click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Гнев всегда имеет причину. Как правило, она ложная. Аристотель



С высоты прожитых лет

https://i.imgur.com/cIVFPdp.jpg

Интервью с Народным артистом Грузии, почетным гражданином города Тбилиси, известным предпринимателем Джумбером Берадзе мы записали накануне его 76-летия в уютном ресторане «Тбилисский Мухамбази». Двадцать лет своей жизни он посвятил высокому искусству танца, выступая в Национальном балете Грузии «Сухишвили», затем был одним из руководителей Государственной филармонии Грузии и директором фирмы «Мелодия». Позднее стал управлять бизнесом, основав несколько великолепных ресторанов в Тбилиси. За какое бы дело ни брался, Берадзе всегда добивался успеха, благодаря упорному труду и самоотверженности. Несмотря на громкие регалии и работу на высоких должностях, он лишен высокомерия, очень коммуникабельный и открытый человек, с замечательным чувством юмора: когда мы с ним договаривались об интервью, Джумбер Викторович серьезно сказал: «Да, да, я чрезвычайно занят, завтра у меня стирка!»

Джумбер Берадзе родился в семье коренных тбилисцев, его дед был представителем одной из торговых гильдий, был знаком и дружил со многими известными и колоритными людьми. Одним из них был мастер золотых дел Амвросий Джикия, чей подарок – рог до сих пор бережно хранится в семье как реликвия. Мать по профессии была юристом, отец – врач: он был представительной внешности, наделен талантом пения и танца, отличался необычайной пластикой, в молодости работал в ансамбле Кирилла Пачкория. Виктор Берадзе был настоящим ценителем грузинских традиций и обычаев, именно он привил сыну любовь к танцу. Джумбер начал танцевать достаточно поздно, произошло это случайно: в их доме гостил хореограф Бухути Дарахвелидзе, – «он предложил отцу, чтобы я у них стал танцевать, мне только исполнилось четырнадцать лет, оттуда перешел в ансамбль самодеятельности Тбилисского трамвайно-троллейбусного управления. Очень любил танец, т.к. я человек целеустремленный, много думал о танце, и помимо репетиций, по нескольку часов в день занимался самостоятельно», – вспоминает Джумбер.

«Джейран» с Нино Рамишвили

В то время попасть в ансамбль «Сухишвили» было пределом мечтаний любого танцора. Однажды Илико Сухишвили через друга отца Берадзе передал, что ждет его в своем репетиционном зале, – «я узнал, что ты танцуешь, твой танец я не видал, приходи завтра, посмотрим», – сказал Илико. Джумбер одел чувяки (мягкая кожаная обувь без каблуков, которую носят танцоры во время выступлений), и пошел «на экзамен» к мэтру.

– Весь ансамбль уже в сборе, представьте, я совсем молоденький мальчик, должен перед ними выступать. Сначала исполнил «Казбегури-Мтиулури», затем проделал трюки из «Мтиулури», Илико остановил меня, сказал, – «достаточно», и меня взяли, на дворе был 1962 год, мне еще не было семнадцати лет. Это был ансамбль, созданный двумя величайшими, неповторимыми личностями – Илико Сухишвили и Нино Рамишвили, они оба сыграли большую роль в формировании моей личности. В этом коллективе работало целое созвездие великолепных танцоров, искусство каждого из них служило примером для подражания, я многому научился у них, приобрел навыки и свойства характера, которые понадобились в дальнейшей жизни,  овладел мастерством. Я исполнял соло-номера в «Мхедрули», «Шеджибри», а в «Парикаоба»  мы с Миллером Цирекидзе танцевали дуэт. В каждом танце финал – это кульминация всего действа, повезло, что мне дали возможность закрывать их. Финалом первого отделения была кульминация «Мхедрули», второго – «Ханджлури», и я закрывал финал танцем с кинжалами. Затем мне довелось с моим старшим другом Омаром Мхеидзе вместе с госпожой Нино солировать в танце «Джейран». Исходя из наших технических данных, Нино добавила динамичный отрезок к заключительной части «Джейран», и танец получился необыкновенно полным. Когда были на гастролях в Греции, поставили «Сиртаки», где я солировал с превосходной танцовщицей Мананой Абазадзе...

Слушая рассказ Джумбера, я невольно вспомнила одно из его выступлений по телевидению, где Берадзе с восторгом отзывался о годах, проведенных в этом коллективе. «Сегодня, с высоты прожитых лет, если я сделал что-то в жизни, а думаю, что сделал немало, во всем этом заслуга Нино Рамишвили и Илико Сухишвили, они были большими эстетами, настоящими интеллектуалами. Без интеллекта нельзя творить в танце», – отметил Берадзе. По его словам, концерты везде проходили с аншлагом, «Сухишвили» единственный ансамбль из нашей страны, который выступал на таких престижных сценах, как «Ла Скала», «Метрополитен-опера», «Альберт-холл», «Ла Фениче», «Сан Карлос». «Утонченный вкус этой пары выражался и в их одеянии. Представьте, заканчивается концерт, последний танец повторяют на бис по три-четыре раза, в это время с правой стороны сцены выходит Нино в платье от Шанель с шикарными украшениями, а с левой – Илико в черном фраке с бабочкой – это было потрясающее зрелище», – отметил Джумбер...

– Танец был неотъемлемой частью моей жизни на протяжении двадцати лет, свою молодость я посвятил этому искусству, оно принесло мне звание Народного артиста Грузии, также я награжден Орденом чести. В начале 80-х годов завершил карьеру, т.к. считаю, что со сцены артист должен уходить в расцвете сил.

Танцующий директор

– Когда еще танцевал в ансамбле «Сухишвили», меня назначили заместителем генерального директора Государственной филармонии. Это было огромное объединение, в которое входили Абхазское, Аджарское, Кутаисское отделения, все государственные филармонические коллективы и концертные группы. Моей обязанностью было управление отделом международных отношений. Знаете, в футболе существует термин «играющий тренер», когда тренер руководит командой и одновременно выходит на поле в качестве игрока. Вот я был таким «танцующим директором», прямиком из репетиционного зала на машине мчался на проспект Плеханова, в свой кабинет в филармонии – работать над документами. Благодарен судьбе, что мне пришлось сотрудничать с такими замечательными людьми, как Дориан Кития, генеральный директор учреждения, музыковед Евгений Мачавариани, художественный руководитель, композитор Сулхан Насидзе. Там я получил драгоценный опыт организационной работы.

Фирма «Мелодия»

– Позднее начал работать в филиале Всесоюзной фирмы «Мелодия». В отличие от других республик Тбилисской студии грамзаписи были делегированы такие же функции, какие были у центральной организации в Москве, в частности, определение музыкальной политики не только в Грузии, но и в Армении, Азербайджане и на Северном Кавказе. Организация владела двумя заводами: грампластинок и аудиокассет; существовало свое торговое объединение. До моего прихода на студию эту должность занимал Гайоз Канделаки, который внес большую лепту в развитие отечественного джаза, именно его заслугой является то, что сегодня джаз так популярен в Грузии. Я же стал проводить свою линию, «огрузинил» наш репертуар. Спектр выпускаемой продукции был самый разнообразный: литературно-драматический жанр, детское направление, фольклор, классическая музыка, эстрада и лицензионный репертуар. Мы издали гениальное произведение Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре», текст которого читал Гоги Харабадзе. В канун 900-летнего юбилея Давида Агмашенебели фирма издала пластинку с его произведениями: «Слово перед битвой», «Песни раскаянья» («Галобани синанулисани») и «Завещание».

Запись втайне от всех

– Может, я не воцерковленный человек, но испытываю искреннее благоговение и любовь к Богу. Поэтому мне, как православному христианину, хотелось выразить свои глубокие чувства к Всевышнему, издав древние грузинские церковные песнопения. Это происходило в период, когда в стране господствовал атеизм, когда многое решал худсовет и грозный Главлит, осуществлявший цензуру печатных произведений. Я побеседовал с членами худсовета Сулханом Насидзе и Мананой Ахметели, помню, она сказала: «Сулхан, раз Джумбер говорит, что он добьется издания этой пластинки, значит исполнит свое слово, видно, он что-то задумал». Договорились с руководителем хора Сионского кафедрального собора Нодаром Кикнадзе и втайне от всех сделали запись песнопений. Своим замыслом я поделился с Католикосом-Патриархом Илией II, взял у него благословение и поехал в Москву, никому ничего не сказав, и не поставив в известность местный Главлит. С генеральным директором «Мелодии» Валерием Сухорадо мы давно дружили, это был человек старшего поколения, многое сделавший для развития музыкального искусства в стране. Объяснил ему свое намерение, он ответил: «Ты что, хочешь чтобы нас обоих сняли?!» Я сказал:  «Валерий Васильевич – надо сделать!», и вернулся домой. Через двадцать дней он мне звонит: «Надо бы тебе приехать». Оказывается, он встретился с влиятельным человеком из правительства и уладил это дело. Пластинку с записью песнопений я преподнес Католикосу-Патриарху Илие II, спустя некоторое время он подарил мне Библию со своей дарственной надписью.

Ресторан – дело тонкое

– С «Мелодией» связано начало моего собственного бизнеса. Вместе с Сухорадо мы были во Франции, на крупнейшей в Европе музыкальной ярмарке «MIDEM», объединяющей тысячи музыкантов, продюсеров, менеджеров, агентов музыкальных компаний, бизнесменов и журналистов. Перестройка только началась, и на Западе возник большой интерес ко всему советскому. Там мы познакомились с бизнесменом Стэнли Корнелиусом из Нэшвилла, в семье которого меня познакомили с руководителем крупнейшей американской телекоммуникационной компании «Metro Media Incorporation» Диком Шервином. В 1989 году он вместе с вице-президентом компании Диком Бернштейном приехал в Тбилиси, мы начали сотрудничать и осуществили первый проект – «Аиети TV», затем последовала «Фортуна», после этого «Магти», можно сказать, что я – один из пионеров телекоммуникационного бизнеса в Грузии. По делам, связанным с «Metro Media Incorporation», мне часто приходилось бывать в Нью-Йорке. Во время одного из таких визитов, Дик Шервин предложил мне поужинать вечером в русском ресторане «Самовар», который располагается в Манхэттене. Ресторан принадлежал звезде балетного искусства Михаилу Барышникову, поужинав там, я заинтересовался данным бизнесом. Это происходило в 90-е годы, как раз в тот период, когда известные американские киноактеры Сталлоне и де Ниро открыли свои рестораны. Я вспомнил свое творческое прошлое, и решил взять с них пример. В развитии моего бизнеса очень помог Тенгиз Чигвинадзе, член американской академии «Food and Wine», я перенял его опыт управления рестораном. У него был инновационный подход к кулинарии, новация хороша тогда, когда она совершенствует старое блюдо, давая ему новую жизнь, а не так, как это делают сегодня – для меня неприемлемо, когда на сыр эдам кладут гоми, или же гоми бросают во фритюрницу. В ресторане все должно быть на уровне, атмосфера заведения формируется из хорошего интерьера, экстерьера, кондиционирования – вентиляции, обслуживания и качественной, вкусной еды. Наш первый проект осуществился на проспекте Руставели: под названием «Марко Поло» открылся ресторан, таверна и бар. Эскиз для росписи таверны сделал мой друг, выдающийся сценограф Мураз Мурванидзе, он связал меня с известными сценографами Мирианом Швелидзе, главным художником театра Руставели, и Ушанги Имерлишвили. Благодаря плодотворному сотрудничеству этих трех мастеров, интерьер таверны получился изумительно красивым. На первом этапе пришлось преодолеть много сложностей, в те годы в обществе существовал стереотип – раз ресторан, значит обязательно обманут. Я решил разрушить сложившееся ложное мнение, и думаю, что мне это удалось, потому что ресторан не испытывал недостатка в посетителях. После «Марко Поло» мы открыли «Фаэтон», несколькими годами позднее появились «Золотая кружка» и «Тбилисский Мухамбази», которые пользуются большой популярностью среди представителей творческой интеллигенции Грузии, их также часто посещают знаменитые гости из-за рубежа. Несмотря на то, что я давно завершил карьеру танцора, считаю, что не оставил искусство, ведь ресторанный бизнес –  тоже своего рода творчество.


Кетеван МГЕБРИШВИЛИ

 
МОЖНО ЛИ ОСТАНОВИТЬ ВРЕМЯ?

https://i.imgur.com/Jvetj7L.jpg

«Только поверхностные люди не судят по внешности», – говорил Оскар Уйальд. Не хочется прослыть поверхностным человеком, да и потом – любое знакомство, действительно, начинается именно с внешнего впечатления. Общение с переводчиком, поэтом, музыкантом, автором книги переводов и стихотворений «Остановившееся время» Иринэ Гочашвили – тот нечастый случай, когда очарование первой встречи впоследствии не ослабевает, а только лишь усиливается, и ты проникаешься все большей симпатией к прелестному артистизму, эрудированности, глубине и четкости суждений, мягкому юмору этого человека. У Иринэ удивительная родословная, а в ее судьбе много как счастливого, так и трагического. Поговорить было о чем – и мы поговорили. А начали, конечно, с темы Цхинвали – самой любимой и самой болезненной для нашей собеседницы.

– Мое детство прошло в Цхинвали. Это был замечательный маленький многонациональный город. Цхинвальцев связывали совершенно особые отношения – закрывать двери в домах было не принято, все были соседями, родственниками или друзьями, все друг друга прекрасно знали. Каждый уголок города моего детства для меня незабываем. Вместе с Цхинвали я потеряла свое огромное счастье. На родине – в Грузии – я потеряла мою малую родину – Цхинвали… Я с огромным удовольствием вернулась бы в родной город. Мечтаю об этом.

– У вас интересная родословная.
– Именно так, мне очень повезло. Во мне течет осетинская, грузинская и русская кровь. Моя бабушка по материнской линии Кристина Тедиашвили была заслуженным врачом Грузии, главным педиатром тогдашней Юго-Осетинской автономной области. В 50-е годы, когда в республике появилась холера, в инфекционной больнице не хватало коек. Бабушка поставила восемь коек в самой большой комнате собственной квартиры и разместила там заболевших детей... Она служила своему делу до самого конца, и ее домашний адрес – улица Гогебашвили, дом 5 – знал весь город. Помню, она всегда была готова к вызову, и в любое время дня и ночи, в любую погоду отправлялась к пациенту. Зачастую – пешком. Грузинка, она прекрасно знала осетинский язык. Кстати, она была еще и замечательной пианисткой.
Бабушка очень хотела, чтобы я стала врачом, но по ее стопам пошла моя тетя, мамина сестра Ия Давитая. Она главный неонатолог Тбилиси, заслуженный врач Грузии, доктор медицины, президент профессиональной Ассоциации перинатологов и неонатологов Грузии, вице-президент Ассоциации женщин-врачей Грузии.
Дедушка, Владимир Хетагуров – выдающийся танцовщик, хореограф, педагог, заслуженный артист Грузии. Он во многом стал первопроходцем: был одним из первых постановщиков и исполнителей осетинских танцев на профессиональной сцене, одним из основателей Юго-Осетинского театра, одним из основателей ансамбля Сухишвили-Рамишвили. Вместе с Илико Сухишвили участвовал в гастролях кавказских хореографов и танцовщиков в Лондоне, и Илико потом рассказывал, что «Володя с ума сводил англичан, и не зря английская королева-мать вручила ему золотую медаль».
Дом бабушки и дедушки был культурным центром Цхинвали. Сколько замечательных людей приходили к ним в гости! Здесь беседовали о музыке, литературе, театре. На балконе нашего дома композитор Виктор Долидзе написал увертюру к своей опере «Кето и Котэ».

– Ваши родители – не менее знаменитые люди.
– Говорить о родителях как-то неловко. Естественно, для каждого человека его папа и мама – особенные, самые красивые и талантливые. Но я дам себе право рассказать о моих родителях с гордостью.
Моя мама, Мзия Хетагури – поэт, переводчик, драматург, актриса. Между прочим, ей было всего 12 лет, когда Иосиф Гришашвили сказал: «Эта девочка – поэт». Мама была актрисой Цхинвальского театра, но все время писала. Благодаря ей я попала в писательскую среду. Она уникальный, очень сложный, многогранный человек. Таких людей непросто понять, принять. Их надо любить и прощать. У нее безупречный вкус. Она прекрасный редактор, и многих поставила на литературную стезю.
Папа, Джемал Гочашвили – народный артист Грузии. Был ведущим актером Цхинвальского театра имени Коста Хетагурова. Когда Сократа в исполнении папы увидели приехавшие в Цхинвали представители театра Марджанишвили, сразу же пригласили его в свой театр. Папа отказался. Он был невероятным патриотом своего театра и остался служить там до конца. Вы, наверное, знаете, что вот уже почти 30 лет театр находится в изгнании – в 1991 году, в разгар грузино-осетинского конфликта, Цхинвальский театр вынужденно переместился в Тбилиси. Сегодня он носит имя Иванэ Мачабели.
Папа и мама учились в первой школе Цхинвали и вместе участвовали в драматическом кружке, основанном директором школы – знаменитым педагогом и общественным деятелем Вахтангом Касрадзе. Кстати, более двадцати членов этого драматического кружка стали профессиональными актерами.
Я закулисный ребенок, и театр для меня – святое место. Больше всего в театре я любила и люблю не премьеры, а репетиции, читку за столом. Забегая вперед, скажу, что мне довелось служить ассистентом режиссера в Цхинвальском театре. Я работала с Лери Паксашвили, Гогой Габелая, Торнике Марджанишвили… Этот театр по-прежнему в моем сердце. Он держит высокую планку в искусстве, успешно гастролирует, участвует в фестивалях и один раз в месяц играет в Малом зале Театра Руставели.
До четвертого класса я училась в Цхинвали, а потом успешно сдала экзамены и поступила в музыкальную десятилетку для одаренных детей имени Палиашвили при Тбилисской консерватории, где занималась по классу скрипки профессора Серго Шанидзе. У меня была прекрасная скрипка – Гварнери, бабушка приобрела ее по счастливому случаю.

– И кем же вы собирались стать? Врачом, актрисой, скрипачкой?
– Игра на скрипке доставляла мне огромное наслаждение. Но я мечтала стать актрисой. И чуть было не попала в кино – на главную роль. В самом начале 1980-х меня, школьницу, пригласили на пробы в картину «Серафита». Я отнеслась к этому очень серьезно. Видимо, занятия скрипкой, которые требуют необыкновенной усидчивости, и участие в концертах, где со сцены громко произносят твое имя, а потом ты выходишь и играешь у всех на виду, выработали во мне огромную ответственность. Я отправилась к маме, и она дала мне книгу, в которой был опубликован небольшой рассказ о Серафите. Я узнала, что в 1940 году в Армази обнаружили ее могилу с эпитафией – знаменитую армазскую билингву: «Я, Серафита, дочь Зеваха, горе тебе, которая была молодая, и столь хорошая и красивая была, что никто не был ей подобен по красоте, и умерла 21 году (жизни)». Я очень вжилась в ее судьбу и была совершенно уверена, что меня утвердят. Но – раздался телефонный звонок, и мне сообщили, что на роль взяли другую девушку. Я так расстроилась, что у меня подскочила температура – до сорока. Теперь я очень хорошо понимаю переживания актеров, которые не получили желанной роли! Прошло время, фильм вышел на экран, и мы с подругой пошли на просмотр в Дом кино. Я добрый человек, но, должна признаться, позлорадствовала – картина не получилась... А потом произошло вот что. Мама лежала в больнице, и я пришла ее навестить. Сижу в палате, и вдруг в коридоре раздается какой-то шум. Смотрю – камеры, осветительные приборы! Оказалось – снимают кино. Я не обратила на это никакого внимания, потому что твердо решила, что кино меня больше не интересует. Вдруг в палату заглядывает женщина, видит маму и восклицает: «Ой, Мзия! Что ты здесь делаешь?» – «Что я могу делать в больнице? Болею. А ты?» – «У меня съемки. Вот подбираю медсестру для сцены, но никто не подходит… А это кто?» – «Иринэ, моя дочь» – «Отлично! Ну-ка, пойдем со мной!».  Это была кинорежиссер Лиана Элиава, которая снимала картину «Начало пути». Перед камерой я почувствовала себя, как рыба в воде. И мне было очень интересно. Тем более такие звезды стояли рядом – Марика Джанашия, Мака Махарадзе, Тенгиз Арчвадзе, Берта Хапава… Я никому не сказала, что снялась в кино. Да и о чем было рассказывать – это же не главная роль. И что вы думаете? Картину привезли в Цхинвали, и папа со своими друзьями пошел ее смотреть. Увидел меня на экране, и так разволновался, что ему стало плохо. Он вызвал меня к себе на разговор. «Ну, и что ты собираешься делать?» – «Хочу поступать в театральный». И тут папа задал мне вопрос, который, думаю, каждый родитель должен задать ребенку, который собрался стать артистом: «Ты уверена, что будешь лучшей?» Я задумалась... «Все ясно! – заключил папа. – Если бы ты была уверена в себе, ты бы не задумалась. А без уверенности в этой профессии делать нечего. Ты любишь театр, знаешь его, чувствуешь. Пусть так и остается. Продолжай заниматься музыкой».

– Но вы не пошли по музыкальной линии, а поступили в Литературный институт имени Горького в Москве. Почему?
– В Цхинвали любой ребенок сразу же становился полиглотом, все говорили на трех языках – осетинском, грузинском и русском. Это было обычное дело. Мне русский язык давался особенно легко. И наступил тот счастливый день, когда в Тбилиси в очередной раз приехала Анаида Николаевна Беставашвили. Мы были знакомы – она знала меня как талантливую девочку, приходила на мои концерты. Она искала молодых людей, которых можно было бы обучать переводческому делу, беседовала со мной о литературе, задавала разные вопросы, и я даже спросила у мамы, не экзаменует ли она меня? Эти беседы действительно оказались своего рода экзаменом, после которого Анаида Николаевна и дала мне совет – поступать в Литературный институт.

– После стольких лет упорных занятий вы отказались от скрипки?
– Музыкант, как и актер, зависимая профессия. Надо было сделать выбор. Москва, простор, Анаида Николаевна… Конечно, Литинститут победил!

– Вступительные экзамены сдали легко?
– Французский, русский, русская литература меня не пугали. А вот история – на русском языке… Но я готовилась целый месяц, прошла весь предмет по-русски, сдала и поступила! И началась моя московская жизнь – замечательная, очень интересная! Знаете, если бы я не поехала в Москву, то никогда бы не познакомилась со многими кавказцами – адыгейцы, абхазы, чеченцы, ингуши, дагестанцы, а еще – студенты из Болгарии, Коста-Рики, Финляндии и даже из Эфиопии! А вот грузин в Литинституте тогда училось мало.

– Кто, например?
– Дима Мониава – он был младше на два курса. Замечательный поэт, прекрасный человек, умница!

– Кого из педагогов вспоминаете с благодарностью?
– В первую очередь и всегда – Анаиду Беставашвили. Она не только профессионал высочайшего класса, но и необыкновенный человек. Мы называли ее «мама Ида», она была нашим учителем, покровителем и защитником, оазисом тепла в холодной Москве.
Как не вспомнить выдающегося поэта и переводчика Льва Озерова? А Владимира Смирнова, который читал нам курс русской литературы? А Мариэтту Чудакову – легендарного булгаковеда? У нас был предмет, который назывался «текущая советская литература». Нам пришлось штудировать даже «Цемент» Гладкова – а это, я вам скажу, посложнее «Капитала»! А потом к нам пришла Мариэтта Омаровна, и мы, как заговорщики, слушали ее лекции на совершенно другие темы, не имеющие отношения к советской литературе. Мы изучали Булгакова, Набокова, занимались настоящей литературой, творчеством.

– Расскажите о ваших московских впечатлениях.
– О, это театры, выставки, музеи, кино! Я побывала везде – Большой театр, Малый театр, Ленком, театр Пушкина, театр Маяковского, театр «Ромэн», консерватория… И вот парадокс – триумф Сухумского театра я наблюдала не в Грузии, а в Москве, на сцене театра имени Пушкина. Вы представить себе не можете, какой это был успех! Они почти затмили театр Руставели, который в то же время играл в Малом театре. Вся Москва говорила о Сухумском театре. Главным режиссером тогда был Гоги Кавтарадзе. Его спектакль «Венецианский купец» стал для меня открытием, потрясением. Он совершенно отличается от постановки Стуруа. Вы сами знаете, Стуруа любит намеки, неоднозначность. А Кавтарадзе ставил ясно, четко, понятно.
Я никогда не забуду закрытый показ фильма «Покаяние» в ЦДЛ. Мама отдала мне свою членскую книжку Союза писателей СССР, благодаря чему я и попала на показ. Закадровый текст – вживую – читал Михаил Квливидзе. Вообще, у него был бархатный приятный голос, но он настолько сопереживал происходящему на экране, что голос дрожал и срывался. Фильм шел около трех часов. У меня было место, но я его уступила пожилой русской женщине, которая, как потом выяснилось, сама пережила все то, о чем шла речь в фильме. Я простояла на ногах все три часа. И даже не почувствовала усталости – настолько велик был шок. Когда показ закончился, минут пять в зале стояла полная тишина. А потом разразились невероятные овации.
Еще одно потрясение моей московской жизни – знакомство с Фазилем Искандером и Андреем Битовым, которое состоялось, конечно, благодаря Анаиде Николаевне. Фазиль Их беседы я слушала с упоением. Где бы еще мне довелось послушать подобные «лекции»? А вскоре я начала переводить Битова. Работалось с ним очень легко! Он даже шел на компромиссы – разрешал разбивать одно предложение на несколько, чтобы грузинский читатель не потерял авторскую мысль. У Битова длинные, бесконечные предложения – по-русски это звучит прекрасно, но грузинский язык подобное не всегда выносит.

– Работа переводчика – дело неблагодарное…
– Да, мы тянем очень тяжелую лямку, и наш труд не ценится по достоинству. Поэтому Пушкин называл переводчиков «почтовыми лошадьми просвещения». Не знаю, каждый ли грузин прочитал «Витязя в тигровой шкуре» целиком. А мы изучили не только оригинал, но и все пять полных переводов на русский язык – Бальмонта, Петренко, Нуцубидзе, Цагарели и Заболоцкого. Николай Заболоцкий – великий переводчик великого Шота Руставели. Вы читаете первые строки, и вы уже там – в руставелевском мире…

– Во время вашего студенчества грянуло 9 апреля…
– Да… 6 апреля я успешно защитила диплом на тему «Русские поэты о Грузии». Мы с Анаидой Николаевной строили планы, предполагали, что я поступлю в аспирантуру, продолжу научную работу… Ничего этого не случилось. 9 апреля произошло то, что произошло. Жестокая ирония судьбы. Очень многие в России не верили в происшедшее – не может быть, чтобы этот солнечный народ избивали лопатками! Не верили! Даже писатели не верили! Помню, наш лектор по истории, которая очень хорошо ко мне относилась, сказала: «Только не надо говорить, что вас русские били!» А я ответила: «История покажет, кто кого бил». Знаете, такой ответ в то время был своего рода геройством.
В те дни я сдавала экзамен по научному коммунизму. И наш грозный лектор Мальков, которого мы боялись, как огня, не задал мне ни одного вопроса – сразу поставил оценку.
Мне пришлось вернуться в Тбилиси – все рухнуло, перемешалось, отношения с Россией разладились… Моя книга «Остановившееся время» должна была выйти в издательстве «Мерани» в 1989 году под другим названием. Но она увидела свет лишь 25 лет спустя. Ее редактором стала Марина Тектуманидзе, которой я очень благодарна.
А в 1991 году погиб мой муж Лаша Церетели. Он был военным, гвардии майором, служил в Национальной гвардии. Помню наш последний разговор и его слова: «Я в грузин стрелять не буду»… Дочке было тогда год и восемь месяцев. Она не помнит своего отца… В моей жизни наступила пауза, и я на долгие годы просто выпала из жизни – закрылась в себе, не появлялась в обществе, занималась ребенком. А когда «вернулась» – это был уже совсем другой мир. Нужное время и нужное место, где мне надо было оказаться, я пропустила. Все было занято. И название моей книги – «Остановившееся время» – не случайно. Я сама остановила для себя время.

– Что вас больше всего огорчает в этом, как вы говорите, «совсем другом мире»?
– Для меня абсолютно неприемлемо, когда творческие люди уходят в политику. Не приемлю, когда такими прославленными учебными заведениями, как Консерватория, Академия художеств или Театральный институт руководят люди, назначенные по партийным спискам. Должность становится для них трамплином в политику. Мы видим  много таких примеров. И у меня есть огромное желание, возможно, утопическое, чтобы министр культуры, министр образования, министр здравоохранения или ректор вуза не были зависимы от партийных списков. Необходимо, чтобы эти должности занимали профессионалы, пришедшие из соответствующей сферы, с серьезным опытом работы именно в этой сфере, которые могли бы одинаково внимательно беседовать как с представителями позиции, так и оппозиции,  выслушивать и учитывать предложения и рекомендации каждой из сторон. В противном случае власти сами станут апологетами того, с чем пытаются бороться. Таково мое пожелание как избирателя.

– Из чего складывается ваша сегодняшняя жизнь?
– Воспитываю внучку. Помогаю маме в ее литературной деятельности. Общаюсь с аудиторией: меня приглашают на телевидение, радио. Публикуюсь. Выступаю. Но мне бы хотелось, чтобы моя практика, мой опыт нашли определенное рабочее применение в литературном процессе. Мне очень этого не достает. Когда-то я остановила свое время, и поезд ушел без меня…

– Но этот поезд был в огне, как поет Борис Гребенщиков. Может быть, вы поступили правильно.
– Может быть… Сейчас я занимаюсь и редакторской деятельностью. Эка Бакрадзе, очень хороший поэт из Хашури, переводит на грузинский язык стихотворения Анны Ахматовой. Я помогаю ей как редактор и, кроме того, перевожу на грузинский язык воспоминания современников об Ахматовой. А еще на моем письменном столе лежат «Блоха» и «Леди Макбет» Лескова и «Натали» Бунина – намереваюсь их перевести. Помню, этот бунинский рассказ еще в юности зацепил меня фразой: «Вот они сейчас войдут во всей своей утренней свежести, увидят меня, мою грузинскую красоту…».


Нина Шадури

 
ВАСИЛИЙ КАДЕНЕЦ: «ДУМАЮ, МНОГОЕ СДЕЛАЛ В СВОЕЙ ЖИЗНИ»

https://i.imgur.com/kEhr4q0.jpg

Сегодня в гостях у «Русского клуба» Верховный атаман «Союза казаков Грузии», бывший высокопоставленный партийный, комсомольский работник и один из руководителей таможенной системы в Грузии Василий Каденец. Доктор экономических наук, кавалер орденов Трудового Красного знамени, Дружбы народов, Горгасали III-й степени. Награжден медалями. Действительный член Международной академии информатизации и академии «Фазиси».
Самое горькое для него – воспоминание о том, что «людям, строившим коммунизм и посвятившим свои лучшие годы этой нелегкой работе, тяжело было смотреть, как в одночасье рухнуло все вокруг, идеи оказались никому не нужными, и вокруг все стало разваливаться».
Разговор естественно, начался, с рассказа о детстве:
– Я родился 3-го января 1948 года в селе Мерхеули Гульрипшского района Абхазии. Оно известно тем, что там родился  Лаврентий Павлович Берия, с которым, кстати, мы являемся еще и дальними родственниками. Мое появление на свет стало праздником в семье, и после рассказов старшего брата Юры я потом написал: «Это Юра – братик мой/ Звал гостей зайти домой/ В домик ветхий вроде пацхи,/ Где родился я зимой./ Веселились всю неделю,/ Пили красное вино»…

– Детство в большой семье было трудным?
– Да, нелегким: отец работал бухгалтером, мать занималась хозяйством, тремя сыновьями и работала в колхозе. Мы, как могли, помогали ей, семья была дружная. Дедушка оставил нам домик в селе Маджарка недалеко от Сухуми, и мы переехали туда. Семь классов я окончил в Келасури, затем перевелся в школу в Сухуми. Оценками я не блистал, в комсомол не вступил, и перед самим выпуском мы с одноклассниками прогуляли уроки – отправились на море. Классная руководительница хотела наказать весь класс, но нас спасло то, что я от мамы – ее фамилия Беселия – хорошо знал мегрельский язык. Я по-мегрельски попросил учительницу простить нас, и она простила. Но на выпускной вечер пойти не смог – не было ни соответствующей одежды, ни денег.

– Учебу вы продолжили в Грузинском институте субтропического хозяйства на заочном отделении агрономического факультета, там же работали. Потом – армия, Минсельхоз Абхазской АССР. Казалось бы, обыкновенный путь специалиста, если…
– …Если бы мне не предложили работу в партийных органах, сначала – инструктором Абхазского обкома, затем – секретарем Сухумского райкома. Работа была интересной, приходилось много ездить: я курировал  сельское хозяйство и промышленность. Должность не соответствовала моему возрасту, я был молод, а ответственность – большая. И однажды меня пригласили в обком комсомола Абхазии, пришлось возвращаться в Сухуми из села и беседовать с секретарями и завотделом ЦК комсомола Грузии. Начали спрашивать о комсомоле, потом предложили переехать в Тбилиси, сказали, что предлагают выдвинуть меня секретарем ЦК ЛКСМ Грузии. В тот период вторыми секретарями ЦК комсомола во всех советских республиках были русские, как оказалось, за исключением Грузии. Этот вопрос был затронут на высшем уровне, была предложена кандидатура из Курска, но Эдуард Шеварднадзе отказался, заявив, что в Грузии есть «свои» русские. Так я попал в команду Жиули Шартава. Мне поручили работать с сельской молодежью. Эта была очень интересная, многоплановая работа. Нам, комсомольцам того времени, очень повезло: во главе нашей организации стоял Шартава – патриот своего дела. В своих выступлениях он призывал молодежь равняться на старшее поколение, приумножать свои знания, опыт.
Несмотря на то, что у меня уже был опыт партийной работы, комсомол под руководством Жиули Шартава дал мне очень многое: я хорошо изучил все регионы Грузии. Кроме того, мы строили образцово-показательный комсомольский городок имени Бориса Дзнеладзе. Это было детище Шартава, а мы, работая в его команде, стремились отдать все силы и опыт этой грандиозной стройке – две гостиницы, 15 коттеджей, водохранилище, выставочные залы для молодых художников и скульпторов, летний кинотеатр, лесхоз и многое другое.

– Наверно, у вас есть что вспомнить с улыбкой...
– Мне было поручено организовать посадку деревьев – ожидали высоких гостей из Москвы, которых сопровождал Шеварднадзе, каждый из них должен был посадить свое дерево на небольшой аллее. К первой ели подошел Шеварднадзе, а я недосмотрел, и она оказалась хилая, веток немного, и те – только с одной стороны. Эдуард Амвросиевич посадил ее и сказал мне со значением: «Ты ведь агроном…». Затем гости пошли к трибуне, откуда выступали на митинге. На обратном пути Шеварднадзе внимательно посмотрел на посаженное им деревце и, увидев, что его заменили, улыбнулся.
Хочу вспомнить еще один случай. Мы ехали в Махарадзе на слет чаеводов. На дороге, «голосуя», стоял мальчик. Шартава попросил водителя остановиться и пригласить мальчика в машину, стал расспрашивать: «Как учишься? – Ничего, средне. – В каком классе? – В восьмом. – Ты комсомолец? – Нет. – А почему не вступил в комсомол? – А что мне там делать? Там все бездельники!». Для нас это было шоковое заявление, и началась тотальная проверка работы комсомола по всей республике.
А однажды я вручал переходящее Красное знамя комсомольской организации города Цхакая (ныне Сенаки), выступления были на русском языке. Вечером за традиционным столом тамадой был отец Жиули Шартава, батони Калистрате. Когда он поднял тост за меня, я в ответ сказал слово на мегрельском языке. Окружающие были восхищены, и кто-то даже сказал: «Если знаешь мегрельский, чего мучал нас говорить на ломаном русском…».
Запомнилось и то, как по инициативе Шартава на административной границе Абхазии и Самегрело был заложен парк Дружбы. Первое дерево посадил я. Здесь проводились праздники, грандиозные мероприятия, которые навсегда останутся в памяти днями единения, дружбы и братства всех народов, проживающих в Грузии.
В период моей работы в комсомоле я был представлен к ордену «Знак почета». Но когда Шеварднадзе просматривал список претендентов, то зачеркнул «Знак почета» напротив моей фамилии и написал «Дружба народов» – это ему, мол, больше подходит, он это заслужил. Я безмерно благодарен Эдуарду Амвросиевичу и за награду, и за мой карьерный рост. В 1980 году я был избран первым секретарем Сухумского районного комитета Компартии Грузии, где проработал до 1991 г. Я был самым молодым секретарем партии, мне был 31 год, конечно, многие были недовольны: «Прислали к нам мальчишку…». Эта работа стала для меня в то время и школой выживания, и школой самообразования, я учился всему, что было наработано до меня.

– А потом – развал Советского Союза…
– Компартия в одночасье перестала существовать, нас назвали партократами. У власти оказались новые люди, новая структура власти, система управления. В Грузии был сформирован Верховный совет, в котором я отказался принимать участие. Затем – трагические события в Абхазии… Хочу вспомнить один факт. Когда руководителем Абхазии был назначен Жиули Шартава, я работал начальником Сухумской таможни, он жил у меня дома, я был ему самым близким человеком там. И я свидетель того, как Жиули Калистратович максимально старался мирно урегулировать конфликт, встречался с обеими сторонами, с представителями международных организаций. Не получилось…

– Расскажите про вашу деятельность в казачестве.
– Будучи еще в Сухуми, мы создали казачью организацию. В ней я был заместителем атамана Владимира Рыбакина. Российские казаки-наемники принимали участие в военных действиях на стороне абхазов. И по поручению Шеварднадзе я дважды ездил к кубанским и ростовским казакам с просьбой не делать этого. Я  даже привез им верительную грамоту от авторитетного атамана Всекубанского казачьего войска Владимира Громова. Не помогло. Наемники все-таки опорочили имя казаков в сухумских событиях. 
А в 1995 году мы зарегистрировали общественную организацию «Союз казаков Грузии», которую я возглавляю по сей день в ранге Верховного атамана. В казачестве имею звание генерал-лейтенанта. И сейчас принимаю участие в конгрессах, выступаю с осуждением участия казаков в абхазском конфликте. Наша организация входит в «Союз казачьих войск России и зарубежья». Правда, как таковых войск нет – это просто традиционное название.

– Как вы сегодня оцениваете прожитое?
– Десять лет я был депутатом Верховного Совета Абхазии, думаю, много сделал в своей жизни. После 1999 года перестал быть госслужащим, решил заняться бизнесом, но бизнесмена из меня не получилось. Думаю, подвела порядочность, оказалось, что она при этих демократических преобразованиях никому не нужна. И сейчас есть и желание, и энергия, и возможность сделать что-то полезное для государства. Не хочется уйти в мир иной только со старыми заслугами. Я нахожусь по дороге к финишу (мне 72 года) и говорю, что это – единственный финиш, к которому спешить не следует.
В 2005 году я в составе представителей национальных меньшинств был на встрече с президентом США Джорджем Бушем-младшим. И открыл встречу, поблагодарив Соединенные Штаты Америки за помощь Грузии. Помню, Буш сказал, что мы должны дружить с Россией, «это – ваш сосед...».
В прошлом году я в составе небольшой делегации отправился в Москву на встречу, где были представлены четыре национальности (русские, абхазы, грузины, осетины), и мы решили, что нужно возобновить народную дипломатию по примирению сторон. По приезде я проинформировал определенные структуры, но заметил, что особо это никого не заинтересовало. Думаю, должна быть создана отдельная структура по народной дипломатии. Нужно ездить, встречаться, приглашать. Есть у нас Верховный Совет Абхазии, есть Правительство Абхазии – они в первую очередь должны заниматься этими вопросами. Но, учитывая прошлое, абхазская сторона не желает с ними иметь ничего общего, поэтому «и воз поныне там…».

– В начале беседы вы прочитали строчки вашего стиховорения...
– В детстве я увлекался стихами. Моими любимыми поэтами были Пушкин, Лермонтов, Г. Табидзе, Н. Бараташвили. А уже в возрасте я и сам стал писать стихи. На многие мои стихи, посвященные Абхазии и Сухуми, написаны песни. Я их выложил на мою страницу в фейсбуке. Люди слушают и это меня очень радует.


Елена ГАЛАШЕВСКАЯ

 
КОНСТАНТИН ЧЕРНЫШЕВ:«ЖИЗНИ БЕЗ ТЕАТРА НЕ ПРЕДСТАВЛЯЮ»

https://i.imgur.com/rYTHpS3.jpg

В конце прошлого года спектаклем «Шинель» Театр Грибоедова открыл Первый международный фестиваль русских театров зарубежья в Москве. Грибоедовцам выпала честь играть на сцене театра на Малой Бронной. Если кто не знает, любому выступлению за пределами страны предшествуют долгие переговоры директоров театра – обсуждаются условия, гарантии и деловые подробности. Московский директор был тверд, категоричен и требовал условий, максимально удобных для своего театра. «Профессионал!» – с уважением заметил Николай Свентицкий после очередного телефонного разговора с коллегой. Свентицкий не ошибся. Театр на Малой Бронной встретил грибоедовцев так, что у тбилисских гастролеров не возникло ни вопросов, ни пожеланий – все было организовано безупречно, а сам директор, как капитан, все время оставался «на борту». Автору этих строк повезло познакомиться и поговорить с «капитаном» – не только знатоком своего дела, но и очень обаятельным, доброжелательным человеком, которого, к тому же, как выяснилось, связывают с Грузией свои, личные, отношения. И как, скажите на милость, было не попросить об интервью? Итак, наш собеседник – Константин Витальевич Чернышев, директор Московского драматического театра на Малой Бронной, доцент МГУ им. М.В. Ломоносова, преподаватель Школы-студии МХАТ.

– Начнем с начала. Почему в свое время вы решили поступать именно в ГИТИС?
– Выбор института был достаточно случайным. Не могу сказать, что это было мое осознанное решение. Иногда так бывает, что люди совершают какие-то поступки, которые не могут сами себе объяснить. Я не стремился стать ни актером, ни режиссером и поступал на отделение планирования и организации театрального дела на базе театроведческого факультета. Учась в ГИТИСе, я не собирался работать в театре. Но сейчас, по прошествии многих лет, я себе жизни без театра не представляю. Так что многое в жизни происходит независимо от нас.

– Кого из педагогов вспоминаете с особой благодарностью?
– У нас были прекрасные педагоги, и кто-то из них до сих пор продолжает работать. Например, Юрий Матвеевич Орлов, профессор, доктор искусствоведения, основатель кафедры менеджмента сценических искусств, которая раньше называлась кафедрой планирования и организации театрального дела. Нам читали лекции профессор Геннадий Григорьевич Дадамян, доцент Галина Владимировна Лукина, много интересных уникальных людей, которые рассказывали нам, что такое театр.

– Вы начали свой путь в театре Маяковского. Простите за наивный вопрос, но чем драматические театры вообще отличаются друг от друга?
– Похожих театров не существует. Каждый театр уникален. Театр Маяковского, в тот момент, когда я поступил туда на службу, был одним из самых звездных театров в Советском Союзе – Джигарханян, Гундарева, Лазарев, Немоляева, Костолевский, Виторган, Фатюшин, Симонова... Это была коллекция выдающихся артистов, известных всем жителям нашей огромной страны. Театр на Малой Бронной тоже когда-то проходил период звездности… А когда я перешел из театра Маяковского в театр на Малой Бронной, это был фактически театр одного артиста – Льва Дурова. Но до сих пор, когда мы приезжаем на гастроли в регионы, убеждаемся, что театр помнят благодаря его истории, именам Андрея Гончарова, Анатолия Эфроса, Александра Дунаева… В этом театре послужило достаточно много известных режиссеров. Вообще, это всегда был режиссерский театр. Вне зависимости от того, какие актеры здесь служили, на первый план всегда выходили режиссеры.

– То есть зрители ходили не на актеров, а на постановки?
– Да. Например, когда здесь работал Сергей Женовач, театр был не очень звездным. Но зрители ходили. Ходили именно на Женовача. В этом, мне кажется, и состоит особенность театра на Малой Бронной.

– Расскажите о вашей преподавательской деятельности.
– Я много лет преподаю в школе-студии МХАТ. Конечно, на продюсерском факультете. Через год выпускаю курс. Мне нравится общаться с молодыми. Они совершенно другие, не похожие на нас. У них другие взгляды, другое понимание театра. Мы много спорим… Я понимаю, что театр – явление разностороннее. Но есть вещи, которые молодым нравятся, а меня абсолютно не трогают. На мой взгляд, в их восприятии внешняя форма, картинка, превалирует над содержанием. Для них важно не «о чем», а «как». Красивая обертка кажется им более значимой и достойной внимания, чем то, что внутри обертки… Но все-таки атмосфера в школе-студии МХАТ мне очень по душе, хотя я и выпускник ГИТИСа. Школа-студия – небольшая, компактная, и все, кто там учится, кто преподает, постоянно между собой взаимодействуют. Семейная атмосфера. Мне нравятся люди, которые там работают, и все, что там происходит.

– Какое значение для театра имеют традиции? Или театр должен каждый день начинать свою жизнь заново?
– Как я уже сказал, наш театр неотрывно связан с именами выдающихся режиссеров. Начиная с момента основания театра в 1946 году и по сей день в истории театра есть блоки, когда им руководили великие люди. Я могу сказать, что и само здание, где театр работает почти шестьдесят лет, тоже наполнено определенной энергетикой – в 1920 году здесь открылся ГОСЕТ, Государственный еврейский театр, Соломон Михоэлс ставил спектакли и играл, Шагал создавал декорации. Как шутят театральные люди, призрак Михоэлса до сих пор бродит по театру. Традиции, которые закладывали эти люди, до сих пор живы. Я могу сказать, что и сейчас в труппе работают актеры, которые начинали еще с великим Гончаровым в здании на Спартаковской улице. Сохраняется преемственность. Я не думаю, что театр должен все время начинать заново, более того – это не совсем правильно. Летом прошлого года в должность художественного руководителя вступил Константин Богомолов. Несмотря на то, что многие считают его революционером и человеком, который не придерживается никаких традиций, за прошедшие полгода он не уволил ни одного артиста. Наоборот, всем тем, кто в этом театре служит многие годы, он дает возможность работать. Репертуар по-прежнему наполнен спектаклями, которые выпускались до прихода Богомолова. Никаких преобразований типа «давайте все разрушим до основанья, а потом на этих руинах что-то построим» нет.

– Тем не менее, планы на будущее есть?
– Конечно. Определенная ротация и так наблюдается все время. Недавно, к несчастью, скончалась актриса Екатерина Львовна Дурова. Потеря невосполнимая, и из репертуара сразу ушли три спектакля, которые были неразрывно связаны с творчеством этой актрисы. Такие вещи происходят в любом театре. Но это не революция, а эволюция. Константин Богомолов планирует за этот сезон выпустить шесть новых спектаклей. Но репертуар не может увеличиваться до бесконечности. Ясно, что новые названия будут сменять старые, и через два-три года репертуар будет кардинально другим… Богомолов – очень интересный режиссер, хотя к нему плотно приклеен ярлык режиссера, который постоянно занимается провокациями на сцене. Я знаю его давно, еще с тех времен, когда он учился у Гончарова, это был последний курс Андрея Александровича в ГИТИСе. Богомолов – очень разный, очень умный режиссер, и я думаю, что те спектакли, которые сейчас будет делать лично он, спокойно лягут в канву традиций театра на Малой Бронной. Например, комедия «Покровские ворота» Зорина, которую планирует ставить сам Богомолов, когда-то шла здесь, на нашей сцене – Михаил Козаков поставил спектакль, а потом снял фильм. Вот появится этот спектакль, и многие из тех, кто считает, что Богомолов способен только на эпатаж, увидят, что  он очень разноплановый и может делать то, чего от него и не ожидают – в хорошем смысле этого слова. Сейчас он завершает те проекты, которыми был занят до того, как ему поступило предложение возглавить наш театр, и потому насыщает репертуар работами других режиссеров. Мы уже выпустили «Норму» по роману Владимира Сорокина в постановке Максима Диденко, комедию «Женщина-змея» Гоцци в постановке Олега Долина. Ближайшие премьеры – детский спектакль «Лунная масленица», который ставит Филипп Григорьян, и «Тарас Бульба» режиссера Александра Молочникова. В апреле ожидается спектакль самого Богомолова – «Покровские ворота». Парад премьер завершит спектакль «Темные аллеи» по Ивана Бунину, его поставит очень интересный режиссер Владислав Наставшевс. Так что репертуар наполняется хорошими названиями, красивыми историями. Несмотря на то, что «Норма» поначалу вызвала бурю негативных реакций со стороны православной общественности, этот спектакль пользуется постоянным зрительским спросом. Хотя это первый спектакль, выпущенный не на нашей сцене, а во Дворце на Яузе, куда мы переезжаем на два года на время ремонта.

– Есть такие театры, где худруком и директором является одно лицо. Как вам кажется, театром должен руководить один человек?
– На мой взгляд, самая оптимальная структура управления театром, это когда во главе стоят два человека – директор и художественный руководитель. Единственная оговорка – эти люди должны быть соратниками. При этом, на мой взгляд, директор всегда должен быть помощником художественного руководителя и не перетягивать на себя одеяло. Я вырос в театре Маяковского, в то время, когда понятия «художественный руководитель» еще не появилось, и де юре директор всегда был главным. Главный режиссер Гончаров даже не возглавлял художественный совет в театре Маяковского. Но при этом все знали, что театром руководит Гончаров. Театр хорош тогда, когда во главе стоит творческая личность. А директор должен оставаться главной опорой, поддержкой, товарищем и не пытаться стать главнее главного. Меня часто спрашивают, считаю ли я себя продюсером? Всегда отвечаю: нет. Я хороший менеджер. Продюсером является художественный руководитель. Продюсер – этот тот, кто, в первую очередь, генерирует идею и потом будет за нее отвечать – за ее успех или неуспех.

– В одном из интервью вы сказали, что «рецепта успеха для театра не существует».
– Это сложная история. Кого обвинить в том, что на спектакль не проданы билеты? Понятно, что найти виноватого всегда просто. Если спектакль плохо продается, для творческих людей все очевидно – плохо работает администрация. Никто никогда не скажет, что не угадали с темой, с пьесой, с исполнителем главной роли. А если билеты продаются хорошо, значит, это заслуга режиссера и артистов. Но в театре, на самом деле, все настолько переплетено, что найти однозначно виноватого в неуспехе очень сложно. Так же, как и на сто процентов предугадать успех. Иногда кажется, что у спектакля есть все составляющие коммерческого успеха, а в итоге билеты никто не покупает. Почему? Я, прожив 30 лет в театре, не могу однозначно объяснить. А иногда все случается вопреки. Как произошло, например, со спектаклем «Варшавская мелодия». Десять лет назад Сергей Голомазов, тогдашний худрук театра на Малой Бронной, решил поставить эту пьесу, и даже у автора, Леонида Зорина, были сомнения – кто это сегодня будет смотреть? Но прошло десять лет, и на этот спектакль невозможно купить билет. Мы играем его два раза в месяц, 18 раз в год, билеты дорогие, но – абсолютные аншлаги. Хотя пьеса написана 60 лет назад и рассказывает о событиях, которые сегодня для многих непонятны. А спектакль идет и пользуется бешеным спросом. Так что тут все очень непредсказуемо… Конечно, театр должен продвигать свои спектакли, нужна реклама, информация, пиар, общение с аудиторией и так далее. Но все равно – может случиться, а может и не случиться.

– Как вам кажется, зачем вообще человеку надо ходить в театр?
– А зачем человеку учиться? Ходить в школу? Читать? Театр – это не только развлечение, не только зрелище, но и огромный институт просвещения. Просветительскую функцию театра вряд ли что-то может заменить, потому что в театре ты видишь то, что происходит сегодня и сейчас. Каждый спектакль – уникален. Это не кино, снятое один раз и на всю оставшуюся жизнь. Можно ходить на одно и тоже название несколько раз и каждый раз находить для себя что-то новое. Дело в том, что жизнь артистов на сцене очень зависит от того, какой сегодня зритель в зале, удается ли найти с публикой обратную связь. Это живая конструкция. Я знаю совершенно точно, что когда в Германии очень крупная производственная компания рассматривала несколько городов с целью расширения своего производства, то в итоге выбрала город, где был стационарный театр, потому что на Западе считается, что люди, которые имеют возможность смотреть театральные спектакли, более восприимчивы к новому, быстрее осваивают новые профессии, новые технологии. У этих людей более подвижные мозги. Так что театр – это не просто развлечение. В театр ходить надо – хотя бы для общего развития.

– Константин Витальевич, а что вас связывает с Грузией?
– Огромный отрезок жизни. Так сложилось, что мой дедушка работал в Грузинском пароходстве. Они с бабушкой жили в Батуми, на улице Ленина. Дом стоял прямо на выходе на бульвар, к фонтанам. Там такая красота… Мои родители окончили школу в Батуми. Там и познакомились. Каждое лето я проводил в этом городе и знаю Батуми очень хорошо. И очень люблю, хотя давно не был… Так что меня многое связывает с этой прекрасной страной.

– Можем ли надеяться на скорый приезд театра на Малой Бронной в Грузию? А то уже более сорока лет прошло…
– Вы же понимаете, это непросто. Поехать потому, что очень хочется, – не получается. Вывезти театр на Малой Бронной – это значит вывезти декорации, артистов, постановочную часть и так далее… Кто-то должен финансово поддержать такие гастроли. Если бы такая поддержка нашлась, мы бы приехали с большим удовольствием. В Грузии фантастические традиции русского театра, многие по-прежнему прекрасно говорят на русском языке, и переводчики нам не потребуются.


Благодарим за помощь в записи интервью Анну Наводничую


Нина ШАДУРИ

 
РОЖДЕСТВЕНСКАЯ СКАЗКА В ГРУЗИИ

https://i.imgur.com/mj4LLfs.jpg

Новый год – время красочных фестивалей и концертов, а новогодние выпуски новостей пестрят репортажами о том, как отечественные знаменитости готовят гозинаки или как зажигают праздничную елку в Тбилиси, что, конечно, интересно. Но, честно говоря, мне хотелось подготовить материал, который  по содержанию отличался бы от общепринятых клише. Именно когда я искала тему для статьи, неожиданно на глаза попался блог под названием «Рождественская сказка в Грузии».
Этот блог, опубликованный на страничках социальной сети Фейсбук, так привлек мое внимание, что я не могла оторваться от него. Повествование в нем велось не о том, как мы традиционно встречаем Новый год, а о том, как могли бы его встречать и привлекать в Грузию огромное количество иностранных туристов, если бы осуществили замысел автора этого поста. А автором данного блога является вовсе не отвлеченный мечтатель, парящий в облаках, а человек, привыкший работать с цифрами, который делает выводы строго опираясь на конкретные факты. Зовут его Георгий Брегадзе, он начальник управления исследований и планирования Национальной администрации туризма Грузии. Дочитав блог до конца, я подумала, что не могу вот так просто пройти мимо этой информации, и должна ознакомить с ней читателей нашего журнала. Уж очень хочется, чтобы идея, увидевшая свет на страничке социальной сети, воплотилась в жизнь.
Предоставим слово Георгию Брегадзе: «Знаешь что, лучше тебе в Грузию приехать все-таки летом, больше возможностей для развлечения», – уже в который раз услышал я эту фразу от друзей, когда они беседовали с иностранцами. Ведь в Грузии Новый год, по сравнению с Европой, такой скучный – никаких Рождественских ярмарок (существующая в Тбилиси ярмарка очень далека от европейских стандартов), праздников, красиво оформленных декораций и скидок. В нашей стране Новый год часто ассоциируется с одним днем – 31 декабря: застолье, полночь – шум, пир на всю ночь, весь второй день сон, и все возвращается на круги своя. Все так однообразно и надоедливо. И это при том, что в Грузии есть все, чтобы празднование Нового года растянулось на более длительный отрезок времени и было максимально заполнено мероприятиями. Мы можем превратить этот период в незабываемое приключение для туристов: красивейшие зимние курорты, традиции, грузинский танец, песни, ночные клубы, вкуснейшая кухня и вино (из которого, кстати, глинтвейн получается гораздо лучше, чем тот, который пробуешь в Европе). Наверное, чего больше всего нам, грузинам, не хватает, так это новогоднего настроя. Исправить это достаточно трудно, т.к. большинство населения, к сожалению, живет в бедности.
Зимой в европейских городах меня всегда восхищала красота, многообразие и креативность. В день мы снимали тысячи снимков, которые я храню до сих пор. Всегда, когда рассматриваю эти фотографии, мечтаю о такой Грузии, где смогу насладиться подобной красотой. Особо теплые воспоминания из периода моей жизни в Европе связаны с городами, которые славятся своими Рождественскими ярмарками. Мой сегодняшний блог посвящается устройству такого города в Грузии. В номинации Рождественского города я бы представил несколько городов: Бакуриани, Гудаури, Местиа и Бахмаро.
После анализа нескольких факторов (близость к столице, население, доступность, красота, расположение города, достопримечательности), думаю, что Бакуриани лучший вариант. Превратив его в Рождественский город европейского уровня, можно будет вызвать интерес у туристов и создать для них настоящие сказочные впечатления. По моему мнению, поезд во всем этом должен сыграть большую роль. Это приключение я бы назвал Рождественским экспрессом, как это сделано в моей любимой анимации (мультфильм Роберта Земекиса «Полярный экспресс»).
Представьте себе восторг туриста, когда из Тбилиси он поедет в Бакуриани и по дороге пересядет в «Кукушку», которая будет специально оформлена по-рождественски. Дорога должна быть украшена рождественской атрибутикой, в особенности Эйфелев мост, который спроектирован Александром Гюставом Эйфелем (автором знаменитой Эйфелевой башни). В Бакуриани уже с вокзала должны начаться незабываемые приключения: передвигаться по улицам можно будет только с помощью специальных саней. Город должен быть очень красиво освещен и устроена самая большая в Грузии Рождественская ярмарка, где свою продукцию смогут продавать приехавшие со всей страны люди. Здесь можно будет приобрести чурчхелы, гозинаки, глинтвейн и множество грузинских продуктов. В Бакуриани должны быть открыты ночные клубы, рестораны, известные гостиничные бренды, создано множество бизнесов. В городе необходимо смонтировать много установок для снятия креативных фото, проводить фестивали льда, концерты и разного рода соревнования. С целью привлечения детей можно устроить Дом Деда Мороза, посмотреть который приедут ребятишки со всей страны. Рождественская ярмарка Бакуриани должна войти в число необходимых новогодних мест для посещения в мире. Чтобы достичь этого, нужно организовать пресс-туры, инфо-туры для туристических компаний, вся маркетинговая кампания должна быть ориентирована на этот город. Данный проект будет способствовать преодолению сезонности, безработицы и бедности, и в целом улучшит новогодний настрой в стране. Для развития туризма нужно осуществлять такие крупные проекты и успех обязательно придет», – сказано в блоге Георгия Брегадзе.
Читателю, наверное, любопытно будет узнать, что упомянутый выше Эйфелев мост, который так красиво смотрится на фоне покрытого снегом леса, является историческим. Он построен на узкоколейной железной дороге Боржоми – Бакуриани, на реке Цемисцкали. Михаил Романов специально заказал его французскому инженеру Эйфелю в конце XIX века. Строительство моста началось в 1897 году, монтаж конструкции на месте был осуществлен конструктором Бесарионом Кебурия. В январе 1902 года первый поезд «Кукушка» проехал по этой дороге, он до сих пор верно служит любителям горнолыжного спорта и туристам.  


Кетеван МГЕБРИШВИЛИ

 
ТРИ СЧАСТЛИВЫХ ДНЯ

https://i.imgur.com/OdfS22j.jpg

Со 2-ого по 4-ое ноября в Москве прошел международный форум «Русский язык объединяет», на который съехались преподаватели русского языка и литературы из стран дальнего и ближнего зарубежья.
Это тот случай, когда название форума на 100 процентов соответствовало действительности. В Москву приехали педагоги из Франции, Испании, Австрии, Черногории, Германии, Ирландии, Средней Азии, Белоруссии, Южного Кавказа, Прибалтики. И все мы говорили на одном – «великом и могучем» – русском языке.  
Получив от редакции журнала задание написать статью о форуме, поняла, что не смогу ограничиться «сухой» информацией. Прошу прощения за частое употребление в дальнейшем превосходной степени. Сказать, что было интересно, ничего не сказать.
Начну с официальной части. Семинары проводили лучшие лекторы Московского Педагогического Государственного Университета (МПГУ): Н.В. Кодола – доцент кафедры журналистики, коммуникаций и медиаобразования; С.В. Зотова – доцент кафедры русского языка и методики его преподавания в начальной школе;  Е.А. Айсакова – доцент кафедры русского языка; Е.В. Макеева – доцент кафедры русского языка как иностранного в профессиональном обучении;  Н.Ю. Богатырева – доцент кафедры русской литературы XX-XXI вв.; старший преподаватель кафедры восточноевропейских языков Военного университета Е.В. Середа.
Спикеры подготовили интереснейшие, занимательнейшие презентации на самые разные темы: проектная деятельность, словарная работа на уроке русского языка, фонетические портреты, загадки текстов русской классики, книги для подростков и способы их освоения, речевые клише для вступительной части к уроку. Без преувеличения скажу, что каждая лекция, – а это полтора часа – проходила на одном дыхании. Настолько это было увлекательно, ярко, талантливо и познавательно. А самое важное, что наши спикеры подавали материал доступно, без изобилия непонятных терминов, которыми, к сожалению, так часто загромождают свою речь современные лекторы. Поверьте мне, за годы моей педагогической практики я прослушала немало семинаров и тренингов. И чаще всего пересказать услышанное просто невозможно. Выходишь с такой лекции с ощущением напрасно потраченного времени.
Но вернусь к московскому форуму. Море новой информации, полезных знаний. Например, имена современных авторов, которые пишут для детей и подростков; красочные словари, которые помогут ученикам разобраться в значении слов при помощи игр, ребусов, загадок.
Безумно интересно было создавать фонетические портреты великих людей по их манере писать, по их орфографическим ошибкам. Да, да и Александр Сергеевич допускал ошибки. А Петр I писал вообще «как Бог на душу положит». Лекция Е.В. Середы запомнилась остроумием, искрометностью молодого преподавателя. Она рассказала, как заинтересовать аудиторию в самом начале урока, как плавно перейти к главной теме. Очень познавательна была лекция Н.В. Кодолы о проектной деятельности: как с помощью одного только мобильного телефона можно снять видеоролик.
Одним словом, на всех семинарах мы получили очень дельные и практические советы.
Повысив свою квалификацию на лекциях, участники форума отправлялись повышать свой культурный уровень. Программа нашего отдыха была весьма насыщенной. Мы посетили знаменитый Малый театр, где имели удовольствие посмотреть спектакль «Вишневый сад»; в большом зале Московской Государственной Консерватории им. П.И. Чайковского слушали духовую музыку; мы побывали в музее-заповеднике Царицыно и на обзорной экскурсии по Москве. Неизгладимые впечатления от Москвы: красивейший город, где так мило соседствуют современные небоскребы, широченные проспекты и небольшие улицы, переулки с трехэтажными домами. Красная площадь, Арбат, Тверская – гуляла там и как-то сладко щемило сердце. И было грустно. Почему? Наверное, это ностальгия. Ностальгия по детству, по студенческим годам.  Да, по тому времени, когда между нашими странами не было границ, визового режима. Когда я могла поехать в Москву просто потому, что соскучилась по ее улицам, скверам и площадям.  
И конечно же, я не могу, опять-таки в превосходных тонах, не отметить организаторов мероприятий. Абсолютно все – и великолепная гостиница в центре Москвы (в двух шагах от Арбата), и питание, и транспорт, и официальная и культурная программы – было организованно на высочайшем уровне. Организаторы – Лили Григорян и Александр Петров – окружили нас вниманием и заботой. Спасибо им за их предупредительность, и душевность. Спасибо нашим лекторам за их педагогический талант и искренность. Спасибо за эти незабываемые дни в Москве.
И, наконец, спасибо русскому языку, который нас объединил!


Кетеван Цитаишвили

 
ТЕАТР – САКРАЛЬНАЯ СФЕРА

https://i.imgur.com/O3b00L3.jpg

Пластичный, подтянутый, интересный, с широкой обаятельной улыбкой и цепким взглядом – молодой актер Грибоедовского театра Мераб Кусикашвили словно создан для кинематографа. Он открыт миру, мобилен, жадно впитывает впечатления и готов в любой момент включиться в творческий процесс – на сцене или съемочной площадке. И самое главное – все у него отлично получается!

– Мне было одиннадцать, когда мама предложила поступить в студию при Театре юного зрителя. Набор осуществлял актер, режиссер, педагог Анатолий Лобов. Был большой кастинг – прямо как в театральный институт: этюды, три тура. Я благополучно прошел все этапы. Но проучился всего год – начался ремонт, и студию прикрыли. Пять лет я не имел к театру никакого отношения и уже собирался посвятить себя ветеринарии – с детства люблю животных. Однако однажды мой друг обмолвился, что его пригласили в студию при театре имени Грибоедова. Вдруг что-то щелкнуло в моей голове, и я сказал: пойдем туда завтра! Мне было семнадцать, когда я стал артистом театра-студии «Золотое крыльцо» под руководством Ирины Квижинадзе. Для этого пришлось даже выдержать небольшой экзамен. А уже через год я поступил в Университет театра и кино имени Ш. Руставели, в русскую группу. На экзамене прочитал монолог Шарикова из «Собачьего сердца» – очень люблю Михаила Булгакова и особенно это произведение, потом – «Письмо матери» Сергея Есенина и басню Крылова. Я поступил с довольно высоким баллом – набрал 93 из 100.

– Для тебя студенческая пора была счастливым временем?
– На первом курсе мне было очень сложно, потому что мешали зажимы. Наш мастер Андро Енукидзе помог от них избавиться. У него очень интересный метод раскрепощать артиста, используя теорию Фрейда. Он ставит перед тобой задачи, которые ты никогда не реализовал бы в обычной жизни – к примеру, снять с себя верхнюю одежду. Когда ты еще студент, находишься в аудитории, а вокруг люди, у тебя невольно возникает зажим! И такие штуки, которые использовал в работе с нами Андро, способствовали избавлению от него. Шоковая ситуация, в которую ставил молодого актера мастер, помогала преодолеть внутренний барьер, комплексы. С ним мы проходили и энергетические тренинги, которые тоже убирают зажатость. Думаю, Енукидзе сделал из меня полноценного артиста. Поэтому сразу по окончании университета я был готов выполнить любую задачу, которую поставил бы передо мной режиссер. За это огромное спасибо Андро Владимировичу!
В конце второго курса мы выпустили спектакль, но без света и музыки, в аудитории – «Сексуальные неврозы наших родителей» Л. Бэрфуса. Тема: девушка попадает в жестокий мир грязи, насилия. Я играл Утонченного господина – это отрицательный персонаж. Мой герой воспользовался наивностью девушки. Такие роли помогают развиваться, играть только положительных героев скучно – как и стереотипных злодеев. Как говорит Андро Енукидзе, всегда идите от противного. Если играете положительного героя, ищите его слабые стороны, и тогда он получится таким, каков на самом деле. И наоборот – если играешь отрицательного, найди, в чем он добрый.

– Это уроки Станиславского.
– На третьем курсе выпустили спектакль в жанре абсурда «Дедушка и Карл» Славомира Мрожека. Это была замечательная постановка. Роль Дедушки помогла мне раскрыться. Андро Енукидзе с самого начала предложил нам делать то, что сами придумаем. Мы выполняли этюды и постепенно стали самостоятельно находить какие-то формы. Андро не вмешивался в процесс – лишь слегка направлял, предлагал: давайте попробуем так или эдак. И если чувствовал, что мы идем не в ту степь и отходим от жанра, осторожно корректировал. В итоге спектакль получился! Он не был чисто «режиссерским» и дал нам возможность максимально проявить себя как артистам. Практически всю актерскую кухню мастер доверил нам! Эта работа очень меня закалила. Поэтому когда сегодня в короткий срок вводят в спектакль, мне уже проще. Третьей нашей студенческой постановкой были «Фантомные боли» Василия Сигарева… Это сложные спектакли, заставляющие размышлять на серьезные темы.

– Мераб, актерская профессия – лотерея. Ты осознавал это, когда принимал решение поступать в театральный? Может быть, главное – уметь сконцентрироваться на поставленной цели?
– Cо мной учились ребята, которые были талантливее меня. Но благодаря Андро я раскрылся. Наверное, он разбудил дремавший во мне потенциал. Что касается умения концентрироваться, в этом тоже заслуга мастера. Но данное качество есть и в моей природе. Если я чем-нибудь занимаюсь, то должен погрузиться в это целиком. Я сам выбрал эту профессию, путь и должен отвечать за то, что делаю. Мне не хочется занимать чье-то место. В первую очередь я должен приносить пользу театру, в котором служу, зрителям. Да и сам получать удовлетворение от того, что делаю. Если этого не происходит, тогда зачем я в этой профессии? В таком случае я могу уйти из театра и заняться чем-то другим, тем, что будет на пользу всем. В жизни нужно делать то, что нравится. Мне нравится заниматься театром. И я это делаю! Но помимо театра в моей жизни есть много другого, что меня привлекает. Я не зациклен на театре. Чем человек многограннее, тем он счастливее и богаче.
Конечно, вначале у меня были сомнения – получится ли осуществить задуманное? На третьем курсе я осознавал, что у меня остается очень мало времени, и что дальше? Наша группа не была целевой, и за то, как сложились бы в дальнейшем судьбы молодых актеров, театр Грибоедова не нес ответственность. Не было такого: вот мы окончим университет и нас возьмут в театр! И конечно, у меня был определенный страх перед будущим. Но моя судьба сложилась так, что в 2013 году, будучи на третьем курсе, я совершенно случайно попал в этот театр. Я оказался в нужное время в нужном месте. Мне довелось выручить грибоедовцев в форс-мажорных обстоятельствах. Это судьба! Не окажись я в той ситуации, в тех самых обстоятельствах, которые привели меня в Грибоедовский, сегодня я не работал бы здесь и повторил судьбу своих однокурсников, в итоге расставшихся с актерской профессией. Так что очень многое зависит от везения. Я считаю, что в нашей сфере талант талантом, стремление стремлением, но везение – на первом месте. Сколько было в театральном университете талантливых ребят, занимавших особое положение. Сегодня они не при деле. Им просто не повезло! Это большая проблема – найти место в театре. Многие после вуза остаются без работы. Но моя жизнь сложилась так, как сложилась. И я благодарен своей судьбе.

– В итоге в тебе открылись, условно говоря, творческие шлюзы, ты успешно развиваешься. Может быть, дело не только в везении?
– Изначально мне был дан шанс. Но я мог его получить и никак не использовать. А это уже зависело от меня. Началось все с экстренного ввода в спектакль «Холстомер. История лошади». Спектакль принимал участие в Тбилисском международном театральном фестивале, и сложилась критическая ситуация: на следующий день выступление, а артиста нет. И меня буквально за два часа ввели в спектакль. Это было не просто для студента третьего курса. Я еще никогда не работал на такой большой сцене, с профессиональным коллективом. Со многими я даже не был знаком. Все-таки когда ты учишься – это совсем другое. А тут на мне лежала огромная ответственность. Андро позвонил мне ночью. Сказал, что завтра в 12.00 меня ждет в театре Автандил Варсимашвили. Конечно, от волнения я не спал всю ночь, перечитал произведение Толстого. Утром пришел в театр, но Автандила Эдуардовича не оказалось – куда-то уехал по делам и поручил Аполлону Кублашвили ввести меня в спектакль. Мне помогли и актрисы Медея Мумладзе и Нина Калатозишвили – взяли меня под руки, объяснили, что к чему. Сейчас мне несложно работать в «Холстомере». Но тогда я был растерян и не понимал, что происходит. Вращается круг, кто-то куда-то бежит. Куда я должен встать? Куда бежать? Два часа репетиции – и все разошлись… Я остался один, а вечером спектакль. Где-то до 5 часов ходил по сцене и повторял свои действия. Когда начался спектакль, за кулисами уже стояли Автандил Варсимашвили и Николай Свентицкий – наблюдали за моей работой. И потом Авто вынес свой вердикт: «Мы берем его в театр!». А через некоторое время я отправился вместе с другими участниками «Холстомера» на Московский международный театральный фестиваль «Золотой витязь». Чуть позднее сыграл небольшие роли в спектаклях «Нахлебник» Тургенева и «Золушка».

– Наверняка двадцатилетнему юноше было не просто адаптироваться в новом коллективе?
– В театральном университете мы с ребятами четыре года были вместе, понимали друг друга с полувзгляда, с полуслова, были сплоченной командой и могли сходу что-то сотворить на сцене. А в театре Грибоедова были знакомые незнакомцы, которых я поначалу не понимал, у каждого свой внутренний мир, свой характер. Это теперь я уже знаю, что и как, могу подстраиваться, но тогда… К тому же я имел опыт работы только с Андро Енукидзе. Не считая участия в спектакле Свободного театра «Во дворе злая собака» К. Буачидзе. И мне предстояло научиться работать с другими режиссерами – Авто Варсимашвили, Нугзаром Лордкипанидзе, Гоги Маргвелашвили. С Андро Енукидзе это был все-таки учебный процесс, лаборатория. В театре нет времени для лабораторной работы. Здесь сроки, регламент, репетиции по 3-4 часа, не больше. В то время как в университете мы работали с утра до ночи… иногда с утра до утра. Это абсолютно разные процессы! Под руководством Варсимашвили мне довелось работать в «Ревизоре» и «Холстомере». Автандил Эдуардович всегда точно знает, чего хочет. Приходит на репетицию с готовым рисунком, четко распределяет артистов в пространстве, объясняет суть происходящего и дает им возможность для самостоятельного поиска. Нугзар Лордкипанидзе тоже предлагал идеально, математически выверенный рисунок. И потому спектакль, поставленный им, невозможно забыть – я имею в виду «Нахлебник». Он разделял: это моя режиссерская задача, это твоя актерская прерогатива. Такой метод помогает артисту расти. Если ты все время полагаешься на режиссера, ждешь, что он поставит тебе каждое движение, каждую интонацию, все разжует, что тогда остается актеру? Неинтересно! Что касается Гоги Маргвелашвили, то он ставит спектакль как педагог – работает с актером как со студентом. Очень детально и подробно отрабатывает роль. Это позволяет в процессе репетиций вспоминать наработанные в период учебы актерские навыки. С Гоги Маргвелашвили мы делали этюды – как в годы студенчества…

– В спектакле Гоги Маргвелашвили «Игроки» Гоголя ты интересно сыграл роль молодого афериста Швохнева. Это безусловная актерская удача!
– Я самый молодой артист в команде, занятой в спектакле «Игроки». А в пьесе Гоголя все персонажи приблизительно одного возраста. Поэтому пришлось менять моего героя. Выстраивать все под мою молодость. Мы сделали из Швохнева новичка, дилетанта, которого гоняют более опытные мошенники. Хотя у Гоголя он полноценный член шайки, и никто его не гоняет. Из-за того, что мы изменили персонаж, появилось много новых красок. Возникла возможность что-то придумать в спектакле. Начиная с пластики моего героя: в нашей постановке Швохнев – человек резкий, неспокойный, мятущийся. У него, конечно, есть какой-то опыт. Но он слишком вспыльчив, горяч, сначала действует, потом думает. Все это было очень интересно играть.

– Неожиданным было назначение тебя на роль Тригорина в премьерном спектакле финского режиссера Яри Юутинена «Чайка»… Как все происходило?
– Все было очень не просто. Возникло много обстоятельств, мешавших полноценно работать. Вначале мне поручили роль Дорна. У нас был всего один месяц на постановку, из этого месяца восемнадцать дней я работал над этим образом. А потом так сложилось, что меня переориентировали на Тригорина. И у меня оставалось всего десять дней, чтобы сделать эту труднейшую роль и раскрыть персонаж. В первую очередь мне нужно было выучить огромное количество текста, постичь сущность Тригорина. Запомнить все, что говорит режиссер. Психологически я был к этому вначале совершенно не готов – ведь я долго и тщательно работал над другим персонажем, и вдруг мне все перечеркнули!
Пришлось пережить огромный стресс! Три дня и три ночи я не спал – учил текст! Но одно дело – выучить слова и совсем другое – погрузиться в глубины текста. Тригорин – неоднозначная личность. Он не плохой и не хороший. Как все чеховские персонажи он просто – человек. С обычными присущими ему качествами. В каждом человеке есть и отрицательные, и положительные стороны. Почему он Тригорин? Чехов наверняка не случайно дал ему такую фамилию. Может быть, потому, что он принес в эту семью три горя? Не желая того, он отнял у Константина Треплева все, чем тот дорожил. Материнскую любовь Аркадиной, интерес Нины Заречной. К тому же Треплев утратил способность писать. Талант! В отличие от Треплева Тригорин успешен и признан. То есть Тригорин, по сути, полностью разрушил жизнь Треплева. Но сделал он это бессознательно, без злого умысла. Чеховский беллетрист лишен крепкого мужского стержня, настоящего характера. Он слишком ведомый! С Аркадиной Тригорин живет потому, что она знаменитая артистка, и это добавляло ему как писателю популярности. При этом он даже не любил себя как писателя – хотел творить по-другому, говорить о более серьезных вещах, но не получилось. Это трагедия Тригорина.

– Тут уместно слова самого Тригорина процитировать: «А публика читает: «Да, мило, талантливо… Мило, но далеко до Толстого», или: «Прекрасная вещь, но «Отцы и дети» Тургенева лучше». И так до гробовой доски все будет только мило и талантливо, мило и талантливо – больше ничего, а как умру, знакомые, проходя мимо могилы, будут говорить: «Здесь лежит Тригорин. Хороший был писатель, но он писал хуже Тургенева». Из чего создавался этот сложнейший образ? Мне кажется, для этого нужен больший жизненный опыт, чем есть у тебя.
– В моей жизни тоже происходило что-то подобное – где-то я допускал слабинку, из-за чего мог кому-то навредить. Да, я не совершал таких глобальных проступков, как Тригорин, но при этом, как всякий обычный человек, я тоже грешен. Спустя время часто осознавал, что своими действиями мог причинить кому-то боль. И пытался это исправить. Так что если проецировать персонаж на себя, то и во мне можно найти какие-то плохие черты. Трудно быть в актерской профессии, не имея жизненного опыта. Невозможно полноценно работать в театре, если у тебя нет опыта разочарований, потерь, любви. Чем больше этого всего происходило и происходит в твоей жизни, тем интереснее существовать в профессии.
Все плохое в жизни, за исключением смерти близких людей, проходит и не так важно. Когда умирают близкие люди – это трагедия. А когда, к примеру, расстаешься с кем-то, это больно, приводит иногда к депрессии, но и закаляет, дает необходимый опыт, чтобы в дальнейшем ты уже не совершал ошибок. Жизнь постоянно готовит нас к чему-то большему. Не пройдя через тернии, не выйдешь к звездам.

– Есть у тебя в загашнике еще одна заметная работа – благопристойный буржуа Питер в спектакле «Зона турбулентности, или В поисках потерянного рая», в основе которого – пьеса Эдварда Олби «Случай в зоопарке».
– Мне было интересно работать над персонажем и в целом над спектаклем. Поначалу процесс работы был отнюдь не легким. Потому что там много мелких нюансов, деталей. Это не тот спектакль, когда ты просто вышел, встал, на тебя упал луч света, заиграла музыка под твое настроение. И все равно, кто стоит на сцене в этот момент, – Мераб Кусикашвили или кто-то другой. Ведь за него все делают музыка и свет. В спектакле Валерия Харютченко требовалась тонкая психологическая работа. Сама тема больная, очень актуальная. Все люди – что изгои Джерри, что благополучные Питеры, – одинаково несчастны и одиноки. Только по-разному. У Питеров есть семья, дети, работа. Но если глубоко копнуть, они одиноки и несчастны. Чего-то им в жизни не хватает. У таких, как Джерри, нет никого и ничего. Им не с кем даже поговорить – разве что со светом от уличных фонарей или... рулоном туалетной бумаги. Но в сущности эти два персонажа – Питер и Джерри, близки! Это две стороны одной медали. Мир Питера ограничен, он хочет раскрыться, отдаться окружающей реальности, а его сковывают бытовые обстоятельства.
Он не может ничего изменить в своей налаженной жизни! Питер хочет собаку, а ему навязали кошек и попугаев. Ему постоянно навязывают то, чего он не хочет! Питер – заложник своей ситуации, он не может из нее уйти, потому что считает, что у него как бы все нормально, жизнь удалась. Хотя на подсознательном уровне мой герой чувствует, что это не совсем так – вернее, совсем не так. Он, повторяю, одинокий и несчастный человек. В процессе репетиций я проникся симпатией не только к своему персонажу, но и к его альтер-эго – Джерри. Две половинки одного целого борются в спектакле друг с другом. А тройка «лупоглазых» – это внутренний мир Джерри и Питеров. Потрясающая находка режиссера спектакля. «Зона турбулентности» вообще очень интересна с точки зрения режиссуры. С Валерием Дмитриевичем Харютченко не просто работать, он разговаривает на языке метафор, но при этом если тебе удается попасть на его волну, в течение его мысли, то сразу все становится понятным. Это занимательный процесс. Потому что он дает тебе возможность думать, искать и находить.

– В чем твое актерское счастье?
– Мне удалось добиться того, к чему я стремился с детства, со всеми своими сложностями и обстоятельствами. Конечно, я не могу быть довольным на все сто процентов. Если когда-нибудь я вполне буду доволен тем, что делаю, мое творчество закончится и нужно будет распрощаться с профессией. Доволен – значит, деградирую.
Сегодня я уже умею больше, чем вчера. Научился лучше мыслить, глубже вникать. Что-то изменить в снятых с репертуара спектаклях я уже не могу. Но хотелось бы что-то переделать. Например, в спектакле «Водевиль, водевиль!» в постановке Вахо Николава. У меня был там очень интересный, гротесковый персонаж. Сейчас я сделал бы его немного по-другому. Или спектакли студенческой поры... Я понимаю, что сегодня нашел бы больше красок. Но, увы... при этом я не расстраиваюсь, понимаю, что обязательно появится что-то новое и не менее интересное. И новое я буду делать, уже опираясь на свой опыт. Театр для меня – исполнение мечты. Я потратил четыре года в театральном университете  и работаю по своей профессии, а не менеджером в офисе. И не хочу останавливаться! В моих планах – попробовать себя в кино. Опыта в этом плане у меня пока нет. Пару лет назад даже не думал о кино. Для меня существовала только сцена. А сейчас я понимаю, что актер кино – это тоже очень интересно! Поэтому я хочу попробовать себя в новом качестве. Это совершенно другая сфера, отличная от театра... Если ты успешен в кино, то в театре тебе намного лучше. У тебя своя публика, которая тебя любит и ходит на твои спектакли благодаря экрану. Многих знаменитых артистов знают прежде всего по кино, а не по театру. Театр – это сакральная сфера. Там довольно узкая аудитория, которая действительно любит и понимает театр, знает его актеров. Попав на телевидение или в кино, у тебя есть возможность громче заявить о себе и ярче проявиться в театре. Если ты медийная фигура, тебя больше занимают и в театре. У тебя больше ролей. Потому что на тебя придут – ты уже представляешь интерес для публики. Чем больше в Грибоедовском будет узнаваемых артистов, тем лучше театру.
Есть еще один момент. Все в нашей реальности стараются заработать, выжить. Ты хочешь заниматься любимым делом, отдаваться ему полностью, но мысли твои убегают в другую сторону – нужно просто выживать. Если бы не было этих обстоятельств, актеры раскрывали бы свой творческий потенциал намного больше. Не будь у меня финансовых проблем, я бы занимался только театром. А так мне приходится отпрашиваться с репетиции, чтобы провести корпоратив, что-то озвучить. Я это делаю не потому, что мне нравится – я вынужден этим заниматься… Не могу зависеть от родителей – в конце концов, мне уже 27 лет. Я тружусь с юности и всегда старался быть самостоятельным. Мужчина должен уметь заработать – есть руки, ноги, голова. Но в итоге остается мало времени, чтобы элементарно почитать, раньше у меня для этого было больше возможности. А сейчас возвращаешься домой после дневной круговерти, открываешь книгу, а у тебя перед глазами расплываются строки. И тебе лучше поспать, чем почитать. Для меня это трагедия! Потому что останавливается процесс моего роста. Надеюсь, что настанут другие времена, и актеры театра не будут метаться туда – сюда в поисках заработка… У нас талантливые актеры, но у всех свои трудности.


Инна БЕЗИРГАНОВА

 
ЕСТЬ ТАКАЯ ПРОФЕССИЯ

https://i.imgur.com/HfJ5Gnt.jpg

Георгий Товстоногов говорил, что ее должность называется «Шимбаревич». Николай Свентицкий уверен, что «Шимбаревич» – это такая профессия. Василий Товстоногов – внук Георгия Александровича назвал ее легендарной. Андрей Могучий – уникальным человеком.
Театровед, заместитель художественного руководителя БДТ по общественно-просветительской и исследовательской деятельности, заслуженный деятель искусств РФ, лауреат премии им. Андрея Толубеева «За сохранение традиций БДТ», она служит в театре более 40 лет, 11 из которых провела рядом с Товстоноговым. Ирина Николаевна – душа Большого драматического, хранитель его великой истории. При этом трудно себе представить более динамичного, современного, отзывчивого на любое талантливое новшество человека. Она читает лекции, пишет книги и сценарии, занимается издательской и редакторской работой, ведет телевизионные передачи, выступает на радио, организовывает выставки и составляет буклеты, посвященные БДТ, проводит просветительские авторские программы для зрителей…
Вспомните, дорогой читатель, героя «Театрального романа»: «Весь город, казалось мне, ломился по аппаратам к Тулумбасову, и то Катков, то Баквалин соединяли с Филиппом Филипповичем жаждущих говорить с ним. Говорил ли мне кто-то или приснилось мне, что будто бы Юлий Кесарь обладал способностью делать несколько разных дел одновременно, например, читать что-либо и слушать кого-нибудь. Свидетельствую здесь, что Юлий Кесарь растерялся бы самым жалким образом, если бы его посадили на место Филиппа Филипповича». Так вот, я свидетельствую, что и сам великий администратор МХАТа бы опешил, окажись он на месте Шимбаревич! Телефон во время разговора звонил непрерывно: просились на авторскую экскурсию «За кулисами БДТ», просили провести на спектакль, достать билеты на какой-то концерт, умоляли помочь с выбором подарка, спрашивали совета, какое лекарство принимать, и далее, и далее – без конца…
Каждый день Ирины Николаевны расписан по минутам. Но она дала слово поговорить с «Русским клубом», и мы (напомню, в год 100-летия Большого драматического и 30-летия ухода Георгия Товстоногова) побеседовали на заданную тему: «Шимбаревич – БДТ – Товстоногов». Это своего рода палиндром, как вы понимаете, – читать можно и справа налево, смысл от этого не изменится.

– Родилась я в Ленинграде, на улице Александра Невского, святого благоверного князя, ангела-хранителя и покровителя нашего города. Папа мой родом из Твери, у него и русские, и польские, и белорусские корни. Мама – украинка «с Красного Лиману», где я, к счастью, успела побывать, потому что теперь он стерт с лица земли. Дедушка был машинистом, одним из зачинателей Кривоносовского движения на железнодорожном транспорте, награжден тремя Орденами Ленина. В Красном Лимане, в музее, целый стенд был посвящен Гавриилу Шулипе. И я это видела. Мама, Раиса Гаврииловна Шулипа, – младшая из четырех сестер, невероятно красивая, с длинной шеей и косой до пят. Она говорила по-украински, по-русски – едва. Заявила родителям, что здесь ей делать нечего, уехала в Харьков и поступила в Институт инженеров железнодорожного транспорта. Начала учиться и поняла – не ее масштаб. Она позвонила домой и сказала – папа, попроси, чтобы меня взяли «до Ленинграда». И папин друг, машинист, который вел состав в Ленинград, взял ее с собой. Она поступила в замечательный вуз – Ленинградский институт инженеров железнодорожного транспорта... Я характером в маму, конечно. Она была очень энергична и жизнелюбива, прожила трудную жизнь, бабушек-дедушек не было, трое детей, всю жизнь работала. А еще муж, который по характеру своему никогда ничего не мог попросить – ни детского сада, ни путевки в пионерский лагерь... Папа мой закончил школу в Калинине-Твери, на берегу Волги, где у его мамы Евфросиньи Николаевны была половина деревянного домика. Бабушка держала козу, продавала свечи в храме. Дед, почтальон, возил на велосипеде почту вдоль Волги. Папа потрясающе учился, подавал великие надежды в математике, был одним из любимых учеников Брадиса. В 1937 году, когда он оканчивал школу, деда арестовали. Папа был единственный золотой медалист в городе, и у нас сохранился фантастический документ – в газете «Калининская правда» напечатана его фотография с подписью «Иванов Николай». Фамилию врага народа «Шимбаревич» напечатать было нельзя.

– Как дедушка-почтальон во враги народа попал?
– Неизвестно. Как и миллионы других, он пропал навсегда... Для папы это на всю жизнь осталось огромной болью. Только в 50-е годы он получил справку о том, что его отец был расстрелян и реабилитирован. Из-за этого вся папина судьба выстроилась не так, как ему хотелось. Он поехал поступать в МГУ, но ему сказали, что дети врагов народа у них учиться не могут – несмотря на золотую медаль. Он, чтобы не расстраивать маму, собрался ехать в Ленинград. На Московском вокзале, где, кстати, по-прежнему стоит спроектированный им знаменитый кассовый зал, купил книжечку о том, как проектировать и строить вокзалы. Прочитал и поехал поступать в ЛИИЖТ, на факультет гражданских сооружений. Поступил и окончил институт с красным дипломом. Студентом пережил блокаду – все 900 дней в доме 44 на Большом проспекте Петроградской стороны. Пережил, потому что был человеком невероятной силы воли. По часам ходил за водой, по часам ел свою пайку хлеба. 18 января – День прорыва блокады, и 27 января – День полного освобождения Ленинграда от блокады, – это наши праздники. Папа относился к ним свято... С мамой они познакомились в Ленинграде. Поженились в Москве 20 июня 1944 года. А про «золотую свадьбу» в 1994 году забыли. И мы, трое их детей, Сергей, Юлия и я, приехали к ним за город, где уже росла елочка, привезенная папой из Боржоми, с романовской тропы. Купили грузинское вино, армянский коньяк, сделали рыбу по-гречески, сварили русский студень... Открываем калитку и слышим папин возглас: «Ой, говорите сразу, что случилось?» А случилась «золотая свадьба»!
Мы жили в одной комнате в 26 квадратных метров, все впятером. Коммунальная квартира – три семьи, четыре конфорки. Мама делала то, что должна делать мама, и мы ходили в самых красивых атласных воротничках и манжетах. Ночью мама ставила машинку «Зингер» в ванной, обкладывала ее простынями, чтобы не будить коммуналку, и шила. Нашим воспитанием занимался папа. Он был гениальным отцом. Каждое воскресенье начиналось так: папа – у кульмана, работает, а на столе уже стоит великая папина каша – пшено с тыквой или гречка. Он всех целовал в носики и говорил: «Какое потрясающее утро! Тема нашего воскресенья – Джакомо Кваренги (или Карло Росси, или Рембрандт, или галерея Уффици, или музей Прадо)». Ни одно воскресенье не было пропущено! Когда мы возвращались, нас ждал обязательный воскресный семейный обед за столом, покрытым накрахмаленной скатертью. А вечерами – чтение под абажуром, начиная с «Чука и Гека» и кончая «Войной и миром» и «Воскресением». Папа читал вслух своим поставленным голосом, и мы замирали. Мама сидела за вязанием или штопкой… Вот так мы образовывались.
Я ходила в итальянскую школу, где учила итальянский и французский языки, и в музыкальную школу имени Римского-Корсакова по классу фортепиано. С пятого класса я решила идти в ЛГИТМИК – Институт театра, музыки и кинематографии, семья не знала, я все скрывала. С папой я делилась своей любовью к театру. Но он считал, что самое великое искусство – это музыка. 4 ноября 1959 года, мне было четыре года, я впервые переступила порог зала Дворянского собрания – Большого зала филармонии имени Шостаковича. В филармонию мы с папой ходили каждую неделю. В архиве у меня сохранились все программки, и каждая из них уникальна, потому что печаталась на один концерт. У папы был необыкновенной красоты голос, он учился в студии у Бориса Штоколова, потрясающе пел романсы. Обладал удивительной памятью и абсолютным слухом. Попросишь – папа, мне, пожалуйста, тему из Пятой симфонии Бетховена. Он пропоет. Из Третьей героической – пропоет. Из «Паяцев» – споет всю арию.

– Почему же вы выбрали театр?
– Потому что в театре для меня соединилось все, что я бесконечно люблю – литература, музыка, актерство и архитектура – как решение пространства, модель мира… Никогда не хотела быть актрисой. Никогда! Я понимала, что актриса для режиссера – это шахматная фигура на доске. Но самое интересное, я недавно поняла, что и не смогла бы быть актрисой. Несколько лет назад Андрей Могучий решил сделать в Каменноостровском театре спектакль для детей «Театр изнутри» и пригласил очень талантливого режиссера Яну Тумину, которая, кстати, получила в этом году «Золотую маску». Спектакль пользовался огромной популярностью, на него было не попасть. Я была автором текстов, а кроме того – играла старушку, которая сидела в зале. Актер заводил детей, которые до этого гуляли вокруг и как бы зашли на огонек, и спрашивал: «Ирина Николаевна, не расскажете ли вы о театре?» Дети рассаживались, а я им рассказывала… Каменноостровский театр – один из трех сохранившихся в России деревянных театров, уникальный памятник архитектуры, так что рассказать есть о чем. Потом дети ходили по всему театру, затем играли спектакль, а в финале смотрели на экране, как они только что сыграли на императорской сцене. И мне стало ясно, что я не могу рассказывать каждый раз одно и тоже. Мне неинтересно. И я, как автор, решила в текстах кое-что поменять. Но оказалось, что менять нельзя, и на меня написали служебную записку, что актриса Шимбаревич нарушает утвержденный рисунок и позволяет себе отсебятину. Это было так смешно!
В 1973 году я поступила в ЛГИТМИК. Поступила непросто, как Фрося Бурлакова из фильма «Приходите завтра». Но это отдельная история…

– Кого из учителей вспоминаете с благодарностью?
– Я училась у великих педагогов – Исаак Шидерман, Лев Гетельман, Борис Костелянец, Марианна Португалова, Лидия Левбарг, Борис Смирнов, Юрий Чирва… Я обожала их всех! Я была самая юная, меня прозвали «бамбина», но педагоги меня любили, потому что я их впитывала, как губка… Каждый год мы проходили ознакомительную практику в театрах. Все, конечно, хотели в БДТ. А я решила: «Пойду в БДТ на пятом курсе». И я сперва пошла к Фиме Падве, самому преданному ученику Товстоногова. Он стоял во главе Малого драматического театра, который тогда гремел. Фима пригласил туда Льва Додина, и начался «золотой век» этого театра. Потом я пошла к Игорю Владимирову, в театр Ленсовета, там блистала Алиса Фрейндлих, была прекрасная труппа и замечательные спектакли. Затем я попала на телевидение, где придумала передачу «Ребятам о зверятах», снимала программу «Веселый экран», общалась с такими великими артистами, как Юрий Никулин и Евгений Леонов. Работала в Доме книги на углу канала Грибоедова и Невского, в издательстве «Искусство», и до сих дружна со Светланой Дружининой, которая редактировала все книги Товстоногова. Первое, что попалось редактировать мне – воспоминания Доната Мечика, отца Сергея Довлатова. И я поняла, что это не мое – проверять факты, вникать в тексты, соотносить данные… Я слишком живая. Никогда не буду писать мемуары.

– Когда вы впервые встретились с Георгием Товстоноговым?
– Я часто видела в институте Георгия Александровича, но так боялась, что сразу же пряталась за колонну.

– Почему боялись?
– Его все боялись. Он был так величав, так аристократически спокоен и важен, так содержателен – просто страшно приблизиться. Потом, когда я стала с ним работать, оказалось, что все это не так. Он был по-детски доверчивым, наивным, не знавшим жизни. В людях не разбирался вообще… На практике в БДТ я очень понравилась. Как потом выяснилось, министр культуры Демичев открывал в БДТ вакансию «старший редактор литературной части». Дина Шварц работала в литчасти одна и не справлялась, конечно. Тогда ведь не было никаких пиарщиков – все делала литературная часть. Товстоногов переговорил с Диной Морисовной, навел обо мне справки в институте, и вызвал меня к себе. Когда я вошла в этот кабинет, у меня подкосились ноги.  Несколько шагов от порога до стола Георгия Александровича я запомнила на всю жизнь. Это страшная дорога. Все испытывали трепет у этого входа – будь это актер, проработавший здесь много лет или недавно пришедший в театр, журналист или кто-то еще. Сюда входили Народные артисты СССР, и у них шея уходила в плечи. Клянусь, я видела эту картину каждый день. Я прошла к столу, села в гостевое кресло, и Георгий Александрович, обкуривая меня, сказал: «Мы хотим предложить вам работу старшим редактором литчасти». БДТ – это был Олимп, Эверест, я даже помыслить не могла, что буду там работать. И ответила: «Спасибо большое, это честь, но сразу согласиться не могу, на меня пришел запрос с телевидения, я обещала, не думала, что вы мне предложите работу». Товстоногова это возмутило безмерно – он курил и сопел носом, отвернувшись к стенке с афишами.  А я произнесла свою великую фразу: «Мне надо посоветоваться с папой». Дома мы все обсудили. Мама сказала: «Доверься своей интуиции». А папа выразился так: «Телевидение – это бешеный ритм, никакой стабильности и огромное количество женщин. В любом случае всегда лучше работать с мужчинами. Они предсказуемы. Ты справишься с Товстоноговым. Он талантливейший человек, который сделал один из лучших театров страны, и ты попадешь в самый его центр. Вот и решай». Я пошла к Товстоногову и согласилась.

– Что входило в ваши обязанности?
– Я читала графоманские пьесы. Миллион пьес. Разбирала и сортировала публикации о БДТ. Начала вести вечера актеров на подшефных заводах и фабриках. Вела амбарные книги с ролями на каждого артиста. Вела всю работу по пиару – договаривалась об интервью, встречах, выступлениях. Вела «Театральную гостиную» в ЛОМО – Ленинградском оптико-механическом объединении. Подрабатывала – читала лекции по эстетике… При этом в БДТ работала бесплатно, потому что меня целый год не зачисляли в штат. Дело в том, что я не понравилась женской части театра. И папка с приказом Демичева была спрятана в самый нижний ящик стола начальницы планового отдела.

– Как же так?
– Вот так. На мои вопросы Дина Морисовна отвечала, что приказ пока не пришел. И все случилось, как всегда, неожиданно. 13 февраля – день прихода Товстоногова в театр. Он любил его больше, чем день рождения. Весь день до ночи я стояла на шпильках – всех встречала-провожала.  И вот Георгий Александрович мне говорит: «Ира, что-то вы перестали улыбаться».  – «А что мне улыбаться? Я работаю без единой копейки. У меня нет пропуска. Не понимаю, я работаю в театре или нет? Говорят, не пришел приказ». – «Как не пришел?!» И тут такое началось! Он пошел к начальнице планового отдела, которая тут же пошла пятнами. Позвали Адиля Вилемеева, главного машиниста сцены, и он вывернул все ящики на пол. И нашли папку с приказом министра культуры СССР об открытии вакансии и моем назначении. Вы думаете, передо мной кто-то извинился? Да, я поняла, что такое театр… На следующий день меня оформили. Так что, 13 февраля – день прихода Товстоногова в БДТ, 14 февраля – официальная дата моего прихода, 15 февраля – день рождения БДТ…
В 1979 году уволилась секретарь Георгия Александровича Елена Даниловна – ей пришлось уехать. Началось паломничество – все просились на ее место. И вдруг однажды в пустом буфете, где Георгий Александрович сидел с Диной Морисовной и пил пепси-колу, которую любил, как ребенок, я услышала: «Дина, а что мы копья ломаем? У нас же есть Ира». Это значило – лишиться всей своей жизни.... В конце концов после долгих переговоров с Товстоноговым я согласилась проработать до конца года с тем, чтобы он за это время нашел подходящего человека. Я взяла лист бумаги и записала плюсы и минусы создавшейся ситуации. Плюсов оказалось больше. И я сказала себе – он беззащитный, доверчивый человек, он не понимает, кто его обманывает, а кто говорит искренне, он больной, пожилой и несчастливый, и я должна создать ему все условия для комфортной работы. Я должна стать облаком, платформой, подушкой и быть с ним рядом… В день смерти Юрия Толубеева Георгий Александрович позвонил и сказал: «Прошу вас, останьтесь со мной работать окончательно». И я осталась. Я могла сделать для него все. Меня ничто не унижало. Я поняла, что не могу его оставить, привязалась к нему всей душой… У меня было столько задач! От заболевшего актера и замены спектакля до приема корреспондентов и открывшейся у него язвы. Не было ни одного случая, чтобы он уезжал на «Красной стреле» в 23.55, и я бы его не провожала. Не было ни одного утра, чтобы я не встретила «Красную стрелу» – с шарфом, если холодно, с зонтом, если дождь. Я изучила все его болезни, все освоила. Каждый день выдавливала ему сок из тонкокожих грейпфрутов, из гранатов, заваривала чай из веточек черной смородины, шиповника и жимолости... И, конечно, всегда вызывала такси – «Волгу»-пикап, за рулем которой сидел водитель Коля. И Георгий Александрович усаживался в машину – в пуловере, роскошной куртке, кепи, с «мальборо» и перстнем, из-за которого только ленивая женщина не написала гневное письмо, и мы отчитывались перед всей страной, доказывая, что мужчина тоже может носить украшения. Коля заводил машину какими-то проводами, и она взлетала. У него палец был как моя ладонь, волосы – в разные стороны, и он иногда запивал. Но Товстоногов обожал Колю Цыпкова.  Георгий Александрович был очень наивен. Помню, мы сели к Коле, чтобы куда-то ехать, и я увидела у него на руке американские пластмассовые часы, где корпус и ремешок представляют собой нечто целое. И такие же часы – у директора Суханова. Я никогда не упускала возможность получить женское удовольствие и сказала: «Ой, у вас такие же часы, как у Коли! Георгий Александрович, вы привезли одинаковые часы?». Суханов позеленел, а Товстоногов ничего не понял и спокойно ответил: «Да, это сейчас очень модно». Бывало, он приезжал в театр, прямо с порога скидывал дубленку, и она летела в меня. Но мне хватало ума понять, что он пытается бросить курить и потому раздражен. Я его успокаивала, уговаривала – так надо, это ваша сверхзадача. Потом он начал меня обманывать. Курил и прятал сигарету за спину. А дымок-то вьется… Прятался, как от мамки – запирался в душевой, курил, а потом пшикал освежителем воздуха… После Елены Даниловны остались ненадписанные папки – не найти ничего, ищи как хочешь. Мне пришлось заняться и этим – я все форматировала, структурировала. У меня сохранился весь архив Товстоногова, все карточки, и я им доверяю больше, чем компьютеру. Например, он был за рубежом 117 раз, из 176-ти спектаклей 11 поставил за границей, зная в совершенстве французский и немецкий. Все зафиксировано – когда, с какой целью, с кем ездил.  Эти сведения однажды пригодились очень неожиданным образом. Я случайно узнала, что для человека, который проработал за границей не менее двух лет, положены скидки при покупке автомобиля и льготы на таможне. Георгий Александрович обрадовался, как ребенок: «Наковыряйте мне эти два года». Я «наковыряла» с легкостью, он поехал в Германию и купил там «мерседес» оливкового цвета. Спустя много лет один преданный зритель, молодой человек из Минска, прислал в театр шарж – я с крыльями парю над театром, а перед зданием стоит тот самый «мерседес». А потом он написал мой портрет маслом: я в синем платье с крупным жемчугом, рядом – синий антрактный занавес, а сзади – портрет Товстоногова в рубашке в горошек, горошек перекликается с жемчугом, и я словно охраняю Георгия Александровича (Ирина Николаевна расплакалась). Эта картина висит у меня дома, я ее увезла из театра, чтоб никто не видел – у меня нет звездной болезни… Все эти годы я занималась публикациями, отвечала всем корреспондентам мира. С кем только не переписывалась! С американским продюсером Джозефом Паппом, с другом Михаила Чехова Георгием Ждановым, который подарил Товстоногову двухтомник Михаила Чехова, и Георгий Александрович прочел его первым в стране. Помню, Питер Брук сообщил, что в Ленинград приезжает его родной брат Алексис – главный психиатр Лондона. Алексис и его жена Рут посмотрели «Дядю Ваню», а после спектакля сидели здесь. И Рут Брук обратила внимание на мои сережки и кольцо. Товстоногов сказал: «Ира, она на них смотрит, немедленно подарите, ради престижа страны». Это была финифть, роспись на эмали, они мне невероятно шли. Но я не смогла отказать – сняла с себя и отдала.  

– В нем грузин проснулся – гость похвалил, надо подарить.
– Да, грузин тебе подарит все что угодно. Но свое, а не чужое. А тут... (смеется). На следующий день Бруки ехали мимо театра в аэропорт, пришли на проходную и передали для меня шерстяной свитер с оленями. Они, кстати, еще долго писали мне, уже после смерти Георгия Александровича: «Айрен, почему вы не приезжаете к нам на уикенд?». Они думали, что это так просто – съездить в Лондон на два дня... Чудесные были вечера, когда мы оставались вдвоем, и хорошо прошел спектакль, и у него прекрасное настроение... В один из таких вечеров зазвонил телефон (а я тогда еще не знала, как надо разговаривать с начальством): «Министр? Хочет говорить с Товстоноговым? А какой министр?» И Георгий Александрович скептически заметил: «Какой министр! Конечно, к нам в театр может звонить только министр тяжелой промышленности!»  

– Прошу простить за вопрос. Доводилось слышать, что под конец Товстоногов начал сдавать, ставил не очень удачные спектакли, в театре назревал кризис. Это не преувеличение?
– Кризиса не было, поскольку все держалось на очень жесткой дисциплине, на мощной постановочной части. Работала потрясающая великая команда. Главный художник Эдуард Кочергин. Евсей Кутиков, художник по свету. Звукорежиссер Георгий Изотов, который собрал невероятную фонотеку со всего мира... Нас поддерживали Александр Свободин, Константин Рудницкий, Татьяна Бачелис, Инна Соловьева, Юрий Рыбаков – такая мощь! Историки, аналитики театра! Они, анализируя спектакль, помещали его совсем в другую систему координат. Ленинградские авторы такой глубиной анализа и оценок, увы, не отличались... Георгий Александрович начал сдавать физически. А голова была абсолютна ясная.  И самое страшное – он понимал, что уходит. 1989 год. Идет съезд депутатов. Он сидел в этом кабинете, там, где сидите вы. Все вбегали, выбегали, шумели: «Горбачев сказал… Лихачев его остановил… Собчак выступил… Группа историков во главе с Юрием Афанасьевым заявила... Вы слышали, Георгий Александрович?» – «Слышал», – отвечал он, зная, что эта история уже не про него… Каждый понедельник он ездил в Москву на радикальные процедуры омоложения к профессору, которому очень поверил. Во вторник утром из «Красной стрелы» выходил другой человек – со струной, на коне, глаз блестит. Но я знала – к концу недели начнется откат, и ему станет еще хуже… Он ложился в «Свердловку», ему ставили капельницы. Каждый год со 2 по 10 января он бывал в санатории «Дюны».  И врач санатория давала мне точные указания, что и сколько принимать… Товстоногов поехал ставить «Дядю Ваню» в Принстон, в Маккартер-театр, которым руководил Нейгл Джексон, поставивший в БДТ «Стеклянный зверинец» Уильямса. Он ходил уже еле-еле... По договору Товстоногову было положено медицинское обслуживание, и мы все уговаривали его сходить к американскому врачу. Уговорили. Он пошел… Товстоногов потом с удивлением рассказывал: «Я не сдал никаких анализов, а врач, едва я вошел в кабинет, уже все про меня знал». А ведь он все узнал по клинической картине, даже по тому, как Товстоногов дошел от дверей до стола. И этот врач, конечно, нанес Георгию Александровичу страшный удар. Он сказал: «Если вы, господин Товстоногов, выкурите сейчас свою последнюю сигарету, то через полгода, когда ваши сосуды очистятся, я сделаю вам операцию. Я поменяю вам все сосуды – от кончиков пальцев до сердца. Если вы не будете курить полгода». И когда Товстоногов с трудом дошел до дверей кабинета, врач произнес убийственную фразу: «Впрочем, курить можно и без ног».  Георгий Александрович не смог перестать курить… Он закончил свою жизнь спектаклем «На дне». Потом вскрытие показало, что в Америке у него случился инфаркт, и «На дне» он репетировал с инфарктом. Спектакль не получился… 22 мая Георгий Александрович вернулся из санатория «Белые ночи», одного из лучших в стране. Он гулял там по дорожкам с Даниилом Граниным, и Даниил Александрович мне потом рассказывал, что Товстоногов спрашивал только об одном: «Верите ли вы в загробную жизнь?» В театр, на прогон спектакля «Визит старой дамы» Дюрренматта, он приехал к концу второго акта. А в третьем акте – сцена похорон, в которой вся труппа топочет по сцене желтыми ботинками, которые до сих пор есть в нашем костюмерном цехе, и несет гроб. Он сидел в директорской ложе, и я – безотчетно – пошла его спасать. «Георгий Александрович, пойдемте, у нас столько дел накопилось!» А он сидит, подперев голову, и говорит: «Ира, вы добрая. Вы хотите меня увести со сцены похорон. Через несколько дней на этой сцене будет стоять мой гроб».

– Да что вы...
– Вот вам крест. Мне стало так плохо... Но это случилось не через несколько дней, а через два. Все чувствовал, все понимал, все знал... Он хотел умереть за рулем своего автомобиля, как Борис Бабочкин. Так и сделал. Даже в смерти своей остался режиссером.
В тот страшный день он впервые не выпил моего отвара – оставил на столе. Кричал на Женю Лебедева, потому что ему не понравился спектакль. Они поругались, и Женя уехал. Все разошлись. Он захотел сам сесть за руль. Я позвонила Натэлле. Она закричала: «Ира, ложись перед машиной!» – «Он проедет по мне». Мерседес выкатили из гаража. Товстоногов сел. «Вы один не поедете». Я побежала за Колей, дала ему тюбик нитроглицерина. «Коля, если Георгию Александровичу станет плохо, сразу же две таблетки под язык». Коля потом так и сделал. Но Товстоногов ушел моментально… Знаете, уезжая из театра, он никогда со мной не прощался. А тут – открыл окно и сказал: «Ирочка, будьте...» Я рванула через проходную в администраторскую: «Костя Серебров, выходи! Где твои «жигули»? Они только выезжают, ты успеешь! Срочно за ними!» И Костя поехал следом. Это он потом вызывал «скорую помощь». Никаких мобильных тогда не было, на площади Суворова телефонных автоматов не было. Он побежал в Северо-западный политехнический институт и оттуда позвонил, с вахты. «Скорая» приехала, но было поздно… Он ушел на самом красивом месте мира – памятник Суворову, площадь, впереди – Заячий Остров с Петропавловской крепостью. И видны окна его квартиры на той стороне Невы…
Судьба подарила мне счастье служения Мастеру, человеку редкого таланта и духовной силы, с магией личности которого вряд ли кто может сравниться в театральном мире наших дней. Нет, я не сетую и не живу только прошлым – я иду в ногу со временем, учусь, меняюсь, размышляю и восхищаюсь бурлящим разнообразием театра сегодня.  Особенно радуюсь преображению моего театра, носящего имя Георгия Александровича Товстоногова. Но порой, вспоминая мгновения былого, даже не верю, что все это происходило со мной!  «Блажен, кто свой челнок привяжет к корме большого корабля», –  эти пушкинские строфы сказаны и обо мне.



Нина Шадури

 
ОДИН ИЗ «САМЕУЛИ»
https://i.imgur.com/Z6i1JhD.jpg
Ровно 60 лет назад троих молодых людей, выпускников архитектурного факультета Тбилисской Академии художеств, в качестве сценографов пригласил Тбилисский ТЮЗ. Начало их деятельности в театре совпало с началом поисков нового стиля в театральном искусстве. Именно они, представители «новой волны» художников, первыми предложили режиссерам новаторское осмысление сценического пространства. В 1961 году их приглашает Театр имени Руставели. В 1976 году они становятся главными художниками Театра им. Марджанишвили. В 1989 году удостоены звания Народных художников Грузии.
Сегодня о них пишут монографии, статьи и учебники. Классика сценографии ХХ века – театральное искусство «Самеули», творческой группы в составе Олега Кочакидзе, Александра Словинского и Юрия Чикваидзе.
В их послужном списке оформление десятков спектаклей в Грузии, России, Украине и других странах: «Чинчрака» Г. Нахуцришвили, «Салемский процесс» («Суровое испытание») А. Миллера, «Старые зурначи» М. Элиозишвили, «Царь Эдип» Софокла, «Квачи Квачантирадзе» М. Джавахишвили, «Что тот солдат, что этот» Б. Брехта, «Пока арба не перевернулась» О. Иоселиани…
Кроме того, по их проектам построены мотель в Дигоми, туристическая гостиница в Бакуриани, «Самеули» оформили морской вокзал и курортный комплекс в Пицунде, Шахматный клуб в Тбилиси…
Несколько лет назад в Национальной галерее Грузии проходила юбилейная выставка «Самеули». Оцените масштаб: на выставке были представлены сотни экспонатов – эскизы к спектаклям и кинофильмам, костюмы, макеты, плакаты (из фондов Национального музея театра, музыки, кино и хореографии, Государственного театра им. Ш. Руставели и личных собраний авторов).
С 1991 г. каждый из «Самеули» занялся индивидуальным творчеством. В 2003 г. в США скончался Ю. Чикваидзе, в 2017 г. не стало О. Кочакидзе.
Александр Словинский и по сей день – педагог, действующий сценограф и художник. Профессор, кавалер ордена Чести. К нашей общей радости, на сцене Театра Грибоедова идет музыкальная сказка «Буратино» в постановке Гии Кития. Художником спектакля выступил Александр Николаевич.
60 лет театральной деятельности – прекрасный повод для интервью. Хотя, говоря откровенно, жизнь и судьба Александра Словинского настолько богаты интереснейшими событиями, что надо бы не интервью брать, а книгу писать. Возможно, так и будет. А пока – беседа с художником специально для нашего журнала.

– Расскажите, пожалуйста, о ваших корнях.
– Мой прадед, Кирилл Петрович Яновский, был попечителем учебных заведений Кавказа, курировал все образование. Он приехал в Грузию из России – у него были системные разногласия с министром просвещения, и его послали на Кавказ. Другой дед – Александр Словинский, педагог, инспектор учебных заведений – женился на дочери Яновского. Между прочим, Чайковский играл у Яновских дома на фортепиано, когда приезжал в Грузию. У деда было четверо сыновей, все родились в Тифлисе, все стали инженерами, в том числе и мой отец, Николай Словинский, выдающийся мостовик. По его проектам, в числе многих других, были построены мост через Дон в Ростове с разводным пролетом, Челюскинский мост в Тбилиси. Отец был главным инженером «Союздорпроекта» – они проектировали горные дороги, например, трассу Симферополь-Ялта. Несколько лет он провел в Афганистане, строил дорогу Гегард-Кандагар. По ней потом вошли туда советские танки. Мама, Варвара Иосава, выросла в семье управляющего всеми поместьями князя Багратион-Мухранского. Их дом до сих пор цел и стоит рядом с Академией наук.

– Каким вы вспоминаете детство?
– Оно совпало с Великой Отечественной… Мы учились в школе в третью смену, сидели в полутемных классах, не снимая пальто. Писали на так называемой «черной» бумаге, оберточной. Чернила делали сами – строгали и разводили химические карандаши. Учебники получали от предыдущих классов. Учился я хорошо, окончил школу с золотой медалью. Рисовал с детства, мама очень поощряла меня. Откровенно говоря, поступать на отделение живописи не решился и поступил на отделение архитектуры Академии художеств. Вся наша группа состояла из шести человек. У меня и моих сокурсников Олега Кочакидзе и Юры Чикваидзе, кроме учебы, совпали и интересы. Мы стали друзьями. В это время, в 1957 году, в Москве проходил Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Произошло неожиданное явление – двери Советского Союза распахнулись. На фестивале мы представили сделанные нами плакаты и получили за них премии. А создавали их втроем – случайно объединились, помогая друг другу.

– Каким вам запомнился фестиваль?
– В Москве мы увидели незнакомый для нас мир искусства. Какие спектакли мы посмотрели! Театр Уоркшоп из Лондона показал «Макбета». Актеры играли в костюмах Первой мировой войны в абсолютно условных декорациях.

– Которых в советском театре не было?
– Не было. То, что потом в наших театрах стало нормой, тогда было открытием. В Москву приехал польский эстрадный театр Бим-Бом. Мы попали на представление смешным образом. Дело происходило в Театре на Малой Бронной. Билеты достать было невозможно. Местные ребята через задний двор полезли на крышу, мы за ними, оказались в каком-то помещении, где нас схватили за шкирку, вывели на сцену и собирались сдать в милицию. Мы объяснили, что мы студенты из Тбилиси, и в итоге оказались в ложе. А через много лет я стоял на той же самой сцене, где меня когда-то поймали, и кланялся на премьере спектакля, который мы оформили для театра на Малой Бронной… Когда мы вернулись в Тбилиси, у нас уже возникла идея создания Молодежного театра. Наши идеи нас сблизили, и мы объединились совершенно естественным образом. Кроме того, большую роль в этом сыграл Дориан Кития, кстати, архитектор по образованию. В разные годы он был директором ТЮЗа, театра Руставели, Тбилисской филармонии. А тогда руководил штабом фестиваля в Грузии. Он очень поощрял нашу совместную деятельность. И когда его назначили директором ТЮЗа, пригласил нас как сценографов.

– Но ведь у вас не было опыта. Как же он вам доверил такую работу?
– Мы много общались, он знал о наших идеях и понял, что ему нужны молодые люди. А мы втроем все время были вместе и автоматически стали вместе работать.

– Какой спектакль стал первым?
– «Волшебный платок» – приключенческая пьеса для детей о том, как школьники во сне попадают на необитаемый остров. Там были и пираты, и всякие другие происшествия.

– Вы сделали условную декорацию?
– Абсолютно. И нам никто не мешал. Там, например, был эпизод, где на первом плане на тросах висело окно и обозначало, что за ним находится интерьер – это была деталь, интересная для восприятия.

– Вашу работу заметили?
– Нет, она не произвела фурор. В ТЮЗ широкая публика не ходит. Но потом, для Всесоюзного смотра детских спектаклей в Москве, Дориан пригласил нас оформить спектакль «Журавли» – о девочке из Хиросимы Садако Сасаки, которая складывала бумажных журавликов. Ей надо было сложить тысячу журавликов, чтобы ее заветное желание исполнилось. Она не успела... В начале спектакля появлялась арка. Кстати, с 1964 года подобная арка существует в Хиросиме. По ходу действия арка разбиралась, и из ее частей создавались различные декорации – стены, кораблики и так далее. И все это – на фоне японской графики. После этого спектакля нас пригласили в Театр Руставели. Арчил Чхартишвили ставил пьесу «Современная трагедия», тоже связанную с атомными взрывами. Наша декорация была абсолютно минималистична – помост, где действовали все персонажи, большое панно, и все.

– После этого спектакля вы и заявили о себе?
– Да, нас стали приглашать как сценографов втроем, и мы придумали название «Самеули». Происходила переоценка, переосмысление сценографии в современном театре – иллюстративной сценографии, основанной на традициях МХАТа. Сценография начинала играть самостоятельную, независимую роль в спектакле, а художник становился на один уровень с режиссером. Он предлагал новое видение, новую ситуацию и режиссеру, и актеру. Мы старались выразить в декорациях второй план, идею спектакля.

– Декорация как метафора?
– Скорее, как чисто театральная ситуация, а не натуралистическая. Мы не изображали реальную жизнь, а создавали новую структуру, интересную для зрителя, и подчеркивали ту условность театрального зрелища, которая вообще характерна для театра.

– По-моему, в то время случился ваш первый опыт сотрудничества с театром Грибоедова?
– Это был спектакль «Двое на качелях» с Арчилом Гомиашвили и Натальей Бурмистровой в постановке Арчила Чхартишвили. В этой пьесе все время идет диалог – сперва по телефону, потом воочию. Мы сделали две площадки, как бы оторванные от планшета сцены, и на них параллельно шла своя жизнь. Один интерьер не сменялся другим – зритель мог видеть действия обоих персонажей одновременно. А вторая наша работа в Грибоедовском была связана с именем Петра Фоменко – в начале 70-х годов мы оформили его спектакль «Свой остров». Забегая вперед, скажу, что это было время, когда наша сценография сделала очень резкий поворот и сразу превратилась в европейскую.

– Вы были, можно сказать, в числе первопроходцев новой сценографии?
– Да, так совпало. Мы оказались теми молодыми художниками, которые принесли в театр авангардное видение, которое тогда было в новинку. Для современного театра, в частности, грузинского, это стало новым видением театрального зрелища вообще… Вскоре мы фактически начали работать в Театре Руставели – не в штате, но постоянно. Театр был заинтересован в чем-то новом, туда пришел Робико Стуруа, он был чуть моложе нас. Мы оформляли его первый спектакль – «Селимский процесс», затем – «Солнечная ночь» и другие.

– Как вы попали в Москву?
– Михаил Туманишвили ставил у Эфроса в Ленкоме пьесу Брехта «Человек есть человек». Это история о том, как маленький незаметный человек выходит из дома, чтобы купить рыбку для семьи и попадает в окружение американских солдат. Постепенно, издеваясь над ним, разыгрывая, они превращают его в громилу. Там был интересный коллектив – мы встретились с Ширвиндтом, Дуровым, Адоскиным. Они играли в нашем спектакле.

– Из Ленкома Эфрос забрал их с собой на Малую Бронную.
– Мы и там поставили спектакль – «Не бойся, мама» с Гигой Лордкипанидзе.

– Москва заметила вашу сценографию?
– Да, особенно первый спектакль. Было много рецензий, в том числе, Аникст, помню, написал хвалебную статью.

– Каким своим спектаклем вы очень гордитесь?
– «Царь Эдип». Там был задействован античный хор, который располагался на трибунах. Вся эта массовка была перекрыта одним куском материи, и получалась цельная скульптурная форма. При этом массовка не просто сидела – она вставала, двигалась, и хор превращался в персонаж. А в самом конце декорация подымалась наверх, и весь хор исчезал в расщелине. Спектакль «Отелло» тоже был очень интересно сделан. Все начиналось не с Венеции и дожей, а прямо с Кипра. Это было какое-то фортификационное сооружение – то ли трюм корабля, то ли траншея. И Дездемона приезжала не в курортные апартаменты, а прямо на войну. В этом было ее геройство – она бросила Венецию и приехала к Отелло. И в этой гарнизонной жизни все и происходило. Когда «Самеули» не стало, я сам сделал около 20-ти спектаклей.

– Чем еще занимались «Самеули»?
– О, кроме театра, мы занимались очень многим! Наша жизнь была насыщенной, загруженной. Каждый из нас продолжал работать и индивидуально – заниматься живописью. Мы работали в области книжной графики. Кроме того, были тесно связаны с Зурабом Церетели. Он окончил Академию на два года раньше нас, а когда стал работать на художественном комбинате, то привлек нас к сотрудничеству, и мы во многом ему помогали. Он не только выдающийся художник, но и отличный менеджер. У него есть и еще одно ценное качество – Зура очень отзывчивый и щедрый человек… А еще мы занимались мультипликацией. Совсем молодыми нас пригласили на киностудию. Мы сами писали сценарии, сами рисовали, сами ставили. Первый сценарий назывался «Золото» – о том, как реагируют на золото разные люди, начиная с первобытного общества, Древнего Египта, пиратов и заканчивая нашим временем. Есть знаменитая цитата Ленина о том, что из золота будут сделаны общественные отхожие места. Так вот, в картине была сцена: пионеры маршируют, а за ними под бой барабанов марширует отряд унитазов. Потом мы сделали другой фильм – «Конкуренция». Но он совпал по времени с событиями 1968 года в Праге, и его зарезали, положили на полку.

– Что такое вы сотворили?
– Да все очень просто. Стоят четыре столбика. Четыре персонажа бегают вокруг, пытаются влезть на эти столбы, стаскивают и уничтожают друг друга разными мультипликационными способами. И когда остается последний и ползет вверх, камера отъезжает, и мы видим, что этот столбик – ножка парадного стула.

– Унитазы с пионерами пропустили, а стул зарезали?
– Другие времена настали. В Москве нам сказали, что из-за подобных фильмов и происходят такие события, как в Чехословакии. Он остался на полке, но когда в СССР приезжали иностранные делегации, им показывали эту картину. Экземпляров было мало. Потом случился пожар. Оставался всего один экземпляр, Олег отнес его на телестудию, и он там затерялся. В общем, этого фильма больше нет. Очень жаль… Мы сделали еще несколько фильмов, в том числе, и такой популярный, как «Волшебное яйцо». Кстати, ко всем нашим картинам музыку писал Гия Канчели. Мы с ним дружили с юности.

– А в кино вы работали?
– Немного. Сделали несколько музыкальных фильмов. Мы были тесно связаны и с эстрадой – оформляли сцену для выступлений оркестра Константина Певзнера, для мюзиклов ансамбля «Иверия» под руководством Александра Басилая. В общем, в самых разных сферах довелось поработать. Сотрудничали с Комитетом по печати, оформляли книги и участвовали во всех книжных выставках. Чем только мы не занимались! И эмблемами, и гобеленами (мы их, конечно, не ткали – делали эскизы)… Стена в вестибюле театра Марджанишвили расписана нами… Кроме того, мы сделали иллюстрации для сборника пьес Шекспира на грузинском языке. Вот там мы, кстати, распределили функции. А эскизы всегда рисовали вместе.

– По-моему, подобных прецедентов нет. Разве что Кукрыниксы…
– В сценографии есть пример семейного тандема – Макушенко и Твардовская. Что касается Кукрыниксов, то я не знаю, как они работали. К тому же, они – только карикатуристы. А нами столько всего было сделано!

– Так как же вы работали втроем?
– Вообще, театр – это коллективное творчество. Мы между собой договорились так: делаем наброски, один нарисовал, другой подправил, третий дополнил, потом обсуждаем, что-то исправляем. Первый эскиз – это набросок, в котором видна только идея, которая, может быть, никогда и не попадет на сцену. Потом делается рабочий макет. Третья стадия – эскиз для выставки. В те времена выставки проходили очень часто, и была специальная ежегодная выставка сценографов, которая называлась «Итоги сезона» – она проходила в выставочном зале Театрального общества. Это было замечательно – все люди театра видели, что происходит. Кроме того, мы сценографы, жили своей жизнью, дружили друг с другом, и после каждой такой выставки все вместе шли в ресторан.

– Какая компания собиралась?
– Мамия Малазония, Гоги Гуния, Мураз Мурванидзе, Кока Игнатов, чуть позже – Гоги Месхишвили, Юра Гегешидзе.

– Конкуренции не было?
– Нет, нет. Нам платили так мало, что конкурировать не имело смысла. У нас была насыщенная жизнь, наполненная замечательными событиями и встречами. В Грузии происходило очень много интересного – приезжали знаменитые театральные коллективы, эстрадные и оперные исполнители… И ничего не проходило мимо нас, мы во всем участвовали. В то же советское время у нас очень часто проходили выставки по всему СССР, и мы объездили всю страну.

– Когда вы осознали, что советские времена заканчиваются и строй начинает разваливаться?
– Еще за 10 лет до этих событий я предсказывал, что все это кончится. Потому что я, во-первых, слушал «голоса», во-вторых, читал прессу, которая отрицательно относилась к существующей системе. И у меня даже была присказка – «когда кончится советская власть». Помню, мы с Темо Чхеидзе делали в Чехословакии спектакль «Княжна Мэри». Только-только появился Горбачев. После спектакля собрались все актеры, их интересовало, что у нас происходит. И я сказал: «Совсем скоро все изменится». Так и произошло.

– Как вы выживали потом, в 90-е?
– Сложно. Мы с Юрой Чикваидзе уехали в Америку, пытались что-то сделать по нашей профессии. Но ничего не получилось. Сразу завоевать галереи невозможно. Это молодой бессемейный человек может ждать годами, спать на скамейке в парке и спустя время чего-то добиться. А у меня была семья, пожилая мама, проблемы… Я вернулся в Грузию, а Юра остался в США.

– Чем сейчас заполнена ваша жизнь?
– Я работаю, постоянно пишу. И если мне где-то приходится появляться по необходимости, такое время считаю потерянным. Оформляю спектакли. Из недавних работ – «Буратино» в Грибоедовском, «Маленький принц» в Театре Руставели. В Театральном институте все время делал спектакли для студентов-режиссеров. А еще раньше, когда «Самеули» уже практически перестали существовать, я был главным художником в Театре музыки и драмы, и там тоже делал спектакли. Кроме того, у меня есть работы, которые я сделал для себя, без режиссера. В основном, это Шекспир и Брехт. Уже готовая сценография. И еще – «Принцесса Турандот». Кроме того, я преподаю архитектуру в Академии художеств и сценографию для режиссеров в Театральном институте.

– Как я поняла из нашей беседы, не осталось ни одной сферы, в которой вы бы себя не попробовали. Хотя нет, еще осталось написать книгу воспоминаний.
– Нет, только не это! Писать я не могу. Для меня даже анкету заполнить – целая проблема. Не могу.

– А надиктовать воспоминания?
– Нет. Художники по природе – молчуны.

– Жаль. Ведь я понимаю, что вы рассказали лишь о стотысячной части того, что могли бы вспомнить.
– Да, жизнь сложилась так, что довелось общаться с очень многими интересными людьми. Со многими – дружить. А знаете, почему мы втроем так долго работали вместе? Мы все делали сообща. Деньги всегда делили поровну, несмотря на то, кто что сделал. И никаких конфликтов у нас никогда не было. Кроме того, у нас был огромный круг общения – друзья каждого из нас становились общими друзьями, и в нашу мастерскую всегда приходило очень много людей.

– Не мешали работать?
– Мешали.

– Вы их не выгоняли?
– Не выгоняли. Но нарды, которые лежали в мастерской, сожгли. В прямом смысле слова.

– Так, пожалуй, мне пора закругляться. А то я просижу у вас целый день, и вам придется меня сжечь. Спасибо!
– Спасибо вам. Мне было приятно вспомнить о прожитом…


Нина ШАДУРИ
 
ОТКРЫВАЯ ГРУЗИЮ

https://lh3.googleusercontent.com/XFF6fazLoVXSyj77veQWLYJRvAnKO0yhCTj52Bbh7pR5jDuUKjGIV6sktHs_H6ITMUZgqeS7XZTgKGwZ5kPy3ioHU73oYuyMOl7rWJkB1cfvO0JITL68iCMJW-n2Ei0W3bfflyiTBpzd7pxr4be7Jkt7wZSXQD2niPHUobumuANFKXZ2Xqj4B9G54_Cg1o4c0HnccLqIUujuXpSQMrdgFzaBrbBfkn_qjVdD4hOgD0bkmQKTePEUNODxDAK92A_tWwx9tQt45lb2nj8L_2uXMldbQn4u5wT3BTXbuTeFttC6ZVgvUP3f4gxKH0qhCwEPBXFWQCGoIdnqB7Nr7djdUFWoxcC2BVP32cLtjn83qh24uL1k20tmgllDrOlRXOLyj4--R6iwSQWygpoxDSz3Ubbn9HyNpm7I0D3__yw8sI_fjJdKNhoMP0p8Dxqfb5lhYU1bq2uBUc3iUnjEZURdiKmXQ1NuqyH019xmrZEcTInCh8ru8258M_QlMLxNkMzucHRcSMkznHyjtcpbRqFomZJAFl8IK43uKGXbHK3lS9NpZj9BcrDoNPe7elLuxnC2cY_sjntI0s6Q8YLE7woCbWE9uYxsXGt5ejgMiNJWNuUZ5P53hSVwdgXGotOanr8gG_wudTjQ-WCqOaS58QW_O_HhKbyd1nA=s125-no

Открытия бывают разными. Масштабными и не очень. Мирового уровня и личного плана. Они заставляют чаще биться сердца и испытывать сладостное предвкушение. И почти всегда мы благодарны тем, кто помог нам совершить это открытие. Вот уже несколько лет в Тбилиси работают курсы обучения гидов. Их организатор Наталья Андроникашвили, человек, который умеет вдохновлять, удивлять, любить людей и свою страну.

Наталья по образованию филолог и журналист, многие годы работала по профессии, а в нелегкие 90-е годы сменила множество сфер: от работы в дизайн-студии до преподавания в школе, спектр ее деятельности довольно широк. Но где бы она ни работала, гостей сама возила по Грузии, показывая и рассказывая о стране. Благо, что уже к тому времени многое знала.
Наталья Андроникашвили: Мой отец был архитектором, он сумел мне привить любовь к фортификационным сооружениям, к храмам... К тому же в юности я успела поездить и походить по Грузии с отчимом, он интересовался скалолазанием, увлекался туризмом, знал очень многих горцев. То есть еще в 70-х годах ХХ в. многое увидела в Грузии и познакомилась с интересными людьми, в итоге влюбилась в это дело.
Уже десять лет Наталья занимается туризмом, она сертифицированный винный гид. Умеет собирать единомышленников, людей, увлеченных какой-то идеей. Пять лет назад у нее родилась идея создания курсов для гидов.
Наталья: Не все приходят в эту профессию искусствоведами или архитекторами. А ведь туристов встречаем умных, толковых, заинтересованных, которые говорят на четком техническом языке, используют специальную терминологию. И, бывает, гид «плавает». Дело в том, что в эту профессию часто приходят филологи, преподаватели, гуманитарии. Но нет у них знаний по вину, по архитектуре, по тем же фрескам, плохо разбираются с церковной тематикой.
Наталья каждый год посещает тематические курсы, постоянно занимается самообразованием. Профессия не дает стоять на месте. Именно это и доносит до тех, кто делает первые шаги в туризме.
Наталья: Ни одни курсы не способны выпустить готового специалиста, каждый курс дает определенное направление. Он дает возможность слушателю определиться: вы попали в вашу профессию или нет. Это профессия, которая требует постоянного саморазвития. Вы приходите с каким-то багажом и все равно постоянно должны учиться, если хотите состояться как профессионал, а не просто временно сделать деньги и унести ноги в другую область.
Со временем стало появляться все больше новичков, как правило, людей, уже состоявшихся в другой профессии. Сразу после школы сюда не принимают, у человека должно быть какое-то образование и опыт. Так со временем Наталья поняла еще одно предназначение данных курсов.
Наталья: У нас знакомятся люди, многие потом продолжают дружить. Когда вы новичок в стране, у вас есть дефицит знакомств, важных и нужных связей, а тут вдруг кто-то оказался педиатром, косметологом или швеей. Девочки помогают друг другу. Например, находят работу и поочередно сидят с детьми.
Завязались какие-то связи. И пошла ресоциализация этих людей очень легко, хотя задумка была немного иная – дать новичкам возможность заработать, чем-то себя занять. Получилось так, что на русскоязычных курсах половина – это не местные, а именно люди, которые переехали сюда жить. И я могу похвастаться: что процент тех, кто работает гидами, у нас очень высок.
Есть на этих курсах и бонусная система. Каждый год здесь бесплатно обучают нескольких учеников.
Преподавательский состав просто исключительный. При подборе лекторов главный принцип – влюбленность в профессию, азарт и блеск в глазах. Все преподаватели – не только действующие гиды, но и историки, археологи, учителя. Люди, которые с высшей степенью ответственности относятся к своему труду.
Один из лекторов на курсах – Давид Насаридзе – первый этногид в Грузии и известный тамада. Одежда старых времен и разных слоев населения, оружие, аксессуары... Это не просто его работа, это образ жизни. Обращаясь к слушателям, он подчеркивает: «Грузинское застолье – это психотерапия. Не надо спаивать туристов, нужно преподносить им вино». Такое трепетное отношение к вину, уважительное, почти возвышенное – к гостю – это часть грузинской культуры, немаловажный факт для начинающих гидов.
Почти в каждой лекции есть легенды и сказания, в которых сквозит любовь к стране и гордость за свой народ. Русудан Джапаридзе, историк, член Ассоциации гидов Грузии, начиная свой курс лекций, отметила: «Грузины рождены лидерами. И всегда были отважными воинами... А религия для нас – терзание тела и спасение души...»
Наряду с информационным материалом преподаватели преподносят и профессиональную этику. Георгий Месхи, историк-востоковед, культуролог, германист, описывая маршруты и потаенные уголки страны, отмечает: «Вырабатывайте внутреннюю честность – сначала сами побывайте в каких-то местах, и только потом ведите туда туристов».
Курсы проводятся один раз в год, в осенне-зимний период. Программа довольно насыщенна и предполагает девяносто часов лекций и практики. Это полтора-два месяца. Основные предметы: история, география, введение в профессию. А также затрагиваются вопросы археологии, виноделия и первой медицинской помощи. Изучаются региональные маршруты, пилигрим-туры, этнотуры. Для практических занятий группа с преподавателями выезжают на экскурсии по определенным маршрутам. По истечении обучения каждый сдает экзамен по истории Грузии и зачет – самостоятельно проводит часть экскурсии по Тбилиси. Также дополнительно проходят семинары для действующих гидов по специфическим направлениям: фрески, каноническая иконопись, архитектура.
В итоге слушатели получают сертификат, дающий право организовывать туры и проводить экскурсии.
Корр. Наталья, вы помогаете трудоустроиться?
Наталья: С этим немного тяжело. Мы не туристическая компания. Но мы все время поддерживаем отношения и по возможности помогаем нашим выпускникам. Естественно, мы даем рекомендации, выручаем, когда компании просят добавочного гида. Мы после курсов не расстаемся. Мы радуемся, когда кто-нибудь из наших слушателей вырастает и становится активным и хорошим профессионалом.
Особая гордость организатора – это формирование сообщества заинтересованных историей Грузии людей. Бывшие слушатели кооперируются, начинают вместе выезжать на экскурсии. Они ищут интересные, уникальные места уже не поодиночке, а вместе путешествуют по стране, знакомятся с ней.
Корр. Смогут ли приезжие быть хорошими гидами?
Наталья: Любому человеку, который нанимает гида, нужно живое общение. И то, как вы передаете свои знания, рассказываете – вот что важно. Какими бы нейтральными вы ни старались быть, все равно ваше отношение видно. У приезжих совершенно другой взгляд, а со временем формируются свое отношение к тому или иному процессу, событию в этой стране. И я всегда говорю: не старайтесь копировать нас. Нотки будут другими. Старайтесь сами для себя открывать эту страну, сами думать. Из-за того, что все помешаны на хинкали, не значит, что вы должны их любить. Вы можете любить совершенно иное блюдо. Я больше за то, чтобы каждый открывал себя. В любой стране, не только в Грузии. Когда человек решается куда-то переехать, там обосноваться, наверное, правильно пускать там корни. И как ты собираешься это делать, если не чувствуешь почву? Ты же должен найти то, что тебе там вкусно, комфортно, что дает тебе ощущение радости и безопасности. И потом вы уже рассказываете сквозь эту призму, пропуская через себя. Гостю надо предлагать это так: я тут недавно, открываю для себя эту страну, и вот есть нечто, что я уже здесь полюбила. И это дало мне новые связи, друзей, отношения.
Вы понимаете разницу между этой страной и вашей родиной, откуда приехали. Есть что-то разное, что-то очень схожее. И вот на этих контрастах выстраиваются потом ваши собственные ощущения, вооружившись которыми вы рассказываете об этой стране другому. В какой-то степени приезжим даже легче, чем нам. Если у вас гости с вашей родины, вы лучше понимаете их менталитет. Вы можете, используя знания об их родном крае, сравнивать и правильно подавать информацию о Грузии.

Курсы задумывались на разных языках, проходили семинары на английском, но так получилось, что сейчас самыми популярными и многочисленными стали русскоязычные группы. В этом году за партой наряду с гражданами Грузии сидят люди из постсоветского пространства: из России, Узбекистана, Украины, Прибалтики...
Елена Вежанова родом из Латвии, по образованию филолог. Приехала в Грузию два года назад. Самостоятельно изучала культуру, город Тбилиси, знакомилась с гидами, историками. Практиковалась в туризме, составляла туры, приглашала гостей. Но поняла, что собственной информации не хватает. А также мечтала попасть в среду соратников по духу и стилю жизни.
Корр. Что самое ценное вы приобрели на этих курсах?
Елена: В первую очередь, это люди. Я верю в то, что каждый человек, который встречается нам на пути, – это наш учитель, то есть каждый чему-то тебя учит. Это бесценный опыт – встреча с новыми людьми, с учителями и одногруппниками. Несмотря на то, что мы все очень разные, все очень яркие личности, с которыми приятно общаться.
Ну и конечно, очень много информации, самой различной. Природа, история, факты. Обмен информацией здесь идет постоянно, я думаю, что это самое важное, потому что опираться только на источники в интернете просто невозможно. А здесь помимо того, что тебе дают информацию, ты всегда ее можешь перепроверить, переспросить, написать или кому-то позвонить. Все преподаватели готовы помогать, организовываются выездные туры, что тоже очень ценно. К примеру, пешеходные экскурсии по Тбилиси – это для меня было вообще что-то новое. Мне казалось, что я знала город, а оказалось, что не очень. Опыт бесценный.
Каждая страна имеет глубокую и интересную историю, но история Грузии не похожа на другие страны, в которых я бывала раньше. Я начала больше понимать менталитет грузин, их самих, культуру, и уже вижу себя по-другому в этой стране.
Москвичка Ольга Талалаева, по профессии филолог и специалист по маркетингу. Она переехала в Грузию с четким пониманием того, чем будет заниматься здесь. Ольга владеет русским, английским языками и планирует выучить грузинский.
Ольга: Считаю, что буду отличным гидом. Мне нравится эта страна, и я готова делиться впечатлениями и этой радостью, которую получаю от пребывания здесь со своими соотечественниками и другими иностранцами. То, что я изучаю на курсах, помогает мне, как новому жителю страны, общаться с местным населением, более правильно понимать их, улавливать местный юмор, шутки, принимать и уважать традиции.
Все это дает возможность мне не только развиваться в профессиональной области, но и ассимилироваться в обществе. А также эти знания бесценны для изучения грузинской литературы и просмотра фильмов.
Грузия – это теплая, гостеприимная страна всегда готова, чтобы ее открывали для себя талантливые люди.


Юлия ТУЖИЛКИНА

 
РЕЖИССЕРСКОЕ СЧАСТЬЕ АЛЕКСЕЯ ГЕРМАНА-МЛАДШЕГО

https://lh3.googleusercontent.com/zPrAZdjiBz1yfdBHYFzvPugYMwUHYflcDN6RN1hmYpJFlgFued8044v33AJkygMwJb66xaZkM0qna78U7pM1qqOMkxRXq4Zg6NVmAGnIf2E-ETJ3cppiinFxKrtRPBTsrZCiH5fvhWpYidIxOjl9gtwfhOaqR613hWxI3z21plTTTZl4KPQCeULHHqD_Dd2WcKwy2zAreIKmyosqu-0kxoLvZo2vn-PrGwCTeFJk3N3f3Cyumn_vJZsWay009hkIISQxye5gfDBlrNuyyhpT8WprEvATAhEchqhTOMRb5vJDcuIfyk3Rzkay0Lx3EbeK8GEGooIX6wRy5mIgWOIWI9IXxC2XU41OfF9sflg7t1keQ6sFCiXoJ11nwx2XJFonLeWmbnKcC6ksn7Mp8aItanYA4iJnlG6hr6CpnC_H0B0AXqkg1Pj1W1C6u2rwDoyf7dFlmAo4GeKuuLO99cv4cT33-pBGKDUejKt0NOep0dNSRRs08x_g3pJZpoXA18BLoq0J8RHkklqM3174fReyOEAu43AEkiPn3ZM3gLEkZfRS2_ngj0ALQUQkWotuZk-61Nfqo_riuZ0_yhjfACypQ-ogyZV-EYJcSouLh68BuYJ7qo0s8IM0NIax_rBKltfpBy1fjRihsBe-qr2_-oAwpouaYvBVGWo=s125-no

Собеседник корреспондента «РК» – режиссер интеллектуального кино Алексей Герман-младший. В прошлом году на Берлинском кинофестивале его картина «Довлатов» была отмечена наградой – приз «Серебряный медведь» за выдающиеся достижения в области киноискусства получила художник-постановщик Елена Окопная. Кроме того, фильм завоевал приз независимого жюри газеты Berliner Morgenpost.

– Алексей, что для вас режиссерское счастье?
– Режиссерское счастье – понятие относительное. Сама по себе профессия это не очень предполагает – даже в долгосрочной перспективе. Я мало знаю режиссеров, за редким исключением, которые продолжают развиваться и остаются адекватными в конце жизни. Потому что профессия режиссера сплетена из амбиций, уязвимости и определенной деспотичности… Многие режиссеры оканчивают жизнь людьми малоприятными и мало востребованными. Но если говорить не в общем, а с позиций того возраста, в котором сейчас нахожусь, то я испытываю удовольствие и радость, когда складывается какая-то сцена, когда получается, по моему мнению, фильм. Когда я нахожу талантливых людей и между мной и этими людьми возникает художественная взаимосвязь. И когда то, что я делаю, больше, чем просто работа. Когда в ней есть художественная необходимость и творческое удивление. Потому что режиссура как работа, как ремесло меня не интересует вообще. На мой взгляд, это слишком тяжелый и неприятный способ зарабатывания денег, чтобы в нем было только ремесло. Поэтому, когда возникает ремесло плюс еще что-то художественное, новое и неожиданное, тогда я по-своему, наверное, счастлив. Но счастье это недолгое.

– Недолгое?
– Конечно! Вы сделали один фильм. Успешный, неуспешный – неважно. Допустим, он вам понравился. Но нужно делать следующий фильм, и ты должен начинать все заново. В отличие от многих других я всегда меняю команду. Она у меня обновляется на 70-80 процентов. Не получается надолго сохранить большую команду. Мне скучно, неинтересно! Иногда больше новых людей и меньше тех, с которыми я уже работал, иногда наоборот. Но в принципе я ни за кого не держусь, а если держусь, то за очень ограниченное количество людей. Человек должен предлагать что-то новое, ты должен впускать в себя иные ощущения, мировоззрения. Иначе возникает стагнация. В любом случае, когда ты делаешь новый фильм, все начинается с нуля. Теми усилиями, которые ты тратишь, чтобы снять картину, можно было бы построить достаточно успешный бизнес. Тем не менее два-три года ты что-то делаешь, а потом это заканчивается. И очередная картина, к работе над которой ты приступаешь, – новая история. Это огромный поезд, и не всегда понятно, сдвинется ли он.

– Но новая команда может и подвести – разве это не кот в мешке? А старая уже проверенная, надежная.
– Проверенная команда заставляет тебя существовать в тех же параметрах, что и раньше. И потом, кинематограф все меньше имеет отношение к искусству и все больше – к бизнесу и политике. С каждым годом. Поэтому критерии очень размываются. В 50-80-е годы кинофестивали, более или менее успешные, пытались оперировать профессиональными категориями, находить новые вершины в киноязыке, в искусстве вообще. Сейчас в значительной степени включаются совершенно другие механизмы. Поэтому каждый раз все решается по-новому.

– Почему вы решили обратиться к знаковой фигуре русской советской литературы – писателю Сергею Довлатову?
– Не почему. Мне часто задают этот вопрос, и я не знаю, что ответить. Почему этот писатель, а не тот? Почему писатель, а не, к примеру, летчик? Просто в тот период мы много беседовали с дочерью Довлатова Катей, и мне показалось, что в парадоксальной судьбе писателя есть некая драматургия, контрапункт. К тому же мне был интересен Ленинград начала 70-х, само ощущение города, в котором я вырос, люди того времени. Все сказанное соединилось в личности Довлатова – это в какой-то степени и возвращение в прошлое, и мои размышления. Я подумал, что из этого синтеза может родиться кино.

– И вы довольны тем, что получилось в итоге?
– Наверное. Хотя обычно мне наплевать на мои прежние фильмы. И глубоко безразлично мое прошлое. Мне кажется, бесконечное копание в том, что было сделано, – неправильно. Есть фильм – и хорошо. Пусть живет своей жизнью.

– И вы не пересматриваете свои фильмы?
– Очень редко... Если бы я не был уверен в том, что сделал, то не выпустил бы фильм. Значит, на тот момент картина есть максимальная сумма вложения моих усилий и способностей, того, что мне тогда казалось правильным и неправильным. Фильм не больше, чем я сам. Поэтому картина «Довлатов» и другие мои работы живут своей жизнью. Я даже на фестивали не езжу. Крайне редко.

– Но бывает же, что достигнутый результат превосходит ваши первоначальные ожидания, приобретает неожиданные очертания?
– Бывает по-разному. Случается, что фильм меньше понятен зрителям, чем я предполагал. И оказывается, что я преувеличил образованность публики. Но обычно все примерно так и происходит, как я себе и представлял вначале.

– Сложности в процессе работы над вашей последней картиной «Довлатов» были?
– Съемки любой картины сопряжены со сложностями – где бы это ни снималось: в России, Грузии, Украине, странах Европы. Мы же все равно существуем в пространстве, где всегда не хватает денег, где сложно создавать команду и восстанавливать прежнюю жизнь. Было непросто возвращать эпоху в «Довлатове». Потому что люди стали другими, многие уехали, ушли. Город изменился. В Петербурге стало меньше интеллигенции. Так что сложностей было миллион!

– Вы часто вносите изменения в сценарий в процессе работы над фильмом?
– Во время съемочного дня я часто что-то кардинально меняю, делаю все наоборот. Иногда написанное кажется мне потом умозрительным и пошлым. Или почему-то не складывается. Я как бы развожу сцену по написанному, а получается глупость. То, что хорошо на бумаге, не имеет никакого отношения к кинематографу. Приходится все менять и делать... перпендикулярно!
Могу привести массу примеров! У нас есть сцена, где Довлатов разговаривает с женой. По сценарию, когда писатель возвращался домой, они садились на кровать, с дочкой общались, и мы попытались это сделать. В итоге выяснилось, что это глупость. И мы весь разговор перенесли в коридор коммунальной квартиры. Нам показалось, что так интереснее. Там больше неудобства, неуюта, парадокса, правды и т.д. Была еще сцена, когда герои выпивают на берегу Финского залива. Ее снимали раз, два, три, но она не получалась, выходила все та же глупость и пошлость. И непонятно, почему. В тех временных рамках это невозможно было понять, не хватало сил, и мы перенесли сцену в другое место и вообще переписали сценарий. Финал картины тоже абсолютно отличается от сценария.

– Но подобные изменения, наверное, не касаются концепции картины и образов?
– Это уже, наверное, опасно. Образ, конечно, может немного меняться в процессе работы. Я вообще не верю в замерзшие схемы. Непластичные, западноевропейские. Необходим, конечно, каркас, но все остальное должно как-то жить.

– Хочется вспомнить вашу картину «Бумажный солдат», отмеченную «Серебряным львом» Венецианского кинофестиваля. В ней выведен образ врача Даниила Покровского – на мой взгляд, это «лишний человек» советской эпохи, типичный представитель российской интеллигенции, с ее рефлексией, вечным поиском смысла жизни. Согласны ли вы с таким определением? А сыграл этого русского интеллигента грузин Мераб Нинидзе – и замечательно сыграл! Не парадокс ли?
– Что значит – русский, грузин? Во-первых, большое количество грузин жили, живут в России. И потом, мне кажется, что определенные схожести есть. Мне кажется, важно, кем ты себя чувствуешь. На мой взгляд, русские, грузинские... итальянские и прочие рефлексии вполне похожи. Все судят о русском человеке, хотя никто не знает, что это такое на самом деле. Говорят, русский человек такой, сякой! На самом деле, он разнообразный. И совсем не такой, каким его рисуют за границей. В силу «намешанности», сложности… В природе русского человека много чего присутствует.

– Но изменился ли он? Например, в сравнении с героями 60-х, о которых снята картина «Бумажный солдат»?
– Да ничего принципиально не меняется. Было, возможно, больше идеализма. Но это поколенческая история. Сейчас придет новое поколение – наверное, с новым идеализмом. История пластична, она же и повторяется, и изменяется, и снова повторяется. Иногда анекдотично. Порой прямо по Гоголю. Тем не менее русский человек – большое, сложное, всеобъемлющее понятие, где достаточно много намешано – и хорошего, и нехорошего. Я всегда стараюсь держаться подальше от каких-то формулировок. Потому что в отличие от моих коллег, многие из которых нашли какой-то ответ на этот вопрос о России: нет любви в стране, сплошные несчастья или, напротив, русский человек прекрасен, и лучше него нет на земле людей, – у меня самого нет однозначного определения.

– К примеру, для Достоевского идеалом русского человека был Пушкин.
– Я не Достоевский. Дискуссия почвенников и западников продолжается столетия, шла в XIX, XX, идет в XXI веке, и мне иногда кажется, что и то, и другое – это упрощение и глупость. На самом деле в русском человеке намешано и то, и другое. В этой синергии, в какой-то двойственности и сопоставлении разных начал и есть русский человек, он где-то между ними. Поскольку противоречивая история у страны: Россия не Восток и не Запад. Русский человек не имеет никакого отношения к европейцам. Он похож, но внутренне устроен иначе. Не вижу в этом ничего плохого. Поэтому всегда существует эта линия разлома. Европейцы нас далеко не всегда понимают, и мы их не очень понимаем. Русский человек – сложное понятие. Я в этом плане абсолютно никакой не западник. Потому что не считаю, что англичане или немцы лучше, чем мы. Не уверен также, что все, что они несут в мир, всегда хорошо для других народов.
Возвращаясь к Мерабу Нинидзе, сыгравшему Даниила Покровского. Сначала думали, что наш герой может быть евреем. Хотелось немного нездешнего человека, человека другой нации, культуры, который, возможно, больше, чем русский, вобрал в себя все эти парадоксы и противоречия любви к родине. Мы не нашли еврея – нашли грузина. Очень долго искали и остановились на Мерабе Нинидзе. Он, конечно, особенный актер. Было бы глупо, если бы Мераб притворялся в картине представителем другой национальности. Поэтому переписали сценарий под грузина.

–  Как вы относитесь к критическим оценкам ваших картин?
– Как правило, иронично. Конечно, все переживают, когда пишут глупости. Я не считаю, что чужое мнение должно тебя определять. Ничье. Определяющим должно быть твое собственное мнение. Или мнение твоей семьи. Иногда – твоих друзей. Все остальное для меня не является никаким руководством к действию.

– Вы затронули тему неверного представления о России на Западе. Не объясняется ли имидж страны еще и тем, что в отечественном кино Россия изображается, как правило, в мрачных тонах?
– Не хочу об этом говорить, потому что получится, что я стучу на коллег. У каждого человека своя точка зрения. Достоевский и Чехов тоже не были особенно жизнерадостными. Существуют определенные традиции русской культуры. Россия полна противоречий. Она разная, и соткана далеко не только из городов, в которых пьют.

– Такие фильмы, показывающие Россию исключительно с критической точки зрения, один известный режиссер называет «заказом на вывоз».
– Я так не считаю. Режиссеры стремятся поднимать остросоциальные проблемы современности, имеют на это право. Каждый художник всегда что-то сгущает, это очевидно. Но без сомнения, что ни патриотические фильмы, которые снимаются в России, ни так называемые фестивальные картины не отражают страну в полном объеме. Мой любимый вопрос, который я часто задаю европейцам и на который они не могут ответить: «Скажите, где находятся самые высокие небоскребы в Европе и сколько их?» Собеседник, как правило, начинает теряться. Я говорю: «Десятки! А самые высокие небоскребы – в России, их шесть!» – «Не может быть!». Из моих окон видно самое высокое здание в Европе – Лахта-центр. Довольно быстро построили.
Так что понимание отсутствует. Но, как я уже сказал, не считаю, что кто-то делает заказ. Проблема не в этом. Проблема в том, что в любом случае, нравится нам это или не нравится, представление о России очень клишировано и без кино. И средний англичанин или немец вообще ничего про нас не знает, не понимает и глубоко убежден, что в России только медведи. Хотя если сравнивать Москву с тем же Парижем, то столица России более чистая и в некоторых районах гораздо более спокойная, чем Париж, – больше тишины.

– В фильме «Под электрическим облаками» острое ощущение приближения апокалипсиса. Тоже мрачный взгляд на мир?
– Почему апокалипсис? Я снимал фильм в 2014 году и многое предсказал – в том числе и военную ситуацию. В картине отражена смена эпох. Это новый разлом, новый раскол, передел мира, новая энергия. Это начало долгого противостояния, возвращение в XIX век. Потому что мы все время возвращаемся в ушедшую эпоху. Говорят, XXI век – это нечто совершенно новое, конец истории. И народы будут жить иначе. Не согласен: народы будут жить так, как жили всегда. Просто продолжится медленное сползание к Третьей мировой войне.

– В вашей картине «Гарпастум» тоже показана смена эпох – действие этой исторической драмы происходит в 1914 году. Около 100 лет назад.
– История не закончилась, все будет повторяться.

– Все по спирали?
– В каком-то виде все по спирали. Мы не знаем, что будет через 40, 30, 10 лет. Но возьмем Оттоманскую империю – весь трагизм возвращается на каком-то новом этапе. Или другой пример: как шла столетиями борьба за Украину, так она и продолжается. И будет продолжаться.

– Вернемся, если позволите, к картине «Под электрическими облаками». Не умирает ли, не размывается ли сегодня само понятие «интеллигент» в ожидании трагических событий, когда каждый спасается, как может? Что должно стать фундаментом, способным поддержать человека, чтобы он не потерял разум, чувство собственного достоинства, веру наконец? Простите за пафос.
– Я считаю, что в понятие «интеллигент» входит набор каких-то вещей. Не надо воровать, стучать, нужно вести себя прилично, работать, чтобы осуществить свое призвание – в высшем понимании этого слова. Не надо суетиться, нужно сохранить себя. Интеллигенция всегда будет. Всегда будет некоторое количество людей, которые в любом случае хотят оставаться собой. Наверное, в современном мире, который навязывает определенные модели поведения, стереотипы, модели жизни, которые в определенной степени должны привести к успеху в англо-саксонском понимании этого слова, понятие «интеллигенция» в какой-то степени размывается. Но оно не может надолго размыться. Потому что существуют органические национальные особенности, высокие проявления народа. Все равно это будет возвращаться.
Интеллигенция для нации – это всегда якорь, некий камертон. Поэтому разрушение интеллигенции в любом случае будет вести к разрушению нации. И пока будут сохранены  крупные европейские государства, особенно в Восточной Европе, разные, более националистические, менее националистические – неважно, интеллигенция все равно будет существовать.

– Но как все-таки сохранить себя?
– Лично я стараюсь не делать то, за что мне было бы стыдно. Все остальное меня мало интересует. Просто не хочу никому нравиться. Причем с возрастом это желание становится все более определенным. И поскольку у меня нет цели быть тем, кем я не являюсь, стараюсь совершать поступки, которые считаю оправданными и за которые не стыдно. И где могу, стараюсь делать какие-то вещи безвозмездно. Вот и все.


Инна БЕЗИРГАНОВА

 
НЕЖНОЕ КИНО ПРО ЛЮДЕЙ

https://lh3.googleusercontent.com/464p9ffM2aAMAlahI3GJ1InuLFWFWP9Q4kJBc1AhsItFgPa6k8bUR05LgfB-OgeYj6QHWBxkdlJeo0XSZbO-go6048mTq8V-oE0MFspP5gdhwb-bWZFqL01gl6LQTlEILDeD2zlNox8iX1spOrSP9ZYYWwYfhfw-hYh2yreWddGwb83Tn0PkxJwTH45sYi0Ro0GyS7X6dqzxt3Gbbgi2zcJ3WiNFLY8e-Ud6IshrjxPE-5-u-KMEIMioSj8u8DWYixZCJSj4r3Rur4Zgr2vkCMdzPFzesDQxSiY1Bb-VuiwGrQ4hmT57DfNpi9l5yl8P8iwRqycsjTF3C-IH9eRyQkEMxYilGN1sN9QZV_HTtOc52ZBrDyfcVb-hAR3_q9CrTZPcddmIP3tmDfRmGSZgDWOt_PAjPCGW5_hSyQt92xF4IPIUC_xWNy6DLLXWLEbqVKNXNJ8KZbDnCIC64LPQP9FE_m0wNH2Qvh1ccMr2wcfDeyrFmWFZNQNkhIrbYreIk9OZ5SHfGMCT4ci362nIwPfaSheIBWMbCsJ1BLXzOxmZlxzyTsXlu8V-7HjURcoikU3dIVeJdQrqNroXGQ20pjwlY0ocRkXqwU4NnHHeNVkHabrB5ns1usjZjXltsIu8rTPveD_cQu_VB_F88dEbvnEf0yzBTcs=s125-no

Собеседник корреспондента «РК» – известный российский сценарист и режиссер Наталья Мещанинова. Фильм «Аритмия», снятый Борисом Хлебниковым по ее сценарию, получил в 2017 году Гран-при российского кинофестиваля «Кинотавр», а картина «Сердце мира» стала обладателем такой же награды на «Кинотавре 2018».
«Фильм «Сердце мира – про поиск любви и про то, что ты, имея лакуну, ищешь способ ее заполнить. Это не про то, что люди хуже, чем животные. Недолюбленность героя фильма привела к тому, что он не умеет общаться с людьми. Он ищет семью, которой у него не было. Он хочет стать своим для чужих, конечно же, не идеальных людей. Но ведь в жизни нет идеальных людей. Кино – про то, что мир порой оказывается сложнее и неожиданней, чем ты предполагал», – говорит Н. Мещанинова.

– Наталья, вашим режиссерским дебютом стал фильм «Комбинат «Надежда». Как он создавался?
– Сложный был процесс. Сначала я хотела снимать короткометражку. Это я сейчас про себя знаю, что короткий метр – не мое: не могу этой формой рассуждать. А тогда мне казалось, что начать нужно непременно с короткометражки: страшно было сразу замахнуться на полный метр. Мне пришла в голову такая история:одна девочка должна отомстить другой девочке, а потом, когда ситуция уже дойдет до точки, все-таки ее спасти. Была идея снимать на свои деньги. Но ничего не получилось, идея была пустой, и я это поняла. Стала думать в другом направлении – старалась пробраться в сторону живых людей. Реальных, не просто функционально выполняющих мою волю, а с какими-то чувствами. У меня долго ничего не получалось, пока я не поместила свою историю в Норильск. Этот город меня «очаровал» тем, насколько там невозможно жить. Тем не менее живут. Норильск – парадоксальный город, вызывающий смешанные чувства. И когда я поняла, что мою историю можно перенести в Норильск, она обрела смысл. Сценарий переписывался много раз, я переделывала его на съемках, потому что из-за отсутствия опыта мне было трудно предположить какой-то подвох, нестыковки, которые позднее всплывали на съемках, и мы все время импровизировали, меняли сцены. Писали эпизод, разводили мизансцены, и вдруг я понимала, что получается ужасная пошлость. Или это абсолютно вне жанра. На ходу все это переделывалось вместе с актерами. Награждала их иными смыслами, они говорили другие тексты. Я просила актеров от чего-то отказаться ради другого. Это был бесконечно живой процесс, когда в принципе ты не очень уверен в том, что снимешь завтра. Не очень понимаешь, останется сцена в этом виде или ты захочешь ее поменять. Спасибо продюсерам за их большое терпение, потому что редко кто пойдет на такие вольности. Это было рискованно, потому что в таком процессе трудно сохранять основной смысл и выдерживать линии. Мне кажется, если бы не это, кино получилось бы гораздо более плоским и грубым. Эта свобода дала мне возможность расти вместе с фильмом. Это поток, река, и ты растешь вместе с материалом, который вдруг обретает голос, пространство. А пространство обретает тебя, и ты уже не можешь вернуться к тем своим ощущениям, которые остались на бумаге. Нужно двигаться к другим ощущениям. «Она продолжала дышать» – это моя гипотеза, теория, она мне очень помогла обрести внутреннюю и внешнюю свободу и поставить совсем не такой фильм, который был написан. Я не очень его сегодня люблю. Могу сказать, что картина «Комбинат «Надежда» была максимальным результатом, на который я была тогда способна. Сейчас понимаю, что могло быть иначе. В мелочах замечаю что-то «недо», что-то «пере». В силу того, что за эти годы я профессионально выросла.

– Героиня вашей первой картины Света становится виновницей гибели человека и уезжает из родного города, где произошла трагедия. Как ей жить дальше в новой реальности, когда на совести такой грех?
– Живут же люди с таким бременем. Их много...

– Но это же бремя навсегда!
– Да, это бремя навсегда. Но случаются другие обстоятельства, которые тоже являются бременем навсегда. Смерть ребенка, например. Или самоубийство ребенка – вина навсегда. Или сбили человека, и он погиб... В этом смысле я не могу ответить за свою героиню, как она с этим будет жить. Важно, что Света совершила страшный поступок, после чего больше не могла оставаться в Норильске и уехала.    

– А вам приходилось сжигать все мосты и начинать жизнь заново?     
– В эту картину я вложила свое, свои ощущения. Когда-то я тоже совершила побег из города Краснодара. Правда, это не Норильск. Краснодар – другой город, процветающий. Там можно жить. Но мой побег из родного города оказался тоже тяжелым и причинил боль разным людям. Потому что никто меня не собирался отпускать. Но закон обретения собственной жизни вдруг сформулировался тогда на уровне создания фильма. Кстати, сначала у нас был другой финал картины. Света должна была улететь, а потом вернуться на родину. В титрах было написано, что она выходит замуж в этом же городе за любимого мальчика. То есть, обрекает себя на вечные муки совести – наказание... Но такой финал мне перестал нравиться, потому что все это пахло морализаторством. Потому что судья – это одна профессия, а режиссер – другая. Внутренне мне хотелось отпустить героиню, чтобы она вырвалась из своей среды. И она возвращала меня к самой себе. Я ведь пошла до конца, причиняя существенную боль близким людям. Уехала из родного города, чтобы обрести свою жизнь. У меня было стойкое ощущение, что в Краснодаре я живу не своей жизнью. И от этого во мне была ярость и ощущение беспомощности одновременно. Это такой крутой замес, который в какой-то момент просто выстрелил. Сработал детонатор.

– И в итоге вы не проиграли.
– Конечно. Я уехала и стала режиссером. Стать режиссером в Краснодаре было невозможно. Немыслимо совершенно.

– Как говорят, в своей жизни ты должен сделать максимум того, на что способен.
– У меня не было ощущения того, что я что-то должна. Просто чувствовала: взорвусь, если со мной что-то не произойдет, сойду с ума! Такая серьезная ненависть во мне тогда росла, и этой ненавистью я наделила позднее свою героиню. Света ненавидит каждый миллиметр своего пространства, и когда родители дарят девушке квартиру на день рождения, ее это не радует.

– Квартирой ее как бы привязывают.
– А когда Свете дают денег на дорогу, то и уехать ей тоже страшно. И мне было страшно совершить свой перелет и сказать себе: «Это навсегда!» Еще труднее это сделать тем, кто живет в Норильске. Вот материк, и на Таймырском полуострове находится этот город. К нему нет дорог, туда не ходят поезда, часто нелетная погода. Как будто люди действительно живут на Луне. Я хочу на другую планету, и мне страшно! – вот состояние Светы. Для того, чтобы этот страх перебороть, моя героиня должна была совершить поступок, который по сути не оставил бы ей выбора. Это точка невозврата. Света уже сама определила свою судьбу. Сделала страшный, невероятный выбор. Произошло обретение своей жизни чудовищной ценой.

– А другая героиня – Надя, ставшая жертвой Светы? Она ведь тоже стремилась уехать.
– Мы сделали так, чтобы она не сильно стремилась. Ей все равно. В глазах Нади – пропасть. И для меня был важен такой момент, что в другом городе она пошла бы на тот же виток. Этой молодой женщине другой город ничего не даст. Надя все равно будет существовать в своей пропасти. Да и актрису я подбирала такую, у которой произошла большая драма в жизни, она очень похожа на Надю по своему поведению и мышлению. Это тоже в каком-то смысле моя альтер эго. То, что Надя чувствует, я тоже очень хорошо понимаю. Был такой же период в моей жизни. Света и Надя – не враги, не антагонисты. Так сложилось. Мне не хотелось буквального противостояния. В какие-то моменты это глупо-подростковое, девичье выяснение отношений. У каждой своя рефлексия. Но в итоге происходит что-то трагически необъяснимое. Одна погибает, потому что она уже в сущности погибшая, а другая вырывается на волю, потому что очень живая.

– Есть здесь и момент фатальности.
– Да, мы наделили этим персонажей. Не хотелось награждать героиню особой жестокостью – однозначно использовать негативную краску. Это фатальность, растерянность, отчаяние, ярость. Причем обеих.

– После того, как фильм вышел, в вашей жизни произошло много интересного. Что для вас принципиально важно из того, что с вами случилось в Москве?
–  Я сняла сериал «Красные браслеты». Это адаптация одноименного каталонского сериала сценариста, режиссера Альберта Эспинозы. Он сам прошел весь путь своего главного героя: у Эспинозы в подростковом возрасте обнаружили саркому костей, отняли ногу.  Будучи в больнице, он решил организовать некую команду, чтобы было нескучно жить. А так как подростков, больных или здоровых, тянет на приключения, получилась живая история с магическими, фантастическими элементами. Наверное, можно это назвать магическим реализмом. Все как будто бы реально, но один мальчик, лежащий в коме, общается со всеми. Вещает. У него закадровый текст. Наши продюсеры вдохновились этой идеей, позвали меня, Любовь Мульменко, Ирину Качалову, чтобы сделать адаптацию оригинального сценария. Я тогда только что родила ребенка, и мне было это интересно. Я села писать. За короткое время мы эту историю переделали. А дальше был сложный путь. В итоге ко мне пришли с просьбой снимать этот сериал. У меня тогда только вышел «Комбинат «Надежда», и я подумала, что материал «Красные браслеты» интересный, что я смогу, наверное, поставить его хорошо. Ведь я понимала все интонационные моменты. Там очень легкая интонация, ничего не педалируется, не выдавливается слеза. Не драматизируется итак драматичная ситуация. Картина получилась очень легкая, при том что здесь есть сильные драматичные моменты, когда зрители плачут. И все-таки это не тяжелое кино. Оно очень зрительское. Не производит впечатления: «Ой, я не могу смотреть! Мне больно!» В фильме все интересно и моментами даже смешно. Для меня это был опыт совершенно другого подхода, потому что обычно я стараюсь ближе к реальности работать. А «Красные браслеты» – это полу-сказка. Все равно мы работали с актерами на ниве реализма, чтобы они не наигрывали, не создавали определенный жанр. Существование актеров в кадре было условно-документальное. Меняли текст на площадке, импровизировали. Но сюжет и пространство – нереальные. Все коллизии происходят в несуществующей детской больнице на берегу моря. Чему-то веришь, чему-то – нет. С большой степенью условности. С другой стороны, если бы сериал снимали в жанре гиперреализма, в России это сразу было бы остро социальное и очень тяжелое кино. Мы не выдержали бы этого жанра полу-сказки. Как только мы сделали бы больницу и все ситуации реальными, то это потянуло бы за собой реорганизацию внутренних законов. И мы уже не могли бы их игнорировать. Тогда нужно было бы дойти до конца, а это очень серьезный, неоднозначный разговор. Поэтому мы приподнялись над реальностью и создали совершенно условное место и условные обстоятельства. Так, мальчик через два дня после того, как ему ампутировали ногу, уже передвигается – фантастика! То, что вызывает сочувствие к картине, – как подростки выстраивают отношения внутри команды. Они совершенно разные, между ними бывают и конфликты, и любовь. А еще важны отношения с родителями, врачами. Самое интересное – как ребята борются со своей болезнью, что они чувствуют. Это сильный, трогательный момент. «Красные браслеты» – очень нежная, подростковая история. Сериал удался. Хотя я вижу там огрехи, но это совершенно необыкновенный для нашего телевидения опыт. Потому что такую тему никто никогда не затрагивал.

– Работа на телевидении и киносъемки. В чем для вас разница между этими процессами?
– Принципиальная разница существует. Киноподход предопределяет то, что режиссер на площадке главный. Все очень сильно болеют за качество. Телеподход часто связан со скоростью и дешевизной. Поэтому качество остается где-то на третьем-четвертом-пятом месте. Главное – успеть в смену, не идти на перерасход и все сделать. Если даже декорации очень плохие и требуют переделки, всем на это плевать, главное – чтобы это вовремя было сделано. Если мы сняли пять-шесть дублей и актер так и не сыграл хорошо, говорят: «Ничего, нарежем!» Из-за этого я часто была в конфликте с людьми, требующими от меня скорости. Я не скоростной человек и прежде всего хочу добиться результата. Возникали острые моменты, когда ставился вопрос о другом режиссере, который снимет быстрее. «Да, пожалуйста, можете позвать, – отвечала я. – Но пока я здесь работаю, буду делать так, как считаю нужным».

– Удавалось добиться своего?
– Мне было тяжело в этой войне. Когда воюешь, силы уходят не туда. Энергия же куда-то девается во время смены, которая длится 14-17-20 часов. С переработками. Когда все время в конфликте, ты перестаешь понимать, что делаешь. В этом для меня самая большая разница между кино и телевидением.
Я не против экспериментов, жанров, мне интересно создавать что-то новое, работать в совершенно другой стилистике. Это не значит, что исчезает мой опыт. На «Браслетах» мне было очень интересно понять, как устроена довольно жанровая вещь. Но само производство выматывает. После этого я ничего не снимала, поняла, что для меня выход – писать. В том числе – сценарии для сериалов. Когда я режиссер на площадке, то ответственна за 50 человек, и если это меня максимально не захватывает, и я не испытываю истинной страсти, то это тяжелая история. Ты тратишь годы своей жизни на очень сложную работу, которая не содержит для тебя ничего ценного. Потому что пока ты это будешь снимать, все растеряешь. И я сделала для себя вывод, что буду писать сценарии, у меня много заказов от режиссеров кино. Я не хочу снимать по заказу, хочу только писать.

– Потрясла искренняя картина Бориса Хлебникова «Аритмия», снятая по вашему сценарию, – с настоящими, невыдуманными героями. Главный герой картины – врач скорой помощи. Алкоголик, который очень любит свою профессию, по сути, он гений в своем деле.
– Да, это так. Он каждый день сталкивается со смертью, с тяжелыми случаями. Начинается все с того, что жена, врач-терапевт приемного отделения, решает с ним развестись. Больше не может выносить его пьянства, того, что он не обращает на нее внимание. Она понимает, что потеряла его, что развод – вопрос формальный. В процессе фильма мы понимаем, что герои очень любят друг друга. Там очень сложная сюжетная ткань, но важен не сюжет, а то, что происходит на экране. Это не остросюжетное кино, хотя в фильме много чего происходит, персонажи по-разному поступают и взаимодействуют. Мне кажется, это очень большое и важное кино про очень важного героя, которому наплевать на политический контекст. Он очень хорошо делает свое дело и для этого «рубит» все до конца. Такой герой на экране сейчас очень важен.

– Сценарист часто недоволен тем, что делает режиссер с его сценарием. Как с этим у вас?
– У меня такого пока не было. Боря Хлебников ни на секунду не отходил от сценария. Режиссеру страшно было представить, что он поменяет хоть одно слово. Он мне звонил во время смены и просил: «Придумай, пожалуйста, вместо этого слова другое!» Я ему говорила: «Но это же так просто, ты это можешь сделать сам!» – «Я просто очень боюсь что-то испортить!» Когда писали сценарий, мы были внутри особого мира Бори Хлебникова. Постоянно все обсуждали, часто встречались. Моей задачей было – залезть в его голову. Увидеть мир его глазами, понять, чего Боря хочет, как он думает, какое у него мировосприятие. Для меня невозможна ситуация, чтобы я написала сценарий и передала его незнакомому режиссеру. Потому что я всегда настаиваю на взаимном процессе. Прежде, чем писать, я интересуюсь, кто режиссер, каким образом я могу быть с ним в коммуникации. Конечно, писать абстрактно, не для определенного режиссера, я могу, но у меня такого опыта еще не было. В любом случае для меня не трагедия, когда фильм или сериал не удовлетворяют моему вкусу. Я режиссер и понимаю, что сама вольно обращаюсь с текстом. Для меня это не более, чем вкусовая разница. Я не расстраиваюсь, когда что-то не соответствует моему представлению. Считаю, что в этой ситуации режиссер – главная фигура. И он знает, что делает, и даже если в процессе съемок он меняет смыслы или даже основной смысл, это его воля и право. Исключительное право. Я про это понимаю хорошо, потому что всегда сама беру на себя такое право, когда снимаю. Поэтому я спокойно, без внутренних переживаний, доверяюсь режиссеру. Это он будет стоять потом перед зрителями и отвечать за каждую секунду снятого материала. Он, а не я. Я написала – и все, а мучиться будет режиссер...   

– Говорят, при плохом сценарии не может быть хорошего фильма.
– Все зависит от силы режиссера. Я понимаю, что плохой сценарий можно доработать. Но если чувствую, что сценарий не годится, сама за него не возьмусь. Сценарий – это ступенька. На его основе создается многофигурная композиция кино. Если сценарий плохой, значит, он недоработанный. Конечно, делать кино на основании плохого сценария – это безумие.

– Вспоминаю один ваш давний телевизионный опыт – нашумевший сериал «Школа».
– Его мы поставили совместно с Валерией Гай Германикой. Этот фильм был не столько популярен, сколько скандален. Рейтинг был не фонтан, зато скандал – конкретный. Случилось так, что Лера позвала меня в сорежиссеры. В тот момент материал мне был близок. Я с удовольствием согласилась, причем помогала и в работе с группой сценаристов. Были написаны первые десять серий, нужно было двигать сюжет дальше. Я частично придумывала с группой авторов, что будет происходить дальше. Это был совершенно безумный эксперимент. Нам был дан полный карт-бланш, мы делали, что хотели. С таким я больше никогда не сталкивалась – чтобы режиссеры могли настолько вольно обращаться с сериальным материалом. Нас не контролировал ни один продюсер. Мы могли как угодно экспериментировать, работать с камерой. То, что происходило в кадре, было бесконечным сумасшедшим полем. Лера Гай Германика изощрялась, как могла. У нее были невероятные задачи для оператора – чтобы он летал по классу как муха и залетел девочкам под юбки. Это было так странно... Но все пытались эти задачи выполнить. Я не скажу, что стала фанаткой этого фильма. Мне кажется, с экспериментом мы переборщили. Но с точки зрения революции на телевидении «Школа» была мощной. Теперь мне было бы интереснее сделать все более тонко и не столь эпатажно. И это было бы не менее здорово. Но, наверное, тогда это было неким самоутверждением для всех участников процесса. Включая Константина Эрнста – с его решением поставить в эфир какую-нибудь бомбу. Картина сработала действительно как бомба! Мы были атакованы прессой, на нас ополчилась Русская православная церковь. Быстро стало известно, где мы снимаем. Приходило большое количестве незваных гостей. Учителя, представители желтой прессы, еще какие-то любопытствующие ожидали нас возле съемочной площадки. Мне позвонили с радио Кубани – они вышли на мою первую учительницу, которая была оскорблена. Мы получали много писем от глубоко уязвленных педагогов, но было также много благодарственных писем, прошло несколько ток-шоу, посвященных школьной проблематике. Мы обсуждали то, как неожиданно всполошило общество появление этого сериала. Что происходит на самом деле, что не происходит, на что мы имели и на что не имели право. Словом, на протяжении какого-то времени шла острая дискуссия. Фильм получил много наград, он до сих пор остается одним их самых революционных проектов на Первом канале. Хотя с точки зрения художественной ценности мне «Школу» сейчас трудно смотреть.

– Сейчас у вас другое творческое состояние...
– И другой уровень осознанности того, что я делаю. Тогда это было просто приключение. Подростковое.

– А сейчас вы готовы к другим приключениям?
– К более осмысленным действиям, возможно. Я не к тому, что уже состарилась и не готова к экспериментам. Наоборот, мне всегда это интересно. Но сейчас у меня нет желания кого-то эпатировать.

– Хочется удивлять, но иначе?
– Не удивлять... Не хочется бить под дых, стараюсь вызывать чувства, более похожие на эмпатию, чем на отторжение. Сейчас у меня желание снимать очень нежное кино про людей. Сложное, неоднозначное, но с очень тактичным, чутким миром, где много любви. Не про жесть, а про другую жизнь.


Инна БЕЗИРГАНОВА

 
«УВАЖАЮ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО СЛУЧАЙ!»

https://lh3.googleusercontent.com/pCPJVfTsLSzTAPWVvn-3xmStFFdxn22dg081kcG7sr3QisgP-dKpY3W2riEiLhrjvo_WUNxgJZFMGidKEmUATf_8urFXGXh4wlPJsQlInfs4u_enQpoDBGiIuOaTtKAUe6FuDNXCMJpK3mfP_3wZ1MlpDV_9l964Kfn9icy7PLo5DxvvjqRoAjGqHekJIbAWi9OHMKYPYLP3EvPbld2NiCe4LAo7xgFErt1CP0snH5zQbZ6WghNEQ45d3_r3p7q_tgCY3I_CtPuEyFQiHC26dAQ8eGnRr5FzRBnM9CIMCUbXGqCDBMc5UG8XaYbB08TLwlCCxS0AO8s5wrIbjpC_ct6-JLbIOKvnY0AWq69ZmE4n3NmeoiOzt8bAcRSNcNdD5Ayt5gaPXYlRDZUYQ5z3mFG5zdfLpxuVDHdCxv8JXbcDuHLQyluu6uK23DERowlvrH7Bwt-W_M6xZEK9U0FqOzLUMYONmbHLu1uDFtoQhd_iRaP0W24Z5BWOaZjA1TZ34c_r0vsao_mwckYsG4InUE8Jv8jLcmd8wZRuBEAzxo87cZtAzxxTp0pVgQs2_Uxz-T4DLkgnzGFNoJBU0yS89dzGmx4_TuRqlEVa4cmBCm6Ukzh0SabVBqAbzppLhCTms8fT-LUBE7xNht65Xvlh8gQUiPGdw9c=s125-no

Алена Бабенко стремительно влетела на пьедестал театра и кино и прочно заняла на нем свое особое место. Популярность пришла к актрисе после выхода знаменитой картины Павла Чухрая «Водитель для Веры» – Бабенко понравилась зрителям предельной обнаженностью чувств, искренностью и чистотой своей героини. И пошло-поехало: роли-роли-роли. Признание. У актрисы Алены Бабенко есть одно качество – она неузнаваема в каждой новой роли. Поэтому каждый раз происходит открытие новых граней ее многообразного таланта. Даже если это совсем небольшая роль – как в спектакле московского театра «Современник» «Три товарища» Э.М. Ремарка, который увидели тбилисцы.

– Алена, вы всегда неожиданны и интересны, даже в небольших работах. Иногда не сразу догадаешься, что на экране или сцене – Бабенко. Как вы относитесь к тому, что вам – первоклассной актрисе и звезде – иногда приходится играть роли второго плана?
– Наша профессия – зависимая. Я же служу в театре, не рассматриваю свою работу как работу, всегда говорю, что чувствую себя солдатом. Во-вторых, Галина Борисовна Волчек дала мне эту роль, и я счастлива хотя бы потому, что оказалась здесь, в Тбилиси, у друзей. Так получилось, что спектакли, в которых я играю главные роли, не взяли на гастроли, и для меня участие в «Трех товарищах» – это счастливейшая возможность оказаться в Грузии. Потому что я люблю эту страну и потихоньку ее изучаю. И здесь живет мой сын Никита. И так совпало, что и его семья – тоже. Еще одно совпадение: в период гастролей у сына был день рождения, и я приехала как раз на этот праздник. Никита живет в другой стране, и я редко с ним вижусь. Раз в полгода, а то и раз в год. Каждой матери будут понятны мои чувства. В-третьих, я очень люблю спектакль «Три товарища», и, конечно, мне бы хотелось сыграть роль Пат, но...

– Вы подходите для этой роли.
– Я тоже так считаю и совершенно не стесняюсь об этом говорить. Но я не худрук театра и не режиссер этого спектакля, поэтому мне не выбирать роль.

– Да, это была бы неожиданная Пат. Не лиричная.
– Вообще в романе Пат постарше, чем главный герой Роберт. Но не хочу это обсуждать – не мое дело. А по поводу неузнаваемости... Мне очень нравится меняться. Театр в этом смысле меня очень радует – здесь можно сотворить с собой что-то такое, в результате чего тебя не узнают. Остальное – спасибо родителям...

– Часто приходится слышать о том, что многое в судьбе артиста решает счастливый случай. Иногда такое утверждение даже раздражает, когда об этом говорят в связи с состоявшимися людьми искусства. Счастливый случай или все-таки нужно приложить особые усилия, чтобы добиться успеха?
– Я уважаю его величество случай. Встречу, которую ты не пропускаешь. Бывает так, что мы многое пропускаем, не замечаем. Но я не верю в случайность. Мне кажется, такое происходит, когда человек готов. Скорее, у меня такая версия. Я очень хотела в театр, у меня его не было, я переживала. К тому же у меня была неудачная история с другим театром – приглашали на главную роль в «Ленком». Не сложилось – это была очень трагичная для меня ситуация. И поскольку у меня характер неуверенного человека, я потеряла надежду и веру в себя. Веру в то, что могу быть актрисой театра. Но прошло время. Я пришла на спектакль «Три сестры» в «Современник», а потом поговорила с Волчек, и она сказала, что мечтала бы о том, чтобы я была актрисой этого театра. И уже через неделю я сыграла спектакль «Три сестры» и вошла в «Современник» в роли Маши. Буквально влетела в театр!

– Как и вообще в профессию!
– Я все время говорю, что есть рука, которая меня крепко держит и ведет по жизни. А я как маленький ребенок: «Ой, боюсь! Тут, наверное, не получится!». Очень сомневаюсь в себе, но при этом люблю учиться. А в нашей профессии, чтобы учиться, главное –преодолевать себя. Расширять границы, переступать через свои возможности, воспитывать себя. Для меня такой путь – в радость.

– Расскажите, пожалуйста, когда в последний раз пришлось преодолевать себя?
– В спектакле «Осенняя соната», где я играю вместе с Мариной Нееловой. Все-таки она величина! У меня огромное уважение к этой актрисе. Это же опять повод учиться. Что касается учебы, то у меня в ее процессе на все раскрываются глаза. А то, что рутинно, меня убивает... Репетиции «Осенней сонаты» были очень трудные, мучительные. Мне трудно было состязаться со знаниями, опытом, фантазией Марины Нееловой, вклинить свою историю. Но это были настолько точные репетиции! Суть моей героини именно такая. Мы с Нееловой играем мать и дочь, Марина Мстиславовна играет знаменитого музыканта, которая всегда была где-то, дети росли без нее, а я – ее несчастную дочь с комплексами, молчаливую. Но для меня моя Ева – гений. Такой немножко, может быть, даже аутист. Она не может объяснить мир, который видит. Аутисты вообще видят мир по-другому. Для людей материальных, с развитой логикой это недоступно. А те, у которых сознание развито на нематериальном уровне, не могут это остальным объяснить. В этом – трудность. Мне кажется, Ева талантливее матери. Просто та не уделяла ей внимание. Есть живые, веселые, понятные дети, а Ева всегда была непонятной, закрытой. Родители должны уметь вовремя рассмотреть таких детей.

– Вам не мешал великий фильм Ингмара Бергмана?
– Впервые в моей жизни мешал. Обычно я не смотрю фильмы. А если смотрю, то не обращаю на них внимание, делаю свое дело, они на меня как-то не влияют. А тут, видимо, сыграла роль гениальность создателей! Меня постоянно преследовали картинки. Пока шли репетиции, я все время ощущала себя Евой. На интуитивном уровне. Очень мешал! Кстати, любопытная история. Говорят, Бергман, когда снимал фильм, занимался в основном ролью Ингрид Бергман, которая играла мать, а Лив Ульман – она выступила в роли Евы – совершенно не уделял внимание. Она от этого страшно страдала. Когда я репетировала, то видела, что Неелова занимала все внимание, что-то предлагала, а я была где-то в стороне, в углу. И думала: «Это же надо было так совпасть – то, как снимался фильм, и наш случай!». Конечно, пьесу адаптировали. Нужно было сделать крупные планы, приблизить к зрителю. Мы переживали, что «Осенняя соната» не выдерживает театральной постановки. Ведь внутри много нюансов, которые далеко сидящим зрителям просто не будут видны. Хотелось что-то шептать, какие-то вещи говорить тихо, мы ставили какие-то «лягушки», чтобы поддержать звук, чтобы не нужно было напрягать голосовые связки. Иначе терялся смысл. Я очень люблю этот спектакль.

– И с Мариной Нееловой сразу возник контакт как с партнершей?
– Сейчас у нас полное взаимопонимание. Мы слышим, видим, возникло партнерство... Самое удивительное, что до того, как мне предложили эту роль, я увидела сон. На сцене стоит Марина Неелова, которая играет мою мать, а я – дочь. Все было где-то там, без меня сделано, понимаете? Это абсолютно моя роль – Ева. У меня в театре две роли, которые я чувствую и которые абсолютно приближены ко мне самой, – это Ева и Маша из «Трех сестер».

– Маша в чем-то близка Еве. Может быть, нереализованностью.
– Дело не в реализованности. Просто она отдельная личность. Для меня Маша – любовь... Когда она говорит: «Счастлив тот, кто не замечает, лето теперь или зима. Мне кажется, если бы я была в Москве, то относилась бы равнодушно к погоде...», то имеет в виду не Москву, а конкретного любимого человека. То есть, подразумевается: «если бы я с вами была». Москва для нее – это любовь. Маша так придумала, это связано с несостоятельностью, потерянностью в жизни. Моя героиня не знает, кто она, пишет в своей книжке: «Мне кажется, человек должен быть верующим или должен искать веры, иначе жизнь его пуста, пуста... Жить и не знать, для чего журавли летят, для чего дети родятся, для чего звезды на небе... Или знать, для чего живешь, или же все пустяки, трын-трава». Почти так же говорит Ева из «Осенней сонаты»: «Если бы произошло несбыточное... и нашелся бы человек, который бы меня полюбил такой, какая я есть... я бы, наконец, отважилась всмотреться в себя». В каком-то смысле она аутист, который живет в мире, недоступном другим.

– Есть у вас еще одна замечательная театральная роль – Элиза Дулиттл. Вы не назвали ее в числе любимых.
– Что вы, Элиза Дулиттл – это была моя мечта! Я даже представить не могла, что мне дадут эту роль. Была уверена, что после Елены Яковлевой назначат какую-нибудь молодую актрису нашего театра. И когда мне предложили Элизу, я думала, что слишком взрослая для этой роли. И все-таки «Пигмалион» – немного другая история, это ввод. В «Трех сестрах» я все придумала внутри этого спектакля. То, как я чувствовала, проще было оправдать. А в «Пигмалионе» для меня много чужого. Если бы я репетировала этот спектакль с самого начала, то иначе бы многое делала, предлагала бы какие-то штуки. Так что мне сейчас неудобно работать, и никогда не будет удобно. Саму роль люблю, а вводы ненавижу. Если это небольшая роль, как Роза из «Трех товарищей», еще ничего – можно как-то перенести. А когда большая – неизбежны проблемы. И мне сейчас очень сложно.   

– Вы десять лет в театре «Современник». Какими были для вас эти годы?
– Очень насыщенными. Не помню, чтобы я отдыхала, чтобы у меня были перерывы. За три года набрала сразу шесть спектаклей репертуара! Галина Борисовна сразу доверила мне много работы. Она моя мать в театре. Сразу после Маши в начале сезона дала мне роль в спектакле «Бог резни» Ясмины Реза. Я сыграла комедийную роль глупейшей блондинки. Потом молодой режиссер Егор Перегудов поручил мне сразу две роли в спектакле «Время женщин» – мать и дочь: одна – деревенская женщина, другая – художница. А еще сыграла польку Ядвигу в спектакле «Враги. История любви» И.Б. Зингера в постановке Евгения Арье. С польским акцентом.

– Это были счастливые годы?
– Абсолютно. Стыдно даже говорить, что мне чего-то не хватает.

– В чем особенность режиссерского почерка Галины Волчек?
– Hе понимаю, как она держится в наше сложное время театрального существования. Галина Борисовна категорически не придерживается принципа – ах, давайте всех удивим чем-то суперсовременным! Да, современные технологии – это нужно, очень хорошо, чтобы в театре было много возможностей. Но разговор одного человека с другим – это для Галины Волчек главный принцип. Никаких других принципов – только психологический театр, только диалог человека с человеком! Я в этом смысле счастливая актриса. Потому что, кроме эмоций, которые существуют в театре, важна суть, смысл.

– А если вам предложили бы совершенно другую стилистику, вы бы хотели это попробовать?
– Если интересно, то да. Если бы меня отпустили в родном театре, я бы пошла, попробовала что-то новое. Я же актриса.

– Если предположить, что в современном мире есть музыка, живопись, скульптура, литература, а театра нет, чем бы вы занимались?
– Я бы снимала кино, попробовала рисовать, писать.

– Уже были попытки?
– Что-то пишу. Стихи сочиняю, какие-то маленькие рассказики. Нет времени этим заниматься. И все-таки написала сценарий, сняла уже фильм как продюсер. Надеюсь, когда-нибудь мне удастся привезти его в Тбилиси, я буду работать над этим. Есть знакомства, но нужно немного подождать. Я кино очень люблю... Но я бы поставила и спектакль, какой – не знаю пока. У меня есть крупный недостаток – я очень не уверена в себе. Я боюсь... Люблю, когда люди занимаются своим делом, делом, которому учились. И очень не уважаю тех, кто, например, начинает петь, а это у них плохо получается. Или выходят на лед.

– Хотя вы сами выходили на лед в телепроекте «Ледниковый период».
– Люблю фигурное катание, но я же не говорю про себя: ого-го! Опыт интересный – артисты со спортсменами на льду. Но я не строю из себя фигуристку. Я просто с детства люблю коньки, до сих пор ими занимаюсь.

– Вот такая одержимость профессией требует от вас каких-то жертв?
– Постоянно. Я же не зря называю себя солдатом. Потому что ты себе очень многое запрещаешь. В жизни много интересного. Хочется и это сделать, и это успеть. Вокруг интересные люди, встречи. Но ты себе запрещаешь. И семья, конечно, страдает. Но я стараюсь! Меня поставили здесь служить – я служу. С радостью.

– Что для вас самое большое счастье и несчастье?
– Самое большое счастье – когда в семье все живы, здоровы, благополучны, все живут в любви, устроены. Когда у всех есть кусок хлеба. И когда в семье нет конфликтов. Ненавижу, когда в семье конфликт!

– А когда в театре конфликт?
– Ничего страшного, когда в театре. А вот в семье – плохо. Поэтому в какой-то момент жизни я выполнила такую задачу – объединила всю семью. Не только ближайших родственников, но и двоюродных, троюродных, а еще дядь, теть, внуков. Называется «государство Сибирь». Ведь мы все из Сибири. Общаемся, не теряемся. Знаем, у кого беда, у кого хорошее событие, кому нужно помочь. И это – счастье.

– А самое большое несчастье?
– Когда этого нет!  



Инга БЕРИДЗЕ

 
ПАПИНА ДОЧКА

https://lh3.googleusercontent.com/aKJH42VcfnCFhV3LXT8RtRlZ2TuBbIl-F0kXezxm_SxSc5GNtFB_repmp1j8q88hgcT97wfSEMqv9yjn5W4Mrd1WVyN9WZuzAyFmoQB6WpOixoNPJOhkRmJE81S2SllKUdEW-qJ--SvTi2eMVC4-d7MlGPj1QwmwBESNz2hKmAMKsRinlbtqHuADZyTW1EvA86EvaNZ7d_JLH5p2sb6Mx_klLqLosPfUJ1yiDRS3oBZSLtxInMElcXbjzC7QiTrniI-fW4ajIKkMqanLwiNTOVlx77VcL585xChaxr0yMS_kNgbpDwHO8CSujO7uWVT4infdtX9AiK27zBxJnuTpn0cV0wgp2jMSw7kSYtQ3sjjmvLKD07mCSXhWd9VzLyqQ5IbKp2PPun6tpCk0TvOL2ZXOKSr2YSA3MzN4zumTd1gUzgirHmpC-i0dJz5gcjS3UsihYOL-7IsAf5c4YKl68adCBPATzJL-5ocVloAwnTtj7Y2agk_Q_xioj4pJfhdMa5BMpjvKisWV2k7aSCO5MK-O6qQyvcNE4j-OIqvk4isRl_BIBhX2JMXQA-jzBGt4G-aJToSmfwl6WPgPzkMQJ6xERWUuO339J3oj-J6eGrYrlnMKQtRPzuOgNbAeIlNr7w1tsJdzaMezWrYmdOW5AHV3OSzaiP0=w125-h130-no

Екатерине Рождественской никогда не приходится уточнять, чья она дочь. И дело здесь даже не в фамилии и отчестве. А в невероятном сходстве. Она удивительно похожа на своего отца. Как выяснилось, не только внешне, но и по характеру, и по отношению к жизни.
Увидев ее впервые, я даже подумала, что она –  поздний ребенок. Оказалось, Катя была ранним и желанным ребенком. А тому, как замечательно она выглядит, остается только изумляться.
Она приехала в Тбилиси, чтобы подготовить и провести вечер, посвященный памяти Роберта Рождественского. Организатором и спонсором концерта выступило известное российское издательство «Либрика». А вот сценарий (в основной его части), подбор российских исполнителей, сценография – все это сделала Катя. И вечер получился светлым и добрым – таким, каким был сам Рождественский, таким, какова его поэзия.

– Не могу не спросить – каков ваш рецепт молодости?
– Надо двигаться. Без движения я не могу. Мой рецепт очень простой: везде – и дома, и в отеле, и в аэропорту – между лифтом и лестницей я всегда выбираю лестницу.

– Положительные эмоции имеют значение для того, как человек выглядит?
– Имеют, конечно. Но где их взять в таком количестве, чтобы они повлияли на внешний вид?

– Все вас знают как замечательного фотохудожника. Вы дизайнер, журналист, долгое время были главным редактором еженедельника «7 дней». Чем сегодня наполнена ваша жизнь?
– Сегодня я, в основном, писатель. Пишу и получаю от этого огромное удовольствие. На протяжении 20 лет я была фотографом, у меня было совершенно другое восприятие мира – через объектив. А сейчас, видимо, какие-то центры в мозгу, которые прежде спали, просыпаются, и я себя чувствую путешественником, открывающим новые земли. Это безумно интересно. В этом году я выпустила книгу «Дом на Поварской». Это рассказ о семье. О том, как мои прабабушка и прадедушка приехали из Саратова в Москву, поселились в подвале, во дворе на Поварской улице. Там родилась мама, там она выросла, туда привела папу… Это история с 20-х до 60-х годов прошлого века, история нашей «подвальной» жизни. В центре двора сидел Лев Толстой – большой черный памятник, которого я очень боялась, потому что он все время смотрел, насупившись. Я ездила на маленьком велосипеде, а он смотрел – черный, ужасный.  Меня это пугало, и, наверное, поэтому я с тех пор и не люблю Толстого – слишком страшное впечатление он на меня произвел в детстве… Написав эту книгу, я решила – раз уж у меня появилась книга о первом нашем адресе, то я так и пойду дальше – по адресам, где мы жили в разные годы.

– Какой следующий?
– Кутузовский проспект, 9 – мои школьные годы. Период с 1962-го по 1969 год. Потом я напишу о Калининском, Тверской и Переделкино.

– Вашего папы нет почти четверть века. Время не лечит, правда?
– Оно даже не примиряет. Хотя… Все-таки большое видится на расстоянии. У меня с сестрой Ксенией был период затишья, когда мы ничего не делали для того, чтобы общественность вспоминала отца…

– Я читала, что в течение десяти лет после его ухода вы даже не читали его стихов.
– Не читала. Это был какой-то провал в жизни. Я не могла заставить себя съездить к нему на родину, на Алтай. Просто, наверное, мы с сестрой не были готовы к тому, что надо начинать действовать. А в последние годы мы действуем.

– Что послужило толчком?
– Ничего. Все пошло само собой. Каждый юбилей отмечали большими концертами. Я наконец-то поехала на Алтай. Попросила Зураба Церетели поставить памятник в селе Косиха, где родился папа, и Зураб Константинович откликнулся. В этом году открыт памятник в Петрозаводске – там отец учился. Его именем называют улицы, на Алтае ежегодно проходят «Рождественские чтения». Это большая работа.

– Кто это организует?
– Этим по собственному желанию занимаются на местах люди, которые любят творчество Рождественского. Я им всячески помогаю. Мы делаем большой музей на Алтае, перевезли туда очень много экспонатов.

– Что для вас ушло вместе с отцом? Чего не хватает?
– Осталось чувство, что недоспросила, недоговорила, недообнимала… Я не сразу осознала это. Только со временем начала понимать, кого потеряла, кого лишилась.  Вернуться бы в те года… А ведь мы реально продлили папе жизнь на пять лет. В Москве ему поставили неправильный диагноз. Мы нашли клинику за границей, чтобы сделать операцию. В то время, в конце 80-х, выехать за рубеж было почти невозможно. Я дошла до Горбачева и попросила, чтобы нам отдали деньги, которые отец заработал за рубежом – они лежали во Внешэкономбанке. У отца, как и у всех людей такого уровня, деньги были. Но они были государственные. Их нельзя было взять. Я отвезла его в Париж, ему сделали две операции, поставили на ноги. И в течение пяти лет он писал гениальные стихи.

– Что послужило причиной ухода?
– Шесть инфарктов в течение трех часов. Сердце не выдержало… Я помню, ему стало плохо на даче. Сильно упало давление – 80 на 40. Приехала врач-реаниматолог, которая, как потом выяснилось, оказалась внучкой Брежнева. Папу отвезли в Склифосовского. Мы сидели под дверью реанимации, молились, ждали.

– Надежда оставалась?
– Пожалуй, уже нет… Он очень истощился, ослаб… Но мне казалось, что я его не отпускаю. И врач потом подтвердил, что у папы было шесть остановок сердца, и все пять раз удавалось его завести, как будто кто-то удерживал человека на этом свете…

– Катя, вы папина или мамина дочка?
– В большей степени – папина. Какая-то неземная связь у нас с ним была. С детства по отношению к отцу я испытывала обожание и чувство абсолютной защищенности. Папа был ангел, который загораживал меня от всего плохого.

– Как он вас воспитывал?
– Своим примером. Никогда не повышал голос. Никогда не читал нотаций.

– У вас трое сыновей. Как вы сами считаете, что играет главную роль в формировании человека – воспитание или гены?
– Каким родился, таким и вырос. Хромосомная зависимость.

– А вы как воспитываете?
– Пуповину не могу перерезать, ножницы тупые. Мне всегда надо знать, кто где находится, кто что съел… Хотя мои сыновья уже взрослые – 32 года, 29 и 17 лет. А я продолжаю держать их на поводке. Ненавижу себя за это. А что я могу поделать? У меня мама такая же была. Тоже гены, никуда не денешься.

– Какое отношение было у Роберта Ивановича к Грузии?
– У него здесь было много друзей. Он часто приезжал в Грузию без всякого официального повода. Дружил с Ираклием Абашидзе. Обожал Нани Брегвадзе до такой степени, что мама ревновала. Нани была для отца ангельским видением. Когда ее показывали по телевизору, он всех просил не шуметь, смотрел и наслаждался. Буба Кикабидзе приходил к нам в гости на Тверскую (в те времена – улица Горького). Помню, как папа расстроился, как волновался, когда у Бубы возникли проблемы со здоровьем… Знаете, я никогда не знала, кто какой национальности. Даже не задумывалась об этом. Я воспитана так, что для меня совсем неважно, кто передо мной – еврей, грузин или киргиз. Приходили дядя Чингиз, дядя Муслим – какая разница, какой национальности и религии они были! Вкусно накормить – вот это было для меня важно. Вообще, я категорически против разделения людей на какие-то паспортные данные.

– Вообще-то, есть только две национальности…
– Вот именно – хороший человек и плохой человек. А уж судить по одному-двум людям о целом народе – это идиотизм.

– В Театре Грибоедова с огромным успехом прошел вечер памяти Роберта Рождественского. Расскажите, как возникла идея концерта, как шла работа и довольны ли вы результатом?
– Я очень довольна, хотя перед началом концерта от волнения была в предобморочном состоянии. Напряжение было очень большим. Инициатором проекта выступило издательство «Либрика» и ее генеральный директор Вадим Панюта. Я ему очень благодарна, без него ничего и не было бы. В наше время меценаты – это вещь раритетная, музейная, на улице их просто так не встретишь. В январе Вадим пригласил нас в Тбилиси на концерт памяти Высоцкого в театре Грибоедова, и мы решили, что вечер Рождественского – это тоже интересно. Тем более что есть что показать, что вспомнить. И мы стали готовиться, собирать людей. В написании сценария мне очень помогла режиссер-документалист Ольга Жгенти.

– Она нашла уникальные архивные материалы – кинохронику, публикации, которых, как я знаю, нет в вашем семейном архиве.
– Да, грузинских архивных материалов у меня не было. И первые же кадры хроники, которые показали на вечере – как отец выходит из самолета в тбилисском аэропорту, спускается по трапу, его встречают грузинские друзья – очень тронули сердце и сразу же задали тон всему вечеру.

– Концерт прошел, а отзывы идут и идут – люди благодарят, делятся своим восторгом, ощущением праздника.
– Наверное, все дело в том, что этот концерт делала семья Рождественского. Очень по-домашнему, может быть, старомодно. Я не люблю наворотов. Я делаю так, как понравилось бы отцу. Поэтому я поставила на сцене кабинет, посадила за пишущую машинку «молодого отца»… Эти детали возвращают нас туда, откуда все мы родом. Я посадила за столик двух ведущих, которые приглашали на сцену не участников, не исполнителей, а гостей. Все они приходили в гости к Роберту Рождественскому, к его поэзии...  Я очень благодарна «Либрике» за сборник стихов отца, который мы дарили зрителям. Это не брошюрка с перечнем песен, а прекрасная полноценная книга. Знаете, вчера я тоже получила своеобразный отзыв о нашем вечере. Ко мне подошла женщина и сказала: «Огромное вам спасибо за концерт, мы на нем потеряли нашу маму». Я была ошарашена: «В каком смысле?» Они объяснили: у мамы был день рождения, и она попросила подарок – билет на концерт памяти Рождественского. Ей купили билет, и она отправилась в театр. Концерты в Тбилиси обычно идут час-полтора. А тут… Девять часов вечера, десять – мамы нет. Домашние побежали к театру и выяснили, что концерт еще не закончился. В половине одиннадцатого мама появилась. Она была в полном восторге и сказала, что это был ее лучший день рождения.


– В 1982 году Рождественский составил и пробил первый сборник стихов Высоцкого «Нерв».
– Да. А еще он был председателем Наследия Мандельштама, именно он отстоял дом Марины Цветаевой в Борисоглебском переулке, который хотели снести…

– Я знаю об этом. А какие отношения были у него с Высоцким?
– Не могу сказать, что они были большими друзьями. Они встречались, общались. Слово «друг» для папы значило очень много.

– Роберт Иванович ценил его при жизни?
– Конечно! Он не стал бы делать книжку, если бы не считал Высоцкого поэтом. Папа абсолютно не был конъюнктурным.  Помню, однажды в Юрмале мы все лето провели с Высоцким. Там снимали «Арапа Петра Великого». Тогда у них с отцом было очень много встреч и разговоров. Сложилась огромная общая семья, которая перетекала из кафе в ресторан, из бара на съемочную площадку, потом в Дом творчества писателей…

– Каким вам запомнился Высоцкий?
– Я девчонкой была… Помню, меня взяли в гости, был накрыт большой стол, он сидел рядом с Мариной Влади. Высоцкий взял с собой гитару, потому что знал, что его обязательно попросят спеть. И мне было непонятно, кого он любит больше – Марину или гитару? Он и женщине своей с пиететом стульчик пододвигал, и гитару так же осторожно пристраивал на стул. Я помню его аккуратные, нежные движения… Он пел в тот вечер очень много. Потом они с папой вышли на крыльцо и услышали, как один прохожий сказал другому: «Слышал? Как здорово под Высоцкого поет!».

– А что вы читаете сегодня?
– Я читаю очень избирательно. Когда есть свободное время, пишу. Рисую, делаю авторские коллекции платков. У меня есть безумная мечта, и я везде о ней рассказываю, чтобы она материализовалась – я очень хочу снять фильм.

– По своей книге?
– Да. Это мой план на будущее. Сниму картину, а потом еще какую-нибудь новую профессию себе выберу. Я умею это делать.


Нина ШАДУРИ

 
СЕРГЕЙ ГАРМАШ: «Я ВАШ!»

https://lh3.googleusercontent.com/fypCWA94ZlXVd6VLxVbTzhdxC4Oje_GPqJ8hHbEuRkBBoOX7l3goTBa6WfcCdzBebFeroCtcGd8r_83ZfgbRFH02ty82G3u64gyJz9YsP9KYxWp7B8ytrIW2lbjJFvXmrzS1SdaK2w5PPB28a3CZgdLuxyzzYRXhYo8PPnspLHQnhTMnZV_3cUxW8Ro4Xtu9Ly7Qscmev5Fqe8DrIH56cmtS1Hoh9Vy2CDdN64OczCI-ps21I6yumBbc36xVSE41WswSkn_imley7SSClYGUJC0Or5F_nzjpUVRqsnWO26Ej8yRpEuuRowHe3VNaW1rCGrd8zRAMc73c3DKMugzBGDtg_8ikPiGW9YJgzpSeRlvy4wXsjWcphUYDCnjIpvcmD8_9UgjJAZgdf1er9RMwMGmAE-TE2FRtTdIjXWih3WQTmjJEVh8KKUyLH-UZmQWwHaIl86FAaTqP-h5Enm7ozyUjJOmXk5CmoV-aRx5m8BVKHn24Xlu9G-qYAb6VGfsCJ70OU-wQ44JLcOqh7wnf2rpv-Rres1SR6SAUaqPDKXawGonGJEUfFLpgCOwo0LErPFrfqg29OKO4KFDWFAhZ1aHcy5Jv-tEJVC9tUB3fr5fpgAWsTXOG-eSbbS040v8=s125-no

Слово «гармаш» в переводе с украинского означает «пушкарь, артиллерист». Ну что ж, таков Сергей Гармаш и есть – бомбардир современного театра и кино, всегда попадающий точно в цель. Давно в ходу шутка: «Фильм получился хорошим, несмотря на то, что в нем не снимался Гармаш». Он сыграл более ста пятидесяти ролей в кино и театре. Это единственный актер в истории кино, который на вручении премии «Оскар» в 2007 году оказался причастен сразу к трем номинированным картинам – «Катыни» Анджея Вайды, фильму «12» Никиты Михалкова, мультфильму Александра Петрова «Моя любовь», в котором озвучил одного из героев.
Сергей Гармаш приехал в Тбилиси на гастроли со своим родным театром – «Современник». В Грузии Гармаша хорошо знают и очень любят. Его успех в роли Лопахина в «Вишневым саде» на сцене Грибоедовского театра был огромен. На поклоне, когда на авансцену выходил Гармаш, рукоплещущий зал взрывался единодушным «ооооооооо!». И аплодировал еще сильнее.
Тбилисцы получили от Сергея Гармаша подарок – мастер-класс в Университете театра и кино имени Руставели. Это был МАСТЕР-класс. Или даже так: класс Мастера.
На интервью Сергей Леонидович согласился не сразу. Присмотрелся к корреспонденту, просмотрел несколько номеров журнала, подумал-подумал и только потом назначил время и место встречи. Наша беседа стала единственным интервью, которое артист дал в Тбилиси в дни гастролей.

– Вам хочется эксклюзива? Вот вам эксклюзив. Поехали, я ваш.
– Давайте поговорим о вашей биографии в кино. Как вам работалось с четырьмя «китами» – Вадимом Абдрашитовым, Сергеем Соловьевым, Никитой Михалковым, Станиславом Говорухиным?
– Вы предлагаете очень хороший «коктейль». Это совершенно потрясающие четыре режиссера. Всех я очень люблю, хотя и работал с ними разное количество времени. Самый первый в этом списке – Абдрашитов, хотя до него у меня произошел мистический случай с Соловьевым. В самом начале 1987 года меня вызвали на пробы на картину «Чужая Белая и Рябой». Соловьев был очень популярен – он как раз снял «Ассу», работал с Курехиным... Я прочитал сценарий, он был потрясающий. Мы встретились на Мосфильме. Он привел меня в какую-то гримерную, посадил напротив, стал фотографировать – он любит делать это сам. Сделал несколько снимков, опустил фотоаппарат и после паузы сказал: «Эх, был бы ты на 15 лет моложе! Иди, тебе позвонят». Я ушел, ничего не поняв. Прошло месяца полтора. Иду по Мосфильму, и мимо меня проносится пацан. Вдруг он затормозил, проехавшись по паркету, вернулся и говорит: «Здрасьте! А я буду вас играть в кино!». Я смотрю на него и вижу свой детский портрет. В первом варианте сценарий заканчивался так: пацан оказывается взрослым человеком на космической станции, и спускаемый аппарат падает туда, где он в детстве ловил голубей, на заброшенный завод. Нас не пустили снимать в Центр подготовки космонавтов, и мы на Мосфильме с великим оператором Юрием Клименко снимали межпланетную станцию. С невероятным трудом, в очень маленьком пространстве. Я в костюме космонавта изображал невесомость, надо мной летала книжка Чехова. Другие времена, старые технологии. В итоге – все улетело в корзину. Все! Соловьев переписал сценарий, и от моей роли в фильме осталась только фамилия. Фамилия в титрах есть, а в картине меня нет. Потом в течение, наверное, лет 15-ти каждая моя встреча с Соловьевым сопровождалась его словами: «Привет, Гармаш! Я тебя обязательно должен снять». В какой-то момент это меня стало даже задевать. Вдруг однажды летом выхожу после «Вишневого сада» – на служебном входе стоит Соловьев. Говорит классные слова – про спектакль, про меня. «На вахте лежит сценарий. Проб не будет. Если ты согласен – давай снимать». Это был сценарий «Нежного возраста». За эту роль я получил первую «Нику». Дело, конечно, не в «Нике». А в том, что я не могу рассказать, что такое режиссура Соловьева. Ее как бы нет. До команды «мотор» остается совсем немного времени, а он рассказывает какие-то случаи. Потом говорит: «Сейчас будем снимать твой важный монолог». И снова – разговоры о чем-то постороннем. На «Анне Карениной» он показывал мизансцену и рассказывал содержание кадра: входишь отсюда, встаешь сюда, берешь мелок, смотришь на нее... И все! У меня было такое ощущение, как будто мы с Соловьевым все уже отрепетировали – когда-то раньше. Понимаете, его словно ничего не волнует. Я не помню, чтобы он мне делал замечания. Они, конечно, были, но какие-то неуловимые.

– А почему не было замечаний? Он вам доверяет?
– Он выбирает такую команду и создает такую атмосферу, где замечания как будто и не нужны… Кстати, посмотрите на его фильмографию – никогда нельзя предугадать, каким будет его следующий фильм. Он очень плохо предсказуем. Во всем. Предсказуемость хороша для МЧС, но не для режиссера.
Вадим Абдрашитов (работа с ним случилась до «Нежного возраста») – это совсем другая история. Я снимался у него в картинах «Армавир» и «Время танцора». Он тоже, безусловно, выбирает те лица и ту команду, которые ему нужны. Абдрашитов всегда рассказывает о твоем персонаже в третьем лице. И мне казалось, что Иван, которого я играл в «Танцоре», сидит где-то рядом с нами, а мы про него говорим, соображаем, как его одеть, чем напитать его мозг... У Абдрашитова с актерской инициативой дело обстоит сложно. Она не исключается, но должна точно попасть в замысел. Он видит всю картину сразу, целиком – она у него уже снята в голове. Он четко знает, что именно ему нужно – как должна быть сыграна сцена, на каком градусе эмоций... И сценарий Александра Миндадзе, а это всегда особый текст, тоже не предполагает вмешательства. Абдрашитов умеет создать из группы дружескую команду. Каким-то непонятным образом он всех – не только актеров, но и всю съемочную группу – очень сдруживал, соединял. Все, кто снимается у Абдрашитова, в него влюблены. Это однозначно – он в себя влюбляет. Сидя около камеры и глядя на сцену, которую снимает, он до такой степени находится внутри сцены, что помогает тебе таким отношением...
Станислав Говорухин – самый трудный для моего рассказа режиссер, поскольку я его режиссуры не видел вообще. В картине «Ворошиловский стрелок» у меня было два съемочных дня, а в «Конце прекрасной эпохи» – один. Когда я сыграл первый дубль в «Ворошиловском стрелке» – сцену допроса с Лешей Макаровым и Маратом Башаровым, Говорухин сказал: «Вот вам пример того, как нужно относиться к роли». Он имел в виду, что я знаю текст и сыграл с первого дубля. И все. Поправки были географического порядка – сядь левее, стань правее... Инициатива актерская была. В «Конце прекрасной эпохи», в сцене, где я водку достаю из сейфа, в одном из дублей, не предупреждая Говорухина, в ответ на реплику Довлатова «Вы не боитесь?», я сказал: «Кто ссыт, тот тонет». Этого текста в сценарии не было. Говорухин за камерой упал от смеха – ему очень понравилось. Но он взял и вырезал эту фразу.

– Вот тебе раз!
– Да, что-то его смутило, не знаю. Хотя он очень смеялся.

– Как вам работалось с Михалковым?
– Если я с кем-то в кино и репетировал, так это с Никитой Михалковым на картине «12». Мы репетировали полных восемь смен.

– Говорят, что у него именно такой метод.
– Не знаю. На «Утомленных солнцем-2» такого не было. А в «12» мы репетировали и разбирали текст так, как это делают в театре. Вообще, когда у меня роль большая, я ее переписываю от руки в тетрадь и практически всю целиком знаю наизусть. И на съемках «12» у меня тоже была тетрадка с ролью. Надо мной кто-то подсмеивался, подшучивал... Случился такой эпизод. Снимали большой монолог Маковецкого, после которого по сценарию следует мой «взрыв»: «Да что вы, в самом деле, посмотрите, понаехали в Москву…» и так далее. Репетировали именно этот монолог. В конце монолога следовала команда «стоп». Одна репетиция, вторая. Съемка. Маковецкий договорил. А команды «стоп» нет. Нет и нет. И я попер свой текст: «Да что вы в самом деле...». И его сняли до конца. Никита показал мне большой палец. Мы с ним не сговаривались, просто он не сказал «стоп», я начал свой монолог, и он был снят. Прошло время, мы приблизились к финалу. Я понимал, что мой главный монолог про сына будут снимать завтра. И вдруг Никита при всех говорит: «Твой монолог снимем без репетиций». – «Ничего себе! У Миши Ефремова такой маленький текст, вы с ним полсмены репетировали, а тут – на тебе!» – «А тебе что, слабо, да?» – «Это провокация, при чем тут слабо?» – «Да нет, нет, я просто так спросил. Ты же текст знаешь? Я просто так». Дело близится к обеду. Он снова меня спрашивает: «Ты текст монолога знаешь?» – «Знаю, но я не думал, что это снимается сегодня». – «Да нет, не сегодня».

– Вы, наверное, начали нервничать?
– Нет, но что-то предчувствовал. Наступает вторая половина смены. Должны снимать разные детали, крупные планы. Вдруг Михалков говорит в микрофон: «Послушайте меня внимательно. Я очень прошу всех соблюдать гробовую тишину до команды «мотор». Сережа, иди сюда». Он кладет микрофон, обнимает меня, ведет в какой-то угол и начинает рассказывать длинную историю, как они на съемках три дня ждали дождя, не могли дождаться, решили снимать без дождя, а потом дождь пошел. Я не могу понять, к чему это. Потом начинает рассказывать какой-то анекдот – ни к селу, ни к городу. А потом вдруг говорит: «Мне нужно, чтобы ты во время монолога все время курил. А у меня еще случай был...» И опять рассказывает какой-то случай – вразрез, ни о чем, никак не связанный ни с моим монологом, ни со съемкой! Потом говорит: «Хочешь, на улицу выйдем?» – «Зачем?» – «Просто так». – «Ну, давайте выйдем». – «Если ты что-то из текста забудешь, не волнуйся, ты же историю знаешь, иди дальше». Все это длилось минут 20. Я не помню, как он привел меня в павильон, как усадил... Камера уже стояла на рельсах, все было готово к съемке. Когда все приготовили? Не помню, не знаю. Михалков обнял меня сзади и тихонько сказал на ухо: «Давай-давай, закуривай». Я закурил. «Мотор...» В самом конце дубля я боковым зрением увидел Михалкова: оказалось, весь дубль он не сидел у монитора, а шел рядом с камерой, согнувшись. Он спросил: «Тебе нужен дубль?» – «А вам?» – «Нет». – «Значит, и мне нет».

– Вы не посмотрели свой дубль на мониторе?
– Я единственный из картины «12», кто никогда не подходил к монитору. Вообще никогда не смотрю отснятый дубль. У меня есть собственные убеждения на этот счет. Уверен, что монитор обманет и все испортит. Я начинал сниматься, когда мониторов не было, и верю не в мониторы, а в другие вещи.

– А как вы относитесь к своему изображению?
– Это вообще очень интересный вопрос. Поставь сейчас любого человека перед камерой, сними, и он будет спокойно смотреть на себя на экране. Почему? Потому что современный 17-летний мальчик видит себя на видео с двухлетнего возраста. А когда ты впервые видишь себя в кино в 26 лет, поверьте, это очень сильный психологический шок. Когда режиссер Симонов перед первым съемочным днем показал нам пробы к фильму «Отряд», мне стало плохо, и я сказал своему партнеру Саше Феклистову, что больше никогда не буду сниматься в кино. Он ответил: «Я тоже». Там, на экране, не ты, не ты! И голос не твой, и жесты, и мимика не твои! Экран – не зеркало. Это магия линзы, объектива. Поэтому я к монитору не подхожу… Вот так был снят мой монолог в фильме «12». Михалков задурил мне голову. Зашаманил. Взял своими руками, как инструмент, и настроил так, как ему было нужно.

– Получается, вы там ничего не играли? Все Михалков в вас вложил?
– Что значит – не играл?!

– Ну, простите, это я специально.
– Понимаете, иногда в кино бывают моменты, когда я прошу – дайте мне минуту. Если я чувствую, что у меня не совсем получается или я не очень готов. Такое не часто бывает, но может быть. А тут – всю подготовку взял на себя Михалков. Он наладил меня, настроил, подкрутил колки. И инструмент заиграл. Но заиграл так, как может играть именно этот инструмент… Вот о чем еще я хочу вам рассказать. Бывают моменты, которые впрямую с тобой не связаны, но оказывают огромное влияние. Помню, во время съемок фильма «Катынь» мы снимали сцену непростого разговора с героиней. Сняли один или два дубля. Подошел режиссер картины Анджей Вайда, тихонько, очень интимно стал делать небольшие замечания мне, актрисе, словно штрихи добавлял к картинке. Потом посмотрел по сторонам и вдруг говорит: «Кто красил эту дверь? Она очень светлая. Где краска? Принесите». Не раздраженно говорил, очень спокойно. Взял кисть, начал красить дверь. Приговаривал: «Вот так лучше». Снова красил. Молчал. Говорил. Красил. Потом остановился, подошел ко мне и сказал: «После ее слов паузу сделай в два раза дольше. Все, поехали, мотор!» Понимаете, он не дверь красил. Он думал о сцене. Когда наблюдаешь такую режиссуру, то понимаешь, что это особый момент твоей жизни.

– Как вы работаете над ролью? Изучаете текст, поднимаете дополнительную литературу?
– Работа с текстом – общее место, если снимаешься в сериалах. Я не бросаю камень в жанр как таковой, но большинство сериалов, к сожалению, начинают снимать по сценариям, сделанным лишь наполовину, а то и меньше. Иногда история неплохая, но с точки зрения диалогов – никакая. И твой съемочный день начинается с того, что ты садишься (хорошо еще, если вместе с режиссером!) и начинаешь адаптировать текст. Чтобы он звучал – для начала, по крайней мере, – грамотно и убедительно. Если представить себе идеальную ситуацию работы над ролью – то это не работа с текстом. Это... (после долгой паузы). Это по-разному.

– Например?
– Например, мне очень понравилось предложение режиссера Снежкина сыграть Козыря-Лешко в сериале «Белая гвардия». Это единственная роль в моей жизни, которую я сыграл на украинском языке, который знаю с детства. Меня вызвали на примерку костюма, и он мне катастрофически не понравился. Катастрофически! Какой-то жупан, петлюровская форма с длинной шапкой. Художником по костюмам была великая, не побоюсь этого слова, Татьяна Патрахальцева. И она мне сказала на примерке – вижу, тебе не нравится. Снежкин – человек очень импульсивный, взрывчатый, интеллигентно-грубый, любит быть на площадке «режиссером с показом» – чтобы это видела и слышала вся площадка. Он в этом случае мог сказать – все, не разговаривать, будет этот костюм, и точка. Но Снежкин отнесся с пониманием. И я попросил Татьяну: хочу короткий полушубок, чуть отороченный мехом, с воротником-стойкой и очень красивые сапоги. Она мне: я тебя поняла, хорошо. В итоге, когда я приехал в следующий раз, и она меня одела, я уже знал, как играть. На этом работа над ролью закончилась. Бывает и так.

– Тогда вас можно назвать гениальным животным в профессии.
– Мне не нужно слово «гениальный». Гениальны Пушкин и Моцарт, понимаете? Я помню, как на похоронах Ролана Быкова то ли Армен Медведев, то ли Михаил Ульянов (точно – один из этих двоих) сказал: «Мы так вольно и так часто стали пользоваться словом «великий», что забыли: строй великих очень невелик».

– Есть ли в этом невеликом строю актеры, который лично вам очень по душе?
– Безусловно! Я сразу назову Олега Янковского и Богдана Ступку. У нас никогда не будет ни второго Ступки, ни второго Янковского. Просто не будет, и все. Не будет второго Олега Даля, с которым я никогда не снимался. У Янковского есть картины, которые не являются произведением киноискусства, но и в этих картинах Янковский остается гениальным Янковским. Как и Ступка. И Даль. Понимаете? Я помню, у нас со Ступкой в картине «Свои» был кадр: он стоял спиной, я за ним. Он медленно поворачивался, смотрел куда-то мимо меня, я видел его лицо, и у меня мелькала мысль, что его магнитное поле захватывает меня. Это было такое обнажение нервной системы во время кадра – как будто они расстегивали на своей душе молнию.

– Какое чувство вы испытываете, глядя на работу таких мастеров? Восхищение, азарт? Или, как у Пушкина, это «зависть, сестра соревнования, следовательно, хорошего роду»?
– Ну, я не удивлюсь, если у Пушкина найдется что-то совсем противоположное по поводу зависти.

– Верно, «Моцарт и Сальери».
– Гениальность связана с неким предвидением. Мне повезло – я втащил в картину «Троцкий» кусок из Достоевского. В сценарии этого не было. Я позвонил продюсеру Цекало и попросил разрешения. Он связался со сценаристом, и тот согласился. Я знаю эту цитату наизусть, вычитал когда-то в «Дневниках» Достоевского. Послушайте: «И вот, в XXI столетии, при всеобщем реве ликующей толпы, блузник с сапожным ножом в руке поднимается по лестнице к чудному лику Сикстинской Мадонны, и раздерёт этот лик во имя всеобщего равенства и братства». Это Достоевский пишет в середине XIX века! А теперь посмотрите, что происходит в начала XXI столетия? А у Пушкина… Я однажды так смеялся... В советские времена мы не знали слова «фуршет». У нас были застолья. Помните?

– Помню, конечно.
– У нас были или банкет, или сабантуй, или застолье. Так вот, Пушкин в письме Вяземскому пишет: «Веселятся до упаду и в стойку, то есть на раутах, которые входят здесь в большую моду».

– Ха, в стойку!
– В стойку. То есть стоя. И дальше: «Ходишь по ногам, как по ковру, извиняешься – вот уже и замена разговору». Абсолютная модель того, что собой являют наши фуршеты.
А что касается чувств, которые я испытываю глядя на работы великих... Удовольствие – да, безусловно. Есть картины, которые я смотрел сто раз, но начну смотреть в сто первый и буду плакать. Я не знаю, сколько раз в своей жизни я включал сцену из «Крестного отца», в которой Аль Пачино не произносит ни одного слова. Смотрел и думал – как же он, гад, это делает? Как?! До сих пор не знаю. Не знаю! Но смотреть за этим – больше чем удовольствие. Это учеба и постижение.

– Мне говорили, что у актеров это высшая похвала: «не знаю, как он это делает».
– Да, это так. Аль Пачино сидит молча, неподвижно, спокойно, потом идет в туалет за пистолетом, возвращается и совершает свое первое убийство. Из него, молчащего, выходит столько текста и столько мысли, что ты видишь, о чем он думает, как он думает и как он напряжен. Это пик актерского мастерства. У меня есть несколько соображений, что нужно делать, чтобы подольше прожить. Одно из этих правил касается также и того, чтобы не стать хуже в профессии: «Уметь абсолютно искренне радоваться победам друзей и коллег».

– А в свод этих правил входит, например, такое – прощать очень сильно тебя обидевших?
– Я умею прощать. Не могу сказать, что прощаю до конца... Слава богу, я с трудом найду в своей жизни такой момент, когда меня кто-то очень сильно обидел. Мне повезло. Но мы – люди, без обид не бывает, и такое тоже было в моей жизни.

– Вас легко обидеть?
– У Ролана Быкова в фильме «Аты-баты, шли солдаты» один из героев, грузин, говорит: «Мужчины не обижаются, мужчины расстраиваются». Мне очень нравится этот текст, он живет во мне. Я вам так скажу. Меня обидел один из близких родственников. Достаточно сильно. Я не могу применить слово «удар», он младше меня. Была горькая обида за бесцельно прожитые взаимоотношения. И тем не менее я с этим чувством борюсь. Потому что с обидой жить нельзя. Я очень часто повторяю – никогда не применяйте по отношению к себе слово «депрессия». Депрессия – это психологическая онкология, это страшное заболевание. Страшное! Ведь никто никогда не говорит – ой, у меня, скорее всего, рак. Потому что мы боимся произносить это страшное слово. В себе нельзя носить ни страшных слов, ни страшных чувств.

– Еще одно правило от Гармаша – выбирайте слова.
– Да. Нельзя в себе хранить отрицательные эмоции. Бывает и у меня плохое настроение. Напряженное. Ленивое. Я с этим не то что борюсь – просто стараюсь выставить за дверь. Стараюсь на что-то переключиться, порой даже искусственно, через силу. Я люблю жить весело, могу быть шутлив и весел не по годам. Как говорила Коко Шанель, после 50-ти только мужчина знает, сколько ему лет. Порой гляжу на себя в зеркало – боже мой, старый дедушка! И тут же отгоняю эти слова. Потому что часто могу чувствовать себя мальчишкой, готовым уцепиться за заднюю лестницу троллейбуса и прокатиться!

– Сергей Леонидович, невероятно – взгляните в зеркало, да вы сейчас сбросили лет 20! (это чистая правда, произошел какой-то визуальный фокус, и Гармаш помолодел на глазах – Н.Ш.). Ах, как жаль, что мы это не снимаем!
– Я вам так скажу. Если бы вы в начале разговора задали мне вопрос типа «вы были рады, когда Михалков утвердил вас на роль?», я бы сразу закончил такое интервью, и появился бы еще один журналист, который бы подтвердил, что с Гармашом невозможно сделать интервью, что он грубый, резкий и так далее. Но вы заставили меня вытаскивать из памяти такие вещи, которые мне самому интересны. И от этого настроение у меня стало очень хорошим.


Нина ШАДУРИ

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 6
Пятница, 02. Октября 2020