click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Думайте и говорите обо мне, что пожелаете. Где вы видели кошку, которую бы интересовало, что о ней говорят мыши?  Фаина Раневская
Семейный альбом



ПОЧЕТНЫЙ ГРАЖДАНИН ГОРОДА ТИФЛИСА

https://lh3.googleusercontent.com/JAUy6fMOtZlFzFhsNNJ7pqyJTt_F4zpgpqGoB3MIK8qzKkoIdLHgLhoAqCe0M91oHz4lBSny_oPlNP28rmtGukRuC7dqKkwxUJtYwdhTf3B9lqiMC2CS_KQlsElw9Z7H6tLNCSFxhRiq6tqAN44Bc6lqdSWSgEHThjHsYRsuws7i5Df6tB_NTP6dVtUa_4gwdy1z6B645rQMUXPQ32zUaBsA3Wbc-urzjOi7R4hu1LdKC4l-O1SP2h51FCQ7ecDI72Cynfv8MDeu2VkJE5PAuV2gTaJSDQoBDeS6_gqKwdjGy3BnSVV_SxDkytqyFCnl5QKY9hWo5UtWSGZyyUAk8t7OhL00brEx67oUFkahgvNIlYPBCnnOz6ZAH6WGiJYf7Hly6lb75yCB3dKUqqTgPvVz0kbcfEJCYVeC4VMCW78RaANHxdaRv4U3u5d-sP8FwCsV-PIYOhiCDanoWTckR9oRUvUmQ4XUsbYgUTfRn2XO85EtW1oNXRTfygi-ImaXUW8_SwZnqnyR2kroGcbLbBtoKhHtx7V-jpZGQOZzSPqAMQF8b0MpruZCh4OTfqJ5qgQU=s125-no

Общеизвестно, что идея постройки в Тифлисе городского театра принадлежала наместнику Кавказа графу Михаилу Воронцову, и в первый же год своего правления он приступил к ее осуществлению. Предполагалось, что деньги на строительство, на обоюдовыгодных условиях, могут вложить частные лица, и первоначально такое желание высказал коммерции советник Соломон Абесаломов. Автор проекта здания, архитектор Иванов, уже в ноябре 1845 года предоставил Воронцову проект и смету, которая составила 200 тысяч рублей. Проект предусматривал, что театральное здание будет совмещено с торговыми лавками, которые должны приносить ежегодный доход не менее 10.000 рублей. Было несколько участков, которые могли быть выделены под строительство: «Николаевская площадь, в конце бульвара на южной стороне, или в линии с гауптвахтою и бульваром, или же близ Александровской площади, на части казенного пустопорожнего места, называемого Террасою, против дома начальника гражданского управления».
Проект Иванова показали вначале М.С. Воронцову, а затем С.Абесаломову, который хотел внести свои коррективы: он просил больше торговых площадей и предлагал использовать театральное помещение, когда там нет спектаклей, как  «хлебный магазин». Конечно, на таких условиях соглашения достигнуть не удалось, и Воронцов обратился к «Тифлисскому городовому общественному управлению с просьбой уговорить горожан и преимущественно хозяев, имеющих имения в  «Темных»  рядах, составить между собой товарищество для возведения на Эриванской площади, на городской земле, театрального здания с лавками в 2 этажа и с театром внутри здания».
Условия, выработанные Воронцовым, гласили: 1. Здание должно было быть построено за три с половиной года и земля (735 кв.саж.) передана в вечное и потомственное владение тем, кто выстроит здание. 2. Все лавки и торговые помещения, включенные в план здания, владельцы имеют право отдавать в наем «в собственную пользу». 3. Отделочные работы в театральной части здания должны быть выполнены по эскизам, указанным теми, кому будет это поручено. Театральная часть здания принадлежит городу и доходы от него, а также текущие ремонтные работы берет на себя город. 4. Городские власти следят за ходом строительства, и если оно не будет выполнено в срок, – половина доходов от торговли будет поступать в городскую казну до полного устройства театра.
На предложение Воронцова тифлисское купечество ответило письмом, в котором указывалось, что сумма, необходимая для строительства театра, слишком велика и им не удастся ее собрать, потому что все капиталы вкладываются в товар. Кроме того, возникновение на Эриванской площади большого торгового центра вызывало опасение у некоторой части купцов, что в новое здание, возможно, перейдет большая часть торговцев, и это может отрицательно сказаться на доходах тех, кто торгует в «Темных» рядах, и для многих это может стать разорительным. Однако они предлагали найти где-нибудь необходимую сумму, а местное купечество, как только торговый центр начнет работать, будет отчислять часть дохода для покрытия долга в течение 26 лет по банковским правилам, когда же долг будет полностью выплачен, здание перейдет в собственность города.
Воронцов рассмотрел ходатайство купцов и 15 апреля 1846 года ответил, что при всем желании не может найти необходимую сумму и вынужден обратиться к частному лицу, готовому вложить свои личные деньги.
26 августа 1846 года Воронцов написал письмо в Губернскую строительную комиссию: «Почетный гражданин Гавриил Тамамшев предлагает выстроить в Тифлисе, на Эриванской площади, по утвержденному плану, каменное здание для театра и лавок, с тем, чтобы как земля, так и само здание, по окончании постройки, поступили в вечное и потомственное его владение и чтобы город имел право пользоваться театром навсегда без платы».
Создание нового проекта театра было поручено архитектору Джованни Скудиери. 28 октября 1846 года Строительная комиссия заключила контракт с Гавриилом Тамамшевым, по которому ему была передана земля на Эриванской площади в «855 кв.саж. в вечное и потомственное его владение безпошлинно» с тем, что он построит на собственный капитал «каменное двухэтажное здание для общественного театра с лавками и погребами по проекту, утвержденному наместником и по указанию архитектора, который будет назначен начальством».
По окончании строительства  должна быть составлена гербовая бумага, которая утвердит его права на собственность, а театр перейдет в собственность города. В контракте было предусмотрено, что все торговые лавки, расположенные в здании,  должны быть заняты «красным товаром, галантерейными, модными, кондитерскими и вообще лавками, не безобразящими наружному взгляду...». Театр с буфетом также должны быть построены и оформлены за счет Тамамшева. Обязательным условием было использование при строительстве и оформлении  «добросовестных материалов, с изящною отделкою».
Следить за внутренним убранством театра возлагалось на ее Дирекцию, однако капитальный ремонт должен был осуществлять на свой счет Г.Тамамшев. Кроме того, ему давалось право иметь в собственности театральный буфет, и пользоваться доходами от него, при условии, что буфетчик должен удовлетворять потребностям театра и содержать его соответственно.
Г.Тамамшеву предоставлялось также потомственно иметь в театре «в бель-этаже одну ложу под № 15, без платежа...».
Театр, «как устраиваемый для общественной пользы», освобождался от всяких налогов.
Далее предусматривалась ответственность Г.Тамамшева за безукоризненное выполнение контракта, в противном случае все доходы от торговых лавок переходили в городской доход до полного «устройства театра».
Кроме того, в процессе возведения фундамента подземные стоки, идущие через Эриванскую площадь, необходимо было заключить в трубы и обеспечить безостановочное движение воды.
Все обязательства, взятые Тамамшевым, автоматически должны были перейти к новому владельцу, если здание будет продано.
Контракт был заключен 4 ноября 1846 года. «К подлинному контракту Тифлисский гражданин Гавриил Иванов сын Тамамшев руку приложил. При заключении сего контракта председательствовал гражданский губернатор ген.-м. Ермолов. Присутствовали: губернский предводитель дворянства кн. Орбелиани, начальник работ инж.-полк. Сонин, член кол.асс. Леус, архитектор Белой, член пор. Иванов, архитектор Скудиери и городской голова Тер-Грикуров. Скрепил секретарь Тимченко».
15 апреля состоялась торжественная закладка «Тамамшевского караван-сарая» с театром. В фундамент южного угла здания была заложена медная табличка с надписью: «В 21 лето благополучнаго царствования Императора Николая 1-го, Самодержца Всероссийскаго, при управлении и в присутствии наместника Кавказского ген.-адъют.кн. Воронцова, начальника гражданского управления ген.-л. Ладинского, Тифлисскаго военного губернатора ген.-м. Ермолова и многих почетных лиц, заложено здание перваго Русскаго театра в Тифлисе, иждивением почетного гражданина Гавриила Тамамшева, по проекту составленному итальянским архитектором Скудиери, 15 апреля 1847 года по Р.Х.».
Буквально на следующий день начались строительные работы, которыми сначала руководил «тифлисский гражданин Иосиф Ананов, а потом сын Тамамшева – Иван Гаврилович».
Работа шла успешно, но не обошлось и без проблем, связанных с потоками воды, стекающими по Эриванской площади. Была создана специальная комиссия, которая решила принять дополнительные меры для отвода воды, чтобы она не подмывала фундамент. Вместо одного запланированного решено было сделать два подвальных этажа, а стены возвести толще предполагаемых. Кроме того, вокруг театра была сделана открытая канава для света в подвальных помещениях и воздвигнут каменный парапет «против напора Сололакской воды» и выстроен «плитный» тротуар.
30 июня 1850 года Тамамшеву было разрешено построить фонтан на Эриванской площади с тем, чтобы он за свой счет направил  трубы «от дома Придонова, по улицам Нагорной и Вельяминовской и устроил бы провод воды к Армянскому базару из главного бассейна, откуда вода и ныне протекает в городские фонтаны».
Дополнительные проблемы, возникшие в ходе строительства, немного оттягивали завершение работ,  и Тамамшеву пришлось два раза обращаться к Воронцову за отсрочкой, которую после рассмотрения ему давали.
Предполагалось, что театр удастся открыть 1 июля 1851 года, но случилось несчастье: 5 июня, во время разрушения здания корпусного Николаевского собора погиб архитектор Скудиери, руководивший работами. Это насторожило Строительную комиссию, которая усомнилась в прочности театрального здания. Срочно начался его осмотр, и были обнаружены трещины в некоторых арках и сводах. Насколько они опасны, было поручено выяснить инженеру генерал-майору Евстратову, который сделал заключение о том, что трещины «не представляют опасности и произошли от осадки стен здания». Тем не менее была составлена новая комиссия, которая освидетельствовала здание 12-13 июля 1851 года и заключила, что капитальные стены возведены из кирпича и извести весьма прочно, но кладку производили местным способом, который не рассчитан на здание такого масштаба, что привело к возникновению трещин. Учитывая, что здание может быть повреждено во время землетрясения или воздействия воды, комиссия предложила провести дополнительные укрепительные работы и возвести несколько дополнительных опорных столбов. Кроме того, архитектору Белому, а затем городскому архитектору Иванову было поручено систематически наблюдать за театральным зданием, вплоть до полного окончания строительства, чтобы контролировать состояние возникших трещин.
12 апреля 1851 года открылся первый театральный сезон, однако некоторые работы внутри здания и частично вокруг него продолжались.
В феврале 1854 года была составлена опись недоработок, которые надо было устранить в кратчайшие сроки для полного завершения всех работ. В опись были включены: несколько не заделанных трещин, необходимость устранить протечку крыши и завершение монтажа отопительных печей в театре. Самой серьезной проблемой оставалось устройство резервуаров для воды с трубами, что делало здание уязвимым при пожаре.
Работы были закончены в сентябре 1854 года. Учитывая дополнительные работы, связанные как со строительством театра, так и вокруг него, а также устройство фонтана и водопроводных труб под всей площадью, общая сумма расходов Гавриила Тамамшева составила около 500 тысяч рублей.


ТАМАМШЕВЫ

Семья Тамамшевых была известна еще со времен грузинского царя Георгия XII. При дворе они занимались торговлей и обеспечением. А в XIX веке уже были состоятельными людьми и входили в число купцов I гильдии Российской империи, имели право самостоятельно торговать не только внутри страны, но и за ее пределами, совершать крупные сделки. Один из них – мой прапрадед Гавриил Иванович Тамамшев. Как свидетельствуют семейные предания, он был необыкновенным человеком. Внешне очень видным, интересным, умным, начитанным, культурным, как и все Тамамшевы.
В 30-е годы XIX столетия Гавриил Иванович уже был Почетным гражданином города Тифлиса, крупным меценатом, советником кoммерции,  кавалером ордена Станислава III степени, за особые заслуги ему даровали дворянство.
Благотворительность была смыслом жизни семьи Тамамшевых. В 40-е годы XIX в. Гавриил Иванович построил самый крупный на Кавказе военный госпиталь – три двухэтажных каменных здания. Кстати, там проводил показательные операции знаменитый хирург и анатом Иван Пирогов. Гавриил Иванович построил несколько церквей, в том числе католическую. Он был единственным поставщиком провианта для войск Кавказского корпуса, построил мельницу, серную баню,  имел крупный конный завод.  
К середине XIX в. cозрела идея создания на Кавказе культурного центра.  По инициативе графа Михаила Воронцова было решено построить в Тифлисе театр. Поскольку ни один из местных купцов не решился вложить средства в это дело, всю ответственность взял на себя Гавриил Иванович вместе с сыном Иваном. В 1846 году он подписал договор о строительстве. На это предприятие им было затрачено 500000 рублей  серебром. Территория на Эриванской площади, где выделили место для театра, нуждалась в капитальном благоустройстве.
15 апреля 1847 г. началось строительство. Здание должны были построить вместе с торговыми рядами, так называемым Караван-сараем. У меня хранится генеральный план этого Караван-сарая…
Театр Тамамшевых просуществовал 23 года, вплоть до пожара в 1874 году. Была версия поджога со стороны одного из торговцев – Лазарева. Ему присудили 9 лет каторги, а затем поселение в Сибирь. Тогда выяснилось, что в Тифлисе не было пожарной службы. В течение 16 часов на ослах возили воду из Куры, но театр спасти не удалось.
Это было большим ударом для моего прапрадеда, но  он не захотел  восстанавливать театр. Восстановили только Караван-сарай,  который просуществовал до 1932 года.
У прапрадеда Гавриила Ивановича, по некоторым сведениям,  был родной брат Егор. О его семье и о нем я знаю немного. Он тоже был купцом I гильдии, меценатом. Егор Иванович сделал очень много для Тбилиси и Грузии.  Его сын Михаил Егорович получил блестящее образование, принимал активное участие в общественной жизни города. Внук Василий стал военным, дослужился до чина генерал-майора, участвовал в войнах и до 1916 года был адъютантом особых поручений при главнокомандующем  Кавказской армии. Дочь Михаила Егоровича Екатерина связала семью Тамамшевых с семьей Эристави, помогала грузинской интеллигенции. Она издала первый сборник стихов дяди своего мужа – Николоза Бараташвили. Другая дочь Михаила Егоровича Елизавета связала семью Тамамшевых с семьей Смирновых-Россет.
В фамильном древе до меня – Наталии Ивановны Тамамшевой (пятое поколение) – прослеживается такая преемственность: прапрадед Гавриил Иванович, прадед Иван Гавриилович, дед  Гавриил Иванович, мой отец Иван Гавриилович.
У прадеда Ивана Гаврииловича был сын Михаил Иванович, получивший образование в Петербурге и Париже. Он читал лекции, был специалистом по Востоку и истории Кавказа. Вернувшись из Парижа, он подарил городу свою уникальную библиотеку, состоящую из 10000 редких книг. Эти книги стали основой Национальной библиотеки Грузии.
Другой сын Гавриила Ивановичa – мой дед получил образование в Петербурге, принял участие в Русско-японской войне, до 1921 года поддерживал торговлю в Тифлисе, руководил своим Караван-сараем. Он женился на моей бабушке Екатерине Левановне Гургенбековой. В 1910 году у них родился сын – мой отец Иван Гавриилович Тамамшев, который стал инженером-строителем  и в советское время перенес все невзгоды, связанные с фамилией капиталиста. Чтобы поступить в Грузинский политехнический институт, вынужден был пойти на стройку рабочим – с целью получить профсоюзную книжку и разрешение на поступление в институт, который в итоге успешно окончил, получив диплом инженера-строителя. Там же он встретил мою мать – Клавдию Николаевну Мамонову. Они поженились в 1937 году. С первых дней Великой Отечественной войны отец был призван в армию, ушел на войну рядовым и пропал без вести.
Я родилась в июле 1941 года, росла без отца, окончила Тбилисский государственный университет по специальности русский язык и литература. 48 лет преподавала в школе, теперь на пенсии. Наше фамильное древо Тамамшевых продолжает моя дочь Елена Григорьевна Нога-Гагуа, зять Заза Гагуа и два внука Ника и Нодари. С 1996-го года дочь работает в аппарате Парламента Грузии, сначала в Департаменте информационных технологий, затем в Департаменте по связям с общественностью.


Наталия Тамамшева


Аида БАБАДЖАНОВА

 
ДРУЖБА ПОЭТОВ

https://lh3.googleusercontent.com/5xqm7w4WeOxBoif-IE3hza4VlAuu_ifvGraV9AHUFDMZ5cCe8zp_ROg7hXYP0JYtxpOKPNW0yfaU0EsmObmoHcDKlW-qHd9m32kkV6Iln51DsYSuU5LSqiEDSM9fH4jhYSukJabgycKP2F4z2txZ0lsvXeWnKFaJA7zebsvHEeTKFkqYRCTY6GCwOgNXXu4klsNRoTSYErOvI3tj7aWHHtOR-NBIewUURhvnJFDAzJP2E7opHMmQWtsBWzHqbPpuJYHNpirp7B4_JJoYWGTxRx7Vn9t8W5DuTebc3DxSCnlzMv0S6Fv8lVUX_6PX0CfNXKMxnIgl2XeGk7NZH59xDVuJpXn7P1rS3n7FkUmVsTf3_EHW_b7P5wSbDZ0GegkZS6KR0x1-5zrMs6VHcn-L9VrrdfzHxFQ1SujpPqUXePQgYHILQ26A0MSLE9q3rFuxbz1QCxrJR_aEGN8oZuCb6gKHm3tqIVfvh-QHUJP22UXWhum9HPB-MWtcC21j3fUvrphks_hUGw9wLnarNnv6cHFSy_jJGbC096bvI3PO1sU=w125-h124-no

Среди известных деятелей русской культуры, связанных с Грузией, особое место занимает выдающийся поэт двадцатого века Николай Алексеевич Заболоцкий. Переводы Ш.Руставели, Д.Гурамишвили, Гр.Орбелиани, И.Чавчавадзе, Важа-Пшавела, современных грузинских поэтов, притом на высоком профессиональном уровне, цикл лирических стихов о Грузии – мало кому удавалось сделать так много. Кроме сугубо творческих интересов, Заболоцкого с видными писателями Грузии связывала настоящая, крепкая дружба.    

Мне придется сказать несколько слов о себе, просто потому, чтобы читателю стало понятно, как я познакомился с Заболоцкими и в каких отношениях была моя семья с ними. Мой отец, Шалва Соломонович Сирадзе и Симон Иванович Чиковани были женаты на сестрах – Элисо Николаевне и Марике Николаевне Элиава. У отца была маленькая коммунальная  квартира около площади Воронцова, с общей кухней и туалетом. Когда я родился, Симон и Марика решили, что малыша нельзя держать в таких условиях и перевели нас всех к себе, в известный тогда в Тбилиси «одиннадцатиэтажный» дом на площади Героев. Так, с 1944 по 1951 год, мы жили у Чиковани. Да и после, я большую часть времени проводил у них. Вот там, в детстве и юности, мне и довелось видеть и общаться с близкими друзьями Симона и Марики, с Б.Пастернаком, Н.Заболоцким, Н.Тихоновым, П.Антокольским, И.Андрониковым, А.Тарковским, А.Межировым, а позже – с Е.Евтушенко, Б.Ахмадулиной, К.Кулиевым.
С.Чиковани и Н.Заболоцкий познакомились в Ленинграде в начале тридцатых. Николай Алексеевич был тогда автором нашумевшего сборника «Столбцы», участвовал в литературном объединении «ОБЕРИУ» (Объединение Реального  Искусства), в котором состояли Д.Хармс, Н.Олейников, А.Введенский, И.Вагинов, И.Бахтерев, Е.Шварц, с ними были близки К.Малевич и П.Филонов. Обериуты отказались от традиционных форм искусства, культивировали гротеск, алогизм, абсурд, испытывали влияние В.Хлебникова, но не принимали «заумь». Понятно, что Заболоцкий считался эдаким бунтарем.         
Вот такой бунтарь стоял перед Чиковани тогда, в 1935 году, в Ленинграде. К удивлению Симона Ивановича, его визави был скорее похож на серьезного ученого, чем на поэта-бунтаря. Он разговаривал спокойно и веско, взвешивая слова, но глаза искрились живостью и юмором. При этой первой встрече Заболоцкий сказал Чиковани, что очень заинтересован грузинской поэзией, что собирается переводить Гр.Орбелиани. Взаимная симпатия переросла в крепкую дружбу после их следующей встречи в Минске, на всесоюзном совещании поэтов. В 1936 году Заболоцкий приехал в Тбилиси, приехал, чтобы подготовиться к очень серьезной работе. Он начал переводить «Витязя в тигровой шкуре». Это было его первое приобщение к миру Руставели, причем ему поручили сделать сокращенный перевод и переложение поэмы для юношества. По этому поводу Заболоцкий писал Тициану Табидзе: «Я, признаться, одно время думал, что переделка для детей не может заинтересовать публику: мы еще не привыкли по-настоящему учитывать интересы массового читателя. Но ведь Руставели написал народную вещь, в Грузии она известна всему народу. Значит, и в русском переводе мы должны постараться довести ее до широких масс читателей».
В Тбилиси Заболоцкий работал в Литературном институте им. Ш.Руставели, близко сошелся с писателями и поэтами Грузии, деловые контакты переросли в дружбу. Он знакомится с литературой, культурой и историей Грузии. Поездка в Картли привела к созданию «Горийской симфонии», и хотя идеологический фон этого стихотворения ясен, в нем прекрасно передано восхищение историческим прошлым Грузии и ее прекрасной природой:    

Взойди на холм, прислушайся к дыханью     
Камней и трав, и, сдерживая дрожь,
Из сердца вырвавшийся гимн существованью,
Счастливый, ты невольно запоешь.    

Николай Алексеевич пробыл в Тбилиси около месяца. Параллельно с Руставели Заболоцкий начал работу над переводом «Алуды Кетелаури» Важа Пшавела. В мир поэзии великого грузинского поэта его ввел Симон Чиковани. Он считал, что Заболоцкому был близок поэтический язык Важа Пшавела. Много лет спустя Чиковани писал: «Если в переводе Заболоцкого бурные душевные боренья героев звучат с некоторой сдержанной интонацией, то зато блестяще переданы монументальные живописные образы и необыкновенные поэтические видения Важа Пшавела».
Осенью 1936 года Заболоцкий писал Симону Ивановичу из Ленинграда: «Сейчас я еще под обаянием вашего милого гостеприимства и все еще кажется, что вот-вот увижу тебя, толстого Тициана, красавца Ило Мосашвили, что вместе зайдем в духанчик и я еще раз услышу «Светлячка» и «Сулико». Конечно, я никогда не забуду моего первого знакомства с Грузией, и воспоминание об этом тифлисском месяце будет одним из самых дорогих воспоминаний в моей жизни. И я бесконечно благодарен всем вам, тебе и Марии Николаевне в первую очередь за это прекрасное время, за наши путешествия, пирушки и разговоры».
Однако наступали годы лихолетья, в застенках НКВД погиб Олейников, не вернулись из лагерей Хармс и Введенский, а самого Заболоцкого начали травить, обвинять в апологии кулачества, в формализме, очернительстве и других «грехах». В марте 1938 года он был арестован по делу об антисоветской пропаганде и после моральных и физических пыток заключен в лагерь в районе Комсомольска-на-Амуре, а затем в системе Алтайлага.
Николай Алексеевич после освобождения из лагеря жил в Караганде, где закончил переложение «Слова о полку Игореве», признанное лучшим в ряду опытов других поэтов. Именно это помогло ему в 1946 году добиться разрешения жить в Москве под надзором органов внутренних дел, не имея ни квартиры, ни постоянного заработка. Заболоцкий ютился то у Ираклия Андроникашвили (Андроникова)  в Москве, то на даче В.Каверина в Переделкине. Супруга Ираклия Луарсабовича Вивиана Абелевна вспоминала: «Было очень тяжело слушать, как Николай Алексеевич каждый день звонил «туда» и мертвым голосом говорил «говорит Заболоцкий».
Во второй половине сороковых Заболоцкие несколько раз приезжали в Тбилиси. С.Чиковани помог своему другу оформить договор с издательством «Заря Востока», устроил его в литфондовский дом отдыха в Сагурамо. Николай Алексеевич упорно работал над переводами Важа-Пшавела. Мой отец вспоминал, как однажды Заболоцкий, переполненный впечатлениями, вышел из кабинета, где он работал и восторженно сказал, что перевел потрясающее место. Оказывается, это был сон Квирии из поэмы «Бахтриони».
Марика Николаевна старалась угодить гостю, вкусно накормить его. «Николай Алексеевич, что бы вы предпочли на обед», – спросила она как-то гостя. «Ну что, гречневой каши и щей, – ответил Заболоцкий. «Ой, – смеялась Марика, – а я все изощрялась, не знала что выбрать – гадазелили, баклажаны с орехами или цыпленка в гранатовом соусе!»
Однажды вечером за дружеским столом коротали время Симон, Николай Алексеевич и Бесо Жгенти. Друзья беседовали, шутили и попивали коньяк. Марика в тот день варила варенье, ей пришлось ненадолго выйти, и она попросила мужчин присмотреть за вареньем, изредка помешивать его, чтоб не подгорело. Вернувшись домой, она к своему ужасу обнаружила, что вся кухня была перепачкана вареньем. Мужчины честно, по очереди, с большим рвеньем, помешивали массу в тазу, но будучи уже навеселе, делали это так энергично, что разбрызгали варенье буквально от пола до потолка!        
Мне было пять пет, когда Марика решила, что я должен знать содержание «Витязя в тигровой шкуре». Переложения для детей поэмы на грузинском языке не существовало, и мы начали читать перевод Заболоцкого. Конечно, сюжет поэмы произвел на меня большое впечатление, а ее персонажи, особенно Автандил, стали моими любимыми героями. Только одного я не мог понять, почему Тариэл и Автандил, витязи и воины, так много плачут. Марика рассказала о моем недоумении Николаю Алексеевичу. «Знал бы Зурабчик, сколько слез я сократил», – рассмеялся Заболоцкий.    
Хочу сказать несколько слов об отношениях Чиковани и Заболоцкого. Их связывала не только человеческая близость, но и схожие взгляды на поэзию. Было много общего в их художественном восприятии мира, поэтических приемах, в принципах перевода. Оба были мастерами «яркого живописного образа». Вспомним, к примеру, «Любите живопись, поэты» Заболоцкого и «Цвет – украшение стиха» Чиковани. Также близко их отношение к роли метафоры.
«Метафора, пока жива, всегда алогична, если же алогичная метафора перестает для поэта быть только средством, то есть только поэтическим приемом и становится самоцелью, то она превращается в бессмыслицу» (Заболоцкий).
А это Чиковани: «Метафора для меня была не просто аксессуаром и тем более, не декоративно-украшательским приемом, а своеобразным микроскопом или телескопом, открывающим мир, принципом упорядочения поэтической действительности».
Может, не случайно и то, что оба поэта перевели «Слово о полку Игореве». Об этой близости Заболоцкий писал Симону в 1947 году: «Прочел твою «Песнь о Д.Гурамишвили». Это, несомненно, одна из основных и лучших твоих вещей, свидетельствующая о непрерывном росте твоего таланта – очень своеобразного, выразительного и мне лично весьма близкого и привлекательного».    
После 1953 года стал налаживаться быт Заболоцких. Ник. Алексеевич получил в Москве квартиру на Беговой улице, вышел сборник его стихов, правда, очень сокращенный, в  нем нет ни одного стихотворения из «Столбцов», он усиленно работает над полным переводом Руставели. Дружеские встречи продолжаются в Москве. Друг Заболоцкого, писатель Ник. Степанов вспоминал: «Он особенно любил Симона Чиковани и его жену Марику Николаевну. Каждый их приезд в Москву превращался в настоящий праздник». Творчество Заболоцкого претерпело значительную эволюцию. Это случилось не только из-за сильнейшего идеологического пресса тоталитарной системы, с ее жесточайшим преследованием всякого инакомыслия, индивидуальности, творческой свободы. Меняется характер лирики Заболоцкого, это уже лирическая медитация, глубокое раздумье о цели творчества, о смысле жизни, о месте человека в мире природы. Мировоззренчески Заболоцкий близок к русскому космизму, Вернадскому, с его теорией взаимной обусловленности биосферы и ноосферы. Его поэтический язык становится уравновешенным и простым, ясным. Но это не примитивная простота, а «высокая простота» (С.Чиковани), к чему в конце концов стремится каждый большой художник: к полному соответствию поэтической мысли и формы выражения. О такой простоте писал Б.Л. Пастернак: «Нельзя не впасть к концу, как в ересь, в неслыханную простоту».
Симон Иванович вспоминал: «Мы были в Переделкине у Пастернака, Коля прочел ему свои новые стихи. Николай Алексеевич, да по сравнению с вами я просто борец, – полушутливо сказал Пастернак». Последний раз я видел Николая Алексеевича в Москве, в 1954 году. В номере гостиницы «Москва» Симон и Заболоцкий просматривали вышедший сборник поэм Важа Пшавела в  переводе на русский. Николай Алексеевич тепло приласкал меня, расспросил о моих делах, похвалил, когда узнал, что я запоем читаю «Войну и мир». Мне в те дни исполнилось десять лет, Николай Алексеевич сказал, что хотел подарить детскую книгу, но когда узнал, что я читаю Толстого, пришлось подарить ту серьезную книгу, что оказалась под рукой: «Собор Парижской Богоматери» В.Гюго. Помню, как Заболоцкий читал эпиграммы, то ли свои, то ли чужие. Читал он степенно, с серьезным выражением лица, только в глазах прыгали веселые чертики.
В конце сороковых всеми мыслимыми и немыслимыми премиями был осыпан роман В.Саянова «Небо и земля». Николай Алексеевич с едва скрытым комизмом прочел такую эпиграмму: «Прочел читатель медленно большой роман Золя, потом прочел Саянова – «Небо и земля»! Последнюю строку Заболоцкий читал подчеркнуто, подняв вверх указательный палец.        
В 1957-м году Заболоцкий завершил работу над полным переводом Руставели. В своем выступлении Николай Алексеевич рассказывал: «Поэт Симон Чиковани еще в довоенное время познакомил меня с Грузией, ее историей и культурой и привлек мое внимание к ее литературе. Он редактировал мой перевод поэмы Руставели и в течение многих лет помогал мне своими советами и многочисленными указаниями. Большую помощь оказали мне и другие грузинские писатели и литературоведы. Из них Г.Леонидзе редактировал перевод Гурамишвили, а П.Ингороква – перевод Важа Пшавела. Сложный труд поэта-переводчика был бы невыполним без постоянной помощи этих истинных друзей нашей многонациональной культуры».
В 1957-1958 годах в печати появились два стихотворения Заболоцкого и Чиковани – «Гомборский лес» и «Переход через Гомбори». С этим событием связана интересная история. Путешествуя по Кахети, друзья под впечатлением поразительной красоты гомборского леса, хребта и выхода в Алазанскую долину, решили устроить поэтический турнир, состязанье, кто лучше передаст это впечатленье стихами. Как говорил мне отец, такой турнир они устраивали и раньше, в тридцатых годах, так тогда родилась «Горийская симфония» и «Картлийский садовник» Чиковани. Не могу ручаться за достоверность рассказа моего отца, но относительно «гомборских» стихов – все правда, это я помню сам. Как писал Гия Маргвелашвили, не важно, кто победил в этом поэтическом турнире – выиграла поэзия и выиграл читатель. Образный язык поэтов близок, живописные образы поразительно динамичны, пейзаж живет, действует, вызывает множество ассоциаций. Поэт становится частью природы, а природа очеловечивается. Только у Заболоцкого сравнения навеяны классической живописью, а в конце стихотворенья Чиковани появляется образ, связанный с детскими впечатлениями сельского мальчика. Вот отрывок из Заболоцкого:

Меж кленом и буком ютился шиповник,
Был клен в озареньи и в зареве бук,
И каждый из них оказался виновник
Моих откровений, восторгов и мук.
Здесь осень сумела такие пассажи    
Наляпать из охры, огня и белил,
Что дуб бушевал, как Рембрандт в Эрмитаже,
А клен, как Мурильо, на крыльях парил.

Да простит читатель мой неумелый подстрочник, но некоторые важные детали стихотворения Чиковани ускользнули из в целом прекрасного перевода А.Межирова. В «Переходе через Гомбори» на платаны накинут разноцветный ситец, в листве ясеня дрожат персты Создателя, затаившийся лес кричит, и, наконец, солнце садится на облучок облака. Этот образ арбы, связанный с детскими днями, появляется у Чиковани и в «Картлийских вечерах»: вечерний сумрак приближался издали, как аробная песнь.
Последнее обращение к Грузии у Заболоцкого было в 1958 году, он написал стихотворение к 1500-летию Тбилиси: «Здравствуй, славный город юга,/ Здравствуй, вечно молодой!» Приехать на юбилейные торжества он не смог из-за болезни. 14 октября 1958 года Николай Алексеевич Заболоцкий скончался.
Во время болезни Симона Чиковани в «Вопросах литературы» напечатали замечательные лирические стихи Заболоцкого, созданные им в последние годы жизни. Симон, Ника и я сидели в кабинете Симона, и мы читали ему, уже потерявшему зрение, эту подборку. Симон Иванович сидел молча, иногда шепотом повторял особенно понравившиеся строчки, причмокивал от удовольствия. Когда я начал читать «Слепого», на минуту запнулся, но тут же понял, что остановка создала бы еще более неудобное положение. Симон дослушал до конца, а потом повторил вполголоса:

А вокруг старика
Молодые шумят поколения,
Расцветая в садах
Сумасшедшая стонет сирень,
В белом гроте черемух
По серебряным листьям растений    
Поднимается к небу
Ослепительный день.

В 1975 году в Москве состоялся вечер поэзии Симона Чиковани, посвященный его памяти. Через несколько дней нас к себе на обед пригласила вдова Николая Алексеевича, Екатерина Васильевна. Ника, я с мамой, сестрой Лизой и моей женой Русудан. Получился очень приятный вечер, мы многое вспомнили, сын Николая Алексеевича Никита, продолжая традиции отца, по-грузински руководил столом, был тамадой. Пили мы любимое вино Заболоцкого – красное Телиани. Вокруг шумели очаровательные внучата Заболоцких – Катя, Ириша и Иван. В последующие годы, когда нам пришлось возить мою старшую дочь на лечение в Москву, Екатерина Васильевна была очень внимательна к моим, заботилась, приглашала к себе, ласкала маленькую Марику.
На пасху 1989 года мы получили от Екатерины Васильевны такое письмо:
«30.04.89.
Дорогие наши, любимые, родные, что с вами? Каждый день звоню в Тбилиси, но нет связи, пожалуйста, откликнитесь, если получите это письмо. Трагедию в Тбилиси воспринимаем, как личное, непоправимое горе, и еще стыд за то, что были русские карательные войска. Нет слов выразить нашу печаль и сочувствие Грузии. Обнимаю, целую.

Ваша Екатерина Заболоцкая.
Христос воскресе! Да хранит вас Бог!»


Зураб СИРАДЗЕ

 
БЕЛАЯ ГОЛУБКА

https://lh3.googleusercontent.com/6ta2WxHP3e8bS9Eci5w5f80msPrjRz2zGJ_JLrLCxi2FwjvCnQZCs_7CC3VOOFwBZBrpxXiKF9gI3G8n52ca1TOL82lhlD6LSHchE_Zq-IA9TWRG3iHUnQ5d4r2-zqEwOZ7_AbzwN8TrefKCfmELwvy1YdcJujNha-MAYQ1dMvTPkvpeF9zixbCm5SI19eUeGazJHnouC6g4PEt-5Vn06P-c2b5XTtLs6uyp1ASgDxvxtkEgdRs0iXd5BC-wV5h0Fg0B6a3bHumV9yCOjmHPCXFRrIMvfpM_ivEWpb27dsm7qfPf90078RIv19zuiFZIDAIldJyid6DXcWGHIQH5VO8RwBZYTheI83-ZpX0bbKwQQoFN3yu-oaUZzKNKxS6G1zqmPnILmlnJz9X7FZMTL9BhuaewxsQo5KJN6VgI2ByNf_wNhwcIPK_uhJHkE8q_7aqsk28ykjhUdjjiC7CxFCcnwwgnIYGlaEc_ACrovSV8ICB6XCtYTb34cff7S1GQCTOiSdyYQb_gGBzvSyvZrTkGlbQRYaX4iNrrWI7UJ58=s125-no

Белыми голубками называли сестер милосердия в годы Первой мировой войны. Одной из них была наша соотечественница – княжна Нино Джорджадзе. Почти четыре года она, эта милая барышня из аристократического семейства, провела на войне. Стала своеобразным летописцем фронтовых будней, донесла до нас, сегодняшних, свои мысли и переживания в дневниковых записях. И внесла неоценимый вклад в историю: фотокамера Нино Джорджадзе запечатлела дни и лица одной из самых страшных войн.

«Кавказский фронт в фотообъективе Нино Джорджадзе» – выставка под таким названием, посвященная 100-летию Первой мировой войны, нынешним летом была представлена в тбилисской Национальной галерее им. Дмитрия Шеварднадзе. Помимо  фотографий, созданных на Кавказском фронте в 1914-1918  годах, в экспозиции были  также письма, документы, грамоты, дневники, личные вещи и фотографии из семейного архива. Эта выставка стала данью памяти не только этой удивительной женщины, но и всех, кто из Грузии отправился на поля сражений, кто воевал, кто сложил головы в беспощадной бойне. На всех фронтах Первой мировой только из маленькой Грузии сражались 70 генералов и сотни офицеров.
Организаторы этой замечательной, не только профессионально, но и эмоционально подготовленной выставки заслуживают слова самой искренней благодарности. Генеральный директор Национального музея Грузии Давид Лордкипанидзе, куратор Музея истории Тбилиси Лика Мамацашвили, автор проекта и книги-альбома «Первая мировая война глазами грузинской женщины» Тамар Лордкипанидзе. Альбом был издан при поддержке министерства культуры и охраны памятников Грузии и Швейцарского офиса по сотрудничеству на Южном Кавказе (SCO).  Об этой книге-альбоме хотелось бы сказать особо.
Тамар Лордкипанидзе – представитель семьи, которая на протяжении долгих лет бережно хранила, правильнее было бы сказать, лелеяла все, что касалось жизни семьи Джорджадзе и Багратиони-Мухранели. Архив Нино Джорджадзе можно назвать уникальным: фотографии представляют интерес не только для историков, но и этнографов, и географов. Они отражают как значительные события военной действительности, так и бытовые сцены, здесь лица – от высших военных чинов до рядовых солдат, типажи этнографических групп и виды сел и городов, давно исчезнувших или полностью поменявших облик. Альбом, посвященный Нино Джорджадзе, которую  можно назвать не просто фотолюбителем, а первой грузинской женщиной – военным фоторепортером, составлен продуманно, с тонким вкусом и, что самое главное, с большой любовью.
О событиях той войны, с начала которой прошло 100 лет, не все знают. За целый век, пожалуй, кроме исследователей, историков, мало кто вспоминал о том, какой страшной была война, которая покончила с миром на огромной территории, унесла сотни и сотни тысяч жертв и какой кровавой жатвой – революцией в России – завершилась.
Именно революция и последовавшие за ней события расставили акценты так, что Первой мировой войне (ее неформально называли Германской, потом Великой) позже присвоили «титулы» Неизвестной и Забытой, в советское время официально и с пренебрежением называли империалистической. Радикальные перемены в общественно-политическом устройстве многих стран, в том числе и Грузии, позволили обратиться в прошлое за правдой, к той реальности, которая была спрятана за пропагандистскими лозунгами и скрыта в умолчаниях. Именно Первая мировая стала трагическим прологом к веку, который Осип Мандельштам прозорливо назвал волкодавом.
А война действительно была одним из самых широкомасштабных вооруженных конфликтов в истории человечества: 38 государств, по свидетельству историков, с населением колоний свыше 1,5 млрд. человек были в нее вовлечены.
«Не достигнув значительно более высокого уровня добродетели и не пользуясь значительно более мудрым руководством, люди впервые получили в руки такие орудия, при помощи которых они без промаха могли уничтожить все человечество», – писал о Первой мировой Уинстон Черчилль.
Как и почему прелестная грузинская барышня, воспитанная в одном из известных в Грузии аристократических семейств, добровольно отправилась в ад, на войну, о которой газеты с самого начала сражений сообщали ужасные подробности? Вглядитесь в ее лицо: благородные строгие черты, чуть заметная нежная улыбка, но вместе с тем твердый взгляд и сколько в нем уверенности, силы, достоинства и, пожалуй, решимости. Корни внутренней духовной свободы и самостоятельности этой девушки были, конечно, в укладе жизни ее семьи. Дочь известного грузинского предпринимателя и общественного деятеля Захария Джорджадзе и Тамар Багратиони-Мухранели именно в семье восприняла  идеи просвещенного либерализма.
Захарий Джорджадзе учился в Австрии и Франции, приобщался к секретам европейского виноделия в Монпелье. Он первым в Грузии стал скупать виноград у населения, в своем хозяйстве заложил основы применения технологии европейского виноделия. В 1888 году на международной сельскохозяйственной выставке в Брюсселе грузинское вино, представленное им и его компанией, получило золотую медаль. Семья Захария Джорджадзе и Тамар Багратиони-Мухранели выделялась европеизмом и вместе с тем бережно хранила грузинские традиции.
Нино окончила Закавказский девичий институт императора Николая I, (общепринятое название – институт благородных девиц). Она продолжила учебу в Швейцарии. Потом была Австрия, занятия в Венской консерватории. Музыкальность была даром всей семьи. И серьезные занятия музыкой были естественны и необходимы душе этой тонкой и глубоко чувствующей девушки.
На фото 1907 года Нино с группой студентов, видимо, на экскурсии: у всех в руках палки, вокруг лежит снег. И снова она обращает на себя внимание тем, что стоит в первом ряду и по лицу видно, что она готова продолжить путь, каким бы трудным он ни был. После Австрии она уехала в Париж, в Сорбоннский университет. Получать знания, совершенствоваться в музыке и увлекаться спортом – так можно определить этот период жизни Нино.
В доме, в котором росла Нино и два ее старших брата, в Сабуе, их родовом поместье (Кварельский район, Кахети, Восточная Грузия), отец устроил теннисные корты. И вся семья, Нино и ее братья с друзьями постоянно проводили турниры и соревнования.  А фотографии, которые рассказали нам о том, каким прекрасным был двухэтажный дом в Сабуе, какой великолепный сад окружал его, как играли в теннис на кортах и какой красивой была веранда, где всегда собиралась молодежь, эти светлые и радостные фотографии были сделаны братом Георгием. Он увлекался с юных лет фотографией. И именно он научил сестру снимать и подарил ей  фотоаппарат фирмы «Кодак». И с этим «Кодаком» Нино Джорджадзе не расставалась всю войну.
Георгий – блестящий офицер царской армии, участник войны с Японией, всегда находил время для съемок. Во время службы в Маньчжурии, где стоял его полк, он создал интереснейшую фотосерию «1904-1905 годы». Ему не суждено было заниматься любимым делом. После окончания Первой мировой войны он погиб в России от рук большевиков – в 1918 году.
Старший брат Нино Александр – ученый, известный инженер-путеец, строитель тоннелей, профессор университета, автор многих книг и научных трудов. В 1928 году был в научной командировке в США. В 1937 году его арестовали, сослали в Соловецкий лагерь особого назначения (СЛОН) Главного управления государственной безопасности НКВД СССР, где он и погиб.
И еще одна горькая страница (в числе многих других) в истории этой замечательной семьи. Брат матери – Александр Ираклиевич Багратион-Мухранский – командир лейб-гвардии Конного полка, генерал-лейтенант, участник войны. После революции возвращался на Кавказ, к своим. В Пятигорске в октябре 1918 года был задержан и в числе других заложников без суда убит (зарублен большевиками на горе Машук).
Три снимка в альбоме-книге, которые также нельзя обойти вниманием – ближайшее родство Нино Джорджадзе. Михаил Александрович Багратион-Мухранский – полковник Гусарского полка в 1927 году был убит в собственном имении в селе Икоти.
Красавица княжна Анастасия Андроникашвили. Ее звали близкие Анета, она одной из первых ушла на фронт сестрой милосердия и погибла в первый же год войны.
В бою под селом Загроды в Галиции в 1915 году  погиб штабс-капитан пехоты, князь Константин Александрович Багратион-Мухранский – супруг Татьяны Константиновны Романовой. Ей (правнучке императора Николая I) удалось перевезти прах мужа во Мцхета и захоронить в кафедральном соборе Светицховели. В эмиграции в Женеве Татьяна Константиновна постриглась в монашество с именем Тамара (в память о царице Тамаре, потомком которой был ее муж) и переехала в Иерусалим. Здесь она стала настоятельницей Елеонского монастыря, где и обрела последний покой.
...Летом 1913 года Нино с друзьями отдыхала в Абастумани. Это было последнее спокойное мирное лето. Наверно, можно сказать – счастливое лето. Много друзей вокруг, у всех веселые, радостные лица.
Война началась в июле. Думается, близкое окружение уговаривало Нино остаться дома. Но она (пожалуй, ее биография до этого периода дает основание думать, что она всегда руководствовалась исключительно собственным выбором в жизни) пошла на курсы сестер милосердия. Курсы работали в Михайловской больнице. Сестрам читали лекции и вели практические занятия. Музыкальные руки Нино Джорджадзе быстро и сноровисто справлялись с перевязками и со всеми заданиями, которые сестрам поручали. Можно предположить, что она рассказывала дома о лекциях, о философии сестринского дела, которое основывается на 4 основных понятиях: пациент как личность, сестринский уход как наука и искусство, окружающая среда, здоровье. В ее жизнь тогда впервые вошло имя Флоренс Найтингел – первой исследовательницы и основоположницы понятия «сестра милосердия». А девиз Флоренс Найтингел: «Любовь. Мужество. Честь» Нино Джорджадзе с достоинством пронесла через всю свою жизнь.
5 ноября 1914 года ей предложили вместе с отрядом Международного Красного Креста отправиться в Сарыкамыш. На сборы отвели всего два часа. На фронт отправлялись шестеро врачей и шесть сестер милосердия в сопровождении барона Кнорринга и графа Грохольского.
Именно в ноябре в ее дневнике появляются первые записи. На его обложке  твердым почерком выведены слова: «На войне. Что я видела. Слышала. Думала. Сарыкамыш. Бегли-Ахет. Селим». Дневник она вела на французском и русском языках. Так начались военные будни княжны Джорджадзе.
6 ноября они в Сарыкамыше. 5 часов утра. Граф Грохольский сообщает, что привезли раненых. Раненые поступают со всех сторон. На Нино производит впечатление мужество раненых солдат и офицеров. Глухие, еле слышные стоны раздаются только во время перевязок. «Боже, – записывает она ночью, – что я видела сегодня, какие страшные картины войны!».
К декабрю 1914 года Кавказская армия со штаб-квартирой в Тифлисе насчитывала 63 тысячи человек. Ее ряды пополнялись добровольцами, а также людьми, мобилизованными в здешних краях и в губерниях европейской части России. Армия была рассредоточена по фронту от Черного моря до озера Ван, протяженностью около сорока километров по прямой линии. У Сарыкамыша, на северо-востоке Турции, шли ожесточенные бои.  Войска то наступали, то отступали. Вот одна из записей в дневнике Нино: «Какой ужас! Сарыкамыш обнесен проволокой, кругом валяются разбитые телеграфные столбы, снуют обезумевшие, голодные собаки.  Разграблены лавки, солдаты грабили и вскрывали ящики.  Какая радость была встретить Жиг.  Гр.! Болен. Я поехала в штаб навестить его. Всю осаду они просидели в Сарыкамыше. Он единственный заслужил наивысшее отличие и похвалу, весь Сарыкамыш отступил, включая начальство, а он в ту ночь приехал оградить имущество Красного Креста. Знала его как усердного труженика, теперь убедилась в его исключительной храбрости. Это наивысшее понимание дела. Меня поразил его взгляд, это взгляд видевшего смерть и страдание. У всех побывавших на войне какие-то особенные глаза. Кажется, что в них навсегда застыл тревожный, недоуменный вопрос, над которым беспомощная мысль будет биться до конца жизни».
Территория Турции, где находится город Сарыкамыш, была постоянной зоной боевых действий между Турцией и Россией в разные годы девятнадцатого века. После русско-турецкой войны 1877-1878 годов Сарыкамыш вошел в состав Российской империи, превратился в небольшой современный город со своей интересной архитектурой. Сарыкамыш и бои вокруг него стали первым и самым тяжелым впечатлением военных лет, на всю жизнь врезавшимся в память Нино. Раненых было так много, что они лежали всюду. Для того, чтобы пройти, надо было искать крохотное место, чтобы поставить ногу. Не было свободных комнат, коек, перевязочных материалов. Но эту нехватку заменяли такие проявления душевности и сострадательности, что удивляешься, читая рассказы Нино. Откуда силы брались! Ночью, после труднейшего и изматывающего дня, она пишет:
«Сестра ... Как это красиво звучит! Большинство вполне сознательно относится к тому великому, что им поручено. Я видела самоотверженных тружениц, они скромно работали, не обращая на себя внимания. Удивительно тепло и заботливо относились к раненым и больным. Этот прелестный тип сестры нужен и полезен армии. Сердце нежное, кроткое; и такая сила, такое желание помочь нуждающимся!».  
Из нынешнего нашего обихода слова – милосердие и утешение практически исчезли. Стали старомодными понятиями. Современные медицинские сестры в наш прагматичный, далеко не сентиментальный век, безусловно, владеют профессией лучше, чем наскоро подготовленные сестры милосердия. Но ведь не зря называли этих сестер с добрым сердцем, умеющим утешать, лечить словом «белыми голубками». Сколько любви в этом определении! Придет ли сегодняшнему пациенту в голову, страдающему от обрушившихся на него болячек, так обратиться к медсестре. Трудно представить!
Один из авторитетнейших специалистов в сфере гуманитарного права Жан Пикте отмечал: «…в мире, где слишком часто заключаются сделки с совестью и царствует стремление извлечь сиюминутную выгоду, есть такое учреждение, которое не поддается этой логике и в самом сердце противоречий следует своей единственной, ближайшей или конечной цели – помочь человеку выжить». Слова эти можно с уверенностью отнести к деятельности Международного Красного Креста. И добавим от себя: и сестер милосердия.
Среди снимков в архиве Нино Джорджадзе обращает на себя внимание бравый военачальник. Это Василий Михайлович Тамамшев, генерал для поручений при Главнокомандующем Кавказской армией. Этот генерал, по рассказам знавших его, был прекрасно образованным человеком. В 1908 году Тамамшев – «военная косточка» был директором Тифлисского Казенного театра, основанного его родственником. С 1910 года генерал был вице-председателем Кавказского общества поощрения изящных искусств. Свободно владел французским и немецким языками. Можно предположить, что в том военном аду, который тогда представляла местность вокруг Сарыкамыша, встретились два человека, у которых было так много общих интересов, оставшихся в мирной жизни.
8 октября 1915 года Нино стала обладателем воинской награды: за проявленное во время боевых действий мужество и спасение раненых сестру милосердия княжну Нино Джорджадзе наградили Георгиевским крестом 4-ой степени.
«Великая вещь бой, – записывает Нино. – Человек предстает во всей своей красоте, в величии своей души! Он отрешается от всего личного во имя чего-то высшего!».
Сарыкамышская победа дала возможность армии продолжить наступление, которое увенчалось Эрзерумской победой под командованием генерала Н.Н. Юденича...
Ловкие пальцы Нино Джорджадзе быстро бинтуют. К середине войны она приобрела огромный опыт работы. Но этот опыт несравним с опытом и осмыслением духовной жизни человека.
«Умирает на моих руках солдат-мингрелец. Много говорит о загробной жизни, о Боге. На краю гибели видит спасение! Человек смог победить ужас смерти! Мне кажется, он подошел к невидимому. Он мне дал почувствовать величайшее единство всего мира. Не быть злым, душа наша должна согревать каждого, кто к ней приближается. Страдание одухотворяет, уносит нас от земли». И еще одна мысль, записанная ею в январе 1916 года: «Для создания возможно более счастливой жизни каждый должен производить что-либо полезное...».  
Она видела много страшного и тяжелого: караваны несчастных, оборванных и голодных беженцев, десятки погибших, которых некому было хоронить, молодых солдат и офицеров, истекающих кровью, с глазами, молящими о спасении, страшную эпидемию сыпного тифа. Ей самой не удалось уберечься от болезни. Но она выжила и снова вошла в строй.
Каждый шаг на территории войны всегда отмечен смертью. Но дневники ее не оставляют впечатления безысходности. Так же и фотографии. Даже среди измученных беженцев она находила улыбающиеся лица. До самого конца своих военных дорог она не выпускала из рук фотоаппарата. Во-первых, потому, что понимала ответственность того, что она делала. Во-вторых, этот фотоаппарат приближал ее к родному дому, к ее любимому брату.
Она вернулась домой на четвертом году войны. Вернулась в свой фамильный дом. Дом, который всегда был для нее гаванью, убежищем и отдохновением, но теперь известия о гибели любимых людей, родственников, друзей отягощали радость возвращения. Ее личная жизнь не сложилась.  А советизация Грузии полностью разрушила тот мир, в котором она привыкла и любила жить. Ей пришлось сражаться за свой дом в Сабуе, в котором ей выделили всего две маленькие комнаты. Сад и корты были разрушены. В дом вселились какие-то конторы, организации, чужие люди. Теперь ей пришлось пережить еще и бедность. Удавалось давать уроки французского и музыки.
Однако приют и любовь она получила от родственников. Нино Джорджадзе приходилась тетей матери Александра Багратиони. Этой семье, о которой я упоминала выше, она и оставила свой уникальный архив. С любезного предоставления семьи в этой публикации приведены отрывки из дневниковых записей Нино Джорджадзе.
Размышляю над документами, с которыми довелось мне познакомиться как автору статьи, и убеждаюсь, что история движется по спирали. Раскручивается тяжело, но так похоже. И все возвращается на круги своя... Первая мировая действительно стала прологом перевернувшей мир Второй мировой войны, в которую поверг человечество Адольф Гитлер.
И когда мне в одном из документов встретилась цитата выдающегося российского искусствоведа, погибшего в 1915 году, Николая Николаевича Врангеля, я подумала о том, что его мысли о Первой мировой войне и сегодня актуальны... Пророчески актуальны. Думаю, что Нино Джорджадзе, которая была его ровесницей, но видела, прожила и пережила больше, чем он, тоже была бы полностью с ним согласна.
«...Мне думается, что это только преддверие того ада, в который скоро превратится весь мир. Ужасы бесчисленных убийств во всей Европе, страшное неминуемое разорение ея, должны перевернуть и преобразить жизненный и социальный строй всего земного шара. Затаив дыхание, глядишь на это Великое и чудовищное событие и не можешь объять его непомерного значения и высокой тайны. Господи, воля Твоя!»


Марина Мамацашвили

 
ГРОСОЧКА

https://lh3.googleusercontent.com/-5XtVEdhLRRw/VUtCBV7-riI/AAAAAAAAFwM/05NLXeY1vns/w125-h90-no/f.jpg

Я еще не рассказал о второй моей любимой немецкой бабушке – Шарлотте Карловне Лампартер, рядом с которой прожил 10 мальчишеских лет. Когда мы в самом начале 1930-х годов переехали из Армавира в Тбилиси, как я уже сказал, нам пришлось сначала жить на Вокзальной улице, шумной и пыльной, где день и ночь гремели трамваи, машины, а с первого этажа неслась невыносимая вонь. Там жила полоумная старуха-полька Левандовская, у которой был целый питомник собак и кошек. Мы буквально задыхались от этой вони в своей маленькой комнатке. На соседней, зеленой и тихой Боржомской улице жила наша бабушка Шарлотта Карловна Лампартер. Мы переселились к бабушке в прекрасный капитальный дом дореволюционной постройки с верандой во двор, высоченными лепными потолками и большими, венецианского стиля окнами. Разместились мы так: в передней проходной комнате – родители, в следующей, выходящей на улицу, – бабушка и мы с Лией. Бабушку все в семье звали Гросочкой, это ласкательное от немецкого «гросмуттер» (бабушка). Гросочка отделила себе угол комнаты комодом и шкафом с ширмой, поставила там себе кровать. Отныне это была ее скромная обитель. Она «самоуплотнилась», добровольно пошла на такую жертву, ибо дети и внуки были для нее самым главным в жизни.
В общем, с бабками мне и Лие явно повезло. Обе были умные, начитанные, добрые. И очень любознательные. Они жадно интересовались политикой, особенно Гросочка, которая читала все газеты, была всегда в курсе всех новостей, никому не навязывая (тем более нам, воспитанникам советской безбожной школы) своих религиозных воззрений, не читая нам никаких проповедей. Но она была глубоко, истово верующей, не расставалась с молитвенниками на немецком языке. Лютеранская вера была ее духовной и моральной опорой. Каждое воскресенье она шла на богослужение в немецкую кирху на Плехановском проспекте, куда приходили такие же верующие ее старший сын Эрнст с женой Лицци и множество тбилисских немцев. Потом, но не в войну, а уже после нее, словно задним числом в отместку Германии, эту прекрасную кирху разрушили. Причем делать это заставили немецких военнопленных. Каково было тем из них, кто был истово верующим, совершать этот страшный, кощунственный акт вандализма? Впрочем, мы, русские, и своих церквей не щадили.
Гросочка была необычайно общительным человеком. Ее знали и любили все в нашем большом доме на Боржомской, в котором она прожила много лет. Она любила посудачить с соседями на любые темы, особенно по-грузински. Этот язык – язык своей родины – она, чистокровная немка, знала отлично. А брат ее даже породнился с грузинской семьей, женившись на простой крестьянской девушке. Их дети Арсений, Андрей и Надя своим характером больше походили на грузин (отец рано умер), но носили его немецкую фамилию, были Зайделями. К счастью, Надя вышла замуж за грузина и сменила фамилию, a вот двух братьев Зайдель и их уже чисто грузинские семьи, когда началась война с Германией, сослали в Среднюю Азию как «немцев».
Гросочка, как и бабушка Добродеева, рано овдовела и тоже героически поднимала на ноги своих четверых детей. Маленькая, субтильная, хрупкая, она обладала твердой волей и необыкновенной жизнестойкостью. И когда беды обрушились на нее, мы не видели на ее глазах ни слезинки, она крепилась, не хотела нас расстраивать. Укрывшись в своей «келье», она плакала, но так тихо, что мы почти не слышали.
Муж Гросочки, мой немецкий дед Яков (Якоб) Лампартер, как и все немцы Закавказья, был из колонистов, переселившихся сюда из Германии в прошлые века и осевших здесь, казалось, навсегда. Но советская и постсоветская история внесли в этот вопрос большие коррективы. И большинство закавказских немцев, те, что выжили, вернулись на историческую родину – в Германию.
Дед Якоб всю жизнь занимался самообразованием и даже есть предположение, что он пробовал заочно учиться в Берлинском университете. В жизни же у него была весьма прозаическая профессия – он был коммивояжером, агентом по продаже швейных машин знаменитой компании «Зингер». Тысячи экземпляров этих машин разошлись по всему свету и были во многих домах на Кавказе.
Это была нелегкая работенка. Деду приходилось мотаться по всей Грузии, забираться в самые глухие горные районы, даже зимой. Видимо, спасаясь от холода, он стал согревать себя спиртным. И незаметно втянулся в это пагубное занятие.
В одну из своих зимних поездок по коммерческим делам фирмы «Зингер» дедушка Якоб застрял в метель в горах в деревенском доме. Ночью выпил. Но даже в этом состоянии его тянуло к книгам. Стал что-то читать. Хмель, однако, потянул его ко сну. В дремоте он случайно зацепил рукой и опрокинул керосиновую лампу. Вспыхнул огонь, загорелась одежда. И хотя пожар был вскоре потушен, дедушка получил страшные ожоги. Пока его довезли до больницы, началась гангрена. Пришлось ампутировать руки. Но и это не спасло. Он умер, не приходя в сознание. То был первый тяжелый удар для Гросочки. А сколько горя было еще впереди...
Я всегда интересовался своей немецкой родословной. Знал, что первые переселенцы на Кавказ были подлинными стоиками и героями. Им пришлось осушать заболоченные земли, бороться с малярией, тифом, выдерживать не только нечеловеческие условия жизни, но и постоянно подвергаться набегам турок, которые сжигали дома колонистов, убивали и грабили, уводили в заложницы молодых женщин. И все же на землях Грузии и Азербайджана немецкие переселенцы создали преуспевающие колонии, научили многому местных жителей, с которыми у них установились самые добрые отношения.
Мои предки из Южной Германии, кажется, из Швабии. И вот однажды, оказавшись в центре этой немецкой земли, в Штутгарте, я взял телефонный справочник в гостиничном номере и обнаружил в нем десятки абонентов под нашей фамилией Лампартер.
Правда, говорят, что эта фамилия происходит от другой – итальянской Ломбарди, но она немного переиначена на немецкий лад. В общем, поди разберись, кто я – русский с примесью немецкой крови или немец с примесью итальянской? Внук мой Боря с примесью уже и грузинской крови. Старший внук Димочка – с примесью украинской... Мне всегда бывает смешно, когда иные наши «державники-патриоты» начинают делать «анализ крови», изучают генеалогию, спорят с пеной у рта о чистоте русской нации. A Екатерина II? А Пушкин? А Лермонтов? И пошло-поехало. Нравится это или не нравится, но человечество и раньше, и теперь обречено на смешение рас и наций. Именно такой бурный коктейль разных кровей европейских, азиатских, африканских и латиноамериканских – создал феномен Америки, которая, как бы мы ее за многое ни осуждали, ни ругали, не случайно стала экономическим флагманом, самой мощной державой мира.


Владимир ДОБРОДЕЕВ

 
ФЕНОМЕН БРАТЬЕВ ОРБЕЛИ

https://lh5.googleusercontent.com/-iRBHQ49Kr7c/VH2ABecf7oI/AAAAAAAAFL0/Qvh1iVBhENE/w125-h91-no/i.jpg

Свой 50-летний юбилей, по приглашению армянских коллег, я встречал в Доме писателей в Цахкадзоре, известном курорте, особенно облюбованном спортсменами – для сборов и художниками – для подзарядки творческой энергией. Через дорогу от Дома писателей – уютное здание Дома-музея братьев Орбели, моих земляков, гордости армянской и мировой науки. Разумеется, без знакомства с основателем и хранителем, старшим научным сотрудником этого культурно-просветительского очага Герасимом Мкртчяном и его супругой, директором Дома-музея братьев Орбели Мариной Буниатян, обойтись не могло. Тепло принятый, я с интересом осмотрел богатую экспозицию, размещенную в нескольких залах бывшего здания школы, переданного правительством под обустройство музея.  
С интересом читал я письма выдающихся ученых, в которых явственно звучат нотки ностальгии по Грузии, ведь эти светила армянской науки были обладателями бессмертного и уникального тифлисского духа. А средний из братьев, Леон Орбели, был еще и знаменитым тамадой; лишенным всяческого высокомерия и простым в обращении горожанином, несмотря на все мирового значения регалии. Как и полагается истинному тифлисцу.
В 1980 г. Марина Буниатян и Герасим Мкртчян возглавили Дом-музей братьев Орбели.
А в 2013 г., в кабинете креативных супругов, за чашкой кофе с армянскими сладостями, родилась идея устроить в ближайший приезд Герасима и Марины вечер памяти братьев Орбели, с участием тбилисской просвещенной общественности. И этот вечер состоялся спустя год, когда наши друзья приехали из Цахкадзора для работы в тбилисских архивах. Местом проведения вечера был выбран зал имени Галуста Гюльбенкяна культурно-просветительского и молодежного центра «Айартун» Епархии Армянской апостольской церкви.
Встреча была посвящена жизни и деятельности знаменитых ученых – Рубена, Леона и Иосифа, сыновей Абгара Орбели и Варвары Аргутинской-Долгорукой, проживавших в старинном тбилисском «убане» - Сололаки, а впоследствии поселившихся в Санкт-Петербурге.
Братья Орбели начальное образование получили в Тбилиси, окончив местную 3-ю гимназию, и называли себя подлинными тбилисцами. Десятилетиями работая над созданием и пополнением коллекции Дома-музея, Марина Буниатян и Герасим Мкртчян сочли  своим долгом изучить тбилисский период биографии братьев Орбели: одного из крупнейших физиологов XX века – Леона, основоположника подводной археологии – Рубена, и выдающегося востоковеда, археолога и специалиста по историческому источниковедению – Иосифа.
Супруги Буниатян-Мкртчян в течение 35 лет по крупицам собрали более 300 тысяч единиц хранения, иллюстрирующих жизнь и деятельность братьев Орбели, шаг за шагом исследовали и фиксировали рукописи научных работ, письма, воспоминания. Благодаря их подвижническому труду сегодня Дом-музей братьев Орбели в Цахкадзоре – не только мемориал, но и научное учреждение с разнообразными исследовательскими отделами.
Об истории создания музея, человеческих и творческих качествах братьев Орбели Марина Буниатян и Герасим Мкртчян говорили интересно и подробно. Мы же объединим их рассказы, тем более, что жизнь и деятельность Марины и Герасима тоже сливаются в единое целое вот уже скоро четыре десятилетия. Итак, вот что поведали супруги собравшимся в тот вечер в «Айартуне»:
Дед братьев – Овсеп Орбели, окончив московскую Лазаревскую семинарию, стал священнослужителем и автором ряда книг. Всем троим своим отпрыскам он дал фундаментальное образование: старший сын Абгар, отец выдающихся ученых, был юристом, двое младших – известными врачами. Абгар был разносторонне образованной личностью, глубоким знатоком армянской истории, обладателем богатейшей библиотеки. Авторитет его в семье был непререкаем. Несмотря на скромные материальные возможности, он дал своим сыновьям прекрасное образование. Супруга Абгара, Варвара, в девичестве Аргутян-Долгорукая, владела четырьмя языками. Она внимательно следила за воспитанием и учебой сыновей. «Три раза окончила мужскую гимназию», - любила пошутить почтенная мать семейства. И хотя отношения «внутри дома» между двумя яркими индивидуальностями – Абгаром и Варварой – складывались подчас не совсем гладко, в одном вопросе они были неизменно единодушны: сыновья Рубен, Леон и Иосиф должны стать учеными.
В середине 1960-х годов выдающийся деятель науки Варфоломей Фанарджян обратился к руководству республики с предложением основать в Цахкадзоре музей, посвященный братьям Орбели.
Почему именно в Цахкадзоре? Дело в том, что их отец, Абгар Орбели, будучи чиновником Эриваньской губернии, приезжал на лето отдыхать в Цахкадзор.
Решением Совета Министров Армянской ССР от 1972 года здание цахкадзорской средней школы было передано под  Дом-музей Орбели. И мы начали работать сразу на три фронта: сбор материалов и экспонатов, ремонт здания и организация экспозиции.
Сначала, что и говорить, приходилось преодолевать массу трудностей, поскольку опыта у нас не было. К счастью, нам посчастливилось познакомиться со многими неравнодушными людьми – учеными, и должностными лицами, которые всячески помогали нам. Но самым главным нашим помощником был директор Эрмитажа Борис Пиотровский. При нашей первой встрече он сказал: «Вы должны любить свою работу, и, если музей  станет вашим домом, у вас все получится. Поступив однажды в музей, увольняются  или уходят  на пенсию  лишь в редких случаях». Этот наказ мы запомнили навсегда. Пиотровский лично составил список всех родственников и учеников братьев Орбели, подготовил план экспозиции зала Иосифа Орбели, выделил сотрудников-помощников, лично решал все вопросы с отправкой семейной мебели в Армению.
Пиотровский восхищался талантом и трудолюбием Рубена Орбели, «архитектора старой школы, который не позволял себе появляться на раскопках неопрятным и гладил брюки перед началом каждого рабочего дня».
Мы начинали практически с нуля. Чтобы добыть тот или иной экспонат, приходилось вкладывать массу усилий, уговаривать людей предоставить нам имеющиеся у них материалы. Это был очень трудный процесс, поскольку для многих эти документы или вещи были дорогой реликвией, им тяжело было с ними расставаться, доходило и до грубостей.
Но остались и другие, светлые воспоминания.  Однажды мы перевозили мебель братьев Орбели из Ленинграда в Армению. Водитель грузовой машины нарушил правила дорожного движения. Нас остановил милиционер: «Что везете и куда?» Выслушав нас спросил: «Это какой Орбели, который Эрмитаж спас?» После нашего утвердительного ответа, сказал: «Езжай, дорогой, езжай, у тебя зеленый свет».
Иосиф Орбели действительно спас Эрмитаж в бытность его директором. Он подготовил к эвакуации эшелоны с коллекцией богатейшего в мире музея и… плакал, когда эти эшелоны уходили на Урал. Он не спускался в убежище, когда Эрмитаж бомбили, оставаясь с экспонатами, ведь бросить их для него значило то же, что бросить детей.
Когда пошли разговоры о продаже части коллекции ввиду экономических трудностей молодого советского государства, он лично вынес под полой пальто картину Леонардо да Винчи «Мадонна Литта», а когда комиссары ушли, вернул ее обратно (не этот ли случай положили в основу сценария создатели фильма «Старики-разбойники»?).
Тогда же Иосиф Орбели написал письмо Сталину, которое, по-видимому, возымело действие, потому что Эрмитаж оставили в покое.
С течением времени мы завоевали доверие, лед подтаял, и наш музей год от года стал пополняться новыми экспонатами.
7 июля 1982 г. в 100-летнюю годовщину со дня рождения академика Л.Орбели, был открыт дом-музей братьев Орбели.
В фондах музея хранятся около 1900 экспонатов: книги, рукописи, документы, фотографии, личные вещи.
На стендах в хронологическом порядке освещается жизненный путь, научная и общественная деятельность братьев  Орбели.   
В трех мемориальных комнатах музея выставлена мебель рабочих кабинетов, а также личные вещи и предметы обихода братьев Орбели. Неотделимой частью коллекции является богатая библиотека, в которой имеются издания на армянском языке, а также  на иностранных языках: русском, немецком, итальянском, французском. Многие из них содержат рукописные пометки братьев Орбели и являются библиографическими раритетами.
Особая часть экспозиции – коллекция графических работ и живописных полотен. Богатый фотоматериал дает яркое представление не только о самих братьях и их окружении, но и о их современниках, коллегах, единомышленниках. Многочисленные документы свидетельствуют об их организационной и научной деятельности.  
Экспозиция  музея проливает свет на историю жизни древней и знаменитой династии Орбели, рассказывает о роли семьи в воспитании и формировании знаменитых ученых.
Это очень ярко выражено  в семейной  переписке Орбели, которую подарила музею Русудан, дочь Рубена Орбели. Советы отца – жить в умеренности, здраво расходовать средства и, в то же время, не жалеть денег на книги, на посещения театра и на покупку приличной одежды, - не устарели и сегодня. «...Каждый твой шаг должен быть продиктован долгом – как перед собой, так и своими близкими, окружающим тебя обществом и товарищами», - писал сыну Рубен Абгарович.
В письмах родителей своим сыновьям обсуждаются самые разные вопросы – образования, отношения к карьере, деньгам: «Несчастен и жалок человек не знающий меры и границы деньгам», - писал Абгар Орбели сыну.
Братья Орбели были не только большими учеными, но и великодушными, добрыми, мужественными людьми. Не перечесть всех тех, кому они облегчили  существование.
О вышесказанном свидетельствуют многочисленные материалы: письма, документы, воспоминания учеников, в частности, ученицы Леона Орбели Нины Галицкой:
«Леон Абгарович Орбели жил интересами науки и любовью к ближнему.
В этом человеке непостижимо сочетались величие и простота, самозабвенная, поглощающая бездну времени, работа и любовь к музыке, танцам. Он не прочь был провести время в компании с молодежью. У Леона Абгаровича был прекрасный слух и он мог, например, полностью напеть оперу «Кармен», причем без инструмента, и мы все  ему вторили, говоря с ним о чем угодно, мы всегда ощущали его величие, его особенность и были полны к нему уважения; никто, никогда не смел даже подумать быть с ним непочтительным.
Он бесстрашно шел хлопотать за несправедливо наказанных в сталинское время своих сотрудников. Все боялись это делать, стараясь держаться подальше от попавших в беду. А  он хлопотал, доказывал, что знал человека всю жизнь, ручался за него головой, и даже больше того, мог поехать навестить высланного.
В живых, ярких, остроумных его рассказах мы проходили школу жизни, и работа с ним была для нас в радость. Не хотелось уходить домой. Мы, аспиранты института им. Лесгафта, получали стипендию всего по 25 рублей, а Леон Абгарович получал 300 рублей, причем никогда их не брал, а отдавал на нужды лаборатории.
Его дом до двенадцати ночи был открыт для всех, и все шли к нему: кто за научными советами, кто со своим горем, кто с радостью, за благословением на свадьбу и пр. Помню, пришел один студент и сказал, что  администратор не разрешает ему ехать хоронить мать. Леон Абгарович вскипел и сказал: «А у него-то есть мать, или он рожден чертом? Не пустить хоронить мать! Поезжайте, мой друг, и вот вам деньги на похороны». Когда тот запротестовал, он сказал: «Потом  отдадите, ведь у меня денег много, не обязательно отдавать, поверьте мне, я не погибну без этой мизерной суммы, а вам нужны деньги на похороны матери.  Похороны, кроме горя, связаны с издержками…»  
28 июня 1944 года во время ночевки в витебских болотах подразделение, в котором служил младший лейтенант медслужбы  Конрад Лоренц, было захвачено в плен советскими войсками. Будущий Нобелевский лауреат был этапирован в лагерь военнопленных под Кировом, затем – в Халтурин. В лагерях Лоренц занимался медицинской работой и, несмотря на тяжелые условия содержания, писал книгу «За зеркалом». Ему удалось сохранить и впоследствии опубликовать эту рукопись. Затем Лоренца отправляют на непродолжительное время в Баку, потом в Армению – последнее место его заключения.  Отсюда Лоренц отправил письмо выдающемуся советскому физиологу, академику, генерал-полковнику медицинской службы Л.Орбели с просьбой о содействии в освобождении. И Леон Орбели совершает героический поступок, связанный с риском для жизни – представляет письменную рекомендацию об освобождении заключенного фашистского офицера Конрада Лоренца, благодаря которому ученый был досрочно освобожден в конце 1947 года. В 1973 Конрад Лоренц стал Нобелевским лауреатом.
28 июля  1957 года к Л.Орбели обратился за помощью с берегов Ангары совершенно незнакомый  человек,  инвалид  отечественной войны – Харин Петр Ефимович.
Он пишет (стиль и орфография сохранены): «Разрешите мне, простому человеку, обратиться к Вам за помощью. Материальное положение моей семьи очень тяжелое... не хватает даже на прожиточный минимум... Вы человек большой, дорогой академик, но я много слышал о Вашей доброте, потому обращаюсь к Вам. Мне самому ничего не нужно, я прошу ради детей, они хотят жить, и мне их жаль. Мне очень стыдно, я пишу против веления сердца».
И – еще одно письмо:
«30 августа 1957 год.
Дорогой Леон Абгарович,
Благодарим Вас за искреннюю заботу о наших детях. Никогда они этого не забудут… Если можете, объясните… для меня непонятно как и  что.  Я написал академику Орбели физиологу, а оказалось как-то, что мое письмо попало еще к какому-то академику Орбели только не знаю по какой науке. Вы родные братья или нет. Если можно, ответьте.
Я получил от академика Иосифа Орбели 400 рублей и от Вас дорогой Леон Абгарович 500 рублей. Все трое детей у меня обуты и одеты и это благодаря Вам и академика И.Орбели.
Я наказал своим детям, если в жизни придется встретить вам человека по фамилии Орбели и этот человек будет нуждаться в помощи, ты обязан снять свою последнюю рубашку и отдать, если это нужно будет, отплати.
Берегите Ваше здоровье, долгой жизни Вам дорогой академик».
Каждый день посещают Дом-музей многочисленные посетители. Приведем некоторые их впечатления из «Книги записей»:
«Пришел в близкий мне родной дом, милое всплыло в моей памяти. Спасибо за заботливое и любовное отношение».
Директор Государственного Эрмитажа академик Б.Б. Пиотровский.
«Низкий поклон всем тем, кто создал этот удивительный музей. Этот музей – живая память о великих Орбели. Они вошли в мою душу и поселились в ней надолго, навсегда».
Художник, искусствовед Лев Вагнер.
«Восхищен музеем братьев Орбели».
Академик Е.М. Крепс.
«Отныне Цахкадзор превращается в один из центров мировой науки и культуры, поскольку здесь открыт музей великих ученых братьев Орбели, ученых с мировым именем».
Директор Института эволюционной физиологии им. Сеченова В.Л. Свидерский.
После капитального ремонта музей снова открылся в 2010 г., при непосредственном содействии Министерства культуры Армении.
На наш вопрос о целях недельной командировки в Тбилиси Марина Буниатян ответила, что поездка эта была связана с работой в архивах Грузии, в частности, в национальном архиве.  
«Исследования велись по сбору материалов о семье Орбели, с 1880 по 1910 год (период, когда семья Орбели обосновалась в Тифлиси, до отъезда братьев на учебу в Петербург).
А также мы ознакомились с материалами архива АН Грузии, в частности, архивными материалами Н.Марра, связанными с раскопками Ани.
В АН Грузии мы были приняты вице-президентом, академиком Роином Метревели, и во время этой встречи была достигнута договоренность о сотрудничестве с Музеем Тбилисского государственного  университета.
Посетив  университет, и встретившись с руководством Музея ТГУ, мы уточнили вопросы совместной деятельности двух музеев, а также открытия временной выставки в галерее университета, посвященной братьям Орбели, в программу которой входят демонстрация тематических документальных фильмов и чтение научных докладов.
Огромное содействие в проведении всех этих встреч и достижении договоренностей оказал начальник административного отдела АН Грузии Феликс Абулович Каланташвили.
«Мы гордимся тем, что своей особой, исконно «музейной» атмосферой, богатой и достойно оформленной экспозицией этот очаг культуры стал главнейшей достопримечательностью города Цахкадзора и одним из самых популярных мест посещения в Армении.
А чтобы наш музей подольше запомнился посетителям, мы угощаем их изысканным ликером  «Орбели», который настаивается  на сосновых шишках, собранных в хвойных лесах Цахкадзора», - такой пикантной деталью поделились наши гости в заключение своего рассказа.
На вечере были показаны два документальных фильма – «Музей братьев Орбели» (видео Арама Барамяна) - небольшого формата. Другой, достаточно «полновесный» - «Код Орбели» - снятый в Москве. Ведущий и голос за кадром – Армен Джигарханян. Мне, как коренному тбилисцу, особенно приятны были сказанные в этом фильме слова президента Национальной Академии наук Армении Радика Мартиросяна: «Наши лучшие представители культуры – артисты, ученые, писатели, в основном – жители Тифлиса/Тбилиси, духовного центра не только Грузии, но и всего Закавказья».

Владимир САРИШВИЛИ

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 5 из 11
Среда, 24. Апреля 2019