click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Богат не тот, у кого все есть, а тот, кому ничего не нужно.

Из первых уст



ОДИН ИЗ «САМЕУЛИ»
https://i.imgur.com/Z6i1JhD.jpg
Ровно 60 лет назад троих молодых людей, выпускников архитектурного факультета Тбилисской Академии художеств, в качестве сценографов пригласил Тбилисский ТЮЗ. Начало их деятельности в театре совпало с началом поисков нового стиля в театральном искусстве. Именно они, представители «новой волны» художников, первыми предложили режиссерам новаторское осмысление сценического пространства. В 1961 году их приглашает Театр имени Руставели. В 1976 году они становятся главными художниками Театра им. Марджанишвили. В 1989 году удостоены звания Народных художников Грузии.
Сегодня о них пишут монографии, статьи и учебники. Классика сценографии ХХ века – театральное искусство «Самеули», творческой группы в составе Олега Кочакидзе, Александра Словинского и Юрия Чикваидзе.
В их послужном списке оформление десятков спектаклей в Грузии, России, Украине и других странах: «Чинчрака» Г. Нахуцришвили, «Салемский процесс» («Суровое испытание») А. Миллера, «Старые зурначи» М. Элиозишвили, «Царь Эдип» Софокла, «Квачи Квачантирадзе» М. Джавахишвили, «Что тот солдат, что этот» Б. Брехта, «Пока арба не перевернулась» О. Иоселиани…
Кроме того, по их проектам построены мотель в Дигоми, туристическая гостиница в Бакуриани, «Самеули» оформили морской вокзал и курортный комплекс в Пицунде, Шахматный клуб в Тбилиси…
Несколько лет назад в Национальной галерее Грузии проходила юбилейная выставка «Самеули». Оцените масштаб: на выставке были представлены сотни экспонатов – эскизы к спектаклям и кинофильмам, костюмы, макеты, плакаты (из фондов Национального музея театра, музыки, кино и хореографии, Государственного театра им. Ш. Руставели и личных собраний авторов).
С 1991 г. каждый из «Самеули» занялся индивидуальным творчеством. В 2003 г. в США скончался Ю. Чикваидзе, в 2017 г. не стало О. Кочакидзе.
Александр Словинский и по сей день – педагог, действующий сценограф и художник. Профессор, кавалер ордена Чести. К нашей общей радости, на сцене Театра Грибоедова идет музыкальная сказка «Буратино» в постановке Гии Кития. Художником спектакля выступил Александр Николаевич.
60 лет театральной деятельности – прекрасный повод для интервью. Хотя, говоря откровенно, жизнь и судьба Александра Словинского настолько богаты интереснейшими событиями, что надо бы не интервью брать, а книгу писать. Возможно, так и будет. А пока – беседа с художником специально для нашего журнала.

– Расскажите, пожалуйста, о ваших корнях.
– Мой прадед, Кирилл Петрович Яновский, был попечителем учебных заведений Кавказа, курировал все образование. Он приехал в Грузию из России – у него были системные разногласия с министром просвещения, и его послали на Кавказ. Другой дед – Александр Словинский, педагог, инспектор учебных заведений – женился на дочери Яновского. Между прочим, Чайковский играл у Яновских дома на фортепиано, когда приезжал в Грузию. У деда было четверо сыновей, все родились в Тифлисе, все стали инженерами, в том числе и мой отец, Николай Словинский, выдающийся мостовик. По его проектам, в числе многих других, были построены мост через Дон в Ростове с разводным пролетом, Челюскинский мост в Тбилиси. Отец был главным инженером «Союздорпроекта» – они проектировали горные дороги, например, трассу Симферополь-Ялта. Несколько лет он провел в Афганистане, строил дорогу Гегард-Кандагар. По ней потом вошли туда советские танки. Мама, Варвара Иосава, выросла в семье управляющего всеми поместьями князя Багратион-Мухранского. Их дом до сих пор цел и стоит рядом с Академией наук.

– Каким вы вспоминаете детство?
– Оно совпало с Великой Отечественной… Мы учились в школе в третью смену, сидели в полутемных классах, не снимая пальто. Писали на так называемой «черной» бумаге, оберточной. Чернила делали сами – строгали и разводили химические карандаши. Учебники получали от предыдущих классов. Учился я хорошо, окончил школу с золотой медалью. Рисовал с детства, мама очень поощряла меня. Откровенно говоря, поступать на отделение живописи не решился и поступил на отделение архитектуры Академии художеств. Вся наша группа состояла из шести человек. У меня и моих сокурсников Олега Кочакидзе и Юры Чикваидзе, кроме учебы, совпали и интересы. Мы стали друзьями. В это время, в 1957 году, в Москве проходил Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Произошло неожиданное явление – двери Советского Союза распахнулись. На фестивале мы представили сделанные нами плакаты и получили за них премии. А создавали их втроем – случайно объединились, помогая друг другу.

– Каким вам запомнился фестиваль?
– В Москве мы увидели незнакомый для нас мир искусства. Какие спектакли мы посмотрели! Театр Уоркшоп из Лондона показал «Макбета». Актеры играли в костюмах Первой мировой войны в абсолютно условных декорациях.

– Которых в советском театре не было?
– Не было. То, что потом в наших театрах стало нормой, тогда было открытием. В Москву приехал польский эстрадный театр Бим-Бом. Мы попали на представление смешным образом. Дело происходило в Театре на Малой Бронной. Билеты достать было невозможно. Местные ребята через задний двор полезли на крышу, мы за ними, оказались в каком-то помещении, где нас схватили за шкирку, вывели на сцену и собирались сдать в милицию. Мы объяснили, что мы студенты из Тбилиси, и в итоге оказались в ложе. А через много лет я стоял на той же самой сцене, где меня когда-то поймали, и кланялся на премьере спектакля, который мы оформили для театра на Малой Бронной… Когда мы вернулись в Тбилиси, у нас уже возникла идея создания Молодежного театра. Наши идеи нас сблизили, и мы объединились совершенно естественным образом. Кроме того, большую роль в этом сыграл Дориан Кития, кстати, архитектор по образованию. В разные годы он был директором ТЮЗа, театра Руставели, Тбилисской филармонии. А тогда руководил штабом фестиваля в Грузии. Он очень поощрял нашу совместную деятельность. И когда его назначили директором ТЮЗа, пригласил нас как сценографов.

– Но ведь у вас не было опыта. Как же он вам доверил такую работу?
– Мы много общались, он знал о наших идеях и понял, что ему нужны молодые люди. А мы втроем все время были вместе и автоматически стали вместе работать.

– Какой спектакль стал первым?
– «Волшебный платок» – приключенческая пьеса для детей о том, как школьники во сне попадают на необитаемый остров. Там были и пираты, и всякие другие происшествия.

– Вы сделали условную декорацию?
– Абсолютно. И нам никто не мешал. Там, например, был эпизод, где на первом плане на тросах висело окно и обозначало, что за ним находится интерьер – это была деталь, интересная для восприятия.

– Вашу работу заметили?
– Нет, она не произвела фурор. В ТЮЗ широкая публика не ходит. Но потом, для Всесоюзного смотра детских спектаклей в Москве, Дориан пригласил нас оформить спектакль «Журавли» – о девочке из Хиросимы Садако Сасаки, которая складывала бумажных журавликов. Ей надо было сложить тысячу журавликов, чтобы ее заветное желание исполнилось. Она не успела... В начале спектакля появлялась арка. Кстати, с 1964 года подобная арка существует в Хиросиме. По ходу действия арка разбиралась, и из ее частей создавались различные декорации – стены, кораблики и так далее. И все это – на фоне японской графики. После этого спектакля нас пригласили в Театр Руставели. Арчил Чхартишвили ставил пьесу «Современная трагедия», тоже связанную с атомными взрывами. Наша декорация была абсолютно минималистична – помост, где действовали все персонажи, большое панно, и все.

– После этого спектакля вы и заявили о себе?
– Да, нас стали приглашать как сценографов втроем, и мы придумали название «Самеули». Происходила переоценка, переосмысление сценографии в современном театре – иллюстративной сценографии, основанной на традициях МХАТа. Сценография начинала играть самостоятельную, независимую роль в спектакле, а художник становился на один уровень с режиссером. Он предлагал новое видение, новую ситуацию и режиссеру, и актеру. Мы старались выразить в декорациях второй план, идею спектакля.

– Декорация как метафора?
– Скорее, как чисто театральная ситуация, а не натуралистическая. Мы не изображали реальную жизнь, а создавали новую структуру, интересную для зрителя, и подчеркивали ту условность театрального зрелища, которая вообще характерна для театра.

– По-моему, в то время случился ваш первый опыт сотрудничества с театром Грибоедова?
– Это был спектакль «Двое на качелях» с Арчилом Гомиашвили и Натальей Бурмистровой в постановке Арчила Чхартишвили. В этой пьесе все время идет диалог – сперва по телефону, потом воочию. Мы сделали две площадки, как бы оторванные от планшета сцены, и на них параллельно шла своя жизнь. Один интерьер не сменялся другим – зритель мог видеть действия обоих персонажей одновременно. А вторая наша работа в Грибоедовском была связана с именем Петра Фоменко – в начале 70-х годов мы оформили его спектакль «Свой остров». Забегая вперед, скажу, что это было время, когда наша сценография сделала очень резкий поворот и сразу превратилась в европейскую.

– Вы были, можно сказать, в числе первопроходцев новой сценографии?
– Да, так совпало. Мы оказались теми молодыми художниками, которые принесли в театр авангардное видение, которое тогда было в новинку. Для современного театра, в частности, грузинского, это стало новым видением театрального зрелища вообще… Вскоре мы фактически начали работать в Театре Руставели – не в штате, но постоянно. Театр был заинтересован в чем-то новом, туда пришел Робико Стуруа, он был чуть моложе нас. Мы оформляли его первый спектакль – «Селимский процесс», затем – «Солнечная ночь» и другие.

– Как вы попали в Москву?
– Михаил Туманишвили ставил у Эфроса в Ленкоме пьесу Брехта «Человек есть человек». Это история о том, как маленький незаметный человек выходит из дома, чтобы купить рыбку для семьи и попадает в окружение американских солдат. Постепенно, издеваясь над ним, разыгрывая, они превращают его в громилу. Там был интересный коллектив – мы встретились с Ширвиндтом, Дуровым, Адоскиным. Они играли в нашем спектакле.

– Из Ленкома Эфрос забрал их с собой на Малую Бронную.
– Мы и там поставили спектакль – «Не бойся, мама» с Гигой Лордкипанидзе.

– Москва заметила вашу сценографию?
– Да, особенно первый спектакль. Было много рецензий, в том числе, Аникст, помню, написал хвалебную статью.

– Каким своим спектаклем вы очень гордитесь?
– «Царь Эдип». Там был задействован античный хор, который располагался на трибунах. Вся эта массовка была перекрыта одним куском материи, и получалась цельная скульптурная форма. При этом массовка не просто сидела – она вставала, двигалась, и хор превращался в персонаж. А в самом конце декорация подымалась наверх, и весь хор исчезал в расщелине. Спектакль «Отелло» тоже был очень интересно сделан. Все начиналось не с Венеции и дожей, а прямо с Кипра. Это было какое-то фортификационное сооружение – то ли трюм корабля, то ли траншея. И Дездемона приезжала не в курортные апартаменты, а прямо на войну. В этом было ее геройство – она бросила Венецию и приехала к Отелло. И в этой гарнизонной жизни все и происходило. Когда «Самеули» не стало, я сам сделал около 20-ти спектаклей.

– Чем еще занимались «Самеули»?
– О, кроме театра, мы занимались очень многим! Наша жизнь была насыщенной, загруженной. Каждый из нас продолжал работать и индивидуально – заниматься живописью. Мы работали в области книжной графики. Кроме того, были тесно связаны с Зурабом Церетели. Он окончил Академию на два года раньше нас, а когда стал работать на художественном комбинате, то привлек нас к сотрудничеству, и мы во многом ему помогали. Он не только выдающийся художник, но и отличный менеджер. У него есть и еще одно ценное качество – Зура очень отзывчивый и щедрый человек… А еще мы занимались мультипликацией. Совсем молодыми нас пригласили на киностудию. Мы сами писали сценарии, сами рисовали, сами ставили. Первый сценарий назывался «Золото» – о том, как реагируют на золото разные люди, начиная с первобытного общества, Древнего Египта, пиратов и заканчивая нашим временем. Есть знаменитая цитата Ленина о том, что из золота будут сделаны общественные отхожие места. Так вот, в картине была сцена: пионеры маршируют, а за ними под бой барабанов марширует отряд унитазов. Потом мы сделали другой фильм – «Конкуренция». Но он совпал по времени с событиями 1968 года в Праге, и его зарезали, положили на полку.

– Что такое вы сотворили?
– Да все очень просто. Стоят четыре столбика. Четыре персонажа бегают вокруг, пытаются влезть на эти столбы, стаскивают и уничтожают друг друга разными мультипликационными способами. И когда остается последний и ползет вверх, камера отъезжает, и мы видим, что этот столбик – ножка парадного стула.

– Унитазы с пионерами пропустили, а стул зарезали?
– Другие времена настали. В Москве нам сказали, что из-за подобных фильмов и происходят такие события, как в Чехословакии. Он остался на полке, но когда в СССР приезжали иностранные делегации, им показывали эту картину. Экземпляров было мало. Потом случился пожар. Оставался всего один экземпляр, Олег отнес его на телестудию, и он там затерялся. В общем, этого фильма больше нет. Очень жаль… Мы сделали еще несколько фильмов, в том числе, и такой популярный, как «Волшебное яйцо». Кстати, ко всем нашим картинам музыку писал Гия Канчели. Мы с ним дружили с юности.

– А в кино вы работали?
– Немного. Сделали несколько музыкальных фильмов. Мы были тесно связаны и с эстрадой – оформляли сцену для выступлений оркестра Константина Певзнера, для мюзиклов ансамбля «Иверия» под руководством Александра Басилая. В общем, в самых разных сферах довелось поработать. Сотрудничали с Комитетом по печати, оформляли книги и участвовали во всех книжных выставках. Чем только мы не занимались! И эмблемами, и гобеленами (мы их, конечно, не ткали – делали эскизы)… Стена в вестибюле театра Марджанишвили расписана нами… Кроме того, мы сделали иллюстрации для сборника пьес Шекспира на грузинском языке. Вот там мы, кстати, распределили функции. А эскизы всегда рисовали вместе.

– По-моему, подобных прецедентов нет. Разве что Кукрыниксы…
– В сценографии есть пример семейного тандема – Макушенко и Твардовская. Что касается Кукрыниксов, то я не знаю, как они работали. К тому же, они – только карикатуристы. А нами столько всего было сделано!

– Так как же вы работали втроем?
– Вообще, театр – это коллективное творчество. Мы между собой договорились так: делаем наброски, один нарисовал, другой подправил, третий дополнил, потом обсуждаем, что-то исправляем. Первый эскиз – это набросок, в котором видна только идея, которая, может быть, никогда и не попадет на сцену. Потом делается рабочий макет. Третья стадия – эскиз для выставки. В те времена выставки проходили очень часто, и была специальная ежегодная выставка сценографов, которая называлась «Итоги сезона» – она проходила в выставочном зале Театрального общества. Это было замечательно – все люди театра видели, что происходит. Кроме того, мы сценографы, жили своей жизнью, дружили друг с другом, и после каждой такой выставки все вместе шли в ресторан.

– Какая компания собиралась?
– Мамия Малазония, Гоги Гуния, Мураз Мурванидзе, Кока Игнатов, чуть позже – Гоги Месхишвили, Юра Гегешидзе.

– Конкуренции не было?
– Нет, нет. Нам платили так мало, что конкурировать не имело смысла. У нас была насыщенная жизнь, наполненная замечательными событиями и встречами. В Грузии происходило очень много интересного – приезжали знаменитые театральные коллективы, эстрадные и оперные исполнители… И ничего не проходило мимо нас, мы во всем участвовали. В то же советское время у нас очень часто проходили выставки по всему СССР, и мы объездили всю страну.

– Когда вы осознали, что советские времена заканчиваются и строй начинает разваливаться?
– Еще за 10 лет до этих событий я предсказывал, что все это кончится. Потому что я, во-первых, слушал «голоса», во-вторых, читал прессу, которая отрицательно относилась к существующей системе. И у меня даже была присказка – «когда кончится советская власть». Помню, мы с Темо Чхеидзе делали в Чехословакии спектакль «Княжна Мэри». Только-только появился Горбачев. После спектакля собрались все актеры, их интересовало, что у нас происходит. И я сказал: «Совсем скоро все изменится». Так и произошло.

– Как вы выживали потом, в 90-е?
– Сложно. Мы с Юрой Чикваидзе уехали в Америку, пытались что-то сделать по нашей профессии. Но ничего не получилось. Сразу завоевать галереи невозможно. Это молодой бессемейный человек может ждать годами, спать на скамейке в парке и спустя время чего-то добиться. А у меня была семья, пожилая мама, проблемы… Я вернулся в Грузию, а Юра остался в США.

– Чем сейчас заполнена ваша жизнь?
– Я работаю, постоянно пишу. И если мне где-то приходится появляться по необходимости, такое время считаю потерянным. Оформляю спектакли. Из недавних работ – «Буратино» в Грибоедовском, «Маленький принц» в Театре Руставели. В Театральном институте все время делал спектакли для студентов-режиссеров. А еще раньше, когда «Самеули» уже практически перестали существовать, я был главным художником в Театре музыки и драмы, и там тоже делал спектакли. Кроме того, у меня есть работы, которые я сделал для себя, без режиссера. В основном, это Шекспир и Брехт. Уже готовая сценография. И еще – «Принцесса Турандот». Кроме того, я преподаю архитектуру в Академии художеств и сценографию для режиссеров в Театральном институте.

– Как я поняла из нашей беседы, не осталось ни одной сферы, в которой вы бы себя не попробовали. Хотя нет, еще осталось написать книгу воспоминаний.
– Нет, только не это! Писать я не могу. Для меня даже анкету заполнить – целая проблема. Не могу.

– А надиктовать воспоминания?
– Нет. Художники по природе – молчуны.

– Жаль. Ведь я понимаю, что вы рассказали лишь о стотысячной части того, что могли бы вспомнить.
– Да, жизнь сложилась так, что довелось общаться с очень многими интересными людьми. Со многими – дружить. А знаете, почему мы втроем так долго работали вместе? Мы все делали сообща. Деньги всегда делили поровну, несмотря на то, кто что сделал. И никаких конфликтов у нас никогда не было. Кроме того, у нас был огромный круг общения – друзья каждого из нас становились общими друзьями, и в нашу мастерскую всегда приходило очень много людей.

– Не мешали работать?
– Мешали.

– Вы их не выгоняли?
– Не выгоняли. Но нарды, которые лежали в мастерской, сожгли. В прямом смысле слова.

– Так, пожалуй, мне пора закругляться. А то я просижу у вас целый день, и вам придется меня сжечь. Спасибо!
– Спасибо вам. Мне было приятно вспомнить о прожитом…


Нина ШАДУРИ
 
ОТКРЫВАЯ ГРУЗИЮ

https://lh3.googleusercontent.com/XFF6fazLoVXSyj77veQWLYJRvAnKO0yhCTj52Bbh7pR5jDuUKjGIV6sktHs_H6ITMUZgqeS7XZTgKGwZ5kPy3ioHU73oYuyMOl7rWJkB1cfvO0JITL68iCMJW-n2Ei0W3bfflyiTBpzd7pxr4be7Jkt7wZSXQD2niPHUobumuANFKXZ2Xqj4B9G54_Cg1o4c0HnccLqIUujuXpSQMrdgFzaBrbBfkn_qjVdD4hOgD0bkmQKTePEUNODxDAK92A_tWwx9tQt45lb2nj8L_2uXMldbQn4u5wT3BTXbuTeFttC6ZVgvUP3f4gxKH0qhCwEPBXFWQCGoIdnqB7Nr7djdUFWoxcC2BVP32cLtjn83qh24uL1k20tmgllDrOlRXOLyj4--R6iwSQWygpoxDSz3Ubbn9HyNpm7I0D3__yw8sI_fjJdKNhoMP0p8Dxqfb5lhYU1bq2uBUc3iUnjEZURdiKmXQ1NuqyH019xmrZEcTInCh8ru8258M_QlMLxNkMzucHRcSMkznHyjtcpbRqFomZJAFl8IK43uKGXbHK3lS9NpZj9BcrDoNPe7elLuxnC2cY_sjntI0s6Q8YLE7woCbWE9uYxsXGt5ejgMiNJWNuUZ5P53hSVwdgXGotOanr8gG_wudTjQ-WCqOaS58QW_O_HhKbyd1nA=s125-no

Открытия бывают разными. Масштабными и не очень. Мирового уровня и личного плана. Они заставляют чаще биться сердца и испытывать сладостное предвкушение. И почти всегда мы благодарны тем, кто помог нам совершить это открытие. Вот уже несколько лет в Тбилиси работают курсы обучения гидов. Их организатор Наталья Андроникашвили, человек, который умеет вдохновлять, удивлять, любить людей и свою страну.

Наталья по образованию филолог и журналист, многие годы работала по профессии, а в нелегкие 90-е годы сменила множество сфер: от работы в дизайн-студии до преподавания в школе, спектр ее деятельности довольно широк. Но где бы она ни работала, гостей сама возила по Грузии, показывая и рассказывая о стране. Благо, что уже к тому времени многое знала.
Наталья Андроникашвили: Мой отец был архитектором, он сумел мне привить любовь к фортификационным сооружениям, к храмам... К тому же в юности я успела поездить и походить по Грузии с отчимом, он интересовался скалолазанием, увлекался туризмом, знал очень многих горцев. То есть еще в 70-х годах ХХ в. многое увидела в Грузии и познакомилась с интересными людьми, в итоге влюбилась в это дело.
Уже десять лет Наталья занимается туризмом, она сертифицированный винный гид. Умеет собирать единомышленников, людей, увлеченных какой-то идеей. Пять лет назад у нее родилась идея создания курсов для гидов.
Наталья: Не все приходят в эту профессию искусствоведами или архитекторами. А ведь туристов встречаем умных, толковых, заинтересованных, которые говорят на четком техническом языке, используют специальную терминологию. И, бывает, гид «плавает». Дело в том, что в эту профессию часто приходят филологи, преподаватели, гуманитарии. Но нет у них знаний по вину, по архитектуре, по тем же фрескам, плохо разбираются с церковной тематикой.
Наталья каждый год посещает тематические курсы, постоянно занимается самообразованием. Профессия не дает стоять на месте. Именно это и доносит до тех, кто делает первые шаги в туризме.
Наталья: Ни одни курсы не способны выпустить готового специалиста, каждый курс дает определенное направление. Он дает возможность слушателю определиться: вы попали в вашу профессию или нет. Это профессия, которая требует постоянного саморазвития. Вы приходите с каким-то багажом и все равно постоянно должны учиться, если хотите состояться как профессионал, а не просто временно сделать деньги и унести ноги в другую область.
Со временем стало появляться все больше новичков, как правило, людей, уже состоявшихся в другой профессии. Сразу после школы сюда не принимают, у человека должно быть какое-то образование и опыт. Так со временем Наталья поняла еще одно предназначение данных курсов.
Наталья: У нас знакомятся люди, многие потом продолжают дружить. Когда вы новичок в стране, у вас есть дефицит знакомств, важных и нужных связей, а тут вдруг кто-то оказался педиатром, косметологом или швеей. Девочки помогают друг другу. Например, находят работу и поочередно сидят с детьми.
Завязались какие-то связи. И пошла ресоциализация этих людей очень легко, хотя задумка была немного иная – дать новичкам возможность заработать, чем-то себя занять. Получилось так, что на русскоязычных курсах половина – это не местные, а именно люди, которые переехали сюда жить. И я могу похвастаться: что процент тех, кто работает гидами, у нас очень высок.
Есть на этих курсах и бонусная система. Каждый год здесь бесплатно обучают нескольких учеников.
Преподавательский состав просто исключительный. При подборе лекторов главный принцип – влюбленность в профессию, азарт и блеск в глазах. Все преподаватели – не только действующие гиды, но и историки, археологи, учителя. Люди, которые с высшей степенью ответственности относятся к своему труду.
Один из лекторов на курсах – Давид Насаридзе – первый этногид в Грузии и известный тамада. Одежда старых времен и разных слоев населения, оружие, аксессуары... Это не просто его работа, это образ жизни. Обращаясь к слушателям, он подчеркивает: «Грузинское застолье – это психотерапия. Не надо спаивать туристов, нужно преподносить им вино». Такое трепетное отношение к вину, уважительное, почти возвышенное – к гостю – это часть грузинской культуры, немаловажный факт для начинающих гидов.
Почти в каждой лекции есть легенды и сказания, в которых сквозит любовь к стране и гордость за свой народ. Русудан Джапаридзе, историк, член Ассоциации гидов Грузии, начиная свой курс лекций, отметила: «Грузины рождены лидерами. И всегда были отважными воинами... А религия для нас – терзание тела и спасение души...»
Наряду с информационным материалом преподаватели преподносят и профессиональную этику. Георгий Месхи, историк-востоковед, культуролог, германист, описывая маршруты и потаенные уголки страны, отмечает: «Вырабатывайте внутреннюю честность – сначала сами побывайте в каких-то местах, и только потом ведите туда туристов».
Курсы проводятся один раз в год, в осенне-зимний период. Программа довольно насыщенна и предполагает девяносто часов лекций и практики. Это полтора-два месяца. Основные предметы: история, география, введение в профессию. А также затрагиваются вопросы археологии, виноделия и первой медицинской помощи. Изучаются региональные маршруты, пилигрим-туры, этнотуры. Для практических занятий группа с преподавателями выезжают на экскурсии по определенным маршрутам. По истечении обучения каждый сдает экзамен по истории Грузии и зачет – самостоятельно проводит часть экскурсии по Тбилиси. Также дополнительно проходят семинары для действующих гидов по специфическим направлениям: фрески, каноническая иконопись, архитектура.
В итоге слушатели получают сертификат, дающий право организовывать туры и проводить экскурсии.
Корр. Наталья, вы помогаете трудоустроиться?
Наталья: С этим немного тяжело. Мы не туристическая компания. Но мы все время поддерживаем отношения и по возможности помогаем нашим выпускникам. Естественно, мы даем рекомендации, выручаем, когда компании просят добавочного гида. Мы после курсов не расстаемся. Мы радуемся, когда кто-нибудь из наших слушателей вырастает и становится активным и хорошим профессионалом.
Особая гордость организатора – это формирование сообщества заинтересованных историей Грузии людей. Бывшие слушатели кооперируются, начинают вместе выезжать на экскурсии. Они ищут интересные, уникальные места уже не поодиночке, а вместе путешествуют по стране, знакомятся с ней.
Корр. Смогут ли приезжие быть хорошими гидами?
Наталья: Любому человеку, который нанимает гида, нужно живое общение. И то, как вы передаете свои знания, рассказываете – вот что важно. Какими бы нейтральными вы ни старались быть, все равно ваше отношение видно. У приезжих совершенно другой взгляд, а со временем формируются свое отношение к тому или иному процессу, событию в этой стране. И я всегда говорю: не старайтесь копировать нас. Нотки будут другими. Старайтесь сами для себя открывать эту страну, сами думать. Из-за того, что все помешаны на хинкали, не значит, что вы должны их любить. Вы можете любить совершенно иное блюдо. Я больше за то, чтобы каждый открывал себя. В любой стране, не только в Грузии. Когда человек решается куда-то переехать, там обосноваться, наверное, правильно пускать там корни. И как ты собираешься это делать, если не чувствуешь почву? Ты же должен найти то, что тебе там вкусно, комфортно, что дает тебе ощущение радости и безопасности. И потом вы уже рассказываете сквозь эту призму, пропуская через себя. Гостю надо предлагать это так: я тут недавно, открываю для себя эту страну, и вот есть нечто, что я уже здесь полюбила. И это дало мне новые связи, друзей, отношения.
Вы понимаете разницу между этой страной и вашей родиной, откуда приехали. Есть что-то разное, что-то очень схожее. И вот на этих контрастах выстраиваются потом ваши собственные ощущения, вооружившись которыми вы рассказываете об этой стране другому. В какой-то степени приезжим даже легче, чем нам. Если у вас гости с вашей родины, вы лучше понимаете их менталитет. Вы можете, используя знания об их родном крае, сравнивать и правильно подавать информацию о Грузии.

Курсы задумывались на разных языках, проходили семинары на английском, но так получилось, что сейчас самыми популярными и многочисленными стали русскоязычные группы. В этом году за партой наряду с гражданами Грузии сидят люди из постсоветского пространства: из России, Узбекистана, Украины, Прибалтики...
Елена Вежанова родом из Латвии, по образованию филолог. Приехала в Грузию два года назад. Самостоятельно изучала культуру, город Тбилиси, знакомилась с гидами, историками. Практиковалась в туризме, составляла туры, приглашала гостей. Но поняла, что собственной информации не хватает. А также мечтала попасть в среду соратников по духу и стилю жизни.
Корр. Что самое ценное вы приобрели на этих курсах?
Елена: В первую очередь, это люди. Я верю в то, что каждый человек, который встречается нам на пути, – это наш учитель, то есть каждый чему-то тебя учит. Это бесценный опыт – встреча с новыми людьми, с учителями и одногруппниками. Несмотря на то, что мы все очень разные, все очень яркие личности, с которыми приятно общаться.
Ну и конечно, очень много информации, самой различной. Природа, история, факты. Обмен информацией здесь идет постоянно, я думаю, что это самое важное, потому что опираться только на источники в интернете просто невозможно. А здесь помимо того, что тебе дают информацию, ты всегда ее можешь перепроверить, переспросить, написать или кому-то позвонить. Все преподаватели готовы помогать, организовываются выездные туры, что тоже очень ценно. К примеру, пешеходные экскурсии по Тбилиси – это для меня было вообще что-то новое. Мне казалось, что я знала город, а оказалось, что не очень. Опыт бесценный.
Каждая страна имеет глубокую и интересную историю, но история Грузии не похожа на другие страны, в которых я бывала раньше. Я начала больше понимать менталитет грузин, их самих, культуру, и уже вижу себя по-другому в этой стране.
Москвичка Ольга Талалаева, по профессии филолог и специалист по маркетингу. Она переехала в Грузию с четким пониманием того, чем будет заниматься здесь. Ольга владеет русским, английским языками и планирует выучить грузинский.
Ольга: Считаю, что буду отличным гидом. Мне нравится эта страна, и я готова делиться впечатлениями и этой радостью, которую получаю от пребывания здесь со своими соотечественниками и другими иностранцами. То, что я изучаю на курсах, помогает мне, как новому жителю страны, общаться с местным населением, более правильно понимать их, улавливать местный юмор, шутки, принимать и уважать традиции.
Все это дает возможность мне не только развиваться в профессиональной области, но и ассимилироваться в обществе. А также эти знания бесценны для изучения грузинской литературы и просмотра фильмов.
Грузия – это теплая, гостеприимная страна всегда готова, чтобы ее открывали для себя талантливые люди.


Юлия ТУЖИЛКИНА

 
РЕЖИССЕРСКОЕ СЧАСТЬЕ АЛЕКСЕЯ ГЕРМАНА-МЛАДШЕГО

https://lh3.googleusercontent.com/zPrAZdjiBz1yfdBHYFzvPugYMwUHYflcDN6RN1hmYpJFlgFued8044v33AJkygMwJb66xaZkM0qna78U7pM1qqOMkxRXq4Zg6NVmAGnIf2E-ETJ3cppiinFxKrtRPBTsrZCiH5fvhWpYidIxOjl9gtwfhOaqR613hWxI3z21plTTTZl4KPQCeULHHqD_Dd2WcKwy2zAreIKmyosqu-0kxoLvZo2vn-PrGwCTeFJk3N3f3Cyumn_vJZsWay009hkIISQxye5gfDBlrNuyyhpT8WprEvATAhEchqhTOMRb5vJDcuIfyk3Rzkay0Lx3EbeK8GEGooIX6wRy5mIgWOIWI9IXxC2XU41OfF9sflg7t1keQ6sFCiXoJ11nwx2XJFonLeWmbnKcC6ksn7Mp8aItanYA4iJnlG6hr6CpnC_H0B0AXqkg1Pj1W1C6u2rwDoyf7dFlmAo4GeKuuLO99cv4cT33-pBGKDUejKt0NOep0dNSRRs08x_g3pJZpoXA18BLoq0J8RHkklqM3174fReyOEAu43AEkiPn3ZM3gLEkZfRS2_ngj0ALQUQkWotuZk-61Nfqo_riuZ0_yhjfACypQ-ogyZV-EYJcSouLh68BuYJ7qo0s8IM0NIax_rBKltfpBy1fjRihsBe-qr2_-oAwpouaYvBVGWo=s125-no

Собеседник корреспондента «РК» – режиссер интеллектуального кино Алексей Герман-младший. В прошлом году на Берлинском кинофестивале его картина «Довлатов» была отмечена наградой – приз «Серебряный медведь» за выдающиеся достижения в области киноискусства получила художник-постановщик Елена Окопная. Кроме того, фильм завоевал приз независимого жюри газеты Berliner Morgenpost.

– Алексей, что для вас режиссерское счастье?
– Режиссерское счастье – понятие относительное. Сама по себе профессия это не очень предполагает – даже в долгосрочной перспективе. Я мало знаю режиссеров, за редким исключением, которые продолжают развиваться и остаются адекватными в конце жизни. Потому что профессия режиссера сплетена из амбиций, уязвимости и определенной деспотичности… Многие режиссеры оканчивают жизнь людьми малоприятными и мало востребованными. Но если говорить не в общем, а с позиций того возраста, в котором сейчас нахожусь, то я испытываю удовольствие и радость, когда складывается какая-то сцена, когда получается, по моему мнению, фильм. Когда я нахожу талантливых людей и между мной и этими людьми возникает художественная взаимосвязь. И когда то, что я делаю, больше, чем просто работа. Когда в ней есть художественная необходимость и творческое удивление. Потому что режиссура как работа, как ремесло меня не интересует вообще. На мой взгляд, это слишком тяжелый и неприятный способ зарабатывания денег, чтобы в нем было только ремесло. Поэтому, когда возникает ремесло плюс еще что-то художественное, новое и неожиданное, тогда я по-своему, наверное, счастлив. Но счастье это недолгое.

– Недолгое?
– Конечно! Вы сделали один фильм. Успешный, неуспешный – неважно. Допустим, он вам понравился. Но нужно делать следующий фильм, и ты должен начинать все заново. В отличие от многих других я всегда меняю команду. Она у меня обновляется на 70-80 процентов. Не получается надолго сохранить большую команду. Мне скучно, неинтересно! Иногда больше новых людей и меньше тех, с которыми я уже работал, иногда наоборот. Но в принципе я ни за кого не держусь, а если держусь, то за очень ограниченное количество людей. Человек должен предлагать что-то новое, ты должен впускать в себя иные ощущения, мировоззрения. Иначе возникает стагнация. В любом случае, когда ты делаешь новый фильм, все начинается с нуля. Теми усилиями, которые ты тратишь, чтобы снять картину, можно было бы построить достаточно успешный бизнес. Тем не менее два-три года ты что-то делаешь, а потом это заканчивается. И очередная картина, к работе над которой ты приступаешь, – новая история. Это огромный поезд, и не всегда понятно, сдвинется ли он.

– Но новая команда может и подвести – разве это не кот в мешке? А старая уже проверенная, надежная.
– Проверенная команда заставляет тебя существовать в тех же параметрах, что и раньше. И потом, кинематограф все меньше имеет отношение к искусству и все больше – к бизнесу и политике. С каждым годом. Поэтому критерии очень размываются. В 50-80-е годы кинофестивали, более или менее успешные, пытались оперировать профессиональными категориями, находить новые вершины в киноязыке, в искусстве вообще. Сейчас в значительной степени включаются совершенно другие механизмы. Поэтому каждый раз все решается по-новому.

– Почему вы решили обратиться к знаковой фигуре русской советской литературы – писателю Сергею Довлатову?
– Не почему. Мне часто задают этот вопрос, и я не знаю, что ответить. Почему этот писатель, а не тот? Почему писатель, а не, к примеру, летчик? Просто в тот период мы много беседовали с дочерью Довлатова Катей, и мне показалось, что в парадоксальной судьбе писателя есть некая драматургия, контрапункт. К тому же мне был интересен Ленинград начала 70-х, само ощущение города, в котором я вырос, люди того времени. Все сказанное соединилось в личности Довлатова – это в какой-то степени и возвращение в прошлое, и мои размышления. Я подумал, что из этого синтеза может родиться кино.

– И вы довольны тем, что получилось в итоге?
– Наверное. Хотя обычно мне наплевать на мои прежние фильмы. И глубоко безразлично мое прошлое. Мне кажется, бесконечное копание в том, что было сделано, – неправильно. Есть фильм – и хорошо. Пусть живет своей жизнью.

– И вы не пересматриваете свои фильмы?
– Очень редко... Если бы я не был уверен в том, что сделал, то не выпустил бы фильм. Значит, на тот момент картина есть максимальная сумма вложения моих усилий и способностей, того, что мне тогда казалось правильным и неправильным. Фильм не больше, чем я сам. Поэтому картина «Довлатов» и другие мои работы живут своей жизнью. Я даже на фестивали не езжу. Крайне редко.

– Но бывает же, что достигнутый результат превосходит ваши первоначальные ожидания, приобретает неожиданные очертания?
– Бывает по-разному. Случается, что фильм меньше понятен зрителям, чем я предполагал. И оказывается, что я преувеличил образованность публики. Но обычно все примерно так и происходит, как я себе и представлял вначале.

– Сложности в процессе работы над вашей последней картиной «Довлатов» были?
– Съемки любой картины сопряжены со сложностями – где бы это ни снималось: в России, Грузии, Украине, странах Европы. Мы же все равно существуем в пространстве, где всегда не хватает денег, где сложно создавать команду и восстанавливать прежнюю жизнь. Было непросто возвращать эпоху в «Довлатове». Потому что люди стали другими, многие уехали, ушли. Город изменился. В Петербурге стало меньше интеллигенции. Так что сложностей было миллион!

– Вы часто вносите изменения в сценарий в процессе работы над фильмом?
– Во время съемочного дня я часто что-то кардинально меняю, делаю все наоборот. Иногда написанное кажется мне потом умозрительным и пошлым. Или почему-то не складывается. Я как бы развожу сцену по написанному, а получается глупость. То, что хорошо на бумаге, не имеет никакого отношения к кинематографу. Приходится все менять и делать... перпендикулярно!
Могу привести массу примеров! У нас есть сцена, где Довлатов разговаривает с женой. По сценарию, когда писатель возвращался домой, они садились на кровать, с дочкой общались, и мы попытались это сделать. В итоге выяснилось, что это глупость. И мы весь разговор перенесли в коридор коммунальной квартиры. Нам показалось, что так интереснее. Там больше неудобства, неуюта, парадокса, правды и т.д. Была еще сцена, когда герои выпивают на берегу Финского залива. Ее снимали раз, два, три, но она не получалась, выходила все та же глупость и пошлость. И непонятно, почему. В тех временных рамках это невозможно было понять, не хватало сил, и мы перенесли сцену в другое место и вообще переписали сценарий. Финал картины тоже абсолютно отличается от сценария.

– Но подобные изменения, наверное, не касаются концепции картины и образов?
– Это уже, наверное, опасно. Образ, конечно, может немного меняться в процессе работы. Я вообще не верю в замерзшие схемы. Непластичные, западноевропейские. Необходим, конечно, каркас, но все остальное должно как-то жить.

– Хочется вспомнить вашу картину «Бумажный солдат», отмеченную «Серебряным львом» Венецианского кинофестиваля. В ней выведен образ врача Даниила Покровского – на мой взгляд, это «лишний человек» советской эпохи, типичный представитель российской интеллигенции, с ее рефлексией, вечным поиском смысла жизни. Согласны ли вы с таким определением? А сыграл этого русского интеллигента грузин Мераб Нинидзе – и замечательно сыграл! Не парадокс ли?
– Что значит – русский, грузин? Во-первых, большое количество грузин жили, живут в России. И потом, мне кажется, что определенные схожести есть. Мне кажется, важно, кем ты себя чувствуешь. На мой взгляд, русские, грузинские... итальянские и прочие рефлексии вполне похожи. Все судят о русском человеке, хотя никто не знает, что это такое на самом деле. Говорят, русский человек такой, сякой! На самом деле, он разнообразный. И совсем не такой, каким его рисуют за границей. В силу «намешанности», сложности… В природе русского человека много чего присутствует.

– Но изменился ли он? Например, в сравнении с героями 60-х, о которых снята картина «Бумажный солдат»?
– Да ничего принципиально не меняется. Было, возможно, больше идеализма. Но это поколенческая история. Сейчас придет новое поколение – наверное, с новым идеализмом. История пластична, она же и повторяется, и изменяется, и снова повторяется. Иногда анекдотично. Порой прямо по Гоголю. Тем не менее русский человек – большое, сложное, всеобъемлющее понятие, где достаточно много намешано – и хорошего, и нехорошего. Я всегда стараюсь держаться подальше от каких-то формулировок. Потому что в отличие от моих коллег, многие из которых нашли какой-то ответ на этот вопрос о России: нет любви в стране, сплошные несчастья или, напротив, русский человек прекрасен, и лучше него нет на земле людей, – у меня самого нет однозначного определения.

– К примеру, для Достоевского идеалом русского человека был Пушкин.
– Я не Достоевский. Дискуссия почвенников и западников продолжается столетия, шла в XIX, XX, идет в XXI веке, и мне иногда кажется, что и то, и другое – это упрощение и глупость. На самом деле в русском человеке намешано и то, и другое. В этой синергии, в какой-то двойственности и сопоставлении разных начал и есть русский человек, он где-то между ними. Поскольку противоречивая история у страны: Россия не Восток и не Запад. Русский человек не имеет никакого отношения к европейцам. Он похож, но внутренне устроен иначе. Не вижу в этом ничего плохого. Поэтому всегда существует эта линия разлома. Европейцы нас далеко не всегда понимают, и мы их не очень понимаем. Русский человек – сложное понятие. Я в этом плане абсолютно никакой не западник. Потому что не считаю, что англичане или немцы лучше, чем мы. Не уверен также, что все, что они несут в мир, всегда хорошо для других народов.
Возвращаясь к Мерабу Нинидзе, сыгравшему Даниила Покровского. Сначала думали, что наш герой может быть евреем. Хотелось немного нездешнего человека, человека другой нации, культуры, который, возможно, больше, чем русский, вобрал в себя все эти парадоксы и противоречия любви к родине. Мы не нашли еврея – нашли грузина. Очень долго искали и остановились на Мерабе Нинидзе. Он, конечно, особенный актер. Было бы глупо, если бы Мераб притворялся в картине представителем другой национальности. Поэтому переписали сценарий под грузина.

–  Как вы относитесь к критическим оценкам ваших картин?
– Как правило, иронично. Конечно, все переживают, когда пишут глупости. Я не считаю, что чужое мнение должно тебя определять. Ничье. Определяющим должно быть твое собственное мнение. Или мнение твоей семьи. Иногда – твоих друзей. Все остальное для меня не является никаким руководством к действию.

– Вы затронули тему неверного представления о России на Западе. Не объясняется ли имидж страны еще и тем, что в отечественном кино Россия изображается, как правило, в мрачных тонах?
– Не хочу об этом говорить, потому что получится, что я стучу на коллег. У каждого человека своя точка зрения. Достоевский и Чехов тоже не были особенно жизнерадостными. Существуют определенные традиции русской культуры. Россия полна противоречий. Она разная, и соткана далеко не только из городов, в которых пьют.

– Такие фильмы, показывающие Россию исключительно с критической точки зрения, один известный режиссер называет «заказом на вывоз».
– Я так не считаю. Режиссеры стремятся поднимать остросоциальные проблемы современности, имеют на это право. Каждый художник всегда что-то сгущает, это очевидно. Но без сомнения, что ни патриотические фильмы, которые снимаются в России, ни так называемые фестивальные картины не отражают страну в полном объеме. Мой любимый вопрос, который я часто задаю европейцам и на который они не могут ответить: «Скажите, где находятся самые высокие небоскребы в Европе и сколько их?» Собеседник, как правило, начинает теряться. Я говорю: «Десятки! А самые высокие небоскребы – в России, их шесть!» – «Не может быть!». Из моих окон видно самое высокое здание в Европе – Лахта-центр. Довольно быстро построили.
Так что понимание отсутствует. Но, как я уже сказал, не считаю, что кто-то делает заказ. Проблема не в этом. Проблема в том, что в любом случае, нравится нам это или не нравится, представление о России очень клишировано и без кино. И средний англичанин или немец вообще ничего про нас не знает, не понимает и глубоко убежден, что в России только медведи. Хотя если сравнивать Москву с тем же Парижем, то столица России более чистая и в некоторых районах гораздо более спокойная, чем Париж, – больше тишины.

– В фильме «Под электрическим облаками» острое ощущение приближения апокалипсиса. Тоже мрачный взгляд на мир?
– Почему апокалипсис? Я снимал фильм в 2014 году и многое предсказал – в том числе и военную ситуацию. В картине отражена смена эпох. Это новый разлом, новый раскол, передел мира, новая энергия. Это начало долгого противостояния, возвращение в XIX век. Потому что мы все время возвращаемся в ушедшую эпоху. Говорят, XXI век – это нечто совершенно новое, конец истории. И народы будут жить иначе. Не согласен: народы будут жить так, как жили всегда. Просто продолжится медленное сползание к Третьей мировой войне.

– В вашей картине «Гарпастум» тоже показана смена эпох – действие этой исторической драмы происходит в 1914 году. Около 100 лет назад.
– История не закончилась, все будет повторяться.

– Все по спирали?
– В каком-то виде все по спирали. Мы не знаем, что будет через 40, 30, 10 лет. Но возьмем Оттоманскую империю – весь трагизм возвращается на каком-то новом этапе. Или другой пример: как шла столетиями борьба за Украину, так она и продолжается. И будет продолжаться.

– Вернемся, если позволите, к картине «Под электрическими облаками». Не умирает ли, не размывается ли сегодня само понятие «интеллигент» в ожидании трагических событий, когда каждый спасается, как может? Что должно стать фундаментом, способным поддержать человека, чтобы он не потерял разум, чувство собственного достоинства, веру наконец? Простите за пафос.
– Я считаю, что в понятие «интеллигент» входит набор каких-то вещей. Не надо воровать, стучать, нужно вести себя прилично, работать, чтобы осуществить свое призвание – в высшем понимании этого слова. Не надо суетиться, нужно сохранить себя. Интеллигенция всегда будет. Всегда будет некоторое количество людей, которые в любом случае хотят оставаться собой. Наверное, в современном мире, который навязывает определенные модели поведения, стереотипы, модели жизни, которые в определенной степени должны привести к успеху в англо-саксонском понимании этого слова, понятие «интеллигенция» в какой-то степени размывается. Но оно не может надолго размыться. Потому что существуют органические национальные особенности, высокие проявления народа. Все равно это будет возвращаться.
Интеллигенция для нации – это всегда якорь, некий камертон. Поэтому разрушение интеллигенции в любом случае будет вести к разрушению нации. И пока будут сохранены  крупные европейские государства, особенно в Восточной Европе, разные, более националистические, менее националистические – неважно, интеллигенция все равно будет существовать.

– Но как все-таки сохранить себя?
– Лично я стараюсь не делать то, за что мне было бы стыдно. Все остальное меня мало интересует. Просто не хочу никому нравиться. Причем с возрастом это желание становится все более определенным. И поскольку у меня нет цели быть тем, кем я не являюсь, стараюсь совершать поступки, которые считаю оправданными и за которые не стыдно. И где могу, стараюсь делать какие-то вещи безвозмездно. Вот и все.


Инна БЕЗИРГАНОВА

 
НЕЖНОЕ КИНО ПРО ЛЮДЕЙ

https://lh3.googleusercontent.com/464p9ffM2aAMAlahI3GJ1InuLFWFWP9Q4kJBc1AhsItFgPa6k8bUR05LgfB-OgeYj6QHWBxkdlJeo0XSZbO-go6048mTq8V-oE0MFspP5gdhwb-bWZFqL01gl6LQTlEILDeD2zlNox8iX1spOrSP9ZYYWwYfhfw-hYh2yreWddGwb83Tn0PkxJwTH45sYi0Ro0GyS7X6dqzxt3Gbbgi2zcJ3WiNFLY8e-Ud6IshrjxPE-5-u-KMEIMioSj8u8DWYixZCJSj4r3Rur4Zgr2vkCMdzPFzesDQxSiY1Bb-VuiwGrQ4hmT57DfNpi9l5yl8P8iwRqycsjTF3C-IH9eRyQkEMxYilGN1sN9QZV_HTtOc52ZBrDyfcVb-hAR3_q9CrTZPcddmIP3tmDfRmGSZgDWOt_PAjPCGW5_hSyQt92xF4IPIUC_xWNy6DLLXWLEbqVKNXNJ8KZbDnCIC64LPQP9FE_m0wNH2Qvh1ccMr2wcfDeyrFmWFZNQNkhIrbYreIk9OZ5SHfGMCT4ci362nIwPfaSheIBWMbCsJ1BLXzOxmZlxzyTsXlu8V-7HjURcoikU3dIVeJdQrqNroXGQ20pjwlY0ocRkXqwU4NnHHeNVkHabrB5ns1usjZjXltsIu8rTPveD_cQu_VB_F88dEbvnEf0yzBTcs=s125-no

Собеседник корреспондента «РК» – известный российский сценарист и режиссер Наталья Мещанинова. Фильм «Аритмия», снятый Борисом Хлебниковым по ее сценарию, получил в 2017 году Гран-при российского кинофестиваля «Кинотавр», а картина «Сердце мира» стала обладателем такой же награды на «Кинотавре 2018».
«Фильм «Сердце мира – про поиск любви и про то, что ты, имея лакуну, ищешь способ ее заполнить. Это не про то, что люди хуже, чем животные. Недолюбленность героя фильма привела к тому, что он не умеет общаться с людьми. Он ищет семью, которой у него не было. Он хочет стать своим для чужих, конечно же, не идеальных людей. Но ведь в жизни нет идеальных людей. Кино – про то, что мир порой оказывается сложнее и неожиданней, чем ты предполагал», – говорит Н. Мещанинова.

– Наталья, вашим режиссерским дебютом стал фильм «Комбинат «Надежда». Как он создавался?
– Сложный был процесс. Сначала я хотела снимать короткометражку. Это я сейчас про себя знаю, что короткий метр – не мое: не могу этой формой рассуждать. А тогда мне казалось, что начать нужно непременно с короткометражки: страшно было сразу замахнуться на полный метр. Мне пришла в голову такая история:одна девочка должна отомстить другой девочке, а потом, когда ситуция уже дойдет до точки, все-таки ее спасти. Была идея снимать на свои деньги. Но ничего не получилось, идея была пустой, и я это поняла. Стала думать в другом направлении – старалась пробраться в сторону живых людей. Реальных, не просто функционально выполняющих мою волю, а с какими-то чувствами. У меня долго ничего не получалось, пока я не поместила свою историю в Норильск. Этот город меня «очаровал» тем, насколько там невозможно жить. Тем не менее живут. Норильск – парадоксальный город, вызывающий смешанные чувства. И когда я поняла, что мою историю можно перенести в Норильск, она обрела смысл. Сценарий переписывался много раз, я переделывала его на съемках, потому что из-за отсутствия опыта мне было трудно предположить какой-то подвох, нестыковки, которые позднее всплывали на съемках, и мы все время импровизировали, меняли сцены. Писали эпизод, разводили мизансцены, и вдруг я понимала, что получается ужасная пошлость. Или это абсолютно вне жанра. На ходу все это переделывалось вместе с актерами. Награждала их иными смыслами, они говорили другие тексты. Я просила актеров от чего-то отказаться ради другого. Это был бесконечно живой процесс, когда в принципе ты не очень уверен в том, что снимешь завтра. Не очень понимаешь, останется сцена в этом виде или ты захочешь ее поменять. Спасибо продюсерам за их большое терпение, потому что редко кто пойдет на такие вольности. Это было рискованно, потому что в таком процессе трудно сохранять основной смысл и выдерживать линии. Мне кажется, если бы не это, кино получилось бы гораздо более плоским и грубым. Эта свобода дала мне возможность расти вместе с фильмом. Это поток, река, и ты растешь вместе с материалом, который вдруг обретает голос, пространство. А пространство обретает тебя, и ты уже не можешь вернуться к тем своим ощущениям, которые остались на бумаге. Нужно двигаться к другим ощущениям. «Она продолжала дышать» – это моя гипотеза, теория, она мне очень помогла обрести внутреннюю и внешнюю свободу и поставить совсем не такой фильм, который был написан. Я не очень его сегодня люблю. Могу сказать, что картина «Комбинат «Надежда» была максимальным результатом, на который я была тогда способна. Сейчас понимаю, что могло быть иначе. В мелочах замечаю что-то «недо», что-то «пере». В силу того, что за эти годы я профессионально выросла.

– Героиня вашей первой картины Света становится виновницей гибели человека и уезжает из родного города, где произошла трагедия. Как ей жить дальше в новой реальности, когда на совести такой грех?
– Живут же люди с таким бременем. Их много...

– Но это же бремя навсегда!
– Да, это бремя навсегда. Но случаются другие обстоятельства, которые тоже являются бременем навсегда. Смерть ребенка, например. Или самоубийство ребенка – вина навсегда. Или сбили человека, и он погиб... В этом смысле я не могу ответить за свою героиню, как она с этим будет жить. Важно, что Света совершила страшный поступок, после чего больше не могла оставаться в Норильске и уехала.    

– А вам приходилось сжигать все мосты и начинать жизнь заново?     
– В эту картину я вложила свое, свои ощущения. Когда-то я тоже совершила побег из города Краснодара. Правда, это не Норильск. Краснодар – другой город, процветающий. Там можно жить. Но мой побег из родного города оказался тоже тяжелым и причинил боль разным людям. Потому что никто меня не собирался отпускать. Но закон обретения собственной жизни вдруг сформулировался тогда на уровне создания фильма. Кстати, сначала у нас был другой финал картины. Света должна была улететь, а потом вернуться на родину. В титрах было написано, что она выходит замуж в этом же городе за любимого мальчика. То есть, обрекает себя на вечные муки совести – наказание... Но такой финал мне перестал нравиться, потому что все это пахло морализаторством. Потому что судья – это одна профессия, а режиссер – другая. Внутренне мне хотелось отпустить героиню, чтобы она вырвалась из своей среды. И она возвращала меня к самой себе. Я ведь пошла до конца, причиняя существенную боль близким людям. Уехала из родного города, чтобы обрести свою жизнь. У меня было стойкое ощущение, что в Краснодаре я живу не своей жизнью. И от этого во мне была ярость и ощущение беспомощности одновременно. Это такой крутой замес, который в какой-то момент просто выстрелил. Сработал детонатор.

– И в итоге вы не проиграли.
– Конечно. Я уехала и стала режиссером. Стать режиссером в Краснодаре было невозможно. Немыслимо совершенно.

– Как говорят, в своей жизни ты должен сделать максимум того, на что способен.
– У меня не было ощущения того, что я что-то должна. Просто чувствовала: взорвусь, если со мной что-то не произойдет, сойду с ума! Такая серьезная ненависть во мне тогда росла, и этой ненавистью я наделила позднее свою героиню. Света ненавидит каждый миллиметр своего пространства, и когда родители дарят девушке квартиру на день рождения, ее это не радует.

– Квартирой ее как бы привязывают.
– А когда Свете дают денег на дорогу, то и уехать ей тоже страшно. И мне было страшно совершить свой перелет и сказать себе: «Это навсегда!» Еще труднее это сделать тем, кто живет в Норильске. Вот материк, и на Таймырском полуострове находится этот город. К нему нет дорог, туда не ходят поезда, часто нелетная погода. Как будто люди действительно живут на Луне. Я хочу на другую планету, и мне страшно! – вот состояние Светы. Для того, чтобы этот страх перебороть, моя героиня должна была совершить поступок, который по сути не оставил бы ей выбора. Это точка невозврата. Света уже сама определила свою судьбу. Сделала страшный, невероятный выбор. Произошло обретение своей жизни чудовищной ценой.

– А другая героиня – Надя, ставшая жертвой Светы? Она ведь тоже стремилась уехать.
– Мы сделали так, чтобы она не сильно стремилась. Ей все равно. В глазах Нади – пропасть. И для меня был важен такой момент, что в другом городе она пошла бы на тот же виток. Этой молодой женщине другой город ничего не даст. Надя все равно будет существовать в своей пропасти. Да и актрису я подбирала такую, у которой произошла большая драма в жизни, она очень похожа на Надю по своему поведению и мышлению. Это тоже в каком-то смысле моя альтер эго. То, что Надя чувствует, я тоже очень хорошо понимаю. Был такой же период в моей жизни. Света и Надя – не враги, не антагонисты. Так сложилось. Мне не хотелось буквального противостояния. В какие-то моменты это глупо-подростковое, девичье выяснение отношений. У каждой своя рефлексия. Но в итоге происходит что-то трагически необъяснимое. Одна погибает, потому что она уже в сущности погибшая, а другая вырывается на волю, потому что очень живая.

– Есть здесь и момент фатальности.
– Да, мы наделили этим персонажей. Не хотелось награждать героиню особой жестокостью – однозначно использовать негативную краску. Это фатальность, растерянность, отчаяние, ярость. Причем обеих.

– После того, как фильм вышел, в вашей жизни произошло много интересного. Что для вас принципиально важно из того, что с вами случилось в Москве?
–  Я сняла сериал «Красные браслеты». Это адаптация одноименного каталонского сериала сценариста, режиссера Альберта Эспинозы. Он сам прошел весь путь своего главного героя: у Эспинозы в подростковом возрасте обнаружили саркому костей, отняли ногу.  Будучи в больнице, он решил организовать некую команду, чтобы было нескучно жить. А так как подростков, больных или здоровых, тянет на приключения, получилась живая история с магическими, фантастическими элементами. Наверное, можно это назвать магическим реализмом. Все как будто бы реально, но один мальчик, лежащий в коме, общается со всеми. Вещает. У него закадровый текст. Наши продюсеры вдохновились этой идеей, позвали меня, Любовь Мульменко, Ирину Качалову, чтобы сделать адаптацию оригинального сценария. Я тогда только что родила ребенка, и мне было это интересно. Я села писать. За короткое время мы эту историю переделали. А дальше был сложный путь. В итоге ко мне пришли с просьбой снимать этот сериал. У меня тогда только вышел «Комбинат «Надежда», и я подумала, что материал «Красные браслеты» интересный, что я смогу, наверное, поставить его хорошо. Ведь я понимала все интонационные моменты. Там очень легкая интонация, ничего не педалируется, не выдавливается слеза. Не драматизируется итак драматичная ситуация. Картина получилась очень легкая, при том что здесь есть сильные драматичные моменты, когда зрители плачут. И все-таки это не тяжелое кино. Оно очень зрительское. Не производит впечатления: «Ой, я не могу смотреть! Мне больно!» В фильме все интересно и моментами даже смешно. Для меня это был опыт совершенно другого подхода, потому что обычно я стараюсь ближе к реальности работать. А «Красные браслеты» – это полу-сказка. Все равно мы работали с актерами на ниве реализма, чтобы они не наигрывали, не создавали определенный жанр. Существование актеров в кадре было условно-документальное. Меняли текст на площадке, импровизировали. Но сюжет и пространство – нереальные. Все коллизии происходят в несуществующей детской больнице на берегу моря. Чему-то веришь, чему-то – нет. С большой степенью условности. С другой стороны, если бы сериал снимали в жанре гиперреализма, в России это сразу было бы остро социальное и очень тяжелое кино. Мы не выдержали бы этого жанра полу-сказки. Как только мы сделали бы больницу и все ситуации реальными, то это потянуло бы за собой реорганизацию внутренних законов. И мы уже не могли бы их игнорировать. Тогда нужно было бы дойти до конца, а это очень серьезный, неоднозначный разговор. Поэтому мы приподнялись над реальностью и создали совершенно условное место и условные обстоятельства. Так, мальчик через два дня после того, как ему ампутировали ногу, уже передвигается – фантастика! То, что вызывает сочувствие к картине, – как подростки выстраивают отношения внутри команды. Они совершенно разные, между ними бывают и конфликты, и любовь. А еще важны отношения с родителями, врачами. Самое интересное – как ребята борются со своей болезнью, что они чувствуют. Это сильный, трогательный момент. «Красные браслеты» – очень нежная, подростковая история. Сериал удался. Хотя я вижу там огрехи, но это совершенно необыкновенный для нашего телевидения опыт. Потому что такую тему никто никогда не затрагивал.

– Работа на телевидении и киносъемки. В чем для вас разница между этими процессами?
– Принципиальная разница существует. Киноподход предопределяет то, что режиссер на площадке главный. Все очень сильно болеют за качество. Телеподход часто связан со скоростью и дешевизной. Поэтому качество остается где-то на третьем-четвертом-пятом месте. Главное – успеть в смену, не идти на перерасход и все сделать. Если даже декорации очень плохие и требуют переделки, всем на это плевать, главное – чтобы это вовремя было сделано. Если мы сняли пять-шесть дублей и актер так и не сыграл хорошо, говорят: «Ничего, нарежем!» Из-за этого я часто была в конфликте с людьми, требующими от меня скорости. Я не скоростной человек и прежде всего хочу добиться результата. Возникали острые моменты, когда ставился вопрос о другом режиссере, который снимет быстрее. «Да, пожалуйста, можете позвать, – отвечала я. – Но пока я здесь работаю, буду делать так, как считаю нужным».

– Удавалось добиться своего?
– Мне было тяжело в этой войне. Когда воюешь, силы уходят не туда. Энергия же куда-то девается во время смены, которая длится 14-17-20 часов. С переработками. Когда все время в конфликте, ты перестаешь понимать, что делаешь. В этом для меня самая большая разница между кино и телевидением.
Я не против экспериментов, жанров, мне интересно создавать что-то новое, работать в совершенно другой стилистике. Это не значит, что исчезает мой опыт. На «Браслетах» мне было очень интересно понять, как устроена довольно жанровая вещь. Но само производство выматывает. После этого я ничего не снимала, поняла, что для меня выход – писать. В том числе – сценарии для сериалов. Когда я режиссер на площадке, то ответственна за 50 человек, и если это меня максимально не захватывает, и я не испытываю истинной страсти, то это тяжелая история. Ты тратишь годы своей жизни на очень сложную работу, которая не содержит для тебя ничего ценного. Потому что пока ты это будешь снимать, все растеряешь. И я сделала для себя вывод, что буду писать сценарии, у меня много заказов от режиссеров кино. Я не хочу снимать по заказу, хочу только писать.

– Потрясла искренняя картина Бориса Хлебникова «Аритмия», снятая по вашему сценарию, – с настоящими, невыдуманными героями. Главный герой картины – врач скорой помощи. Алкоголик, который очень любит свою профессию, по сути, он гений в своем деле.
– Да, это так. Он каждый день сталкивается со смертью, с тяжелыми случаями. Начинается все с того, что жена, врач-терапевт приемного отделения, решает с ним развестись. Больше не может выносить его пьянства, того, что он не обращает на нее внимание. Она понимает, что потеряла его, что развод – вопрос формальный. В процессе фильма мы понимаем, что герои очень любят друг друга. Там очень сложная сюжетная ткань, но важен не сюжет, а то, что происходит на экране. Это не остросюжетное кино, хотя в фильме много чего происходит, персонажи по-разному поступают и взаимодействуют. Мне кажется, это очень большое и важное кино про очень важного героя, которому наплевать на политический контекст. Он очень хорошо делает свое дело и для этого «рубит» все до конца. Такой герой на экране сейчас очень важен.

– Сценарист часто недоволен тем, что делает режиссер с его сценарием. Как с этим у вас?
– У меня такого пока не было. Боря Хлебников ни на секунду не отходил от сценария. Режиссеру страшно было представить, что он поменяет хоть одно слово. Он мне звонил во время смены и просил: «Придумай, пожалуйста, вместо этого слова другое!» Я ему говорила: «Но это же так просто, ты это можешь сделать сам!» – «Я просто очень боюсь что-то испортить!» Когда писали сценарий, мы были внутри особого мира Бори Хлебникова. Постоянно все обсуждали, часто встречались. Моей задачей было – залезть в его голову. Увидеть мир его глазами, понять, чего Боря хочет, как он думает, какое у него мировосприятие. Для меня невозможна ситуация, чтобы я написала сценарий и передала его незнакомому режиссеру. Потому что я всегда настаиваю на взаимном процессе. Прежде, чем писать, я интересуюсь, кто режиссер, каким образом я могу быть с ним в коммуникации. Конечно, писать абстрактно, не для определенного режиссера, я могу, но у меня такого опыта еще не было. В любом случае для меня не трагедия, когда фильм или сериал не удовлетворяют моему вкусу. Я режиссер и понимаю, что сама вольно обращаюсь с текстом. Для меня это не более, чем вкусовая разница. Я не расстраиваюсь, когда что-то не соответствует моему представлению. Считаю, что в этой ситуации режиссер – главная фигура. И он знает, что делает, и даже если в процессе съемок он меняет смыслы или даже основной смысл, это его воля и право. Исключительное право. Я про это понимаю хорошо, потому что всегда сама беру на себя такое право, когда снимаю. Поэтому я спокойно, без внутренних переживаний, доверяюсь режиссеру. Это он будет стоять потом перед зрителями и отвечать за каждую секунду снятого материала. Он, а не я. Я написала – и все, а мучиться будет режиссер...   

– Говорят, при плохом сценарии не может быть хорошего фильма.
– Все зависит от силы режиссера. Я понимаю, что плохой сценарий можно доработать. Но если чувствую, что сценарий не годится, сама за него не возьмусь. Сценарий – это ступенька. На его основе создается многофигурная композиция кино. Если сценарий плохой, значит, он недоработанный. Конечно, делать кино на основании плохого сценария – это безумие.

– Вспоминаю один ваш давний телевизионный опыт – нашумевший сериал «Школа».
– Его мы поставили совместно с Валерией Гай Германикой. Этот фильм был не столько популярен, сколько скандален. Рейтинг был не фонтан, зато скандал – конкретный. Случилось так, что Лера позвала меня в сорежиссеры. В тот момент материал мне был близок. Я с удовольствием согласилась, причем помогала и в работе с группой сценаристов. Были написаны первые десять серий, нужно было двигать сюжет дальше. Я частично придумывала с группой авторов, что будет происходить дальше. Это был совершенно безумный эксперимент. Нам был дан полный карт-бланш, мы делали, что хотели. С таким я больше никогда не сталкивалась – чтобы режиссеры могли настолько вольно обращаться с сериальным материалом. Нас не контролировал ни один продюсер. Мы могли как угодно экспериментировать, работать с камерой. То, что происходило в кадре, было бесконечным сумасшедшим полем. Лера Гай Германика изощрялась, как могла. У нее были невероятные задачи для оператора – чтобы он летал по классу как муха и залетел девочкам под юбки. Это было так странно... Но все пытались эти задачи выполнить. Я не скажу, что стала фанаткой этого фильма. Мне кажется, с экспериментом мы переборщили. Но с точки зрения революции на телевидении «Школа» была мощной. Теперь мне было бы интереснее сделать все более тонко и не столь эпатажно. И это было бы не менее здорово. Но, наверное, тогда это было неким самоутверждением для всех участников процесса. Включая Константина Эрнста – с его решением поставить в эфир какую-нибудь бомбу. Картина сработала действительно как бомба! Мы были атакованы прессой, на нас ополчилась Русская православная церковь. Быстро стало известно, где мы снимаем. Приходило большое количестве незваных гостей. Учителя, представители желтой прессы, еще какие-то любопытствующие ожидали нас возле съемочной площадки. Мне позвонили с радио Кубани – они вышли на мою первую учительницу, которая была оскорблена. Мы получали много писем от глубоко уязвленных педагогов, но было также много благодарственных писем, прошло несколько ток-шоу, посвященных школьной проблематике. Мы обсуждали то, как неожиданно всполошило общество появление этого сериала. Что происходит на самом деле, что не происходит, на что мы имели и на что не имели право. Словом, на протяжении какого-то времени шла острая дискуссия. Фильм получил много наград, он до сих пор остается одним их самых революционных проектов на Первом канале. Хотя с точки зрения художественной ценности мне «Школу» сейчас трудно смотреть.

– Сейчас у вас другое творческое состояние...
– И другой уровень осознанности того, что я делаю. Тогда это было просто приключение. Подростковое.

– А сейчас вы готовы к другим приключениям?
– К более осмысленным действиям, возможно. Я не к тому, что уже состарилась и не готова к экспериментам. Наоборот, мне всегда это интересно. Но сейчас у меня нет желания кого-то эпатировать.

– Хочется удивлять, но иначе?
– Не удивлять... Не хочется бить под дых, стараюсь вызывать чувства, более похожие на эмпатию, чем на отторжение. Сейчас у меня желание снимать очень нежное кино про людей. Сложное, неоднозначное, но с очень тактичным, чутким миром, где много любви. Не про жесть, а про другую жизнь.


Инна БЕЗИРГАНОВА

 
«УВАЖАЮ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО СЛУЧАЙ!»

https://lh3.googleusercontent.com/pCPJVfTsLSzTAPWVvn-3xmStFFdxn22dg081kcG7sr3QisgP-dKpY3W2riEiLhrjvo_WUNxgJZFMGidKEmUATf_8urFXGXh4wlPJsQlInfs4u_enQpoDBGiIuOaTtKAUe6FuDNXCMJpK3mfP_3wZ1MlpDV_9l964Kfn9icy7PLo5DxvvjqRoAjGqHekJIbAWi9OHMKYPYLP3EvPbld2NiCe4LAo7xgFErt1CP0snH5zQbZ6WghNEQ45d3_r3p7q_tgCY3I_CtPuEyFQiHC26dAQ8eGnRr5FzRBnM9CIMCUbXGqCDBMc5UG8XaYbB08TLwlCCxS0AO8s5wrIbjpC_ct6-JLbIOKvnY0AWq69ZmE4n3NmeoiOzt8bAcRSNcNdD5Ayt5gaPXYlRDZUYQ5z3mFG5zdfLpxuVDHdCxv8JXbcDuHLQyluu6uK23DERowlvrH7Bwt-W_M6xZEK9U0FqOzLUMYONmbHLu1uDFtoQhd_iRaP0W24Z5BWOaZjA1TZ34c_r0vsao_mwckYsG4InUE8Jv8jLcmd8wZRuBEAzxo87cZtAzxxTp0pVgQs2_Uxz-T4DLkgnzGFNoJBU0yS89dzGmx4_TuRqlEVa4cmBCm6Ukzh0SabVBqAbzppLhCTms8fT-LUBE7xNht65Xvlh8gQUiPGdw9c=s125-no

Алена Бабенко стремительно влетела на пьедестал театра и кино и прочно заняла на нем свое особое место. Популярность пришла к актрисе после выхода знаменитой картины Павла Чухрая «Водитель для Веры» – Бабенко понравилась зрителям предельной обнаженностью чувств, искренностью и чистотой своей героини. И пошло-поехало: роли-роли-роли. Признание. У актрисы Алены Бабенко есть одно качество – она неузнаваема в каждой новой роли. Поэтому каждый раз происходит открытие новых граней ее многообразного таланта. Даже если это совсем небольшая роль – как в спектакле московского театра «Современник» «Три товарища» Э.М. Ремарка, который увидели тбилисцы.

– Алена, вы всегда неожиданны и интересны, даже в небольших работах. Иногда не сразу догадаешься, что на экране или сцене – Бабенко. Как вы относитесь к тому, что вам – первоклассной актрисе и звезде – иногда приходится играть роли второго плана?
– Наша профессия – зависимая. Я же служу в театре, не рассматриваю свою работу как работу, всегда говорю, что чувствую себя солдатом. Во-вторых, Галина Борисовна Волчек дала мне эту роль, и я счастлива хотя бы потому, что оказалась здесь, в Тбилиси, у друзей. Так получилось, что спектакли, в которых я играю главные роли, не взяли на гастроли, и для меня участие в «Трех товарищах» – это счастливейшая возможность оказаться в Грузии. Потому что я люблю эту страну и потихоньку ее изучаю. И здесь живет мой сын Никита. И так совпало, что и его семья – тоже. Еще одно совпадение: в период гастролей у сына был день рождения, и я приехала как раз на этот праздник. Никита живет в другой стране, и я редко с ним вижусь. Раз в полгода, а то и раз в год. Каждой матери будут понятны мои чувства. В-третьих, я очень люблю спектакль «Три товарища», и, конечно, мне бы хотелось сыграть роль Пат, но...

– Вы подходите для этой роли.
– Я тоже так считаю и совершенно не стесняюсь об этом говорить. Но я не худрук театра и не режиссер этого спектакля, поэтому мне не выбирать роль.

– Да, это была бы неожиданная Пат. Не лиричная.
– Вообще в романе Пат постарше, чем главный герой Роберт. Но не хочу это обсуждать – не мое дело. А по поводу неузнаваемости... Мне очень нравится меняться. Театр в этом смысле меня очень радует – здесь можно сотворить с собой что-то такое, в результате чего тебя не узнают. Остальное – спасибо родителям...

– Часто приходится слышать о том, что многое в судьбе артиста решает счастливый случай. Иногда такое утверждение даже раздражает, когда об этом говорят в связи с состоявшимися людьми искусства. Счастливый случай или все-таки нужно приложить особые усилия, чтобы добиться успеха?
– Я уважаю его величество случай. Встречу, которую ты не пропускаешь. Бывает так, что мы многое пропускаем, не замечаем. Но я не верю в случайность. Мне кажется, такое происходит, когда человек готов. Скорее, у меня такая версия. Я очень хотела в театр, у меня его не было, я переживала. К тому же у меня была неудачная история с другим театром – приглашали на главную роль в «Ленком». Не сложилось – это была очень трагичная для меня ситуация. И поскольку у меня характер неуверенного человека, я потеряла надежду и веру в себя. Веру в то, что могу быть актрисой театра. Но прошло время. Я пришла на спектакль «Три сестры» в «Современник», а потом поговорила с Волчек, и она сказала, что мечтала бы о том, чтобы я была актрисой этого театра. И уже через неделю я сыграла спектакль «Три сестры» и вошла в «Современник» в роли Маши. Буквально влетела в театр!

– Как и вообще в профессию!
– Я все время говорю, что есть рука, которая меня крепко держит и ведет по жизни. А я как маленький ребенок: «Ой, боюсь! Тут, наверное, не получится!». Очень сомневаюсь в себе, но при этом люблю учиться. А в нашей профессии, чтобы учиться, главное –преодолевать себя. Расширять границы, переступать через свои возможности, воспитывать себя. Для меня такой путь – в радость.

– Расскажите, пожалуйста, когда в последний раз пришлось преодолевать себя?
– В спектакле «Осенняя соната», где я играю вместе с Мариной Нееловой. Все-таки она величина! У меня огромное уважение к этой актрисе. Это же опять повод учиться. Что касается учебы, то у меня в ее процессе на все раскрываются глаза. А то, что рутинно, меня убивает... Репетиции «Осенней сонаты» были очень трудные, мучительные. Мне трудно было состязаться со знаниями, опытом, фантазией Марины Нееловой, вклинить свою историю. Но это были настолько точные репетиции! Суть моей героини именно такая. Мы с Нееловой играем мать и дочь, Марина Мстиславовна играет знаменитого музыканта, которая всегда была где-то, дети росли без нее, а я – ее несчастную дочь с комплексами, молчаливую. Но для меня моя Ева – гений. Такой немножко, может быть, даже аутист. Она не может объяснить мир, который видит. Аутисты вообще видят мир по-другому. Для людей материальных, с развитой логикой это недоступно. А те, у которых сознание развито на нематериальном уровне, не могут это остальным объяснить. В этом – трудность. Мне кажется, Ева талантливее матери. Просто та не уделяла ей внимание. Есть живые, веселые, понятные дети, а Ева всегда была непонятной, закрытой. Родители должны уметь вовремя рассмотреть таких детей.

– Вам не мешал великий фильм Ингмара Бергмана?
– Впервые в моей жизни мешал. Обычно я не смотрю фильмы. А если смотрю, то не обращаю на них внимание, делаю свое дело, они на меня как-то не влияют. А тут, видимо, сыграла роль гениальность создателей! Меня постоянно преследовали картинки. Пока шли репетиции, я все время ощущала себя Евой. На интуитивном уровне. Очень мешал! Кстати, любопытная история. Говорят, Бергман, когда снимал фильм, занимался в основном ролью Ингрид Бергман, которая играла мать, а Лив Ульман – она выступила в роли Евы – совершенно не уделял внимание. Она от этого страшно страдала. Когда я репетировала, то видела, что Неелова занимала все внимание, что-то предлагала, а я была где-то в стороне, в углу. И думала: «Это же надо было так совпасть – то, как снимался фильм, и наш случай!». Конечно, пьесу адаптировали. Нужно было сделать крупные планы, приблизить к зрителю. Мы переживали, что «Осенняя соната» не выдерживает театральной постановки. Ведь внутри много нюансов, которые далеко сидящим зрителям просто не будут видны. Хотелось что-то шептать, какие-то вещи говорить тихо, мы ставили какие-то «лягушки», чтобы поддержать звук, чтобы не нужно было напрягать голосовые связки. Иначе терялся смысл. Я очень люблю этот спектакль.

– И с Мариной Нееловой сразу возник контакт как с партнершей?
– Сейчас у нас полное взаимопонимание. Мы слышим, видим, возникло партнерство... Самое удивительное, что до того, как мне предложили эту роль, я увидела сон. На сцене стоит Марина Неелова, которая играет мою мать, а я – дочь. Все было где-то там, без меня сделано, понимаете? Это абсолютно моя роль – Ева. У меня в театре две роли, которые я чувствую и которые абсолютно приближены ко мне самой, – это Ева и Маша из «Трех сестер».

– Маша в чем-то близка Еве. Может быть, нереализованностью.
– Дело не в реализованности. Просто она отдельная личность. Для меня Маша – любовь... Когда она говорит: «Счастлив тот, кто не замечает, лето теперь или зима. Мне кажется, если бы я была в Москве, то относилась бы равнодушно к погоде...», то имеет в виду не Москву, а конкретного любимого человека. То есть, подразумевается: «если бы я с вами была». Москва для нее – это любовь. Маша так придумала, это связано с несостоятельностью, потерянностью в жизни. Моя героиня не знает, кто она, пишет в своей книжке: «Мне кажется, человек должен быть верующим или должен искать веры, иначе жизнь его пуста, пуста... Жить и не знать, для чего журавли летят, для чего дети родятся, для чего звезды на небе... Или знать, для чего живешь, или же все пустяки, трын-трава». Почти так же говорит Ева из «Осенней сонаты»: «Если бы произошло несбыточное... и нашелся бы человек, который бы меня полюбил такой, какая я есть... я бы, наконец, отважилась всмотреться в себя». В каком-то смысле она аутист, который живет в мире, недоступном другим.

– Есть у вас еще одна замечательная театральная роль – Элиза Дулиттл. Вы не назвали ее в числе любимых.
– Что вы, Элиза Дулиттл – это была моя мечта! Я даже представить не могла, что мне дадут эту роль. Была уверена, что после Елены Яковлевой назначат какую-нибудь молодую актрису нашего театра. И когда мне предложили Элизу, я думала, что слишком взрослая для этой роли. И все-таки «Пигмалион» – немного другая история, это ввод. В «Трех сестрах» я все придумала внутри этого спектакля. То, как я чувствовала, проще было оправдать. А в «Пигмалионе» для меня много чужого. Если бы я репетировала этот спектакль с самого начала, то иначе бы многое делала, предлагала бы какие-то штуки. Так что мне сейчас неудобно работать, и никогда не будет удобно. Саму роль люблю, а вводы ненавижу. Если это небольшая роль, как Роза из «Трех товарищей», еще ничего – можно как-то перенести. А когда большая – неизбежны проблемы. И мне сейчас очень сложно.   

– Вы десять лет в театре «Современник». Какими были для вас эти годы?
– Очень насыщенными. Не помню, чтобы я отдыхала, чтобы у меня были перерывы. За три года набрала сразу шесть спектаклей репертуара! Галина Борисовна сразу доверила мне много работы. Она моя мать в театре. Сразу после Маши в начале сезона дала мне роль в спектакле «Бог резни» Ясмины Реза. Я сыграла комедийную роль глупейшей блондинки. Потом молодой режиссер Егор Перегудов поручил мне сразу две роли в спектакле «Время женщин» – мать и дочь: одна – деревенская женщина, другая – художница. А еще сыграла польку Ядвигу в спектакле «Враги. История любви» И.Б. Зингера в постановке Евгения Арье. С польским акцентом.

– Это были счастливые годы?
– Абсолютно. Стыдно даже говорить, что мне чего-то не хватает.

– В чем особенность режиссерского почерка Галины Волчек?
– Hе понимаю, как она держится в наше сложное время театрального существования. Галина Борисовна категорически не придерживается принципа – ах, давайте всех удивим чем-то суперсовременным! Да, современные технологии – это нужно, очень хорошо, чтобы в театре было много возможностей. Но разговор одного человека с другим – это для Галины Волчек главный принцип. Никаких других принципов – только психологический театр, только диалог человека с человеком! Я в этом смысле счастливая актриса. Потому что, кроме эмоций, которые существуют в театре, важна суть, смысл.

– А если вам предложили бы совершенно другую стилистику, вы бы хотели это попробовать?
– Если интересно, то да. Если бы меня отпустили в родном театре, я бы пошла, попробовала что-то новое. Я же актриса.

– Если предположить, что в современном мире есть музыка, живопись, скульптура, литература, а театра нет, чем бы вы занимались?
– Я бы снимала кино, попробовала рисовать, писать.

– Уже были попытки?
– Что-то пишу. Стихи сочиняю, какие-то маленькие рассказики. Нет времени этим заниматься. И все-таки написала сценарий, сняла уже фильм как продюсер. Надеюсь, когда-нибудь мне удастся привезти его в Тбилиси, я буду работать над этим. Есть знакомства, но нужно немного подождать. Я кино очень люблю... Но я бы поставила и спектакль, какой – не знаю пока. У меня есть крупный недостаток – я очень не уверена в себе. Я боюсь... Люблю, когда люди занимаются своим делом, делом, которому учились. И очень не уважаю тех, кто, например, начинает петь, а это у них плохо получается. Или выходят на лед.

– Хотя вы сами выходили на лед в телепроекте «Ледниковый период».
– Люблю фигурное катание, но я же не говорю про себя: ого-го! Опыт интересный – артисты со спортсменами на льду. Но я не строю из себя фигуристку. Я просто с детства люблю коньки, до сих пор ими занимаюсь.

– Вот такая одержимость профессией требует от вас каких-то жертв?
– Постоянно. Я же не зря называю себя солдатом. Потому что ты себе очень многое запрещаешь. В жизни много интересного. Хочется и это сделать, и это успеть. Вокруг интересные люди, встречи. Но ты себе запрещаешь. И семья, конечно, страдает. Но я стараюсь! Меня поставили здесь служить – я служу. С радостью.

– Что для вас самое большое счастье и несчастье?
– Самое большое счастье – когда в семье все живы, здоровы, благополучны, все живут в любви, устроены. Когда у всех есть кусок хлеба. И когда в семье нет конфликтов. Ненавижу, когда в семье конфликт!

– А когда в театре конфликт?
– Ничего страшного, когда в театре. А вот в семье – плохо. Поэтому в какой-то момент жизни я выполнила такую задачу – объединила всю семью. Не только ближайших родственников, но и двоюродных, троюродных, а еще дядь, теть, внуков. Называется «государство Сибирь». Ведь мы все из Сибири. Общаемся, не теряемся. Знаем, у кого беда, у кого хорошее событие, кому нужно помочь. И это – счастье.

– А самое большое несчастье?
– Когда этого нет!  



Инга БЕРИДЗЕ

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 14
Понедельник, 21. Октября 2019