лоб.
– Вы написали статью о Батуми, а ведь города-то не знаете!
Я не стала спорить, действительно, не знаю. Какие могут быть знания у заезжего гостя по сравнению с автором исторического очерка «Воспоминания старого батумца».
– Вот вы мне и расскажите свою батумскую историю.
– Между прочим, когда я появился на свет, в Батуми было всего-то три улицы. А жизненно важная роль отводилась малярийной станции – гиблым местом был мой родной край до осушения болот. Родился я в семье штабс-капитана Николая Острожного, – начал свой рассказ Глеб Николаевич и тут же спросил: «Знаете, что такое ратные земли?».
Удостоверившись, что не знаю, продолжил:
– Ратные земли в царское время выделялись военнослужащим. Один из наделов получила и наша семья  на участке, получившем название «Городок», там прошло мое детство. В конце 20-х годов наш «Городок» процветал, поскольку его начал  застраивать богатый концерн «Нефтеком», долю в котором имели американцы. Вот тогда у нас появились стадион, спортзал, баня и другие общественные  сооружения. Мальчиком я занимался в художественной школе у талантливого преподавателя по фамилии Карен, по происхождению он был португальцем, окончил Парижскую академию художеств. Он  привил мне любовь к живописи. Благодаря полученным у него навыкам, я впоследствии, став строителем, много работал по росписи интерьеров зданий.
– Давайте вернемся к семейной хронике.
– Младший брат отца Борис Яковлевич был адъютантом генерала Мамонтова и погиб на Перекопе. Одна из сестер отца была красавицей, но судьба сложилась у нее трагическая. Совсем молоденькой девушкой она готовилась к балу, который давал губернатор Душети, и случайно опрокинула керосиновую лампу. Пламя перекинулось на платье, и бедняжку не смогли спасти. Старшая сестра отца – Любовь Яковлевна была замужем за генералом Николаем Ивановичем Буйко. Он был специалистом фортификационных сооружений, им были построены крепости на горах, окружающих Батуми, а также береговая батарея на мысе Бурунтаби (Бурун-Табие), которая не дала возможности в 1918 году немецким крейсерам «Гебен» и «Бреслау» обстрелять город. Его авторитет как военного инженера был настолько велик, что когда большевики заняли Крым, его не расстреляли, а предложили переехать в Москву для преподавания в создаваемой Военной академии, на что он дал согласие.
– Расскажите, пожалуйста, о родителях.
– Отец воевал на фронтах Первой мировой. Был тяжело ранен под Варшавой. Он был необычайно одаренным человеком. Прекрасно владел несколькими языками. Моя бабушка – Нато Урушадзе была родом из села Шемокмеди. Николоз Острожный помимо русского, грузинского, свободно говорил по-французски и по-турецки.  Моя мама скончалась, когда мне было всего четыре года. В памяти остались ее ласковые руки,  милый облик и польские слова, с которыми она ко мне обращалась. После ее кончины я жил в семье родной тети Марии и ее мужа Валериана Кахидзе. У них был единственный сын Борис, но кроме меня в семье постоянно воспитывались и другие племянники. Дядя Валико построил в Батуми множество зданий, в числе которых колоннада на батумском бульваре.
Отец работал агрономом в Кедском районе, одновременно учился на заочном отделении сельскохозяйственной академии им. Тимирязева. Занимался разведением фруктовых деревьев и пчеловодством. Выведенная «аджарская пчела» – его заслуга. Как бывшего царского офицера отца арестовывали на все советские праздники, правда, через неделю отпускали. Но на майские праздники 1930 года, отсидев привычный срок, отец не вернулся домой. Выяснилось, что его отправили в Тбилиси. Тетя Мариам, прихватив меня, поехала в столицу республики. Мы пришли к Дому правительства (нынешний Дворец учащейся молодежи), часовой в буденовке, выслушав, что пришла «сестра Саши» – фамилию его, к сожалению, я сейчас не вспомню. После выполнения необходимых проформ пропустил нас в здание.
Тетя крепко держала меня за руку, пока мы не оказались в большоv кабинетt, в котором за столом с телефонами сидел военный, – рассказывает Глеб Николаевич. – Даже я понял, что это большой начальник. Но увидев нас, он выскочил из-за стола и радостно обнял тетю. Узнав, что «дорогой Коля», то есть мой отец, арестован, начальник кому-то что-то приказал по телефону, и через полчаса отца доставили прямо в его кабинет. Потом я узнал, что при англичанах этот самый  большевик Саша скрывался в нашем доме под именем Бориса Острожного и был обязан жизнью нашей семье. Помню, что Саша на прощание посоветовал отцу уехать из Батуми и где-нибудь затеряться. Отец послушался и переехал в Краснодарский край, где его назначили руководителем убыточного совхоза треста «Кубано-Черноморская нефть» в станице Ильская. Через некоторое время совхоз стал передовым хозяйством. В 1932 году отец начал работать ассистентом профессора Руэста в Селекционном центре города Краснодара по разведению сои. Благодаря сое работники центра выжили в годы голодомора. Меня привозили к отцу на летние каникулы. Однако в 1938 году его вновь арестовали. В 1956-ом Николая Острожного посмертно реабилитировали.  

ПОД ГРИФОМ «00»

Война для Глеба Николаевича началась так. На 22 июня 1941 года был назначен выпускной бал для первого выпуска учащихся батумской средней школы, но торжества не получилось. Ура-патриотическое заявление директора школы о том, что «наши войска начали успешное контрнаступление и подходят к Варшаве», оказалось ложью. Уже через несколько дней над Батуми стали кружить немецкие   разведывательные самолеты.
Глеб Острожный, как и многие другие выпускники школы, ринулся подавать документы в военное училище. Но ему ответили, что прием закончен. Тогда он поступил в ТбИЖТ, сдав экзамены на строительный факультет. На третьем курсе Глеб Острожный был мобилизован и отправлен в Гороховецкие лагеря, где стал курсантом военного училища Артиллерийского центра союзного значения. Это был крупнейший в стране полигон, на котором испытывались новые образцы артиллерийских орудий и бронетехники. При центре действовали собственные учебные базы. Несколько месяцев курсант Острожный работал чертежником, затем  его определили на учебу в разведшколу. После специальной подготовки командировали в отдельную разведчасть в составе 1-го Украинского фронта под командованием маршала Конева. Разведчик Глеб Острожный прошел с боями Украину, Польшу,  участвовал в Львовско-Сандомирской и Висло-Одерской операциях. В начале 1945 года он был ранен, а после госпиталя направлен в оперативный отдел штаба 10-го Арткорпуса прорыва резерва Главного командования, где был назначен заведующим отделом совершенно секретного делопроизводства (под грифом секретности «00»).
В апреле 1945 года началась грандиозная наступательная операция на Берлин. В этот напряженный момент в штаб 10-ого Арткорпуса был направлен младший лейтенант Евгений Астахов. На подступах к главной фашистской цитадели судьба свела двух молодых батумцев  – Глеба и Женю. Их дружба прошла испытание огнем, водой и медными трубами. 2 мая столица Германии была практически полностью занята советскими войсками. А 6 мая их корпус форсированным маршем кинули на защиту Праги. Мир был опьянен от счастья – завершилась самая кровопролитная в истории человечества война, а они продолжали проливать кровь. На военном мемориале в честь освободителей Праги испытываешь шок при виде бескрайнего поля солдатских надгробий с одной датой – 9 мая 1945 года.
– После Дня Победы ожесточенные бои в Чехии продолжались еще неделю. Фашистская группировка «Центр» была окружена, около полумиллиона вражеских солдат и офицеров были взяты в плен, те, кто отказывался сдаться, были уничтожены. Чехи встречали советских солдат с распростертыми объятиями, – вспоминает Глеб Николаевич. – Я был свидетелем того, как хоронили в предместье Праги одного нашего офицера: за катафалком, запряженном гнедыми лошадьми, шли девушки в белых подвенечных платьях, играл оркестр, за ним почти на полкилометра растянулась процессия горожан.

О, МОЛОДЫЕ ЛЕЙТЕНАНТЫ СВОИХ СУДЕБ

Одна из самых дорогих реликвий в архиве Острожного – снимок, датированный 9-м мая 45 года. На фоне цветущих деревьев в полный рост стоят два лейтенанта – Глеб Острожный и Женя Астахов. Два двадцатилетних батумских мальчика, прошедших горнило войны. Уцелевшие, сохранившие, как докажет будущее, светлый взгляд на мир, благородство души. Глядя на них, вспоминаешь строки Марины Цветаевой, посвященные молодым генералам 1812 года: «Вам все вершины были малы/ И мягок – самый черствый хлеб,/ О, молодые генералы своих судеб!». Наши герои не дослужились до высоких чинов, но заслужили ордена и медали. О них уместно сказать и другими цветаевскими словами: «Три сотни побеждало – трое! / Лишь мертвый не вставал с земли. / Вы были дети и герои, / Вы все могли».
– В июне наше Управление передислоцировалось в небольшой словацкий городок Малацки, – продолжает свой рассказ  Глеб Николаевич, – от нечего делать я стал писать повесть о войне. Как-то вечером  собралась небольшая компания, и я стал читать первую главу. Прослушав ее, Женя глубокомысленно сказал: «Да-аа, за эту повесть тебе можно дать тысяч десять и десять лет лагерей». Мы тотчас сожгли исписанные страницы. Я первым начал писать прозу, а писателем стал Женя.
– После вывода войск из Чехословакии мы продолжили службу в Венгрии. Жили в небольшом городке, в свободное время пристрастились ездить на охоту, облюбовав большой остров в протоке Дуная. Наша квартирная хозяйка готовила из охотничьих трофеев вкусные блюда. К столу мы приглашали хозяина дома, но он выпивал только полстакана спирта, неизменно приговаривая: «Разве можно вкус испортить!». Хозяйка относилась к нам, как к сыновьям, и прощала мальчишеские шалости. Однажды Женька из мякоти сыроватого хлеба соорудил «недостающий орган» и прилепил его к распятию, висевшему на стене. Хозяйка не стала нас ругать, но вынесла из комнаты все атрибуты веры.  Несколько раньше мы попали в переделку на празднике урожая, который отмечали в клубе. Гремела музыка, кружились в вальсе пары. Один из местных пускал в зал ленты серпантина. Женя попросил и ему дать ленту, а в ответ получил грубое ругательство. Астахов врезал обидчику по-боксерски, да так, что парень рухнул на пол. Началась свалка. Мне пришлось выхватить пистолет и два раза выстрелить в воздух, чтобы остановить ретивых. Примчалась полиция. Я по-немецки объяснил, что у нас, кавказцев, самым большим оскорблением считается ругань матери. После этого инцидента полицейские городка стали нас уважать и при встрече всегда отдавали честь.
– Наше пребывание в Венгрии закончилось для Жени драматически, – рассказывает Острожный, – фашисты продолжали сопротивление, подкарауливали офицер. Нас обстреляли на  Эстергомском шоссе, Женя был тяжело ранен. В госпитале в Будапеште его прооперировали, а через два месяца демобилизовали как инвалида Великой Отечественной войны. Прощаясь, мы условились, что на гражданке продолжим учебу в Тбилиси.

ВОПРОСЫ КРОВИ – САМЫЕ СЛОЖНЫЕ ВОПРОСЫ В МИРЕ

Они действительно встретились, стали студентами строительного факультета Грузинского политехнического института.
Роман «Мастер и Маргарита» в годы их студенчества был запрещен, до оттепели было еще далеко. И Глеб Острожный не мог знать цитаты о том, что вопросы крови – самые сложные в мире, однако удивился не меньше, чем булгаковская Маргарита, избранная королевой бала Воланда, когда увидел на стене в скромной квартире своего друга портрет величественного казачьего полковника в белой бурке и папахе. «Мой прадед, а юридически дед – Тимофей Астахов, – пояснил Женя. – Полковник Императорского конвоя, телохранитель Великого князя Александра Николаевича, будущего императора Александра Второго».
– Вот тут-то Женя посвятил меня в семейную историю, – говорит Глеб Николаевич. – Терский казак Тимофей Астахов прослужил в Императорском конвое 18 лет. В молодости принимал участие в Кавказской войне, участвовал в штурме аула Гуниб и пленении имама Шамиля в 1859 году. Во время Туркестанского и Хивинского походов был в составе армии под командованием генерала Скобелева. В 1877-1878 годах сражался нарусско-турецкой войне, под Плевной был тяжело ранен и потерял правую руку. За верную службу и храбрость полковник Астахов получил большие наделы земли в Моздокском уезде и наследственное место в царском конвое. Кроме того, он владел нефтяными участками в районе станицы Грозной, построил в Кисловодске затейливый «Золотой замок». Вот только наследника у него не было. Единственная дочь Прасковья Тимофеевна вышла замуж за  Антона Твалчрелидзе, инспектора народных училищ Ставропольской губернии, получив в приданое «Золотой замок». Твалчрелидзе вышел в отставку в чине статского советника и занялся управлением поместий тестя, селекцией сортов винограда, экспериментировал в области энологии. Его усилиями винный подвал «Золотого замка» получил отдельный статус памятника архитектуры. В 1908 году Твалчрелидзе купил поместье в Цихисдзири в окрестностях Батуми, и много сделал для развития первых цитрусовых и чайных плантаций Аджарии. Был одним из основателей Тбилисского университета и некоторое время являлся проректором этого вуза. Он – автор фундаментальных трудов по социологии Ставропольской губернии, в середине прошлого века его исследование было переиздано в факсимильном варианте. Похоронен Иван Антонович на семейном кладбище в Цихисдзири.
У супругов Твалчрелидзе было два сына. Старший Александр родился хрупким, а второй – Евгений крепышом. Дед-полковник, увидев Евгения, сказал: «Вот этот – настоящий казак!». По воле старика Астахова, мальчика записали на фамилию, чтобы не терять наследственного места в Императорском конвое и упростить сложности при оформлении немалого дедовского имущества. Так два брата стали носить разные фамилии. А в истории семьи тугим узлом переплелись две ветви – грузинская и русская.
Старшему сыну Антона Твалчрелидзе и Прасковьи Астаховой – Александру Антоновичу Твалчрелидзе довелось прославить грузинскую науку. Он окончил Московский университет, был учеником В.И. Вернадского. С 1919 года Александр Твалчрелидзе – профессор Тбилисского университета. В советское время создал Закавказскую минералогическую школу, Кавказский институт минерального сырья (КИМС). Научные исследования ученого посвящены петрографии и минералогии магматических и осадочных пород Грузии. Он первым изучил Гумбрийское, Асканское и другие месторождения отбеливающих глин. Автор учебников по геологии на грузинском и русском языках – «Введение в оптику кристаллов» (1938), «Петрография магматических пород» (1950). За особые заслуги в области науки академику Твалчрелидзе было передано в бессрочное наследство поместье в Цихисдзири. Он был удостоен трех орденов Ленина и двух орденов Трудового Красного Знамени. После его кончины место директора КИМСа занял его сын академик Георгий Твалчрелидзе.

НАСЛЕДНИК МЕСТА В
ИМПЕРАТОРСКОМ КОНВОЕ

– Младший брат будущего академика Александра Твалчрелидзе Евгений Астахов, отец моего друга Жени, при царизме мог стать «фигурой, приближенной к императору», – рассказывает Глеб Острожный. – Но ничего этого в биографии Евгения Тимофеевича Астахова не произошло – дед дал ему и свое отчество – и не только по причине революционных катаклизмов.
Вслед за старшим братом Евгений поступил в Московский университет, на юридический факультет. Но по специальности никогда не работал и до 1915 года вел свободный образ жизни. Теперь бы его назвали плейбоем: увлечение спортом принесло Астахову титул чемпиона Москвы по атлетическому телосложению (современному бодибилдингу). Женился он на Наталье Павловне Моисеевой, окончившей Высшие женские курсы в Москве. В 1916 году Евгений Тимофеевич остепенился и занял место смотрителя (начальника) Банковского рыбного промысла на Каспии. Со временем он стал крупным специалистом по рыбному промыслу, а также зарекомендовал себя опытным инспектором-бракером ценных древесных пород, идущих на экспорт. Евгений Тимофеевич не оправдал надежд нареченного отца и отказался от места в Императорском конвое, передав свои права по наследству старшему сыну Николаю, родившемуся в 1910 году.
Николай Евгеньевич Астахов прожил свой век в Тбилиси, уезжая только в командировки с геологическими партиями. Доктор наук Николай Астахов является автором геоморфологических карт Закавказья и Сирии,  он также занимался океанографическими исследованиями  акваторий Закавказского побережья Черного моря. А еще он писал стихи. И свою полуподвальную квартиру на мтацминдской улице Арсена в шутку называл «поэтической мансардой».
– В «мансарде» можно было застать такую картину: Коля читает стихи и готовит суп, а его жена Ия играет на гитаре, – вспоминает Глеб Николаевич. – Астаховы постоянно устраивали капустники, на которых хозяин дома читал  произведения классиков и свои собственные стихи. Звучали романсы, сыпались шутки и остроумные экспромты. Было шумно и весело.
– Постоянными гостями «мансарды» были руководитель геологической партии Вася Панцулая, распевавший оперные арии и по просьбе дам романсы Вертинского, геолог Жора Ауце вместе с женой Нонной Дмитриевной,  привившей любовь к литературе нескольким поколениям тбилисских школьников, будущий член-корреспондент Академии наук Грузии, профессор Отар Мчедлов-Петросян, писавший лирические стихи. Приходил  Фокин со своими тремя дочерями, одна из которых вышла замуж за Леву Кулиджанова, который в те времена подрабатывал десятником в геологической партии, – рассказывает Острожный. – В доме царил дух свободы, а ведь стояло время, когда за анекдот могли сослать на Колыму. Племянник Какуцы Чолокашвили (имя которого и произносить было опасно) –  Ника Химшиашвили однажды рассказал, что в начале 30-х годов он проходил практику в горах Кавкасиони и никак не мог наладить теодолит. Невдалеке стоял, опершись на посох, чабан в бурке и мохнатой папахе и внимательно наблюдал за его безуспешными попытками. Кончилось тем, что чабан подошел к теодолиту и наладил его, и на немой вопрос Ники кратко сказал: «Я – Лоуренс», повернулся и неспешно удалился.
– После войны было голодно, многие ездили в Кахетию, чтобы обменять старые вещи на продукты, эти поездки Коля описал, перефразировав песню «Прощай, любимый город»: «Прощай, любимый Гори, /Уходим завтра в Цнори, / И ранней порой / Мелькнет за спиной / Мешок с кукурузной мукой…».
За год до смерти Николая Евгеньевича в 1992 году вышел сборник  его лирических стихов, в который вошли его лучшие произведения, большинство из которых посвящены любимой Грузии. В стихотворении 1939 года у Н.Астахова есть такие строки: «Под виноградниками шелест/ Под вечер будит тишину… /Благослови, любой пришелец, /Обетованную страну!». В венке сонетов «Кавказ» Астахов написал: «Хребты в причудливых изгибах /Мой снова восхищают глаз. /Не знаю – без тебя Кавказ, /Поэты обойтись могли бы?».
– После развода с первой женой, закончилась «богемная» жизнь Николая Евгеньевича. Вторая жена Натела родила ему сына Георгия, – говорит Глеб Острожный. – Наш друг стал меньше писать стихов, занялся наукой.
Сейчас трудно сказать, знали ли друзья молодости Коли Астахова, что распивают чарку в компании наследника места в Императорском конвое. Наверное, Николай Евгеньевич сам вспоминал об этом редко. Столько всего интересного вместилось в его жизнь, ведь он стал свидетелем крушения двух империй – царской и советской. В годы восстановления независимости Грузии семейная история замкнула круг: сын Николая Астахова – Георгий, кандидат геологических наук,  вернул себе исконную фамилию Твалчрелидзе.

«СВОБОДНАЯ ПРОЗА»

Как же сложилась после войны судьба наших главных героев – Жени Астахова и Глеба Острожного? Окончив ГПИ,  Астахов получил распределение на строительство Куйбышевской ГЭС. Несколько лет проработал инженером-конструктором. Но творческое начало взяло верх, и он стал писать прозу, снимать документальное кино. На этом поприще полностью раскрылись его таланты. В 60-е годы прошлого столетия он стал главным редактором Куйбышевского телевидения, а в 1968 году окончил  Высшие литературные курсы Союза писателей СССР. Евгений Евгеньевич Астахов – автор более сорока книг и сценариев кино- и телефильмов. В годы перестройки он основал культурно-просветительское предприятие  «Самарское слово», благодаря которому увидели свет многие литературные произведения.
О своем творчестве Евгений Астахов отозвался так: «То, что я издал до 1991 года, себе в актив не записываю. То, что я оставлю после себя – будет восемь томов избранной прозы, которые выходят после 1992 года. Это – свободная проза, за эти книги я несу полную ответственность». В 2000 году в Самарском отделении Союза журналистов России прошла презентация шеститомного собрания его произведений, а спустя пять лет вышли два тома его исторического романа «Река времени». Супруга Вера Михайловна (урожденная Мальцева) была его литературным секретарем. Старший сын Юрий родился в Тбилиси, он – руководит архитектурной фирмой. Второй сын – третий Евгений в роду Астаховых преподает в педагогическом институте.
Писатель Евгений Астахов ушел из жизни в марте 2013 года.  
…После института Глеб Николаевич Острожный остался жить в Тбилиси. Он много трудился в сфере гражданского строительства, зарекомендовав себя настоящим профессионалом. Заслуженный строитель Грузии участвовал в реконструкции здания Верховного Суда, Союза писателей Грузии, строительстве Дома кино, Института физики полупроводников и целого ряда других зданий. У него большая семья, несколько внуков, которым он передал не только  свои знания, но редкое умение ценить дружбу, верность, человеческое достоинство. Он мужественно перенес тяжелые утраты последних лет – потерю любимой супруги и одного из сыновей. Однако этот сильный и яркий человек продолжает вести активную общественную жизнь, участвует в работе Совета ветеранов ВОВ Сабурталинского района столицы.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА:
ПРИКЛЮЧЕНИЯ В
«ДЖУНГЕЛЯХ»

Заслуженный журналист Грузии Леван Долидзе, опубликовавший статью в газете «АиФ» о фронтовых товарищах Острожном и Астахове, закончил свою публикацию словами: «им выпала счастливая участь дважды отпраздновать День Победы – в поверженном Берлине и в освобожденной Праге». Сам Глеб Острожный, рассказавший на страницах «Вечернего Тбилиси» историю семьи Астаховых-Твалчрелидзе, назвал статью «Сеящие добро».
Посеянное добро дает добрые всходы. Моя любимая подруга детства Наташа Ауце, переехавшая в Москву, в одном из недавних телефонных разговоров, замкнувшемся на болезнях, услышав, что я готовлю публикацию о писателе Евгении Астахове и его окружении, закричала от радости:  
– Женька Астахов! Так я же все детство слышала это имя от папы.
Да простится нам фамильярное обращение «Женька». Наташиного отца – тбилисского латыша, похожего на Жерара Филипа в роли Фанфана-Тюльпана, острослова и талантливого инженера Дмитрия Андреевича Ауце, мы, малявки, за глаза тоже называли «Димкой» – такой у него был легкий и бесшабашный характер.
– Ты же помнишь, что у нас в доме всегда собирались компании, но когда приезжал Женька – начиналась настоящая кутерьма. Он и для меня был кумиром, читавшим свои озорные стихи о семейке «леопердов», о приключениях «в джунгелях»! Это было так забавно и здорово. Как жаль, что не могу вспомнить эти полные юмора «опусы». Прочитала бы сейчас своей внучке, она девочка с юмором, оценила бы!
Эмоции Наташи Ауце дополняют портрет Евгения Астахова, вобравшего в себя гены лихого казака и  нескольких поколений грузинской и русской интеллигенции. Наверно, это огромное счастье, когда о человеке вспоминают с улыбкой и радостью. И когда есть верный друг – такой, как Глеб Острожный, сохранивший для нас удивительные истории, объединенные берегами реки времени.


Ирина ВЛАДИСЛАВСКАЯ

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 4 из 11
Вторник, 16. Июля 2019