click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Наука — это организованные знания, мудрость — это организованная жизнь.  Иммануил Кант

ДРУГОЕ

ОТ А ДО Я 02244

https://i.imgur.com/28CyTb4.jpg

 

Храбрость, дерзость и бунт

Ровно 115 лет назад, а именно 20 февраля 1909 года, в Италии был опубликован первый манифест футуризма, от слова «Futurum», «Будущее». Это одно из главных литературно-художественных авангардистских движений в искусстве начала XX века. Напечатан сей манифест был в очень солидной французской газете Figaro, в разделе… платных объявлений, то есть итальянский литератор и поэт Филиппо Томмазо Маринетти опубликовал этот исторический документ, как обычное бытовое сообщение, скажем, о съеме квартиры. И именно с этого момента принято отчитывать историю футуризма. Но, невзирая на непрезентабельный и неторжественный вид, манифест стал основополагающим документом  течения, без которого сейчас немыслимо воспринимать богатую на события и открытия историю ХХ века. В нем   была заявлена «антикультурная, антиэстетическая и антифилософская» направленность творческих усилий молодых людей, для которых старое искусство было тесным и душным. Посему в манифесте провозглашался призыв к разрушению старых догм и укладов – ведь время было революционным, и воздух Европы был буквально наэлектризованным… короче, как у Максима Горького «Буря, скоро грянет буря». Это ощущали все, а особенно остро – молодежь, жаждущая перемен. Футуризм был немедленно подхвачен молодыми творцами – «ниспровергателями старого» во всех европейских странах.
Футуристы призывали не ждать, проявлять бесстрашие, преодолеть страхи и пассивность, смело использовать необычные формы, отбросить все логические, любые синтаксические связи и правила. Главное было напугать и встряхнуть обывателя, ибо: «Нет красоты вне борьбы!»
Но в России было не совсем так. Скажем, не так травоядно. Русские футуристы, а точнее кубофутуристы, соединили принципы двух культурно-эстетических принципов – модного кубизма с футуризмом. Наши были гораздо более лихими, дерзкими и революционными. Хотя никакой особой солидности и респектабельности в их деятельности не было – вспомните симпатичную сходку футуристов под названием «Великолепные кощунства» в первом романе Алексея Толстого из трилогии «Хождение по мукам». Молодые люди читали стихи, рисовали плакаты, разыгрывали сценки, пели песенки. Ну, прямо, как современные панки. А чего стоят сборники «Пощечина общественному вкусу» или торжественные шествия в желтых блузах с нарисованными цветочками на щеках. Футуристами себя считали Татлин, Хлебников, Каменский, Гуро, Маяковский, братья Бурлюки, Алексей Крученых, художники-авангардисты – Шагал, Малевич, Филонов, Ларионов, Гончарова и многие другие. Справедливости ради стоит сказать, что кубофутуризм все-таки не вылился в целостную художественную систему, но, без сомнения, породил такое яркое явление в мировой культуре, как «русский авангард».


Долгий путь русского философа

В начале февраля 1889 года родился выдающийся русский философ Питирим Сорокин – один из основоположников теорий социальной стратификации и социальной мобильности.
Это был смелый и яркий мыслитель, призывавший самым решительным образом изменять жизнь. В своей знаменитой речи на торжественном вечере в Петербургском университете под названием «История не ждет, она ставит ультиматум!», этот тридцатитрехлетний молодой человек призывал искать Истину как главный путеводитель в бурном море исторических потрясений. Он говорил: «Времена «сладкого ничегонеделанья» – кончились. Мир – великая мастерская, и человек – не мешок для переваривания пищи и пустого прожигания жизни, а прежде всего – творец и созидатель… Отправляясь в путь, запаситесь далее совестью, моральными богатствами. Иначе… смердяковщина и вакханалия зверства, хищничества и мошенничества».
Сорокин призывал интеллигенцию спасать страну и ни в коем случае ее не покидать. Но мыслитель не знал, что новая власть уже подогнала к пирсу «философский пароход», на котором будут изгнаны из России немало умных голов. А самого его, по словам Ленина, «вежливо выпроводили из страны» поездом 26 сентября 1922 года. После долгих мытарств по городам и весям чужбины, Питирим Сорокин доберется до Нью-Йорка, где с 1930 года официально станет уже американским авторитетным философом.


Грузинский царевич – друг русского царя

Несчастливая судьба жить вдали от Родины выпала молодому грузинскому аристократу, батонишвили, т.е. царевичу, Александру из древнего рода Багратиони. Он был старшим сыном царя Имеретии и Кахетии Арчила II и внуком картлинского царя Вахтанга V. Александр Арчилович родился в Тбилиси в 1674 году, но в возрасте восьми лет его с семьей перевезли в Россию, так как в XVII веке на родине было очень неспокойно и небезопасно – его отец был вынужден защищать свою царскую власть от всевозможных претендентов, поддерживаемых персами и османами. Представьте, отец Арчил Вахтангович аж пять раз (!) вступал на престол. Иными словами, в Грузии непрерывно шла самая настоящая гражданская война. В России к выходцам из Грузии относились хорошо и приветливо. К тому времени в столице жило уже две тысячи соотечественников юного царевича. Десятилетним Александр попал в Москву, где его воспитателем стал князь Волконский. Здесь у него почти сразу появился верный товарищ – юный царь Петр. Мальчики подружились, и Александр с азартом и охотой принимал участие в его военных играх и развлечениях. Женили в те времена мальчиков из аристократических семей рано. В 1687 году Александра женили на Феодосии – дочери боярина Милославского из знатной московской семьи. За девочкой дали в приданое богатое село Всехсвятское, там сейчас метро «Сокол». Но брак был недолгим, Феодосия рано умерла. А в 1689 году царевич принял участие в неудачном походе своего отца, стремящегося опять завладеть троном Имерети. Поначалу все шло хорошо, они овладели Кутаиси, и Арчил II царствовал около 13 месяцев. Но в итоге, Александр вернулся в Москву. А потом была поездка с царем Петром в Европу в Великое посольство в 1697 году. В Гааге Александр Имеретинский прилежно изучал артиллерийское дело. И по возвращении в Москву, по указу был назначен «начальником пушкарского дела» в звании генерал-фельдцейхмейстера – то есть первым в истории вооруженных сил России командующим артиллерией. Но в 1700 году началась война со Швецией. Под командованием царевича Александра было 145 пушек и 28 гаубиц. К сожалению, при разгромном поражении под Нарвой он со всем своим штабом попал в плен к шведам. В плену с ним обращались весьма вежливо и учтиво. Он 10 лет прожил в Стокгольме в приличном особняке. И все эти годы царь Петр пытался вызволить друга из плена. Александра отпустили только после Полтавской битвы. Однако по пути из Швеции он скончался в возрасте 37 лет в маленьком городке Питео. Шведы не хотели отдавать его прах, но Петр велел «жестоко требовать», и грузинский батонишвили был погребен в московском Донском монастыре, вдали от благословенной Грузии.


Гимн женщине

Величайший иллюстратор, гениальный аристократ. Четыре слова – все правда! Наш герой был величайшим иллюстратором, в истории рекламы круче него мало кто был. Он считался абсолютно непререкаемым гением и законодателем стиля многие годы и сумел возвести графический лаконичный рисунок в ранг настоящего искусства. Его работами восхищались многие профессиональные художники, в частности, великий Пикассо. А еще он был настоящим аристократом – сыном итальянского графа Делла Каминате и французской графини Мари Грюо. Его полное имя звучало как Ренато де Дзавальи Риччарделли Каминате граф Делла Каминате. Но свои работы мэтр Рене подписывал фамилией матери – Грюо. Он родился 4 февраля 1909 года в итальянском Римини, который мы прекрасно знаем по фильму Федерико Феллини по сценарию Тонино Гуэрра «Амаркорд», они оба тоже уроженцы этого приморского города. В пятнадцать лет Рене вместе с матерью перебрался в Париж, а в двадцать стал работать модельером. Но настоящий свой талант раскрыл в сфере модной иллюстрации и очень быстро прославился. Он был певцом настоящей французской роскоши и женской красоты, изображая прекрасных дам в черных модных перчатках и широкополых шляпах, элегантных мужчин в смокингах на шикарных автомобилях. И ничего лишнего – ни пейзажей, ни заднего фона, все полунамеками. Рекламная графика почти не оставляла художнику почти никакой свободы в выборе лишних деталей: строгость, простота, образное решение. Ведь в то время цветная фотография была еще в зачаточном состоянии. И все невероятные лаконичные трансформации иллюстратору приходилось просто додумывать самому в меру своих способностей и таланта. А потом начался совместный труд Рене Грюо со своим другом, гениальным кутюрье Диором – «запуск» первых духов Диора. И сразу невероятный успех. Мастер получает огромное число заказов и много работает для глянцевых журналов Vogue, L’Officiel, L’Album du Figaro, Marie Claire и др. во Франции и Америке. Но с наступлением 60-х годов с их роком и хиппи, мастер отходит от дел на целое десятилетие – он ненавидит неэлегантную культуру расписных маек с надписями и повсеместных джинсов. «И зачем женщины так себя уродуют?» – восклицал в отчаянии Грюо. Но с началом 70-80-х годов, он снова стал востребованным. И вновь журналы были заполнены его чудными лаконичными рисунками, где все было дано намеком – носок туфельки, огромные глаза под полями шляпы, веер в руке, обтянутой перчаткой. И более чем скромный набор цветов: красный, белый, черный, золотисто-желтый и иногда зеленый цвет. И все! Последние десятилетия своей жизни Грюо провел спокойно и с аристократическим достоинством. И ушел, прожив без малого столетие, оставив в награду миру свои гениальные работы, хоть и был лишь иллюстратором. Но, по большому счету, таким же «иллюстратором» в свое время был и Тулуз-Лотрек…


Роб АВАДЯЕВ

 
МОИ УНИВЕРСИТЕТЫ, ИЛИ РАЗГОВОР О ИСТОРИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ

https://i.imgur.com/BZpIAoo.jpg

У меня почти не было шансов найти в Тбилиси на два летних месяца приличное жилье. Квартиры и комнаты разобрали полтора года назад. И все, что еще можно было сдать в аренду, больше походило на чердаки, подвалы, маленькие коробочки без окон, но стоили они не меньше. Я отчаялась. Однако за два дня до вылета в Грузию мне позвонил знакомый – журналист Звиад Авалиани, и радостно, почти скороговоркой, сообщил: «Кажется, я нашел. По-моему, это то, что ты хотела. С видом на Мтацминду». «Смешно, – ответила я. – В Тбилиси все с видом на Мтацминду».
Улица Бесики, пять утра. Я поднимаюсь с чемоданом на второй этаж, с лестницы выхожу на длинный балкон, прохожу мимо двух квартир и в самом конце упираюсь в дверь – за ней и находится мое временное пристанище. Но… Два месяца я проживу на балконе, здесь я буду пить кофе по утрам, грузинское вино – по вечерам, спать на голых досках (потому что матрас слишком широк для балкона), делать утреннюю зарядку (благо, тбилисцы просыпаются поздно), записывать истории, рассказанные соседкой Нино, и медитировать, глядя на гору. Все это будет – «с видом». И заботливое, по-матерински, ворчание Нино: «Вайме, зачем квартиру сняла? Могла бы снять балкон, было бы дешевле».
Так что получилось, кажется, как у Леси Украинки, которая жила на Бесики через дом от меня, но только 120 лет назад: «Хата у меня превосходная, в хорошей и здоровой части города, и вообще я чувствую себя, как дома… Такое идеальное жилище, как здесь, редко может попасться». Удивительно! Правда? Хотя бы что-то в этом мире постоянно – идеальное жилище, на той же улице, с которым вам, дай бог, повезет.
Желание снять квартиру с видом на Мтацминду затуманило мой ясный ум, и я чуть не лишилась самых счастливых дней моей жизни, проведенных не «с видом», а непосредственно на Святой горе. Ведь Бесики, бывшая Давыдовская (улица к храму Святого Давида), – и есть та дорога к храму, о которой говорила Верико Анджапаридзе в фильме Тенгиза Абуладзе «Покаяние». Так во всяком случае я для себя определила.
Каждое утро я преодолевала дорогу в несколько минут (пару домов на Бесики, пару – на улице Мтацминда, затем настоящий горный серпантин в семь поворотов и 25 ступенек от могилы Грибоедова наверх), чтобы очутиться, пожалуй, в самом известном месте города – Пантеоне Мтацминда.
В первые дни я приходила сюда для того, чтобы посмотреть на просыпающийся город. Спустя какое-то время стала усаживаться на скамейку перед памятником на могиле Бараташвили, уже спиной к городу, и работать. В моем «рабочем кабинете» мне никто не мешал. Первые туристы приходили ближе к полудню, а горожане в храм – только по праздникам. Из всех живых существ наведывался рыжий кот, и заглядывала белка. В силу обстоятельств я оказалась в Тбилиси в полном одиночестве. И отсутствие круга общения позволило чаще бывать у любимых Резо Габриадзе, Верико Анджапаридзе, Чабуа Амирэджиби, Серго Закариадзе, когда-то подаривших мне настоящую Грузию.
Иногда я засиживалась до первых туристов. Погруженная в работу, их почти не замечала. Но, в конце концов, разговоры стали меня отвлекать, и я впервые по-настоящему заинтересовалась «жизнью» на кладбище.
Был ли проектировщик у пантеона? Или сам природный ландшафт сотворил чудо? Туристы и местные жители приходили сюда, чтобы, в первую очередь, посмотреть на город. Отличная смотровая площадка: еще не так высоко, когда здания почти не различимы, и все же высоко, чтобы насладиться видом. Потом они обходили могилы, а паломники посещали храм. Но пантеон устроен мудрее. Если задержаться на горе подольше, сесть спиной к городу, то перед вами предстанет иное смысловое пространство. Вертикальная отвесная скала, дополнительно вытягивающаяся телебашней, ограничивает его с трех сторон. Пространство формируется вверх и стройными кипарисами. Вспоминаются слова Резо Габриадзе о дворике из рассказа «Похороны канарейки»: «Маленький пятачок, другие масштабы».
Маленький пятачок напоминал камерную сцену. Я убедилась в этом еще раз, когда пришла на гору поздно вечером: подсветка, почти рампа, усиливала это ощущение. Казалось, вот-вот начнется представление. Зрительный зал в камерном театре, становясь продолжением сцены, или сцена – частью зрительного зала, рано или поздно даст вам возможность вовлечься во взаимодействие с актерами, и вы тоже окажетесь участником действия. Я получила билет на спектакль «Историческая память», где основными действующими лицами стали туристы.
Основной поток туристов, – случайные люди, случайно оказавшиеся в этом месте. Семья – мама, папа и две дочки. Молодая женщина в пляжном наряде: шорты, футболка и какая-то идиотская шляпа – такие миллионами продаются на всех пляжах мира. Из-за ветра шляпа то и дело слетает с головы, это ничуть не расстраивает женщину, но страшно раздражает меня, как и весь наряд, неуместный и лишний раз подчеркивающий, что люди заглянули сюда случайно. На риторический вопрос мужа, который не требует ответа: «Как же понять, кто похоронен, ведь все на грузинском», она, ни секунды не задумываясь, выпаливает: «Какие-то деятели». И сразу становится ясно, для чего нужны непристойные шляпы – они прикрывают пустой голос. Не знаю, почему именно этот эпитет к голосу пришел мне на ум. Но как раз голос демонстрировал не просто отсутствие знания, но даже намека на желание получить его, какую-то безнадежную пустоту.
Надо сказать, подготовленных туристов оказалось мало, единицы. Иногда они приходили в сопровождении грузин, но и грузины довольно плохо ориентировались среди надгробий, хотя у них было преимущество – знание языка. Посетители кладбища почему-то изумлялись, что на всех надгробиях были надписи только на грузинском языке. Их изумление уже, в свою очередь, искренне удивляло меня. Некоторые интересовалась только двумя могилами – Александра Сергеевича Грибоедова и Екатерины Георгиевны Геладзе, матери Сталина. На маленькой сцене изредка возникали петербуржцы с цветами, они навещали самого петербургского грузина – Резо Габриадзе.
Но вот однажды в пантеоне появилась пара. Я сразу поняла, что это «не наши» иностранцы. Все мы, ставшие иностранцами друг другу не так давно, очень похожи между собой, да и часто иностранцами друг друга не считаем, скорее, из-за пренебрежения. Я продолжала работать, но все-таки в какой-то момент женщина привлекла мое внимание. Она передвигалась бегом, что не характерно для посетителей пантеона, и явно что-то или кого-то искала. Я спросила ее на русском языке, могу ли чем-нибудь помочь. Она поняла меня, чему я удивилась, и спросила по-английски, где могила Ильи Чавчавадзе. Я показала. Потом она снова что-то или кого-то искала, и я практически впервые предложила себя в качестве гида, разумеется, гида-волонтера, наконец, перешагнув из зрительного зала на сцену.
Пара оказалась из Франции, женщина хорошо говорила по-русски, прекрасно знала русскую литературу, впрочем, как и ее муж, который на русском не говорил. Она читала грузинских классиков. И они путешествовали по Грузии вот уже почти два месяца. «Как писатели прошлого», – уточнила француженка.
И вот наступил момент истины. Вся спесь, накопленная мною на скамейке у Бараташвили, пока я наблюдала за многочисленными туристами Пантеона, слетела с меня в одно мгновение. Я считала себя подготовленным путешественником, у меня был вполне себе осознанный утренний маршрут. Личная история притягивала меня к гроту, где похоронен Грибоедов. И, конечно, как и многие петербуржцы, я приходила сюда с цветами, чтобы положить их на могилу Резо Габриадзе. Я водила французов по своему маршруту, а им вдруг стали интересны и другие захоронения. И тут я «поплыла». Из пятидесяти захоронений половина оказалась для меня неизвестной. Просидев в «зрительном зале» около месяца, я даже не удосужилась осмотреть весь Панетеон. Значит, следуя мысли французского философа Мориса Хальбвакса, «между путешественником и той страной, мимо которой он проплывал, не было настоящего контакта». Случайный турист.
Я кубарем скатилась с горы и оказалась в ближайшем букинистическом магазине на Руставели, чтобы купить все книги о Пантеоне. Букинист мило улыбнулся и предложил мне открытку с изображением храма Святого Давида. «Как же так!» – разочарованно произнесла я, боясь сдвинуться с места, будто это был единственный магазин в городе, будто я никогда не узнаю историю Пантеона Мтацминда.
Неожиданно ко мне подошел один из покупателей, милый старичок, и протянул довольно большую и тяжелую книгу. «Шалва Нуцубидзе. История грузинской философии». Я улыбнулась. Шалва Нуцубидзе – выпускник Санкт-Петербургского университета. Он один из немногих грузинских студентов в нашем университете, кто окончил философское отделение историко-филологического факультета. Остальные грузины предпочитали учиться на восточном и юридическом факультетах. Тем самым Нуцубидзе больше других привлекал мое внимание, я ведь тоже выпускница исторического факультета. У него было прекрасное образование. Несколько лет он стажировался в Лейпциге и работал у знаменитого Вильгельма Вундта. После революции вернулся в Грузию и в числе других знаменитых выпускников Санкт-Петербургского университета стал основателем Тбилисского, с 1918 года – его профессором. Многим он известен, как переводчик «Витязя в тигровой шкуре». Вы думаете, что все эти знания я молча прокрутила в голове? Нет, я все это гордо и, наверное, спесиво произнесла вслух и добавила: «Но он похоронен в парке Тбилисского университета, причем тут пантеон?» «Последняя глава книги – это начало», – сказал старичок и вышел из магазина. Мне вдруг так захотелось, чтобы незнакомец вернулся и щелкнул меня по носу буквально, но он щелкнул меня добротой, а она учит нас надежнее.
Ах, если бы вы знали, сколько чудес происходило со мной на этой горе!
Итак, начало. Соломон Додашвили – первый грузинский студент Петербургского университета. В 1824 году он поступил на философско-юридический факультет по рекомендации церковного писателя и общественного деятеля Ионы Хелашвили, который сумел внушить юноше любовь к культурному прошлому Грузии и особенно к философским памятникам. «Самое серьезное дело, – говорил он молодому человеку, – полюбить письменные памятники родины». И уже в 1827 году, по окончании университета, Додашвили на русском языке издал в Петербурге свою первую книгу – «Курс философии. Часть I. Логика».
Соломон Додашвили проживет короткую, но яркую жизнь. Среди его бумаг обнаружат перевод отрывка из поэмы К.Ф. Рылеева «Исповедь Наливайко», сделанный Григолом Орбелиани, и строчки из него станут пророческими:
Известно мне: погибель ждет
Того, кто первый восстает.
Он многое в Грузии сделал первым: стал первым грузином, получившим университетское образование; написал первые философские трактаты, опирающиеся как на грузинские, так и европейские источники («О методологии логики», «Риторика», «Краткий обзор грузинской литературы или словесности»); был одним из первых грузин, пишущих по-русски, но, по словам Ш. Нуцубидзе, это не сделало его выходцем из русской философской школы; редактировал первый литературный журнал на грузинском языке. Плодотворная и многогранная деятельность грузинского интеллектуала, увлеченного насущными политическими проблемами и мечтающего о республике, прервется в конце 1832 года. Царское правительство арестует Додашвили и после 18-месячного тюремного заключения сошлет в Вятскую губернию. Заболев еще в тюрьме туберкулезом легких, он скоро скончается и будет предан земле вдали от своей родины.
В заговоре 1832 года участвовали почти все передовые силы Грузии. И Додашвили был наиболее видным и радикальным его руководителем. Являясь непосредственным свидетелем восстания декабристов, он, по словам Вано Шадури, «привез в Грузию декабристский энтузиазм». Деятельность заговорщиков на первых порах имела мирный характер, позднее внешнеполитические и внутриполитические события побудили грузинскую аристократию к подготовке мятежа. Недостаточная организованность и предательство одного из членов тайного общества не позволили заговору осуществиться. По мнению британского литературоведа и историка Дональда Рейфилда, он был «последней попыткой восстановить грузинское монаршество; с тех пор грузинские либералы и революционеры ставили общественную справедливость выше национальной независимости и связывали судьбу Грузии с судьбой России, философские принципы, а не старинные обычаи вдохновляли следующие поколения грузинских радикалов».
Но, кажется, что именно Соломон Додашвили, будучи первым, вселит во все последующие поколения грузинских студентов Санкт-Петербургского университета дух вольнодумства, дерзости и непокорности. А благодарные потомки сделают все, чтобы десятилетия спустя он вернулся на родину. Эпитафия на могиле Соломона Додашвили в Пантеоне Мтацминда: «Жить не только ради себя, но и во имя любви к Отечеству».
На протяжении всего XIX века количество студентов из Грузии в Петербургском университете будет постоянно расти. Как пишут в своей статье Т.Н. Жуковская и К.С. Казакова, он долгое время останется самым многонациональным по составу студентов: немцы, как «коренные», петербургские, так и выходцы из остзейских губерний, сербы и уроженцы Дунайских княжеств, состоявшие под протекторатом Империи (только в Петербургском университете существовала кафедра молдаво-валахского языка), группа «кавказских стипендиатов». «Природных» грузин или армян среди них вначале будет немного; преобладали сыновья русских чиновников, служивших на Кавказе, встречались потомственные казаки. «Кавказцев» станет больше с 1845 года, когда откроются кафедры грузинского и армянского языков, присоединенные к разряду восточной. Через десять лет указом от 22 октября 1855 года разряд восточной словесности преобразуется в новый факультет с 9 кафедрами: арабского, персидского, турецко-татарского, монголо-калмыцкого, китайского, еврейского, армянского, грузинского и маньчжурского языков. Попечитель Петербургского учебного округа М.Н. Мусин-Пушкин, раннее бывший попечителем в Казани и усердно насаждавший там ориенталистику, выступит с предложением сосредоточить преподавание восточных языков в Петербурге.
В 1840-1850-е гг., время пробуждения студенческой инициативы, стали складываться землячества, самое многочисленное из которых – польское: более трети из 600 студентов университета. Но самым влиятельным, долгоживущим и успешным будет созданное в 1861 году грузинское землячество, имеющее широкие связи с представителями грузинской интеллигенции и пользующееся ее постоянной поддержкой.
Блестящая плеяда шестидесятников, студенты юридического факультета Илья Чавчавадзе, Нико Николадзе, студент восточного факультета Акакий Церетели, вольнослушатель юридического факультета Важа Пшавела, всего около 30 человек, по мере либерализации университетского законодательства и роста научного и общественного влияния университетов, осознав свою исключительность и единство, будут вовлечены в политическую жизнь, последовательно отстаивая идеалы свободы. В 1861 году грузины участвовали в массовых студенческих волнениях, за что 13 из них были арестованы. После подавления волнений лишь часть грузинских студентов осталась в Петербурге и принимала участие в работе русских революционных организаций и кружков. Большинство молодежи вернулось на родину, где развернуло борьбу против социальной несправедливости и национального гнета царизма.
Я выяснила, что пятая часть захороненных в Пантеоне известных грузинских деятелей была связана с Санкт-Петербургским университетом. Петербург сформировал целое поколение образованных грузин – лучших представителей национальной культуры, получивших образование в России и приобщившихся к передовым идеям времени. Выдающийся математик и механик, академик АН СССР, первый президент АН Грузии Николай Мусхелишвили писал: «Я горжусь тем, что являюсь воспитанником славного Ленинградского (тогда Петербургского) университета, где я начал свою научную работу. Одиннадцать лет, проведенных мною в этом прекрасном городе, являются одним из лучших периодов моей жизни, и я всегда с величайшей благодарностью и теплым чувством вспоминаю своих учителей и товарищей, которым я многим обязан».
Сама история в некотором смысле похожа на пантеон, где пространство ограничено и где все время приходится находить место для все новых могил, то есть для нового знания. Хальбвакс утверждает: «Если бы социальная среда существовала для нас лишь в виде таких исторических записей, если бы, говоря шире, коллективная память содержала только даты (привязанные к событиям, определяемым в общих терминах) и абстрактные определения или напоминания о событиях, она бы оставалась для нас довольно внешней», то есть не знакомой. Чтобы событие не стало историческим фактом, принадлежащим прошлому, когда о нем вспоминают только историки, оно должно стать частью нормативной самоидентификации коллективного «мы».

Эпилог
«Цутисопели», – говорят грузины. Это значит, что жизнь быстротечна. Мгновение. Оглядываясь на лето 2023 года, я думаю, есть ли на свете человек, который имел счастье в течение двух месяцев спокойного обдуманного «общения» с грузинами, жизнь которых и была подлинной историей страны?
В дневнике Тенгиза Абуладзе есть такая запись: «Нелюбовь вопит: «Господи, за что ты меня наказываешь?» А любовь вопрошает: «Господи, за что ты меня милуешь?».
За что ты меня милуешь, Господи! Летом со мной что-то произошло… Эти дни (приходит на ум формулировка из «Моих университетов» Горького) «были для меня большими днями жизни. В течение их я, должно быть, сильно вырос и почувствовал что-то особенное». Жизнь преподала мне уроки памятной практики. Только создаваемые памятной практикой, передающиеся из поколения в поколение нарративы и помогают объекту этой практики выжить.
Санкт-Петербургскому государственному университету в феврале исполняется 300 лет, Тбилисскому – 106. Университеты неразрывно связаны историей, но знают ли об этом сегодня современные студенты? После распада Советского Союза наработанный совместный опыт оказался менее доступен и потому менее понятен для новых поколений. Так и не сложилось продуктивного обмена, вследствие чего прошлое стало не знакомым. Выросло поколение, которое не просто говорит на разных языках, но заранее отказывается от намерения и надежды понять Другого. Тенденциозно, а значит, фрагментарно выбирая прошлое, мы теряем картину целого, что ведет к невозможности полноценного критического восприятия этого прошлого и извлечения из него уроков. Но, как уже давно сказано, нас пугает только то, что для нас неизвестно. Поэтому, чтобы прошлое не являлось угрозой для новых поколений, необходимо изучать его, а совместное прошлое – изучать совместно.
Внушительный юбилей СПбГУ и день рождения Тбилисского университета – повод для приглашения к разговору об исторической памяти. Есть ли в этом потребность у нынешнего поколения грузинских и российских студентов и подходящий ли для этого момент? Как считает историк культуры и литературовед Александр Эткинд, кризисным, переходным состояниям свойственна культурная амнезия, а, значит, время для интеллектуальных дискуссий и диалога давно настало.
Хочу поздравить сегодняшних студентов двух университетов – Санкт-Петербургского и Тбилисского – с днем рождения их альма-матер. И напомнить им прекрасные строчки из книги, которой зачитывалось не одно поколение студентов Ленинграда и Тбилиси: «Студенческие годы – счастливейшая пора в жизни человека. Нужно несколько лет прожить жизнью студента, чтобы по достоинству оценить прелесть корки черного хлеба, натертой чесноком; понять психологию трамвайного «зайца»; вкусить сладость потом заработанной тройки; испытать радость восстановления стипендии; почувствовать противную дрожь в коленях перед экзаменом; насладиться прохладой рассвета после бессонной ночи, проведенной над конспектами и учебниками; познать цену настоящей дружбы и, наконец, пережить гордость от того, что ты, вчерашний босоногий сельский мальчуган, сегодня являешься полноправным, уважаемым гражданином – студентом Государственного университета» – Нодар Думбадзе, «Я, бабушка, Илико и Илларион».


Тамара НЕМЧИНОВА

 
ТРИ МИНУТЫ ТИШИНЫ

https://i.imgur.com/N2LHVJw.jpg

«Цвет небесный – синий цвет/ Полюбил я с малых лет...». Наверное, не найдется любителя поэзии, которого не волнуют эти строки пастернаковского перевода стихов гениального грузинского лирика Николоза Бараташвили. В рождественские праздники по каналу «Культура» в рубрике «Три дня тишины» оно прозвучало в двойном исполнении: на языке оригинала – грузинском языке – его прочитал актер, режиссер, советник канала «Культура» Игорь Пилиев, на русском – автор перевода, один из крупнейших русских поэтов XX столетия Борис Пастернак, и это соединение, слияние дало необычный, сильный художественный эффект. Высокий, благородный слог, духовный посыл Бараташвили, переданные Игорем Пилиевым, получили развитие в вольной трактовке Пастернака, признанной, как и оригинал, поэтическим шедевром, и возникла, как говорится, «вольтова дуга». И уже не важно, насколько точен перевод Бориса Пастернака. Хотя дотошные исследователи доказывают его несоответствие стихам Бараташвили. На это В. Татарский ответил так:  «Точность хороша в бухгалтерии, но не в поэзии! От математики в ней только ритм строфы, остальное – от «золотистого порошка», которым месяц посыпает голову поэта». Оспорить это утверждение сложно.   

О цикле «Три минуты тишины», подарившем нам радость встречи с Бараташвили и Пастернаком, мы поговорили с его режиссером Еленой Никитан.
– Идея проекта принадлежит главному редактору канала «Культура» Сергею Шумакову. По его мнению, русский язык переживает не лучшие времена, и единственная сфера, где еще сохраняется чистота русской речи, – поэзия. Шумаков предложил что-то придумать в этом направлении. Разговор состоялся за две недели до Дня Победы, и я подумала, что лучше всего, если стихи с телеэкрана будут звучать в исполнении авторов. На мой взгляд, ценность поэзии именно в авторском прочтении. Ко Дню Победы вышли первые двенадцать программ. Когда обдумывали название цикла, в голову пришла знаменитая строчка Юрия Визбора «А мы стоим и курим, мы должны / Услышать три минуты тишины». Но что такое три минуты тишины? Это международное понятие. На флоте каждые полчаса на три минуты наступает период радиомолчания, во время которого можно услышать сигнал SOS – крик о помощи. В сегодняшнем информационном потоке наш поэтический цикл «Три минуты тишины» – это своего рода крик, обращенный к людям, чтобы остановились, почувствовали, осознали, хотя бы ненадолго вырвались из чудовищного информационного пространства, в котором мы живем, и услышали настоящее слово. Такова предыстория нашего проекта. Когда мы выпустили 12 программ, то поняли, что кое-что удалось нащупать, что-то получилось. И дальше стали искать, копаться, рыть по разным направлениям, потому что и в самом деле очень многое проходит мимо нас незамеченным. Суть тех же самых поэтических вечеров в концертной студии Останкино из-за большого объема читаемых произведений теряется. А в нашем цикле выхватывается что-то одно. Ты смотришь и видишь, словно через микроскоп. И иногда возникают совершенно потрясающие открытия.
– Как родилась идея прочтения стихотворения «Синий цвет»?
– Существует единственная прижизненная запись Пастернака, которая была сделана в Тбилисском театре имени Шота Руставели. Когда мы посмотрели эту пленку, я поняла, что нужно пойти на эксперимент. Чтобы российский зритель услышал аутентичное прочтение – как звучат стихи Николоза Бараташвили в подлиннике. Понятно, что голос поэта не сохранился. Но, слава Богу, Игорь Пилиев согласился принять участие в проекте и совершенно замечательно прочитал Бараташвили на грузинском языке. Я решила соединить две записи – на грузинском и русском, и создать своего рода фугу. Чтобы Бараташвили и Пастернак как бы сплетались друг с другом. Мы пошли на еще один эксперимент. Цикл «Три минуты тишины» не предполагает вступительных слов или комментариев, просто звучит произведение – и все. Но было важно учесть, что современному зрителю, к сожалению, нужно пояснить, почему вдруг начинает звучать грузинская речь. Спасибо судьбе – у нас есть великолепный консультант, уникальный человек Павел Крючков – заместитель главного редактора журнала «Новый мир», заведующий отделом поэзии и, по сути, главный архивист российской поэзии. И я его попросила подготовить очень короткое вступительное слово. В программе, посвященной Бараташвили, возник любопытный прецедент: соединены два совершенно разных стихотворения. Потому что Бараташвили писал не совсем о том, о чем говорит в своем переводе Пастернак. Там немного другая история. И нужно было помочь зрителю понять, ощутить эти нюансы. Павел Крючков с энтузиазмом согласился выступить со вступительным словом, и это была премьера нового направления проекта «Три минуты тишины», когда зритель заранее подготавливается к тому, что увидит и услышит.
К сожалению, сохранились в основном только аудиозаписи. Пастернака, к примеру, сняли, а вот видеоматериалов, сохранивших чтение Анны Ахматовой, не существует. Так же, как и нет видеозаписи чтения стихов многих других поэтов. Только фонограммы. И мы придумали, что такие фонограммы будут сопровождаться видеорядом из фотографий. Представляем поэта – зритель слышит голос и видит его лицо. Это второе направление нашего проекта. Третье родилось фактически спонтанно. Современный зритель, читатель не очень глубоко образован. Мало кому что-то говорит такое имя, как поэт Инна Гофф. А вот песню «Русское поле» знают все, и она автор стихов. Мы решили брать песни, которые у всех на слуху, и придумывать к ним оригинальный видеоряд. Премьера этого направления – «Журавли» Расула Гамзатова. Так совпало – отмечался его юбилей. Не существует записи, где он читает свои стихи на русском языке, и Сергей Шумаков предложил: «Журавли»!» Мы соединили фонограмму песни «Журавли» с фотографиями Гамзатова и кадрами хроники знаменитого памятника ветеранам. Получилась пронзительная вещь. 1 января мы показали «А снег идет». Песня на стихи Евгения Евтушенко. Кто это помнит? Хотя песню в исполнении Майи Кристалинской знают многие. Или популярная «Я люблю тебя, жизнь», которую поет Марк Бернес. А ведь автор стихов этой песни – прекрасный поэт Константин Ваншенкин. И вот мы каждый раз пытаемся представить зрителю какие-нибудь жемчужины. Но не надо думать, что нас интересует лишь архаика, и мы даем слово только великим, только классикам. В программе появляются и молодые – то, что называется мейнстримом. Таким образом, все идет вперемешку – классические и современные стихи. Задача цикла – показать, что поэзия вечна, она не может исчезнуть, как не может исчезнуть сама жизнь. Пока жив человек, будет существовать потребность в поэтическом слове.
– На ваш взгляд, это путь самосохранения?
– Абсолютно. В начале 2000-х мы встретились с Сергеем Никитиным во время записи в Политехническом музее, и он сказал мне: «Мы закрываем проект «Песни нашего века», никому это не надо!». А я, глядя на него, совершенно спонтанно возразила: «Да вы с ума сошли! У меня растет дочь, как я ей объясню, что значит признаться в любви? Нынешним языком, при нашей жизни? А вот поставлю «Не гляди назад, не гляди» или «Солнышко мое», и этим все сказано! Простите, «Песни нашего века» – настоящий учебник нормальных человеческих чувств – любви, дружбы, умения услышать чужую боль, вырваться из эгоистического состояния, в которое нас усиленно загоняют. Извините за пафос.
– Почему все-таки три минуты, а не, условно говоря, десять?
– Спасибо Визбору. Он предвосхитил открытие: Господь управил так, что три минуты – это оптимальный промежуток времени, в который мозг современного человека справляется с усвоением информации. А потом раз – и отрубается. Возникают лакуны. А три минуты – именно тот формат, который позволяет нам что-то совершенно спокойно воспринять и осмыслить. Вот так сошлось. Но мы обговорили наше право: есть произведения, которые выбиваются из этого формата «три минуты». Например, стихотворение Евтушенко «Матч «СССР – ФРГ», 1955». Оно не просто бьет наотмашь, от него мурашки по телу, а длится чтение 8 минут. И мы даем стихотворение в полном формате. Здесь еще и уникальная съемка – вечер Евтушенко в киноконцертном клубе «Эльдар». Очень редкая запись! Поэт уже не молод, со своим жизненным, творческим багажом, и поэтому на него еще интереснее смотреть. И слушать. С одной стороны, мы видим знакомого всем Евтушенко, но в то же время – это же целая уходящая Атлантида! Если нам попадаются стихи, которые читают авторы, и хронометраж превышает три минуты или меньше трех минут – а мы даем, как правило, одно произведение, в редких случаях – два, – то мы выходим за установленный формат. Большое видится на расстоянии, а здесь проявляется секрет микроскопа. Чтобы услышать музыку стиха, чтобы понять слово поэта, достаточно одного произведения. Когда оно звучит, появляется желание услышать, прочитать что-то еще из этого поэта... Возникает вполне естественный интерес: «А что он еще написал?»
– Вы планируете работать с прозой?
– Нет. Она в отличие от поэзии очень подвержена влиянию времени. Проза засоряется, перестает быть носителем подлинного языка. Хватает волей или неволей те новшества, которые диктует цивилизация. Стиль СМС! Мы давным-давно перестали пользоваться сложносочиненными предложениями. Все очень коротко. Так что современная проза обеднена. Поэтому только поэзия. Классика? Мы это проходили – читали классику. Но если брать классику, она должна звучат целиком. Какой зритель выдержит «Евгения Онегина» даже в идеальном исполнении Сергея Юрского, Иннокентия Смоктуновского? Или «Войну и мир»? Не выдержит! Наверное, три минуты – действительно идеальный вариант, чтобы услышать, осмыслить и зацепиться. Пробудить интерес. Это своеобразная заманка, чтобы люди вернулись к книге, печатному тексту. Не к планшетам! Чтобы было тактильное ощущение.
Возвращаясь к Бараташвили и его «Синему цвету»... «Аутентичное» чтение Игоря Пилиева – кстати, бывшего актера и режиссера Тбилисского театра имени Грибоедова, воскресило в памяти другого «грибоедовца» – великого Георгия Товстоногова, режиссерский путь которого начинался на этой сцене. Все помнят его простое и вместе с тем глубокое, мудрое прочтение стихотворения Бараташвили в переводе Пастернака...


Евгения ПОЛТОРАЦКАЯ

 
ГЕНИЙ – СТРАСТНЫЙ, ГРЕШНЫЙ И ЛЮБЯЩИЙ

https://i.imgur.com/SnV0BqY.jpg

Я приехала в Грузию с Урала, в Тбилиси у меня не было ни одного знакомого человека. В родной Перми работала в газетах, писала и в московские журналы. Оказавшись с дочкой в чужих краях, я попыталась найти работу. Думала, если ничего путного не найду, пойду в дворничихи, но хоть год поживу в Тбилиси. Повезло, меня приняли в отдел культуры и информации в русскоязычную газету «Вечерний Тбилиси». Я занялась знакомым делом в незнакомом городе и окунулась в Тбилиси, как в омут – с головой. В его театры, в мастерские художников, в высокие замыслы архитекторов… И в невероятные запахи рынков, в толчею жарких автобусов и в глубокую прохладу метро. Кстати, именно в метро я выучила грузинский алфавит – по названиям станций, которые тогда крупно писались по-грузински и помельче по-русски… Культура в самом широком смысле и в самых неожиданных местах и формах – всем этим я и стала жить.
Мы с второклассницей-дочкой оказались на Московском проспекте. «Дальше только Африка», – так говорили мои новые знакомые из районов Ваке, Верэ и Сололаки. Это не было шуткой, сразу после Московского проспекта начинался район под названием «Африка»…
В центр, в редакцию – сначала трамваем, дальше на троллейбусе до Авлабра. Потом могла ехать на метро или идти пешком. Чаще ходила пешком. Однажды, сойдя у Авлабара, я пошла на Винный спуск. Март 1984 года. Был холодный вечер, с Куры надвигался туман. Вместе с туманом ко мне приближалась процессия, похожая на похоронную. Несколько дудукистов и аккордеонист играли рыдающую, рвущую душу музыку. Впереди процессии шел крепкий бородатый мужчина, он нес перед собой патефон с огромной, похожей на цветок лилии, трубой…
Это был Сергей Параджанов.
Я его узнала, потому что смотрела его фильмы, видела фотографии, и читала о нем статьи в журнале «Экран».  
…Надо сказать, я с юности писала стихи, но в Перми почти не печаталась. Оказавшись в Тбилиси, на удачу отнесла несколько стихотворений замечательному, можно сказать, великому литературоведу и редактору Георгию Георгиевичу Маргвелашвили. Его знали едва ли ни все поэты СССР, потому что именно он впервые опубликовал в журнале «Литературная Грузия» тогда еще мало кому известных Ахмадулину, Вознесенского, Евтушенко, Леоновича и много кого еще из лучших поэтов… Тогда их впервые узнала большая страна.
Ах, «ЛитГрузия»…  Это был очень важный в Советском Союзе журнал, дитя оттепели (год основания 1957, тираж 22 тысячи).  Его ценили и сочинители, и читатели – в Перми, Ташкенте, Вильнюсе – везде. Гия Маргвелашвили был в нем не только членом редколлегии. Раз в году он собирал из лично им отобранных произведений особый, единственный в своем роде номер журнала. Он выходил под девизом «Свидетельствует вещий знак». В результате публикации я попала не просто в хороший журнал, но и в очень хорошую компанию, в круг людей, которых запомнила и полюбила. Они стали моей средой, можно сказать, родней по общей судьбе. Все мы были «люди не местные», не тбилисские, но породнили нас любовь и горячее любопытство к этому удивительному городу. Волнующему… За один 1985 год моя новая, не зависящая от прописки «среда обитания» расширилась необычайно и щедро пополнилась тбилисцами…
Конечно же, весь этот литературно-киношно-научно-артистический слой знал Параджанова и говорил о Параджанове бурно и разнообразно. Сергей был – возмутитель спокойствия! Им восхищались, возмущались, любопытствовали. О нем ходили слухи, легенды, сплетни, а иногда и невероятные враки. Что было, чего не было – понять было нельзя.  Я, например, запомнила одну сомнительную историю, которую слышала раза три, каждый раз по-разному. Вот она. Параджанов с друзьями (предположим, с Гией, Беллой, Шурой, еще кем-то) отправились в храм на вечерю (в зависимости от рассказчика компания и название храма менялись). Идет служба, на амвоне священник… Неожиданно Параджанов быстро идет к священнику, падает перед ним на колени и начинает целовать батюшке руки. Тот был очень смущен, но все-таки его благословил. Параджанов встал и в низком поклоне быстро попятился к выходу. Друзья за ним. Когда вышли из храма, они его обступили, стали спрашивать, что это было. А Параджанов стоит под фонарем надув щеки, молчит. Наконец, подставляет к губам ладонь и выплевывает на нее несколько сверкающих камней.  Показывает потрясенным друзьям. И сообщает: «Эти рубины и сапфиры я выкусил из перстней на руке священника. А вы что думали?!» Все ахнули, кто-то возмутился, кто-то нервно захохотал. А Параджанов, совершенно удовлетворенный, исчез в темноте.
Ну конечно, это был розыгрыш! То есть даже неизвестно – был ли. Все, абсолютно все с Параджановым могло быть. Но могло и не быть. Однако, если представить, что именно этот случай в самом деле имел место, то фокус объяснить просто: исполнитель заранее приготовил цветные камушки (между прочим, он называл себя сыном тбилисского антиквара – не знаю, так ли это) и в темноте положил их за щеку… А дальше – как по киносценарию – коленопреклонение, бегство на выход, надутые щеки, мерцание драгоценных камней на ладони.  
Он устраивал перформансы – вот что он делал всегда! Хотя и слова такого в СССР не было.
Параджанов был абсолютной звездой в самых разных социальных кругах, от тюрьмы до светских салонов.  Он творил ужасное, смешное и трагичное – из всего. И для всех. И при любых обстоятельствах... И, непостижимым образом, часто получалось – необычайно прекрасное.  
По всему-поэтому для тбилисцев он был, что называется, «вах!».
В его голове царил сложный, общекавказский многонациональный противоречивый дух. А еще страсть к красоте. Его фильмы были высоким и неожиданным для мира завораживающим художественным высказыванием, совершенно новым словом в мировом кинематографе. Им восхищались эстеты. Но он всего лишь искренне создавал именно красоту для всех, всенародное, глубоко трогающее, даже темную душу, кино. Такое, как «Тени забытых предков», мистический, мерцающий и никакими словами не объяснимый фильм о невозможности, невыносимости, гибельности любви – о гуцульских Ромео и Джульетте. Его посмотрели миллионы зрителей. Все смотрели это чудо, в том числе и я.
…Вернемся в Авлабар 1984-го, к процессии, во главе которой идет Параджанов и несет старый патефон. Впечатление от первой встречи осталось навсегда. А он, как мне кажется, всегда чутко ловил впечатление зрителей. Пусть даже единственного и случайного зрителя. В тот вечер публики было очень мало – погода была отвратительная. Зато я – точно была поражена увиденным. И почему-то до сих пор думаю, что он это заметил. В холодных сумерках, в тумане – заметил незнакомую женщину, спешащую по своим делам, которая в смятении застыла на ходу, открыв рот… И все-таки пошла за ним и его музыкантами. А ведь это, как я позже узнала, была просто репетиция «на натуре» одной из сцен будущего фильма «Пиросмани».
Впервые я попала в дом Параджанова со скульптором Гией Джапаридзе. Во дворе старого здания Гия устанавливал небольшую бронзовую цаплю, стоящую на одной ноге в центре маленького круглого бассейна с фонтанчиком, вполне типичном для тбилисского двора – в нем хорошо охлаждать в жару арбузы, дыни, вино... Красивый армянский мальчик пригласил нас наверх. В это время с веранды на втором этаже донеслись вопли и топот. Мы подняли головы. Я увидела, как толстая женщина бежит по веранде с тарелкой в руке. Вот она, как дискобол, швыряет свой снаряд в кого-то уже убежавшего, этот кто-то невидимый то ли плачет, то ли хохочет, а тарелка вдребезги разбивается о дверь. Если правильно помню, женщина была сестрой Параджанова. Потом все стихло, и мы спокойно поднялись в дом и познакомились.
Он часто творил представления такого рода, иногда на грани и за гранью приличий – для себя, для зрителей, для поднятия духа.
На мой взгляд, Параджанов был трагической личностью, но при этом совершенно не унылым человеком.  Больше того – не терпел уныния. Но трагедии, через которые жизнь вела Сергея (никогда не звала его Сержиком), многим казались чуть ли ни розыгрышами. Это было не так…
Меня, недавно приехавшую с Урала, края мрачноватого и молчаливого, Параджанов беспокоил, возмущал и смущал. Но одновременно и очень интересовал. А он, заметив мое смущение, мельком глянув, вспыхивал глазами и нарочно принимался рассказывать и показывать поострее, посолонее. Как мне казалось, специально для меня. Я краснела. А он смеялся и говорил:  «Вот цветок раскрылся, расцвел!» Я не могла этого вынести. Уходила. И вообще стала его избегать.
Но годы прошли… И я вспоминаю об этом с грустью и без всякого осуждения.
…Вот незадача, путаюсь в годах, потому что жила в Тбилиси долго, а потом множество раз приезжала и уезжала тоже надолго, даты и события в голове смешались. Но мне кажется, его знаменитая выставка в тбилисском Доме кино, на открытии которой я была, произошла после его последнего ареста – незадолго до или уже во время перестройки. Тогда за Параджанова вступились деятели культуры, он отсидел в предварительном заключении около года, а на суде его отпустили. Было это при Шеварднадзе. Параджанов уехал в Киев, а когда вернулся в Тбилиси, открыл невероятную выставку, которая стала событием мирового масштаба. Приехали отовсюду художники и корреспонденты, был там, конечно, и тбилисский фотограф Юрий Мечитов, наверняка тоже снимал все происходящее... Выставка ошеломляла, по всем параметрам она была совершенно невероятной новостью для тех далеких, вполне еще советских лет…
На ней, к примеру, присутствовал манекен по имени Сержик, вполне одушевленная личность. Вместо головы у Сержика была птичья клетка, и в ней сидел, изредка хлопая крыльями и картаво ругаясь, живой попугай. У этой «головы» была седая борода Параджанова и его же старая шляпа. «Сержик» – как бы сам Параджанов работы Параджанова, был центром выставки. Автор пришел вместе с красавицей женой Светланой и сыном Суреном, специально приехавшими из Киева. Народу было битком, так что выставку посмотреть было не просто. Только на следующий день, когда народу и фотовспышек было поменьше, я смогла все рассмотреть подробно: фантастические инсталляции и коллажи, эскизы костюмов, раскадровки знаменитых фильмов Параджанова… Но наибольшее впечатление произвели на меня его тюремные рисунки и поделки времен самой первой «командировки» автора «на зону». Материалом и инструментом для творчества там было лишь то, что можно было добыть в камере или бараке. Художнику годилось все, от окурков, которыми, оказывается, можно рисовать, до картонок, содранных с тюремных посылок – годились вместо полотен. Из крышек из фольги, которыми тогда закрывали молочные бутылки, Парджанов создал как бы коллекцию римских монет с профилями римских императоров… Работал он и ржавыми гвоздями, и зубными щетками. А как повезло художнику с порошком для чистки зубов и ваксой для башмаков! И даже хозяйственное мыло работало клеем для коллажей.
Шариковые ручки появились гораздо позже, они подоспели к последнему, перед-перестроечному аресту художника. На необычайной выставке в тбилисском Доме кино были представлены десятки, если не сотни рисунков этого периода. Целая стена выставки сплошь состояла из них, из разноцветных, сделанных цветными шариковыми стержнями на случайном мусоре – на конвертах, промокашках, газетных обрывках, на листочках, вырванных из школьных тетрадок и записных книжек, даже из неинтересных библиотечных книг. Что на них было? Портреты сокамерников, и – по памяти – тех, кто ждал его на воле, и просто сюжеты реальной жизни на реальной зоне. «Капричос» Гойи отдыхает. Сюжеты страшные, смешные, чудовищные. Философские и просто издевательские. Но до чего же талантливые! Автор и в самом деле был мастер. И времени своего зря не терял.
Так пчелы сочатся медом и прополисом, как большой художник – искусством. Ему не важно, где и какие «цветы жизни» дают ему пыльцу и нектар.
У меня в Тбилиси был старший друг, Виктор Николаевич Джорбенадзе. Архитектор, образованнейший человек, объехавший и изучивший храмы и крепости русского севера и шедевры архитектуры половины Европы. Был он профессором тбилисской Академии художеств. Не только старые друзья, но и молодые архитекторы, его ученики, знали и (в разговорах между собой) пользовались детским прозвищем Джорбенадзе – Буца…  В то время в Тбилиси достраивалось одно из самых красивых, странных, но гармоничных, зданий, какие мне приходилось видеть. Вообще-то автор задумал храм четырех религий, однако начальство надеялось на новый Дворец бракосочетаний. Автором проекта был Виктор Джорбенадзе, и я была об этом наслышана. К счастью, очень скоро меня с ним познакомил его друг, архитектор Гига Батиашвили. Он привел меня в один из старинных особняков, еще в девятнадцатом веке построенных, как говорили тбилисцы, «на бровке». То есть на кромке обрыва прямо над Курой, сразу после Метехи… Это была уже ветхая изящная ампирная, хотя и деревянная, постройка с голубой верандой, выходящей к реке. Насколько помню – дом князей Мачабели. Здесь по предложению Союза архитекторов и Мэрии и поселился архитектор Джорбенадзе. А вместе с ним и все его, собранные за долгую жизнь, коллекции тбилисского интерьера – тысячи предметов.  Там, в этом чудном скрипучем доме, мы с Виктором Николаевичем не только познакомились, но и подружились. А он, как оказалось, был давним, с юных лет, другом Параджанова.
Отношения у них были далеко не идиллические, они часто спорили. И это не всегда был «высокий спор»... Параджанов, невероятно азартный человек, мог, если ему что понравится, взять да и утащить. Как считал, он имел на это право. А коллекции Буцы официально стали музеем тбилисского интерьера, то есть собственностью города. Он был назначен мэрией хранителем своей коллекции – так я понимаю. Некоторые ссоры друзей происходили при мне. Глядя на них, можно было бы умереть со смеху, но иногда и всерьез испугаться. Параджанов начинал, как тигр, ходить по комнате. Вот он тычет пальцем в шкафчик и говорит: «Ты помнишь, кто это принес?» – «Это ты принес», – отвечал Виктор. Параджанов шел дальше. «А вот эту персидскую парсуну семнадцатого века, ты помнишь, кто принес? Это я для тебя отыскал!» – шторм начинал крепчать. Джорбенадзе как бы еще спокойно сидел на воронцовском диване под картиной Елены Ахвледиани, но уже нервно закуривал папиросу. А Параджанов пускался в крик: «И ты – ТЫ! – зажимаешь какой-то съеденный молью ковер, который мне нужен для кино, для пятна в кадре! Ты не хочешь мне дать его даже на время?! Я тебе верну! Все верну!» – «Знаю я, как ты все возвращаешь, – холодно отвечал Буца, но грозно поднимался с дивана. – Ты и отыскать не сможешь мой ковер на своей свалке. Не дам!»
На самом деле они были близкие, очень верные друзья, и всегда поддерживали друг друга, как могли. Я хорошо это знала. А все же – волновалась за обоих.
Между тем времена наступали тяжкие…
Расскажу о последней их встрече, которой была свидетелем. Уже настал 1990 год, Буца перенес инсульт, дом не отапливался, не было и света. В Тбилиси всем было трудно. Параджанов заболел тяжело, он знал, что умирает. По каким-то своим последним делам пришел в Авлабар, и первым делом зашел к Виктору Николаевичу. Я там оказалась случайно – просто заходила иногда пешком с Московского проспекта, приносила хлеб или щепки для буржуйки, что стояла в спальне.
Там же, в спальне на стене всегда висели параллельно друг другу два светильника родом из Сванетии, это были оловянные, сложной конструкции держатели для факелов. Им, помнится, тоже не раз случалось становиться предметом спора между друзьями. Параджанов уверял, что именно он подарил их Буце, и пытался забрать обратно. Он говорил Буце: «Зачем они тебе?» – «Но ты ведь подарил», – резонно парировал Буца. Не помогало.
А в этот раз Параджанов молча подошел к ним, потрогал, подумал. И как бы вдруг догадался, как с ними быть. Он просто соединил два светильника крест на крест. Распараллелил. Они тихо звякнули и переплелись.  
У меня мороз по коже от воспоминания. Буца болен, Параджанов помирает…
Они оба молчали. И наконец Параджанов сказал о светильниках, не поворачивая головы: «Ну вот, теперь правильно. Это ты, а это я».
…Я бывала в прекрасном музее Параджанова в Ереване с моей подругой, армянской поэтессой Соной Ван. Мы обе пришли к выводу, что музей должен быть и в Ереване, и непременно – в Тбилиси. Параджанов был насквозь тбилисский человек, был сыном этого города и частью его души. Здесь жили несколько поколений его предков. Он называл себя «просто сыном тбилисского антиквара». Может и правда, был сыном антиквара. Доподлинно лишь то, что Параджанов никогда не бывал «просто». Как всякий большой художник он принадлежит не только своей судьбе, но, простите за пафос, миру. Он был собирателем грузинской старины, занимался историей и литературой всего Кавказа. Да, он армянин, тбилисский армянин. Это прекрасная каста.
Открыть его музей в Тбилиси было бы благородно и честно.
Я думаю, красота действительно спасает будущее мира. На мой взгляд, не все, что представлено в современном искусстве, можно назвать красотой. Но у Параджанова – получилось.  Время подтвердило. Его искусство выросло из самого густого замеса жизни. Слабое на такой почве не смогло бы выжить. Конечно, оно не умрет.  
От дома Параджанова ничего не осталось. Как и от того фонтанчика, в котором Гия Джапаридзе поставил бронзовую цаплю. Но, думаю, еще возможно и нужно по крохам собрать утраченное. Не это ли показала его огромная посмертная выставка в тбилисском Караван-сарае, которая прошла лет десять назад?

По материалам документального сериала Хосе Маджинере «Беседы о Сергее Параджанове».


Анна БЕРДИЧЕВСКАЯ

 
ДОЛГ

https://i.imgur.com/EaOAgSh.jpeg

Мераб Киладзе – хирург, доктор медицинских наук, профессор, заведующий кафедрой хирургии Тбилисского государственного университета им. Джавахишвили, руководитель департамента хирургии Американского госпиталя в Тбилиси.
Окончил Тбилисский государственный медицинский институт, лечебный факультет в 1980 г. Прошел научную и клиническую стажировку в клинике Мэйо, Рочестер (США), в университетских клиниках гг. Мюнхен, Вюрцбург, Франкфурт (Германия), а также г. Токио (Япония) и Национальных центрах хирургии и онкологии г. Москва (СССР, Россия).
Он бывший президент Общества Хирургов Грузии им. Мухадзе, член Американского колледжа Хирургов, Международного Колледжа Хирургов, член редакционного совета журнала «Анн. Итал. Хир.» (Рим, Италия), член Европейской ассоциации эндоскопической хирургии и Европейского общества хирургии.
В 1997 г. награжден Почетной медалью, в 2001 г. – Орденом Чести президента Грузии. В 1999 г. награжден Почетной медалью тысячелетия 2000 г. (ABI, США).
Эксперт в области общей хирургии Министерства труда, здравоохранения и социальной защиты Грузии. Почетный гражданин г. Батуми (Грузия).

Теплая летняя ночь. Среда. Как всегда, в этот день недели хирургическая клиника дежурит по городу. Вот и сегодня, вроде бы, обычное дежурство: поступают больные, уже сделано несколько операций, четыре часа утра. Тихо, скоро рассвет. Дежурная бригада отдыхает. В ординаторской сидит молодой, но уже достаточно опытный хирург М., и делает запись в истории болезни пациента. Звонит телефон: дежурная медсестра просит именно его спуститься в приемное отделение и осмотреть больную, которую только что привезла машина «скорой помощи». Больная Х., молодая, приятной наружности женщина оказывается к тому же студенткой медицинского института, а к своим коллегам, настоящим и будущим, у М. отношение особенно доброжелательное. После первых же вопросов пациентка проникается доверием к симпатичному, уверенному в себе молодому доктору, от которого исходит какое-то неуловимое тепло, участие и спокойствие. Закончив осмотр и сделав соответствующие анализы, врач устанавливает диагноз – острый аппендицит. Показано срочное оперативное вмешательство. У больной имеется одна деликатная просьба:
– Доктор, у меня трехмесячный ребенок. Его должны скоро привезти. Пожалуйста, закончите операцию к шести часам, чтоб я смогла покормить ребенка.
М. на мгновение заколебался, смутно вспоминаяя что-то знакомое из своей жизни, но, быстро овладев собой, мягко и в то же время уверенно ответил, что сделает для этого все возможное, и, отдав соответствующие распоряжения, направился в операционный блок.
Пять часов утра. М. моет руки в предоперационной и начинает злиться, так как больную еще не привезли в операционную. Он все время поглядывает на стенные часы, а в мозгу сверлит мысль: надо закончить операцию к шести часам, надо успеть, слышишь, парень, надо. Он привык разговаривать сам с собой, часто подтрунивая над собой… Наконец появляются санитары с каталкой. Все, теперь надо успокоиться и спокойно сделать свое дело.
Так, операционное поле обработано, местная анестезия сделана. Разрез. Теперь в голове начинает стучать другая мысль: дай бог, чтобы все прошло нормально, без осложнений. Ведь все может быть…
Обычно М. оперирует быстро, уверенно, без суеты и лишних движений. Хирургическая техника у него прекрасная, да и практика, несмотря на молодой возраст, богатая, ведь оперировать он начал со студенческих лет. Но сейчас почему-то, выражаясь профессиональным языком, он начинает «дергаться»: каждые две-три минуты спрашивает, который час, злится на ассистента и операционную сестру без особых причин, спешит. А ведь вроде бы все идет нормально, обычно, и только М. знает, почему он так торопится. В голове опять рой мыслей, и одна подленькая мысль выходит на поверхность и услужливо спрашивает: в конце концов, а что случится, если с кормлением ребенка опоздать на 15-20 минут или на полчаса? Ничего особенного не произойдет, так ведь? Наверное, не произойдет…
Как часто мы хотим оправдаться, облегчить себе условия, избежать трудностей, выйти сухими из воды. Но от себя никуда не уйдешь, никуда не денешься, себя не обманешь. Хотя многие и пытаются – и ходят всю жизнь с определенным имиджем, с маской. Жизнь – игра, не так ли? И все мы в ней актеры. Ведь так говорят? Говорят. еще Драйзер утверждал: цените себя высоко, хоть бы и не по заслугам, и вас будут уважать. Общество в целом на редкость плохо разбирается в людях… Да, но ведь должны быть и такие, которые не носят масок, у которых свои, истинные лица. А маски… Маски надо срывать. Ведь рано или поздно истинная сущность человека все равно проявится.
Громкий внутренний голос перекрывает и заглушает все: нет, парень, нет, произойдет, произойдет. Не имеешь ты права увиливать. Операцию надо закончить вовремя, и ребенка надо покормить в шесть утра, и все. Баста. Вспомни ситуацию, которая случилась много лет назад с тобой и твоей матерью.
– Да, вспомнил – ответил себе М. – У меня долг детства, который я должен, просто обязан заплатить. И я сделаю это именно сегодня, сейчас. Обязательно сделаю. Или перестану себя уважать.
М. вдруг моментально успокоился, к нему вернулись обычная решительность, уверенность в себе и собранность. Движения стали четкими, правильными, выверенными. Все встало на свои места. Вскрыв брюшную полость, М. сразу обнаружил червеобразный отросток – воспаленный, утолщенный, инъецированный сосудами. Он ловко вывел его в рану, перевязал у основания, отсек и быстро удалил. Контрольный осмотр брюшной полости на предмет кровотечения или другой патологии. Все нормально. Теперь надо поскорее ушить рану и заканчивать операцию.
Внутренний голос поздравляет – молодец, парниша, ты парень что надо, теперь можешь петь. М. любил под конец операции напевать про себя различные мелодии. Особенно классическую музыку. А самый любимый его исполнитель – конечно же, неповторимый Лучано Паваротти. Вот и сейчас он начал мурлыкать себе под нос одну из его песен. Бригаде передалось хорошее настроение, заработали весело и дружно. Все прошло гладко. Светает. Наверное, это последняя операция за дежурство, и еще удастся отдохнуть и поспать часа два.
Все, операция закончилась. Который час? Без двадцати шесть. Прекрасно.
В предоперационной ассистент спрашивает у М., почему он вначале «дергался», и к чему была такая спешка.
– Понимаешь, мне в шесть утра надо обязательно позвонить одному близкому другу по очень важному делу, – объяснил М.
– Именно в шесть утра? – удивился помощник.
– А что в этом особенного? Дружба – понятие круглосуточное, не так ли?
Оба весело рассмеялись. Получилось удачно, подумал М. Он быстро переоделся, сменил халат и спустился в отделение. Приоткрыв дверь в палату, прислонился к дверному проему и во мраке палаты, благодаря коридорному свету, увидел сцену: на крайней слева кровати лежит счастливая мать, а рядом, закутанный во все белое, ребенок, который сопит и мирно сосет грудь. Белый, кажется, цвет невинности и чистоты, подумалось ему.
М. как-то сразу ощутил страшную усталость и в то же время необыкновенную легкость – по телу разливалось какое-то приятное, сладкое и большое чувство. На минуту он прикрыл глаза, и ему вспомнилась собственная история.
В небольшом портовом городе, где он родился, у его матери, когда ему было несколько месяцев, тоже случился приступ острого аппендицита. Ее оперировал в экстренном порядке известный в городе хирург А., которого, к сожалению, уже нет в живых, армянин по национальности. Он для него, маленького грузина, спас его маму. Сразу после операции его тоже повезли к матери для кормления, и он умудрился ударить ее ножками в живот, прямо по операционной ране. Его еще не раз привозили к матери в больницу. Наверное, с того самого времени и остались в памяти большой холл, высокая лестница, высокие белые стены и потолок, белые накрахмаленные халаты, ослепительная белизна кругом, чистота и ощущение специфического больничного запаха. Но может ли трех- или четырехмесячный ребенок что-либо помнить? Вряд ли. Но тогда откуда у него это видение? Неизвестно. Хотя все может быть…
А вот и его долг. Он же в долгу перед тем хирургом А., который тогда, тридцать лет назад, спас его маму. Что ж, он сегодня счастлив, потому что сполна и честно заплатил свой долг.
«Доктор! – позвали вдруг М. – Мы хотели бы с вами поговорить». Это родственники больной – муж, свекр и свекровь. М.  приоткрыл глаза, вышел из оцепенения и ответил: «Иду». Он мысленно благословил ребенка: «Будь здоров, дорогой. Расти здоровым, малыш. Только не ударь ножками маму по животу, как я когда-то, а то ей будет больно». И направился в ординаторскую. Там он коротко рассказал родственникам об операции, отметил, что все прошло нормально, и больная скоро поправится. Родственники, на вид люди солидные и состоятельные, поблагодарили М., и муж пациентки, немного смутившись, протянул конверт с гонораром. М. мягко отклонил его руку и вкратце объяснил, почему не может принять гонорар. У свекрови на глазах выступили слезы, все как-то притихли… Потом еще раз поблагодарили врача и вышли из ординаторской.
Слава богу, хорошие оказались люди, отметил про себя М., все правильно поняли. Надо будет рассказать об этом случае маме, она очень обрадуется.
Сделав запись в истории болезни, М. отложил ручку и вновь задумался. А ведь тот хирург А., из маленького портового города, тогда тоже не взял гонорар. Да, история повторяется. Кто знает, может быть, и этот малыш, когда вырастет, тоже станет врачом. Возможно, хирургом. И, конечно, будет помнить об этом эпизоде своей жизни, о котором ему наверняка расскажет его мама…
И он тоже по-своему заплатит свой долг.
Все мы когда-нибудь платим свои долги. Правда, каждый по-своему...


Мераб КИЛАДЗЕ

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 59
Воскресенье, 25. Февраля 2024