click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Гнев всегда имеет причину. Как правило, она ложная. Аристотель
Семейный альбом



ДВОР ДАЛЕКОГО ДЕТСТВА

https://lh5.googleusercontent.com/-hjyuixVCqjg/VEo_8MscCUI/AAAAAAAAFBo/eo9liwwi_GM/s125-no/i.jpg

Ах, эти далекие, далекие детские годы... Сколько всего после них увидено, пережито... Но воспоминания о них совсем не притязательные, ни чем особенным не отмеченные, все еще живы, не стареют... Мои мальчишеские радости и огорчения, мои шалости и страхи... Да и неизгладимый страх ежовских времен... Все это связано у меня с моим домом в Тбилиси, с моим двором. И адрес этот мне никогда не забыть: Боржомская улица, 6.
Жили мы в двух шагах от знаменитой грузинской киностудии «Госкинпром», которая в ту пору находилась еще на Плехановском проспекте, а теперь в совсем другом районе, на окраине города, в Дигоми. Иногда я посещал «Госкинпром» со школьными экскурсиями. И это соседство, если верить приметам, стало как бы символическим предсказанием моей будущей судьбы – полностью посвященной кинематографу. На том же Плехановском проспекте (теперь уже давно переименованном), находились мои любимые кинотеатры «Октябрь», «Ударник», «Комсомолец». Они заразили меня любовью к кино. А еще дальше по Плехановскому проспекту, в 15-20 минутах ходьбы от нашей Боржомской улицы, ютился в маленькой неудобной пристройке к гостинице наш родной русский ТЮЗ. По существу, это был мой второй дом, где я дневал и ночевал. Здесь я увидел первые спектакли, поставленные начинающим режиссером, а впоследствии великим мастером сцены Георгием Товстоноговым, был потрясен талантом молодого актера Евгения Лебедева, так прославившегося потом в Ленинграде на сцене БДТ.
Под крылом русского ТЮЗа, руководимого Маршаком, в двух комнатушках находилась и редакция пионерской газеты «Дети Октября»... А какое иное могло быть у нее тогда название? Вот в этой удивительной газете, полностью создававшейся школьниками в возрасте двенадцати-шестнадцати лет, я и начинал свою журналистскую «карьеру».
Но вернемся в наш дом на Боржомской. Он был построен еще в царское время кем-то из богатых армянских купцов, как и большинство лучших зданий в дореволюционном Тифлисе. Всего два, но высоченных этажа, венецианские окна, с огромными деревянными ставнями изнутри, длинные террасы, выходящие во внутренний двор, и витые железные балконы на улицу. Во дворе фонтан, разрушившийся еще до моего тут появления.
После прихода советской власти все жильцы этого дома – в основном среднее сословие, чиновники и пенсионеры, занимавшие отдельные квартиры, – были насильственно «уплотнены». «Уплотнили» и мою бабушку Шарлотту Карловну, жившую в царское время на весьма приличную пенсию, после рано скончавшегося мужа. Она сумела поставить на ноги двоих сыновей и двух дочерей. Ее все же пожалели, оставили две не очень удобные смежные комнаты, одна из которых была темная и проходная. Не было ни кухни, ни туалета и других удобств. В этой бабушкиной квартире мы и поселились в начале 30-х годов – родители и я с сестрой Лией.
К этому времени наш дом со стороны двора производил сумбурное впечатление из-за активного самостроя жильцов. Получив в результате дележа маленькую площадь в раздробленных квартирах, новые жильцы занялись кустарным строительством. Они изловчились сооружать какие-то примитивные «курятники» – пристройки на первых этажах, а те, что вселились на второй этаж, расширяли свою площадь, выдвигая вперед самодельные террасы, рискованно повисавшие над двором. Все это хаотическое нагромождение разных пристроек уродовало некогда весьма презентабельный вид дома и значительно увеличило его население. «Строительный бум» завершился сооружением уже обшей надстройки – третьего этажа дома, куда въехали работники киностудии «Госкинпром». Это соседство как бы снова предсказывало неизбежность моего будущего прихода в кино.
На третьем этаже проживал с семьей очень вальяжный батоно, женившийся во время учебы во ВГИКе на русской, москвичке Зине, скоро совершенно «огрузинившейся», научившейся прекрасно говорить на языке мужа и готовить его любимые национальные блюда. Она всем с гордостью говорила: «Знаете, кто мой муж? Он знаменитый сценари-ист. Не слышали? Карсанидзе!» Так что уже в свои восемь-девять лет я впервые увидел живого «сценари-иста». Зина очень смешно произносила это иностранное слово, обозначающее профессию человека, сочиняющего истории для экрана.
В нашем доме чудом все же уцелело и несколько «буржуйских», то есть изолированных, хотя и небольших квартир. Во флигеле со своей отдельной лестницей, вечно гремящей изношенными железными ступенями, жила напротив нас замечательно интеллигентная семья Долаберидзе, наполовину грузинская, наполовину русская. Глава этой семьи Доментий Лукич, пожилой шустрый невысокий мужчина с лихо загнутыми кончиками усов, был очень уважаемым в Тбилиси специалистом, главным фармакологом города. Он учился и получил высшее образование еще в дореволюционное время в России, откуда и увез свою красавицу-жену Любовь Федоровну, поморку из Архангельска. Это была дама гренадерского роста, довольно забавно выглядевшая рядом со своим щупленьким, но весьма молодецким мужем. Любовь Федоровна была известным врачом. Их сын уже заканчивал институт, готовился стать химиком-технологом. А дочь Дина, очаровательная, умная девушка, завершала учебу в школе и решила пойти по стопам брата в науку, хотя была очень музыкальна, прекрасно играла на фортепиано, но пианисткой стать не смогла, так как у нее от рождения был дефект правой руки, у нее как-то странно, неестественно сгибался один локоть.
Супруги Долаберидзе жили в любви и полном согласии, у них был очень гостеприимный, открытый дом, куда нас с сестрой всегда очень тянуло. У мамы нашей с молодости был неплохой голос, она когда-то брала уроки пения и любила старинные русские романсы. И когда мы приходили к Долаберидзе, спонтанно возникали музыкальные вечера. Мама пела, Дина ей аккомпанировала. Доментий Лукич, слушая их, млел, как завзятый меломан. Жил этот грузин, как педантичный немец, по строгому распорядку дня. Годами я наблюдал со своей веранды, как каждый день в рабочий перерыв он приходил обедать домой. Сопровождался этот его приход одним обязательным ритуалом: Доментий Лукич спускался сначала в подвал под его флигелем, брал там бутылку доброго имеретинского вина и шел домой, к столу. Я знал, что во время дневной трапезы Доментий Лукич непременно опрокидывал два стакана натурального вина из родной деревни, которое он запасал на год вперед. Он никогда не пьянел. «Это лучший эликсир долголетия, - утверждал он, - лучше всего, что я знаю в медицине. Мой отец, дед и прадед пили это вино, и все были долгожителями».
Доментий Лукич не ошибся. Он прожил сто один год, сохранив ясный ум и прекрасную память, работая почти до конца своих дней. А вот жену потерял рано, еще в середине 30-х. Она не дожила и до пятидесяти. Нелепейшая смерть. Заразили ее чем-то коллеги во время элементарной операции по удалению аппендикса. Любовь Федоровна промучилась несколько дней, прежде чем отошла в мир иной в полном сознании. Перед кончиной она вызвала мою маму как лучшую, самую надежную свою подругу:
- Юлия Яковлевна! Голубушка! Присмотрите за моей Диной... Она еще совсем девчонка! Вы же знаете – очень чистая, наивная... В Грузии с ее темпераментными мужиками это очень опасно. По себе знаю. А Доментий Лукич все на работе, на работе... Да и на некоторые интимные темы дочь не будет говорить с отцом... Обещайте, дорогая, быть моей Дине как мать...
Доментий Лукич всю жизнь потом оставался безутешен и никогда больше не женился. А мама моя выполнила наказ Любови Федоровны. И боюсь, что перестаралась. Не знаю, какие советы она давала Дине, какие предостережения. Но девушка, пользовавшаяся большим вниманием сверстников, так и не вышла замуж, хотя в ней никогда, сколько я Дину помню (до самой ее кончины от рака, когда ей, как и матери, не исполнилось и пятидесяти), не было ничего стародевического. Всегда общительная, жизнерадостная, открытая, она несла на себе бремя забот об одиноком, дряхлеющем отце, поскольку брат Лева, химик по образованию, долго работал в России на секретных оборонных предприятиях и лишь где-то в 60-е годы вернулся в Тбилиси.
В каждый свой приезд в Грузию к родителям (это происходило ежегодно) я непременно поднимался по знакомой мне скрипучей, все более ветхой лестнице во флигель к Долаберидзе. Они принимали меня как родного, выросшего в этом дворе на их глазах. И Доментий Лукич, и Дина интересовались всем, что происходило в Москве, особенно в кино, которое они очень любили. Конечно, много судачили и о политике, про «эскапады» Хрущева, а позже – про маразматические речи Брежнева... Ну и, конечно, про любимого сына грузинского народа Иосифа Виссарионовича. Доментий Лукич как человек здравомыслящий, несмотря на свои земляческие чувства, не давал ему спуску, называл тираном, деспотом, говорил, что из-за него погибла лучшая часть грузинской интеллигенции и очень пострадала родня самого Долаберидзе. Но всякий раз эта неиссякаемая тема имела один и тот же финал. Разнеся преступного «отца народов» в пух и прах, Доментий Лукич завершал свой приговор ему непременно одной и той же фразой: «Но все-таки признайте, это был великий человек!» Что удивляться старому грузину – соплеменнику вождя, если и сегодня, по прошествии стольких лет, так же рассуждает большая часть, или, во всяком случае, половина русского народа, который он так беспощадно принес в жертву своему властолюбию.
Рядом с нами на Боржомской улице, буквально за стеной, жила очень любопытная семейная пара Ионовых. Там царил матриархат, что казалось вполне естественным, ибо муж был полной развалюхой после перенесенного им уже давно тяжелого инсульта. Хотя он и выполнял какие-то поручения по хозяйству, спотыкаясь, ходил в магазин с авоськой. Но в доме властвовала супруга – Лидия Вильгельмовна. Это была очень умная, энергичная и деловая женщина с лидерскими задатками, еще интересная даже в своем постбальзаковском возрасте. Она была очень общительна, остроумна, дружила с нами, но любых политических тем всячески избегала.
Мама объясняла мне потом, когда я уже подрос, эту осторожность нашей соседки. Оказывается, она скрывала, что была по отцу немкой, хотя об этом напоминало ее отчество – Вильгельмовна. Тем не менее, она заведовала отделом кадров в большом военном госпитале в предместье Тбилиси – в Навтлуги. Несложно предположить, что в те ежовско-бериевские времена к такой работе допускались только люди проверенные, так или иначе связанные с НКВД. И конечно, партийные. Родители мои это прекрасно сознавали, но, исходя из каких-то предположений, были убеждены, что Лидия Вильгельмовна «стукачкой» не была, хотя, возможно, некоторые вещи сообщать «органам» ей и приходилось. В те годы в каждом многонаселенном доме существовала фигура некоего домкома, то есть председателя домашнего комитета на общественных началах. У домкома хранилась домовая книга с записью всех квартирантов, включая и общие данные о них. У нас эти функции выполняла Лидия Вильгельмовна, и нередко участковый милиционер захаживал к ней, чтобы получить сведения об одном из жильцов.
У нас сложилось впечатление, что, возможно, приходили к ней не раз и по поводу нашей «неблагонадежной» семьи после ареста одного, а потом и другого брата моей мамы – «немецких шпионов». Мы даже предполагали, что та информация (явно благожелательная), которую она, очевидно, выдавала чекистам о нашем семействе, сыграла какую-то роль в их решении не подвергать в ноябре 1941 года депортации мою престарелую бабушку Шарлотту Карловну, которой тогда шел восемьдесят первый год. Она была оставлена в Тбилиси как бы под гарантию ее русского зятя, военврача I ранга в запасе, участника Гражданской войны. Неужели они опасались, что бабушка могла совершить какую-то диверсию?.. Через год ее не стало.
Но вернусь к Ионовым. Мужа Лидии Вильгельмовны, которого все звали просто Леня, опасалась вся ребятня в нашем дворе. Когда он появлялся, идя своей блуждающей походкой, враскоряку, с безумным выражением глаз, поглаживая свою лысую голову, мальчишки замирали. А он, жаждая общения с нами, начинал травить свои гадкие сексуальные байки, а может, и не байки, кто его знает?.. Ионов был явно «сдвинут» на половой почве. И ему, то ли из-за психического расстройства, то ли из-за природного цинизма, очень хотелось растравить наши мальчишеские души россказнями о своих сексуальных подвигах, с самыми омерзительными подробностями и выражениями. Особенно он любил вспоминать, как долго, нагло приставал к какой-то неописуемой красавице-гордячке, как подсел к ней в поезде по дороге в Петербург, подкупив проводника и закрывшись с ней в купе. И когда поезд уже прибыл по назначению, он якобы силой овладел ею. Все это Ионов рассказывал, конечно, в матерных выражениях, но иногда, как бы сказали сегодня, с гламурными подробностями. Как он бросил на пол вагона свою роскошную офицерскую шинель с соболиной подкладкой, как рвал на красавице ее кружевное белье, ну и так далее.
Я так подробно рассказываю про эту низость, потому что помимо домашнего у нас было еще и дворовое воспитание, которое мы все проходили, постигая жестокие и отвратительные стороны жизни. Иногда это могло в будущем стать и определенным противоядием.
Забыл еще сказать, что как-то Лидия Вильгельмовна призналась моей маме:
- Знаю, что многие удивляются, как я могла выйти за такую развалину, как мой муж... Да если бы вы знали, какой он был красавец! Глаз от него нельзя было оторвать... - и шепотом доверительно добавляла: - А как шла ему офицерская форма! Ведь он служил в Преображенском полку... Да, я знала, что у него было несметное количество любовниц, и категорически отвергла его предложение руки и сердца. Но в Гражданскую войну, когда была медсестрой в лазарете, сыпной тиф свалил меня с ног... Я умирала... Узнав об этом, Леонид, уже перейдя на службу в Красную армию, примчался и не отходил от меня ни днем ни ночью. И спас. Как я могла не выйти за него после этого? Демобилизовавшись, он долго не мог никуда устроиться на работу, всюду получал отказ. И стал сильно пить. А потом случился инсульт и его парализовало. Тогда уже я выхаживала его... С тех пор он, конечно, неполноценный человек... Но разве теперь я могла бросить его?.. Он стал совсем как ребенок... Иногда злой ребенок. Вы же видите – он то грубый и циничный, то добрый и беззащитный... Вот и несу свой крест...
Больше на эту больную тему Лидия Вильгельмовна уже никогда с мамой не говорила. Она дожила до глубокой старости и скончалась вслед за мужем в конце 60-х годов.
Но пора сменить эту грустную тему. И вспомнить еще одну обитательницу нашего дома на Боржомской улице, которую звали Розой. Это была очень красивая, дерзкая, нахальная армянская девушка лет шестнадцати-семнадцати, которой безропотно подчинялись парни даже намного старше ее, со всех соседних улиц. Из них Роза сколотила воровскую шайку, орудовавшую по всему городу. И была почти неуловима. Слава богу, детвору нашего двора она не втягивала в свои бандитские набеги, которые ей явно доставляли удовольствие, как и власть над молодыми мужиками. У Розы язык был острый, как бритва, и ее боялось все население нашего дома, старалось не попадаться ей на глаза. Хотя свои воровские операции у нас на Боржомской улице она никогда не проводила. Там, где живут, не гадят.
Шайка под предводительством Розы действовала бесшабашно и нагло. И милиция прекрасно знала, кто в ней заводила. То ли не хватало прямых улик, то ли спасали взятки, но Роза еще долго оставалась на воле, даже когда кто-то из ее подельников все же влипал. Но потом произошло одно громкое убийство. И вроде доказали, что стреляла именно Роза. Теперь она уже достигла совершеннолетия и была осуждена на десять лет. В тюрьме Роза родила ребенка неизвестно от кого. Любовников у нее хватало. Вернулась она в свой дом к несчастному отцу-старику много лет спустя, уже после войны, по амнистии. Но ненадолго... Вор редко меняет «профессию». И тогда она исчезла уже навсегда.
Не могу не рассказать еще об одной женщине из нашего дома – даме весьма благородных кровей, родом из Петербурга. Она жила отшельницей в том же флигеле, что и наши добрые друзья Долаберидзе. Ее фамилия была Черская. И почему-то все соседи называли ее по-старорежимному: мадам Черская. Высокая, худая, неулыбчивая, надменная, она походила на старую гимназическую классную даму. При этом она явно испытывала дефицит общения и старалась иногда, на ходу, с кем-то заговорить. Но ее саркастических шуток опасались. От сына мадам Черской, который иногда стремительно пробегал по террасе, идущей к ее комнатушке, с неизменной скрипкой в футляре (мы его звали «вечная скрипка»), было известно, что мама его, несмотря на свои шестьдесят лет, работает уборщицей в стоматологической поликлинике, убирает вырванные зубы и моет плевательницы и полы, не гнушаясь таким противным занятием.
«Вечная скрипка» был женат тоже на музыкантше – преподавательнице по классу фортепиано, жившей на нашей Боржомской улице, в соседнем доме. Она была инвалидом, со сломанным бедром, ходила с трудом, в корсете. Моя мама ее хорошо знала, так как та была тоже из немцев, осевших при Екатерине II в Закавказье. И эта женщина нам рассказала, что мать ее мужа, мадам Черская, оказывается, аристократка по происхождению, бежала в 1918 году из Петербурга, решив непременно уехать за границу. Но в Крым попасть ей не удалось, и она направилась в Грузию, в Батуми, чтобы на любом иностранном корабле покинуть страну. Но и это ей по каким-то причинам не удалось, может, просто не хватило средств. Возвращаться в Петербург было не на что, да и опасно. И мадам Черская, кое-как добравшись до Тифлиса, осела здесь, занялась разной поденщиной. И вот теперь уже десять лет работает уборщицей в стоматологической клинике на Вокзальной улице, проявив себя там еще и активной общественницей. Она ударник коммунистического труда, постоянный автор местной стенной газеты «За здоровые зубы».
Я хорошо помню, как, проходя по коридору, она, завидев мою маму или кого-то из соседей, или даже меня, мальчишку, на момент останавливалась, говоря: «Хотите послушать, какие стихи я сегодня написала для нашей стенгазеты?», и читала их с выражением. Конечно, запомнить эти ее вирши я был не в состоянии, но, прочитав мальчишкой Ильфа и Петрова, я находил большое сходство поэтических опусов мадам Черской с бессмертными строками: «Служил Гаврила хлебопеком, Гаврила булку испекал...» и так далее. Для меня осталось загадкой, было ли поэтическое вдохновение мадам Черской приступами графомании или же мнимым проявлением верноподданнических чувств к советской власти, которую втайне она всегда очень боялась.
Но в жизни смешное и забавное всегда перемешано с печальным, а порой и трагическим. Мы тогда еще не знали о многом в судьбе мадам Черской. Правда, сочувствовали ей, когда вскоре после начала Отечественной войны арестовали ее сына, «вечную скрипку», а его жену-инвалида депортировали в Казахстан в инвалидной коляске. Старуха Черская старалась держаться, не поддаваясь ударам судьбы, хотя, возможно, и ждала, что вскоре придут и за ней... Но главное я узнал уже после войны, когда еще студентом приезжал на каникулы в Тбилиси. В один из таких приездов мама поразила меня рассказом о том, что было, оказывается, тайной всей жизни нашей соседки. Году, кажется, в 1948-м мадам Черская, не в состоянии скрыть своих чувств, примчалась к моей маме с каким-то листком бумаги и с порога радостно сообщила:
- Они нашлись! Нашлись!..
Оказывается, когда она бежала в 1918 году из Петербурга со всей своей семьей – вместе с двумя сыновьями и дочерью (мужа ее уже не было в живых), они по дороге потеряли друг друга. Младший все же нашел ее потом в Тифлисе и переехал туда, а старший пропал... Пропала и дочь, но, как выяснилось, она сумела вернуться в Петроград, сменить там фамилию, окончить мединститут и много лет работала потом в маленькой районной больнице, недалеко от границы с Финляндией. Когда началась Отечественная война, она оказалась на территории, занятой финскими войсками. Всю жизнь она искала свою мать и братьев и не могла их найти. А тут вспомнила, что у старшего брата было заветное желание попасть в Париж и стать художником. И дочь Черской решила, что должна непременно разыскать его там. Когда после перемирия с СССР в 1944 году Маннергейм стал отводить свои войска с советской территории, дочь Черской сумела перебраться в Хельсинки. Поработав там несколько лет медсестрой (в доктора ее не брали), она через Красный Крест стала разыскивать брата в Париже. Помогли ей старые русские эмигранты в Финляндии, списавшиеся со своими родственниками в Париже. В конце концов она нашла брата, и тот немедленно сделал ей вызов во Францию.
- Теперь они живут вместе! Понимаете? Вместе! Живы и здоровы! - необычайно взволнованно говорила Черская моей маме. - Зовут меня к себе!.. Но вы же понимаете, Юлия Яковлевна, меня ни за что не выпустят... Да я и побоюсь об этом просить... Слава богу, это письмо из Парижа пришло не по почте, мне передали его незнакомые люди, через каких-то еще других людей...
Так старуха Черская осталась до гробовой доски в Тбилиси, получив к своему семидесятилетию почетную грамоту от поликлиники и жалкую пенсию. Хорошо хоть, что вернулся из лагеря ее сын, игрой на скрипке зарабатывая на жизнь.
Но вернемся в наш шумный многоголосый интернациональный дом на Боржомской... Семьи грузинские, русские, армянские, осетинские... И еще одна греческая семья – Стоматели, еврейская – Ратман, азербайджанская — дворника Мамедова... Разговаривали на всех языках, но между соседями больше по-русски. Всегда остроты, смех... По вечерам, особенно в летний тбилисский зной, все выползали на веранды или выходили со стульями и скамеечками во двор. Выносили патефон, ставили его на табуретку. И вот уже заливается громкоголосая Русланова, или берет за душу голос Утесова, или поет Рашид Бейбутов – любимец всего Закавказья. Но во дворе есть и свой замечательный самодеятельный грузинский хор, который вступает в свои права, когда начинается шумное застолье – у кого-то из соседей свадьба, у кого-то день рождения... И уже звучит заздравная «Мравалжамиер». А когда в доме кто-то помирает, гроб с покойным выносят во двор, ставят тоже на табуретки и все приходят проститься с ним...
Нет, в доме, конечно, бывали и ссоры, и шумные скандалы, и разборки... Но после диких воплей и сочной брани на всех языках все заканчивалось братанием и примирением, чоканьем винных стаканчиков. Жизнь эта происходила у всех на виду. Жизнь била ключом, хотя у большинства была весьма нелегкой.
И вот, оглядываясь на прошедшее, я вижу: поутру на балконы и террасы выходят хозяйки, вытряхивая пыль с ковров. То одна, то другая грузинская жена появляется с тугой повязкой на голове и со страдальческим выражением лица, безмолвно замирает, облокотившись на перила балкона. Надо, чтобы все непременно видели, как она мучается от боли.
- Что, Кето? - с ироническим участием спрашивает ее одна из соседок с другого балкона. - Опять голова?
- Еще как! Вай ме, умираю, так плохо... Так плохо...
- Бедная ты бедная... Да ты попроси своего Ладо, чтобы он не так сильно старался...
Все вокруг хохочут, всем знакома эта лукавая женская игра. Если по двору пошла гулять сплетня, что муж одной из соседок озорничает с кем-то на стороне, надо немедленно пресечь эти разговоры и доказать, что он верен жене и ночью совсем измучил ее своими ласками. Вот и болит голова: «Вай ме, вай ме...»
У мужчин во дворе, независимо от национальности, любимейшая игра – нарды! Это повальное увлечение. По вечерам до глубокой ночи, особенно по выходным, со двора доносится пулеметная дробь. Это соседи азартно играют в свою любимую восточную игру, то гневно, то радостно бьют шашками по доске. То и дело слышатся гортанные восклицания:
- Шашу беш!
- Дубара!
- Се як!..
Болельщики, среди которых много детворы, кружком стоят возле играющих, бурно сопереживают. А с балконов тем временем несутся крики матерей:
- Вахтанг! Домой!
- Илико! Ты у меня дождешься...
- Нодар! Мамадзагли! Сейчас спущусь – пожалеешь!..
У нас, мальчишек, во дворе своя сплоченная команда, хотя не без драк, не без соперничества. Любимое занятие – залезать на тутовые и сливовые деревья, когда на них появляются плоды, даже если они не дозрели. Забираемся на самые высокие ветви. Особенно нам нравятся сладкие, тающие на губах ягоды туты. Она бывает и красная, и белая. Если красная, то мордашки наши от нее, как в крови, – и губы, и подбородки, и щеки. Но еще соблазнительнее плодовые деревья в соседнем саду, где поспевают и персики, и алыча, и черешня. Но нам запрещено туда забираться, потому что это запретная территория туберкулезного диспансера и там прогуливаются в больничных халатах заразные пациенты. Но разве может нас остановить высокая кирпичная стена? Мы уже умудрились продырявить в ней большое отверстие и пролезаем в сад диспансера. Какие вкусные здесь фрукты! Иногда наши набеги заканчиваются плохо, нас настигает неумолимый больничный сторож. Ведет к начальству в диспансер, потом вызывают туда родителей. Но я нахально не боюсь этих «приводов», знаю, что главный врач диспансера доктор Воробьев – стародавний знакомый моего отца, тоже врача.
Однажды я сильно простудился, и мучил кашель. Отец привел меня к доктору Воробьеву. Большой, тучный, в безукоризненно чистом, накрахмаленном медицинском халате, переваливающийся с ноги на ногу, он напоминал мне белого медведя. Послушав дыхание через трубку, постучав пальцами по спине, он добродушно спросил:
- Ну, герой... В сад к нам небось за сливами лазишь?
Я не стал врать, кивнул.
- В следующий раз получишь за это укол в задницу! А кашель у тебя скоро пройдет. В легких чисто... Родители тебе неплохой организм подарили.
Однажды папа пришел домой очень расстроенный.
- Сегодня ночью, - сказал он маме, - умер доктор Воробьев. Разрыв аорты. Вот кто был истинный медик. Служил людям по-чеховски, бескорыстно. И скольких пациентов спас...
Я попросил родителей взять меня с собой на панихиду. Мне было страшно, но я любил доктора Воробьева.
- Пусть идет! - сказала мама. - Рано или поздно он должен понять, что все люди смертны...
Гражданская панихида проходила в диспансере, которым профессор Воробьев руководил два десятка лет. Было много народу. Море цветов. Стояла осень 1936 года. Грузное тело покойного, казалось, едва уместилось в гробу, обитом красной материей. У изголовья его сидели родные. Громко причитала жена Воробьева, грузинка. А в толпе я увидел молодую красивую женщину, всю в черном. Она не плакала, словно окаменела. Стояла, не отводя глаз от лица покойного. Потом я узнал, что это была русская медсестра, которую безумно любил Воробьев, но так и не рискнул оставить свою жену-грузинку.
А потом настал страшный 1937 год. И что ни ночь, на нашей Боржомской улице кого-то забирали чекисты. Двор наш затих, притаился. Родители были готовы ко всему. Тем более что уже сгинул в авлабарской тюрьме брат моей мамы, любимый дядя Эрнст. Потом исчезнет в Москве на Лубянке другой мой дядя – Альберт.
Я понимал, что в стране происходит что-то страшное... Все мои ровесники вдруг как-то повзрослели, исчез интерес к разным играм и дуракавалянию... Родители стали очень озабоченными и с какой-то грустью смотрели на меня и сестру. Впереди была полная неизвестность.
22 июня 1941 года, в обычный выходной день, папа решил повести меня и сестру Лию в наш любимый парк Муштаид. Но вдруг Дина Долаберидзе через весь двор громко крикнула моей маме:
- Юлия Яковлевна! Включите радио! Война!
Этот тревожный возглас впечатался в мою память навсегда. С этого момента началась совсем иная жизнь. И мы все стали иными...
Прошло много-много лет. В августе 2005 года скончалась в Тбилиси моя дорогая сестра Лия, родившаяся и всю жизнь прожившая в Грузии. Мы с моим сыном Олегом прилетели в Тбилиси. После похорон, на том же кладбище, где покоятся и мои родители, я попросил, чтобы нас отвезли на Боржомскую улицу, в наш дом, из которого мои родные давно переехали на другую квартиру, но который был всегда так дорог мне...
Мы вошли во двор. Я его почти не узнал. Маленький, тесный, с какими-то другими пристройками. Только застекленная терраса перед нашей квартирой была все та же... Но кто там теперь обитает? Доживала свой век железная скрипучая лестница к флигелю Долаберидзе. Стояла мертвая тишина. Ни детских криков, ни галдежа, никаких признаков прежней, довоенной жизни. И конечно, никого из тех, кого я знал... Дом словно вымер, будто все ушли, покинули его. Или попрятались. А скорее всего, все теперь где-то вкалывают. Такое время. От неспешного, расслабленного Тбилиси не осталось и следа. Своих любимых тутовых деревьев я тоже не увидел. Видно, срубили на дрова, чтобы не замерзнуть в холодные и голодные 90-е годы. И никто больше не кричал с балкона:
- Вахтанг, Гиви! Марш домой!
Дыра в стене, что вела в соседний сад, к туберкулезникам, была заделана, а в диспансер, как мне рассказывала покойная сестра, въехала иностранная фирма. От прежней Боржомской улицы осталось только старое название да несколько прежних зданий. Последний раз я навещал родителей и сестру в этом доме, когда приезжал сюда с еще маленьким Олегом. И вот теперь он стоит рядом – солидный, уже немолодой мужчина. Нет, никогда не надо возвращаться в свой старый мир, входить через столько лет в свой двор – двор детства...
Мы постояли несколько минут и молча ушли. И мне хочется закончить эту главку словами, которыми я озаглавил первую книгу своих воспоминаний: «Было – не было...»
Борис ДОБРОДЕЕВ
2013 г.

 
МАКСИМ

https://lh6.googleusercontent.com/-LFTY9XqGk2k/VBAyLs1dNXI/AAAAAAAAEzM/sIRdnrlIX2U/s125-no/q.jpg

Проезжая мимо цирка, я обратила внимание на необычное оживление, свежие и яркие афиши, щебечущую детвору с шариками, радостных родителей и стало понятно – цирк ожил! А ведь  не так давно любимое всеми  здание тоскливо возвышалось над городом, потухшее, темное, запущенное и неживое, без афиш, без работающих касс, без галдящих детей, и становилось грустно. Не верилось, что цирк перестал быть популярным, дарить праздник, радость, веселье детишкам и взрослым, как когда-то в детстве. Помню, как мои родители, молодые и счастливые, радовались походам в цирк больше, чем я, потому что мне было жаль животных, за которых я очень переживала и даже плакала. По этой же причине не любила зоопарк. Но мне нравится вспоминать ощущения: как мы поднимались по казавшимся бесконечными лестницам, как цыгане кричали «Боря гадает», продавали сводившее родителей с ума «мамало» в форме петухов и пистолетов, разноцветные шарики на резиночках, которые было приятно дырявить, и из них высыпалось что-то непонятное, приводившее в восторг! Как искали свои места, гас свет, начинал громыхать оркестр, луч света падал на арену, выходил нарядный конферансье – и все начинало кружиться и меняться, как в калейдоскопе. Эти ощущения до сих пор живут во мне: пестрые, яркие, шумные и помнится вкус мороженого, которое разносили в антракте женщины в белых фартучках, и прозрачных бутербродов в буфете, казавшихся самыми вкусными в мире...
А ведь цирковые выступления были популярными в Тбилиси задолго до появления этого здания и имели характер игры, спортивных соревнований во время народных гуляний, на ярмарках. Выступали шуты, клоуны, борцы, показывались дрессированные животные, выступали наездники. Все это имело народный характер и колорит. Еще во времена царей существовали придворные театры, где выступали акробаты, жонглеры, затем появились бродячие артисты, балаганы, шапито. В 90-х годах XIX века в Тбилиси, на Головинском проспекте, построили каменное здание цирка братьев Никитиных, который в 10-х годах XX века сгорел. Скоро на Элбакидзе, на месте сквера, появился цирк братьев Ефимовых, а в 1914 г. братьев Есиковских. Долгое время оба цирка работали одновременно и имели успех. Уже в 1939 г. по проекту Непринцева, Урушадзе и Сатунца закончилось строительство «нашего» здания.
Всегда были радостным событием гастроли различных трупп, особенно московского цирка, и лилипутов. Однажды, еще до войны, все тбилисцы радовались приезду лилипутов, которые с успехом выступали на арене еще старого цирка, где работала соседка моей бабушки Сонечка, одинокая стареющая женщина, занимавшая маленькую комнатку во дворе. В один из вечеров она вернулась с работы со странным, неправдоподобно маленьким человечком, который очень стеснялся и грустил. Весь двор собрался поглазеть и познакомиться с лилипутом Максимом. Он был слишком стар для выступлений, но труппа возила его с собой. Когда пришло время  уезжать, Максим тяжело заболел и Сонечка предложила ему остаться с ней. Что тут началось! За маленьким человечком ухаживали всем двором, каждый считал своим долгом чем-то его накормить и напоить, посидеть рядом до возвращения Сонечки с  работы. Вскоре Максим выздоровел, и все постепенно привыкли к его маленькой фигурке в несуразно-длинном пальто, тоненькому, кукольному голосу, крошечным одежкам, вывешенным на общей веревке во дворе, и как он каждое утро шел с авоськой в «Голубой магазин» за молочными продуктами для Сонечки... Циркача полюбили всей душой и воспринимали не как старичка (в это трудно было поверить), а как ребенка. Благодаря Максиму двор на ул.Пастера,1 стал каким-то особенным, теплым и дружным. Его очень любила моя прапрабабушка, запасала в карманах конфеты «для Максима» и старалась всегда угостить чем-нибудь вкусным. Он радовался приглашениям, скромно стучался в дверь, заходил и садился на детский стульчик со своим столиком, который остался от бабушки – моя прабабушка Анаида нашла его в чулане и принесла для миниатюрного гостя. Он был начитан, хорошо знал историю и литературу, всегда рассказывал что-нибудь интересное, декламировал стихи, целовал руку моей прабабушке, восхищался ее именем, а мою прапрабабушку называл «тетя Майрик» (мамочка), думая, что ее так зовут. Он старался всем угодить, сказать или сделать что-нибудь приятное. Однажды принес моей юной бабушке букетик ландышей. Это было так неожиданно и трогательно, что она не смогла выбросить уже засохший букет и сохранила его в книге на всю жизнь. Букетик побывал в Западной Украине, куда переехала бабушка после замужества с дедушкой-офицером, пережил первые фашистские бомбежки, эвакуацию, долгий путь в Тбилиси и моего деда, который погиб под Полтавой...
Максим ушел из жизни так же неожиданно, как и появился. Общему горю не было конца. Особенно горевала Сонечка, которая пережила его всего на год. Этот маленький циркач принес столько добра, света и любви, что досталось и мне. Его образ поселился в моей душе, и, бывая на старом Кукийском кладбище, я обязательно поминаю доброго маленького человечка, для которого наш теплый город стал второй родиной...
Его хоронили всей улицей и устроили поминки в соседней столовой, где работал поваром сосед по двору. Горевали долго и всем сердцем и никогда не забывали...
При слове «цирк» мне вспоминается Максим, на душе становится как-то тепло и очень хочется, чтобы этот замечательный, яркий, красочный, озорной и шумный вид искусства не исчез, а развивался, чтобы здание жило и светилось, чтобы к нам отовсюду приезжали артисты и само слово «цирк» ассоциировалось у людей с праздником.

Анаида Галустян

 
Э.+Н.

 https://lh4.googleusercontent.com/-AjEL9DFPA04/U9tjLg-2HXI/AAAAAAAAEpE/WmQ-rUuyStk/s125-no/j.jpg

Софико Шеварднадзе о своих бабушке и дедушке, Эдуарде и Нанули Шеварднадзе, а также о начале и конце и трех минутах, которые изменили ход жизни семьи и стали поворотной точкой в истории страны.

«В отличие от моих детей и внуков, я должна написать это поздравление в третьем лице. Я внезапно поняла, какое у них огромное преимущество по сравнению со мной, ведь они плоть от его плоти, в их жилах течет его кровь, они носители его генов. Они ростки на его жизненном древе. Тому, чтобы они зеленели, крепли и сияли, я посвятила всю свою сознательную жизнь. Нет, я ни чуточку им не завидую. Наоборот, я рада, что в них я вижу особенности и черты характера их папы, их дедушки. Я безгранично горда».
Из письма Н. своему мужу Э., в котором она поздравляет его с 70-летием.

О НАЧАЛЕ
Надо понимать, что Н. родилась в семье высокопоставленного военного и была любимой дочкой папы. Из троих детей она была младшей. Она очень любила свою солнечную квартиру в Гори, где мебель была отделана красным плюшем. Н. вспоминала, что в семилетнем возрасте в одно прекрасное утро она проснулась и впервые увидела своего папу без пояса – все равно что увидеть его раздетым. «Спи, доченька!» - успокоил ее папа, которого она больше никогда не увидит. Когда Н. вышла во двор, дети разбежались, и только одна девочка ей сказала: «Если мы будем с тобой играть, наших пап тоже арестуют». Спустя несколько дней ее маме сказали: «Жен тоже сажают». После этого мама и трое маленьких детей скитались по Западной Грузии с одним чемоданом, переходя из поезда в поезд, чтобы их не поймали. А вскоре вышел новый приказ: «Жен не трогать», и они наконец-то вернулись в свою квартиру в Гори. Войдя домой, Н. увидела, как незнакомый ей мальчик радостно прыгает на ее плюшевом диване. Поэтому у них не было другого выхода, кроме как переехать к дяде в Тбилиси и жить вчетвером в одной крохотной комнате в его квартире. Стоило только их маме найти работу, как она заболела туберкулезом.
Следующие десять лет жизни были посвящены тому, чтобы мама осталась в живых. Старший брат Кита работал военным доктором и всю зарплату присылал семье. Старшая сестра Додо всегда грустила и молчала и, как выяснилось впоследствии, страдала шизофренией.
Н. в семнадцать лет уже обладала сильной выдержкой, несгибаемой волей и была патологически гордой. Мама уже давно не работала, а целыми днями сидела во дворе и вязала свитера на продажу. Однажды, присев к ней на лавочку, Н. впервые увидела, как мама вынула ватный клубок и кашляет в него кровью. Единственным желанием мамы было дожить до того дня, когда Н. исполнится восемнадцать лет. И ровно в этом возрасте Н. стала круглой сиротой.
Поздним летом пятидесятого года Н. уже было двадцать один. В этом году все, что присылал брат, а также собственную стипендию Н. решили потратить на отдых Додо. Чтобы не сгореть в плавящемся Тбилиси, Н. устроилась пионервожатой в Боржомском ущелье. Тот день, когда Н. с подругой ждали поезд с детьми, ничем не отличался от всех других. Как только поезд остановился, из него вышел молодой человек и встал бок о бок с ней. Непроизвольно они посмотрели друг на друга и так же непроизвольно улыбнулись. «Боже, какая солнечная улыбка», - подумала Н., и, как ей позже признавался Э., он подумал то же самое. «Здравствуйте!» - низким голосом сказал он, и это была заря новой жизни, о существовании которой Н. и не подозревала ранее. В один прекрасный день Э. решился проводить ее, и Н. с опаской согласилась. Они оказались на ухабистой дороге, где Э. предложить взять ее под руку. Она абсолютно искренне, без тени кокетства сказала: «Что вы! Под руку меня впервые возьмет мой муж...» На второй день она уже спокойно согласилась на то, чтобы он проводил ее домой. На его вопрос: «Вы не решили, могу ли я взять вас под руку?» - она так же искренне ответила: «Ну если я уже второй день иду с вами гулять, разве вам непонятно, что здесь происходит?» Так проходило время. «А где вы учитесь?» - спросила она, сама не понимая, почему поинтересовалась этим так поздно. «В Высшей партийной школе», - спокойно ответил он. «Значит, вы будете партийным работником?» - «Да», - уверенно сказал он. Н. побледнела и попросила его немедленно проводить ее домой. «Что с тобой?!» - внезапно перешел Э. на «ты» и взял ее горячую руку. «Наверное, он подумает, что я горячая, потому что у меня туберкулез», - пронеслось у нее в голове. «Нет, все хорошо, отведи меня домой, я тебе все завтра расскажу». Всю ночь Н. не смыкала глаз и пережила ночь, полную страхов и чувства безысходности. Вечером следующего дня они оказались одни на мосту, и она наконец-то ему сказала:
- Подожди. Ты же знаешь, что я сирота.
- Знаю, - сказал он.
- Но ты же знаешь, что я не такая сирота.
- Ну сирота и сирота, - сказал он, пожав плечами. - Разве это какой-то недостаток?
- Мой папа... мой папа, - она боялась расплакаться.
- Что твой папа?
И тут она собралась:
- Знаешь что? Мой папа – очень порядочный, преданный и мужественный человек, которого арестовали и расстреляли. Если мы сейчас поженимся, твоей карьере конец. Я не хочу быть этому причиной и лишить тебя будущего. Я не обижусь: в любом случае во всем виновата я – я должна была тебе сказать об этом раньше. Я почему-то думала, что ты учишься на историческом.
Наступила гробовая тишина. Над ними висела огромная луна.
- Ну черт с ней, с карьерой! Ты думаешь, я променяю любовь на карьеру? Папа прислал меня в Тбилиси в четырнадцать лет, чтобы я стал доктором. Вот он обрадуется! - ответил ей Э. и с облегчением выдохнул. Как Н. позже вспоминала, в эту ночь был совершен ритуал самопожертвования.

О КОНЦЕ
У Э. и Н. уже были взрослые дети и внуки. Э. действительно окончил Высшую партийную школу и в течение последних тридцати лет занимал самые высокие руководящие посты. А Н. успела побывать женой ключевого министра огромной империи и первой леди маленькой страны. Э. считал, что для простого деревенского парня, который до восьмого класса босоногим бегал в школу, он прожил вполне полноценную жизнь.
После сложного, но уверенного продвижения по карьерной лестнице Э. дослуживал последние дни своего президентства – той маленькой страны, которую он возглавил двенадцать с лишним лет назад. На улице стоял ноябрь. И город был забит многотысячными толпами, которые требовали его отставки. Э. уже давно потерял свое бешеное обаяние – то ли в силу возраста, то ли от постоянных покушений на его жизнь, но отпечатки былого остались на его благородно вылепленном постаревшем лице. Н. все это время покорно и добровольно, в ущерб простому женскому счастью, но во имя той самой любви, создавала ему максимально простую жизнь. И, как она сама говорила, самые счастливые моменты ее жизни наступали тогда, когда выяснялось, что ее муж жив после очередного покушения. В свою очередь Э., как немногие мужчины, никогда не упрекал Н. в ее хронических – выдуманных и реальных – болезнях и даже ни слова не проронил в адрес ее старшей сестры Додо, которая чуть ли не до последнего жила с ними, и только после ее кончины он признался зятю, что в молодости вставал по ночам и смотрел, в порядке ли дети, которые спали в соседней комнате.
В те дни, когда на улицах разгоралась революция, от Э. веяло уверенностью и он казался отрешенным: может, от развитой духовности, к которой часто приходят в старости, а может, от оглушительной тишины вакуума, в который он себя поместил в последнее время. А она, которая только и видела, как заживо линчуют тех, кому она полностью посвятила жизнь, уже год как решила, что она не хочет говорить, ходить и, что больше всего поражало окружающих, она не хотела больше есть! Н., которая всю свою сознательную жизнь боялась голода и нищеты, боролась с лишним весом и уж точно никогда не могла себе отказать в куске слоеного пирога с сыром в сливочном масле. Вечером 23 ноября Э. пришел домой, где его ждали Н. и несколько членов семьи. В тот день вопрос стоял ребром: применить силу к демонстрантам или нет. Он пришел домой растерянным и побежденным: в этот день протестующие штурмом взяли здание парламента, где он выступал. Н., похудевшая на шестьдесят килограммов, в бирюзовом халате, встретила его в своей коляске и медленно произнесла: «Разве ты прольешь кровь?»
В этот же вечер в соседней резиденции Э. встречался с людьми, которые желали его отставки. Толпа людей уже стояла у ворот дома, где оставалась Н. и члены ее семьи. Начальник охраны сказал гасить свет, собрать все необходимое и готовиться к эвакуации. Ее, одетую в шубу и красивую косынку, спустили в коляске по лестнице. По центральному телевидению показывали огромный самолет и говорили, что Н. и члены ее семьи уже в самолете, чтобы улететь из страны. Глядя на Н., никто из окружающих не смел паниковать. Все сидели одетыми и ждали чего-то. С присущим ей олимпийским спокойствием, которое всегда посещало ее во время очередного апокалипсиса, Н. попросила позвонить Э. На ее лице не дрогнул ни единый мускул.
- Милый мой, ты же два года изводишь меня с твоим «хочу в отставку, хочу в отставку». Что ты ж ты сегодня так разупрямился? - и на лице появилась легкая улыбка.
Через три минуты Н. и ее семье сообщили, что Э. ушел в отставку. Спустя еще несколько минут Э. вернулся к Н., которая твердила, что это счастливейший день в ее жизни, потому что теперь он будет сидеть дома и посвящать ей время. В ответ он взял с нее обещание, что она выздоровеет и заново начнет ходить. «Обещаю», - твердо сказала Н. Незадолго до смерти она действительно встала и прошлась, как и обещала.
В день ее 75-летия Э. на листке бумаги написал несколько фраз и принес записку на ее могилу. По просьбе к Патриарху Илии Второму Н. похоронена во дворе их дома.
«Моя Нанули… Жизнь без тебя оказалась непостижимым подвигом… С днем рождения, любимая! Твой Эдуард».

Софико ШЕВАРДНАДЗЕ
http://www.snob.ru/selected/entry/47967

 
НЕПЕРЕВОДИМОЕ ВОЗМОЖНО

https://lh5.googleusercontent.com/-yzix2GYzgGc/U7Zn3D-O4wI/AAAAAAAAEig/jf0Acg_gul4/s125-no/m.jpg

В июне свое 80-летие отмечает ученый, литератор и общественный деятель Натан Баазов. Едва ли в Тбилиси найдется кто-либо, не знакомый с этим удивительно интересным, необычным и немного суетливым человеком.
Натан Герцелевич – продолжатель блестящей династии Баазовых. Его прадед, дед и отец оставили большой след в истории и культуре Грузии. Однако, обо всем по порядку.

ЕГО ПРЕДКИ
В предисловии к своей книге «555 лирических стихотворений», Натан Баазов пишет: «Прадед – Менахем Баазов был цхинвальским раввином. Дед – Давид Баазов был онским, ахалцихским и тбилисским раввином. Улицы его имени есть в Тбилиси, Иерусалиме, Холоне. Мемориальные доски в Тбилиси и Они. Его имя носит Историко-этнографический музей евреев Грузии.
Отец – Герцель Баазов, грузинский прозаик, драматург, поэт, переводчик, публицист, был председателем драмсекции Союза писателей Грузии. Улицы его имени в Тбилиси, Они, Тель-Авиве. Четыре мемориальные доски в Тбилиси и Они. Его именем назван грузинский театр в Израиле.
Мать – Софья Баазова, доктор медицинских наук, профессор, заслуженный деятель науки Грузии, была Главным невропатологом курортов Грузии».
А если одной строчкой Всеволода Багрицкого, то он говорит: «Все-таки предки мои, евреи, были умные старики».
Герцель Баазов родился в маленьком грузинском городке Они. Городок этот называли маленьким Иерусалимом. И не случайно – евреи там сохраняли необычайную духовную чистоту. Крохотный Они стал отправным пунктом широкой сионистской деятельности и для раввина Давида Баазова. Он четырнадцатилетним покинул родительский дом в Цхинвали и уехал на учебу сначала в Слуцу, а потом в Вильно. Женился и вернулся в Грузию, открыл первую общеобразовательную школу для еврейских мальчиков. Из маленького городка Они молодой раввин наладил связи со всеми еврейскими организациями, со всеми лидерами евреев в разных странах.
В 1903 году двадцатилетним он принял участие во Всемирном сионистском конгрессе, на котором председательствовал Теодор Герцль. Старший сын раввина Баазова – Герцель – родился вскоре после смерти великого Герцля, и раввин нарек своего первенца именем вождя сионистского движения. Путь Герцеля Баазова был счастливым и трагичным одновременно. Достигнув известности как писатель-драматург, он попал в жернова сталинского режима.
Известность Герцелю Баазову принесли пьесы, в основу которых был положен быт и история грузинских евреев. Расцвет его таланта совпал с расцветом грузинского театра под руководством выдающегося режиссера Котэ Марджанишвили. Пьесы Баазова часто ставились в Грузии. Они пользовались большим успехом и в других республиках Советского Союза.
Герцель Баазов писал по-грузински, но его проза и пьесы были посвящены исключительно еврейской тематике. Он стал писателем, занявшим почетное место среди литераторов Грузии. Свое последнее произведение Герцель Баазов не успел закончить. Он предполагал создать трилогию, охватывающую историю нескольких поколений грузинских евреев. Была написана только одна книга из этой трилогии – «Петхаин». Так называется и один из кварталов в Тбилиси, где компактно проживают грузинские евреи.
«Мне было чуть меньше четырех, когда он навсегда исчез из моей жизни, ушел в небытие..., - пишет в своей автобиографической книге «Мои еврейские темы» Натан Герцелевич. - Помню ли я его? Очень смутно. Помню большого, улыбчивого человека в сером костюме. Помню множество игрушек, которые у меня появлялись после каждого его приезда из многочисленных командировок. Я рос и с годами привык к стандартным словам «сослан на 10 лет без права переписки». Многие уже знали, что эта формулировка означает расстрел. Отец, согласно картотеке архивов КГБ, был 10 октября 1938 года приговорен к расстрелу. На следующий день приговор привели в исполнение. Он не дожил трех недель и нескольких дней до своего 34-летия. Я до сих пор не знаю, за что он все же пострадал. Да, было обвинение в сионизме. Да, писал на еврейские темы. Да, публиковал очерки о еврейских колхозах в Грузии. Да, был членом правления грузинского отделения землеустройства трудящихся евреев. Всего этого было более чем достаточно для ареста. Возможно, были и доносы».
Герцель Баазов был реабилитирован в 1955 году. Посмертно. В его «деле» не было почти ничего. Все страницы были изъяты.

ЕГО ТВОРЧЕСТВО
Натан Баазов относится к тем одаренным людям, которых смело можно назвать физико-лириками. Он специалист в области нейтронной физики и магнетизма, на протяжении десятков лет – старший научный сотрудник Института физики АН Грузии, член-корреспондент Инженерной Академии Грузии, он же – известный поэт и переводчик, автор многочисленных книг, член Союза писателей Грузии. За переводы грузинской поэзии удостоен звания лауреата Национальной премии имени Георгия Леонидзе, Государственной премии в области художественной литературы, Кавалер Ордена Чести.
Натана воспитывала мать, Софья. Несмотря на трудности военных и послевоенных лет, благодаря своим уникальным природным способностям и дарованиям, небезызвестную многим школу №43 Натан окончил с золотой медалью, а физико-математический факультет Тбилисского государственного университета – с Красным дипломом.
А еще Натан Герцелевич – коренной тбилисец. И этим он гордится едва ли не больше всех своих почетных наград и званий.
«Я родился в Тбилиси… И не покину его ни при каких обстоятельствах. Потому что это – мой город. Я его люблю и не разлюблю никогда…», пишет он в очерке «Мой родной город».

ЕГО МЕРАНИ
«Всю жизнь я живу на улице Бараташвили, - продолжает он. - Многие годы я  хожу по этим улицам, прохожу рядом с памятником и как бы улавливаю информацию, идущую из параллельного мира: «Переводи мои стихи… Переводи… Переводи…»
Первый перевод «Мерани» он сделал в 1968 году. А затем еще один, и еще, и еще, и еще. За всю жизнь Натан Баазов перевел это едва ли не самое сложное и прекрасное стихотворение грузинской литературы шестьдесят раз.
В 1998 году издательство ТГУ выпустило оригинальную книгу: «Мерани, 30 переводов на русский язык». Редактор сборника Гия Маргвелашвили отобрал для этого издания пятнадцать переводов, выполненных известными русскими и грузинскими поэтами, и пятнадцать переводов, осуществленных Н.Баазовым.
Этот поистине титанический литературный труд привел Маргвелашвили в восторг. «Не верилось, что переводы выполнены одним человеком. Ни одного повтора, ни одного одинакового эпитета, образа, сравнения! Переводы выполнены и в привычных для русской поэзии ритмах, и в ритмах, приближенных к подлиннику», - писал Маргвелашвили в предисловии к сборнику.
Сам же Баазов, передавая свою работу редактору, скромно сказал: «Это стихотворение на русский язык непереводимо!».
В 2003-2004 гг. вышли в свет два издания «Антологии грузинской поэзии XX века». Над этим фолиантом Натан Герцелевич работал не один десяток лет и включил в него 1110 переводов из 230 поэтов. Этот труд Натан посвятил памяти своего отца…

ЕГО ТОЧНОСТЬ И КРАСОТА
В литературоведческих кругах часто высказывалось мнение: точный и красивый перевод поэзии вообще неосуществим...
«Точность или красота?» - так Н.Баазов назвал свою объемистую статью о принципах перевода поэзии, напечатанную в газете «Литература и жизнь» в 1960 г. Это стало его профессиональным кредо. «Перевод должен быть поэтичным, сохранять силу эстетического воздействия на читателя, должен быть точным и красивым... Знание языка, талант и время – вот что нужно для создания поэтических переводов, если не идеальных, то весьма близких к ним», утверждает автор.
За годы плодотворной работы Натан Баазов перевел на русский язык едва ли не всех грузинских поэтов – от романтиков XIX в. до своих современников. И всегда его переводы отличаются разнообразием. Одно ясно – для Натана Баазова в переводах поэзии нет ничего невозможного!
Он – неоднократный участник Международных русско-грузинских поэтических фестивалей, проводимых «Русским клубом». И всегда, гости-поэты, приезжавшие в Грузию из сорока стран мира, относились к нему как-то особенно уважительно. Еще бы – он один перевел и сочинил столько, что хватит на троих!
Следует сказать, что и собственные стихи Натана Герцелевича переводили на грузинский язык его друзья-поэты, например, Додо Гвишиани. На его стихи был создан цикл песен на музыку Нуну Габуния, исполнявшихся на разных сценах Грузии и России.
Для меня же, как для читателя, особенно любимы две его книги. «Книга Любви 1001» и «555 лирических стихотворений». Последняя книга вышла в прошлом году и заслуживает всяческого внимания. В нее вошли 555 стихотворений о любви, созданных в разные годы. И точное число стихотворений, и то, что они напечатаны в алфавитном порядке, разумеется, выдают в Натане Баазове служителя точных наук. Но сами стихи говорят, что он – большой романтик, лирик. Человек с большой душой!
Часть стихов, вошедших в сборник, посвящены супруге Натана Герцелевича – Нонне Нодия, верной подруге и единомышленнице, которая многие годы стоит рядом и поддерживает его во всех начинаниях.
«Без тебя я на свете – ничто. Все – когда мы с тобою вдвоем».  
А вот строки из последнего стихотворения в сборнике «Я шел к тебе…»
«Я долго, очень долго шел к тебе…
Была ты рядом, я не знал об этом.
Искал тебя, расспрашивал. Ответом
Молчанье было!..
… Я встречи ждал с тобой,
Я шел к тебе сквозь негу и ненастья.
И вот теперь я знаю чувство счастья.
И вот теперь обласкан я судьбой!»

ЕГО БОГ
Рассказывая об этой книге, Натан Баазов подчеркивает: «Бог стоит за всеми моими мыслями и чувствами, за всем тем, что происходит в каждом катрене – миниатюрной пьесе из жизни двух людей… Кроме того, Бог – это и есть Любовь».
Думаю, невозможно столько успевать, думать о таком количестве дел и вещей и столько осуществлять без помощи и благословения свыше. В последние годы главным для Натана Герцелевича стало размышление о Боге. Один из его очерков так и называется, «Мой путь к Богу».  
«Мне повезло: сам Давид Баазов выполнил все традиционные религиозные обряды, связанные с моим рождением и совершеннолетием, которое у евреев наступает в тринадцать лет. Через несколько месяцев он скончался…
Мне не повезло: в результате всего этого мой путь к Богу занял почти шесть десятилетий. Случайно это или закономерно, но к существованию Высшего Разума я пришел своим путем.
Меня, как и многих моих современников, воспитывали в духе атеизма. Будучи физиком, я был долго убежден, что все в нашем мире можно объяснить законами некоей Природы. Но, видимо, вера в Бога жила в моих генах, таилась в моем подсознании… Полагаю, она досталась мне в наследство от многих поколений моих глубоко религиозных предков. Тем не менее, свою религиозность я осознал всего лишь шесть-семь лет назад, когда начал заниматься когнитивной физикой – частью биоэнергоинформатики. Согласно этой науке, Бог – это Вакуумный Супермозг, который все создал».
Один из очерков его книги «Мои еврейские темы» называется «Мое бессмертие». Натан Герцелевич, конечно, человек амбициозный. Но свое бессмертие, равно как и всех остальных он видит совсем в другом.
«Бессмертие каждого человека, живущего на земле, заключается в его вере. Вере – в добро, в любовь, справедливость. Вере в то, что рано или поздно эти качества восторжествуют в мире. Надо жить так, чтобы приближать это время. Но все это – общие, красивые слова, - подумает любой прочитавший. Нет, это – не просто слова! Не согласны? Давайте встретимся через несколько столетий и поговорим, и вы убедитесь в моей правоте».
А знаете что? Натан Баазов – гуманист. И думаю, его «умные старики» им гордятся!
Здоровья и удачи вам, дорогой Натан Герцелевич!  

Нино ЦИТЛАНАДЗЕ

 
ОЧКИ ОТ ТЕТИ ЛЮСИ
https://lh4.googleusercontent.com/-Mq9Cz8yUW20/U2dTkMhoh5I/AAAAAAAADbM/Wm2R_oqVyR4/s125-no/l.jpg
Кем быть – этого вопроса для Нины не было. Поступать только в медицинский! Здесь сильно влияние матери, Люси Сергеевны Атаевой, майора медицинской службы, постоянного члена призывных комиссий при военкоматах Тбилиси, военно-врачебных комиссий ЗакВО, экспертных комиссий летно-подъемного состава ВВС и Гражданского Флота, ветерана труда… Последним званием, уважаемым в советской стране, была отмечена и дочь.
Нина Атаева избрала труднейшее поле врачебной деятельности – участкового врача, стала главным специалистом по терапии Кировского района Тбилиси, другом и советчиком сотен семейств центральной части Старого города.
В сололакской квартире Нины Аветовны рассматриваем семейный альбом, безошибочно узнавая запечатленных на фотографиях, от старшего поколения до внука хозяйки дома, Алексея Юрьевича Исраеляна, главного врача московской психиатрической больницы №13, кандидата медицинских наук.
Представителей наших фамилий связывают дружеские и родственные отношения, дружба семьями и домами. И начало ей положено сто лет назад. Брат Люси Сергеевны, Сергей Атаев, и мой отец в пятнадцатом году окончили Петроградский политехнический институт. А вот и доказательство – фотография на память. Снято с друзьями у водопада в Ботаническом саду. На переднем плане – мой отец. Во втором ряду – брат и сестра Атаевы. На обороте надпись: «Дорогой друг Левон, аллаверды к тебе. Ура! Твой любящий друг. 7 июня 1920 года. Сергей».
Вдумаемся в эти безмятежные строки молодого инженера, полного сил и радужных надежд, не подозревающего, что через 12 лет его, заместителя начальника Управления морского транспорта Наркомвоенмора СССР арестуют и бросят в стотысячную армию БелБалтЛага, бесперебойно пополняемую этапами «каналоармейцев», строящих первую великую стройку Архипелага, эту дичайшую, по словам Александра Солженицына, стройку ХХ века.
Великая стройка требовала великого литературного памятника. И он был задуман и написан – «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина», как ответвление горьковской серии «Истории фабрик и заводов». Буревестник Революции лично отобрал 120 советских писателей, которые 17 августа 1933 года в белых костюмах совершили прогулку пароходом на Беломорканал, готовые воспеть вдохновляющий лагерный труд, его роль в «перестройке сознания и гордости строителя», общались с «каналоармейцами», как отмечает Александр Исаевич, не сходя на берег, изначально уверенные в справедливости всех приговоров и виновности этапированных на канал. Большая часть «инженеров человеческих душ» увильнула от задания, но тридцать шесть приняли участие в коллективном труде. Знакомство с даже сильно укороченным списком авторов вызывает шок. Славы им книга «Беломор» не прибавила – главные работодатели-садисты, удостоенные ликующих оценок, через два-три года были разоблачены как враги народа, весь тираж изъяли из библиотек и уничтожили.
Сегодня невозможно сказать, на каком участке стройки использовались знания и организаторские способности Сергея Сергеевича. Во всяком случае, это не была работа с грабаркой по вывозу скального грунта. Люся Сергеевна добилась свидания с братом – вместе с родственницей съездила в Медвежегорский лагпункт. В 1934-м Сергея освободили «за примерное поведение», но на этом мытарства инженера Атаева не закончились. В тридцать седьмом его повторно арестовали и послали заместителем начальника Управления строительством Волгоканала. В 1944 году семью известили обычной отпиской – справкой о смерти от сердечной недостаточности. Последовавшая через годы посмертная реабилитация мало утешила родных, прибавила боли от загубленной жизни.
Вспоминая Люсю Сергеевну, ее научные труды и командировки в Москву, в Научно-исследовательский авиационный институт РККА, Всесоюзный глазных болезней институт им. Гельмгольца, не могу не сказать об изобретении, ставшем для нее своего рода охранной грамотой, оберегом в те годы. Сошлюсь на документы с грифом «не подлежит оглашению», на приказ Народного Комиссара Обороны Союза ССР № 41 от 5 марта 1935 года «О награждении быв. ординатора Тифлисского Военного Госпиталя тов. Атаевой Л.С. за разработку очков-светофильтров. Бывшего ординатора Тифлисского Военного Госпиталя тов. Атаеву Л.С. за инициативную изобретательскую разработку очков-светофильтров, предохраняющих глаза от ослепления в горах при наличии снежного или ледяного покрова, и представившей это изобретение для реализации в РККА в виде готового конструктивно оформленного образца с научно-исследовательским обоснованием, наградить в сумме 1000 рублей. Зам. Народного Комиссара Обороны Союза ССР Тухачевский».
Следующий документ от 25 марта 1935 года также с грифом секретности. Начальник отдела военных приборов Артиллерийского Управления РККА Наркомата по Военным и Морским Делам сообщает начальнику финансового отдела РККА адрес гр. Атаевой Л.С. для перевода ей наградной суммы.
Характерная тех лет деталь – подпись М.Тухачевского на копии приказа вырезана. Хранить в семье такой документ об особой работе оборонного значения было опасно – в июне 1935 года Маршал Советского Союза Михаил Тухачевский (ему в том году было присвоено высшее воинское звание) стал жертвой репрессий.
Нина Аветовна подтверждает: премия Наркомата обороны была получена. И добавляет: «А еще маму наградили генеральским обмундированием. Серый каракуль папахи пошел на воротник моего пальто. Дома у нас долгое время хранился пилотский шлем с очками».
Стоп! Тридцатые годы были отмечены бурным развитием отечественной авиационной промышленности, постройкой лучших в мире на тот период самолетов, мировыми авиационными рекордами летчиков, штурманов, парашютистов. Большинство из них связано с полетами в неизведанное, со смертельным риском. Вспомним 13 августа 1937 года – трагическую гибель экипажа «Н-209» в составе шести человек во главе с Героем Советского Союза Сигизмундом Леваневским, при выполнении беспосадочного перелета по маршруту Москва-Северный полюс-Северная Америка.
Венцом рекордных достижений стал первый в мире беспосадочный перелет по сталинскому маршруту Москва-Северный полюс-Америка Героев Советского Союза командира краснокрылого самолета АНТ-25 Валерия Чкалова, второго пилота Георгия Байдукова, штурмана Александра Белякова 18-20 июня 1937 года.
Александр Беляков вспоминал: «Для предохранения от солнца у каждого были очки со светофильтром».
Были ли те очки от тети Люси? Не будем исключать такой возможности. Люся Сергеевна в 1964 году скончалась от заболевания почек – сказалась многолетняя работа в районах с низкой температурой воздуха – и не рассказала о происхождении семейной реликвии.
За командой Чкалова последовали рекордные перелеты экипажей Героев Советского Союза М.Громова, В.Гризодубовой, В.Коккинаки. Неслучайно после спасения челюскинцев в 1934 году семь летчиков первыми были удостоены только учрежденной высшей награды Родины – Герой Советского Союза. В 1937 году мир аплодировал четверке папанинцев – участников первой дрейфующей полярной станции «Северный полюс».
Они приходятся на 1937-1938 годы, пик массовых репрессий, когда руководство страны широкомасштабно использовало героику достижений ее сынов и дочерей, талантливых ученых и конструкторов авиационной техники, создателей чудо-машин, нередко в условиях строго засекреченных «шарашек». Несмотря на свирепый быт, их отличала вера в необходимость дела, которому служили.
Хорошо об этом сказал журналистам самый популярный летчик Валерий Павлович Чкалов – в приемной начальника штаба перелета Василия Чекалова: «Вы понимать должны: не три человека летят – Ягор, Саша да Чкалов – летит вся Советская страна и держит экзамен всего мира… Мы ведь понесем на крыльях «АНТ-25» честь Родины!»
Величие подвигов не меркнет с годами.
20 июня 1975 года на аэродроме Пирсон-Филд в американском городе Ванкувере (штат Вашингтон) состоялась церемония открытия монумента в честь первого трансарктического перелета советских летчиков. От американского комитета по сооружению монумента пришло приглашение генерал-полковнику авиации Г.Байдукову, генерал-лейтенанту авиации в отставке А.Белякову и полковнику И.Чкалову, сыну командира корабля, принять участие в юбилейных торжествах.
Гости из Советского Союза прибыли по чкаловскому маршруту, проложенному 38 лет назад!
Вот тогда Игорь Валериевич узнал от Георгия Филипповича о втором, малоизвестном перелете СССР – США и поделился об этом с читателями журнала «Юность» в 1988 году.
«Июль 42-го. Телефонный звонок: «Вас вызывает Верховный Главнокомандующий!» - «Сейчас?» - «Да, Георгий Филиппович, немедленно!»
В кремлевской приемной он встретил Михаила Громова. «И тебя? - кивнул, здороваясь, Байдуков. - В чем дело?»
Сталин приветствовал летчиков на пороге кабинета. Пожал руки. «Знаю, что на фронт рветесь. Успеете! Сейчас мы ставим перед вами не менее важную задачу. По всему выходит, что, кроме вас, выполнить ее некому. И загадочно добавил – К сожалению, по дипломатическим каналам вопрос решить не удалось».
Задание было действительно неожиданным. Необходимо было лететь в США и лично с президентом Рузвельтом обсудить возможность поставок американской авиационной техники для нашего фронта…
В Белом доме все было таким же, как и четыре года назад. Разве только сам хозяин дома осунулся и заметно постарел. Рузвельта давно, еще со времен службы на флоте, мучил тяжелый недуг. Его всегда возили в кресле, но все же тогда, в 1937 году, он захотел встретить героев стоя и попросил поднять себя. Говорят, ни до, ни после этой встречи Рузвельт ни перед кем не вставал.
Как старому знакомому, Рузвельт улыбнулся Байдукову и сказал, что если к нему прислали таких уважаемых представителей, то вопрос важный и требует безотлагательного решения. Он не скрывал разногласий в американском правительстве по поводу оказания помощи Советскому Союзу. «Но мы, - заключил Рузвельт, - будем иметь дело только с друзьями вашего народа и непременно решим этот вопрос».

СТАРАЯ КНИГА

Семье Мовсесян-Ширванзаде

Милой жемчужине Армении –
Вы книгу надписали той,
Кто Маргаритой от рождения
Была не книжной, а живой.

Росла сама в семье писателя,
Отца вознес роман «Хаос».
Война ослушалась Писания –
Несла убийства и хаос.

Песню в полях сменили стоны.
О, Маргарита, где твой Фауст?
Вместо лютни фаустпатроны
Играют смерть, не зная пауз.

Нас память детства не подводит,
Воспоминаниям не рады:
Под бомбами горят подводы,
И танки лезут к Сталинграду.

А теперь еще об одном представителе рода – Сергее Сергеевиче Атаеве-младшем. Выпускник МИСИ им. В.Куйбышева в годы Великой Отечественной войны участвует в строительстве промышленных корпусов заводов, энергетических объектов.
В сорок пятом, после войны, его переводят в Белоруссию руководить восстановлением промышленных предприятий, и вплоть до пятидесятого года он осуществлял техническое руководство сооружением полного промышленного комплекса Минского тракторного завода. Большой начальник в Москве, поручая ответственнейшее задание в крайне сжатые сроки, пригрозил под конец беседы: «Не забывай, чей ты сын». Смертельным холодом Колымы обожгли эти слова. А он не забывал – замученный отец на всю жизнь оставался путеводной звездой, с ним мысленно делился радостями и горестями, просил совета. То правительственное задание выполнил с опережением назначенных сроков.
Мы с Ниной Аветовной вспоминали ее двоюродного брата, Сергея Сергеевича Атаева. Патриарх строительной отрасли скончался 28 декабря 2006 года, на 91-м году жизни. Заслуженный строитель и заслуженный деятель науки и техники Республики Беларусь, лауреат Государственной премии Совета Министров СССР, доктор технических наук, профессор БПИ, академик Российской академии архитектуры и строительных наук, Белорусской инженерной академии, Украинской академии строительства. В 2000 году Международная инженерная академия присвоила ему звание «Выдающийся инженер ХХ века» за особый вклад в развитие науки, техники и технологий, укрепление международного инженерного сообщества. В течение ряда лет он представлял интересы Белоруссии в ООН, был председателем рабочей группы по строительной промышленности в Европейской экономической комиссии в Женеве, выступал с докладами на ооновских семинарах в Будапеште, Варшаве, Осло, Париже, Праге, Софии… Основатель научной школы в Институте строительства и архитектуры Академии наук БССР и Белорусском НИИ организации и управления строительством, которые возглавлял десятки лет.
Наша беседа с хозяйкой дома не раз обращалась к литературе – Нина Аветовна была замужем за Юрием Мовсесяном, внуком народного писателя Армении Александра Ширванзаде (Мовсесяна). В семье сохранились скульптурный портрет дочери писателя Маргариты работы Ерванда Кочара, автографы М.Шагинян на книгах – супруг Мариэтты Сергеевны – Яков Хачатрян – переводчик на русский язык произведений Ширванзаде… Реликвии Дома друзей.
Все-таки куда подевался тот пилотский шлем и кем он был подарен?

Арсен ЕРЕМЯН
 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 6 из 11
Среда, 17. Июля 2019