click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Думайте и говорите обо мне, что пожелаете. Где вы видели кошку, которую бы интересовало, что о ней говорят мыши?  Фаина Раневская
Творчество

Я ШАГАЮ ПО ПЛАНЕТЕ

https://i.imgur.com/Jd7PKnD.jpg

Нас познакомила лошадь – Белая Грива. И старичок, гостивший у сына в городе и скучавший по родным горам, любимому селу, где прожил всю жизнь и где осталась могила его верной супруги. Как тосковало ее материнское сердце по сыну, как ждала она его каждый день! Но не так просто преодолевать расстояние, когда там, далеко, учеба, работа, молодая семья… Так и не дождалась. А еще лошади – надежные и преданные друзья, оставленные на попечение соседа. Но разве чужой человек сможет так любить, так заботиться о них, как он сам? Да еще случилась беда – заболел пожилой человек в городе,  а заботливые сын с невесткой не отпустили домой, в родные горы. И тут увидел он на площади лошадь, катающую детей, обрадовался, залюбовался и больше затосковал. Даже имя ей придумал – Белая Грива. Молодой парнишка, с которым старик познакомился на базаре,  проникся жалостью к своему соотечественнику, узнал, где живут хозяева лошади и отвел к ним своего старшего друга. Хозяин лошади понял, в чем дело, радушно принял приезжего человека, с трудом говорившего по-русски, угостил, рассказал о себе – добрые люди всегда найдут общий язык. А потом подвел к лошади и сказал: «Скачи давай!» Гость с легкостью оседлал ее и поскакал навстречу ветру, совсем как там, на родине, в Армении, и благодаря Белой Гриве вновь обрел уверенность и надежду.
Вы заметили, сколько добра, человечности, тепла и света в этом коротком рассказе замечательного писателя Давида Арутюняна? Все его творчество именно такое – светлое и человечное. И не имеет значения, о ком его истории и где они происходят – это обо мне. Или о моих родных,  соседях, друзьях…Потому что мне близки и понятны эти ценности: как любовь к животным, забота о родителях, верные, добрые люди, встречный ветер и неугасающая  надежда.
Давид Хачатурович Арутюнян родился в Тбилиси, здесь провел детство, юность, молодость. Окончил третью мужскую гимназию, жил на улице Ованеса Туманяна, в доме, из окна которого была видна синагога, затем выучился на  инженера железнодорожного транспорта, работал инженером-конструктором авиационно-технической базы Тбилисского аэропорта. Но в нем всегда жило творчество, поэтому он – писатель, поэт, переводчик, художник, сказочник, автор сказочной повести «Волшебный город Дореми», повести о детстве «Розовый город», об отце – жертве сталинских репрессий, который провел 9 лет и 7 месяцев в Вятском лагере, «Жил Христофор», циклов «Рассказы Темного тупика», «Картинки старого Тбилиси», рассказов «Медаль», «Алюминиевый крестик», «Аблава» и других. Несмотря на то, что семья переехала в Армению, а потом в Россию, родной Тбилиси остался жить в душе, в рисунках и рассказах: «Балконы, покосившиеся лестницы, ведущие с этажа на этаж, дворы и дворики с развешанным бельем, ветхие черепичные крыши, кирпичные дома, акации, спасительная тень которых была прибежищем игроков в нарды летним душным днем…» «Никто, наверное, не задавался целью посчитать сколько национальностей представляли обитатели домов Темного тупика. Как речушка вливается в огромную горную реку, так и он своим многоголосьем и разноязычным говором вливался в Аргутинскую улицу».
«Я помню все чудные мгновения», – говорил он. Так детально и ясно писать о самых ранних годах своей жизни  мог только человек, не потерявший своего детства. Например, воспоминание о первом снеге или о восторге от бенгальских огней: «И было мне три годика тогда, Осталась память сердца навсегда». Или о переходе через Ишачий мост: «Старый мост в детстве страх наводил на меня. Там внизу был бурлящий поток. Если с мамой шли по мосту среди дня, Бросить взор на Куру я не мог».
Давид Хачатурович – автор сборника стихотворений к армянским пословицам – «Книга совы» и к картинам старого Тбилиси художника Вагаршака Элибекяна.

«На рынках вечно суета
Для всех открыты ворота
Шайтан-базар шумит весь день
Входите все, кому не лень…»

Здесь и Нарикала, и Кура, и базары, и кинто, и фаэтоны, и духаны – весь колорит старого города.
«Как осенние листья прошелестели годы», но однажды он вернулся в родной город. «Я бродил по местам своего детства и ноги сами понесли меня к школе… Подул ветерок, я закрыл глаза. Далекие голоса детства доносились издалека». Тоска по родному городу осталась на всю жизнь. «Хоть бы раз «антоновку» из Грузии мне моя фортуна принесла!»
Совсем недавно, в феврале, этого замечательного человека не стало. Всего несколько недель тому назад он писал на своей страничке в фейсбуке: «Аджарские хачапури в подвальчике на Руставели вместе с графином газировки от Лагидзе – незабываемое удовольствие».

«Что в памяти оставлю о себе?
От деда мне доставшееся имя,
Роман в стихах о папиной судьбе
И дневники с раздумьями моими.
Фотоальбом, запечатлевший время
От детских лет до нынешних Годин
И опусов моих нескладных бремя
Да живописных несколько картин.
Три повести и переводы также
И книжки самиздата – целых пять.
Пожалуй, все оставлю: то, что нажил
И стану где-то в космосе витать».

Но свет, который горел в его доброй душе, не погас, а передался сыну – необыкновенному человеку, детскому писателю, журналисту, сценаристу Карену Давидовичу Арутюнянцу, с которым меня познакомила все та же лошадь – Белая Грива! Он увидел рассказ отца на моей странице и поблагодарил меня, а я сказала, что он с моей бабушкой однофамильцы и что мои предки из Карса. «А мои – из Эрзерума»,- ответил он. Значит, общие корни, горе, трагедия… «Мой прадед по линии мамы владел в Эрзеруме двумя синематографами». И мой прадед был связан с кино, здесь, в Тбилиси  – начинал киномехаником у итальянцев братьев Риччи, которым принадлежал кинотеатр «Паллас» (затем «Амирани»), когда еще кинопроекторы работали на газовых углях. Позже он стал  директором кинопроката. А еще общее – Кукийское кладбище, где покоятся наши предки…
Карен Арутюнянц родился в Тбилиси, где провел счастливое детство, затем семья переехала в Ереван, где он окончил школу, политехнический институт, а потом ВГИК в Москве, куда позже переехали родители и где он живет по сей день. Он издавал газеты и журналы для детей, написал повести «Я плюс все», «Пончик идет по следу», «Иванушка первый, или Время Чародея» и др. Карен Давидович много времени проводит с детьми, которые учатся с ним писать забавные истории, излагать свои мысли, говорить обо всем, например, о небе, о смехе, о нежности и любви, фильмах, знакомит со своим творчеством, учит верить в сказку. С детьми можно все – мечтать, что будет в 2029 году, провозгласить Международный день птиц, морей, деревьев, динозавров или написать книгу про кота, который ходит вверх тормашками. Все получится, главное – иметь фантазию и доброе сердце. Все это обсуждается на встречах в библиотеках, школах или литературно-театральном клубе «Не сердите попугая». «Мы создаем миры!» - говорит Карен Давидович.
А совсем недавно вышла книга, в которую вошли две автобиографические повести отца и сына – Давида Арутюняна и Карена Арутюнянца – «Две повести о детстве», которую я получила в подарок и с удовольствием прочитала. Это книга о детстве мальчиков и девочек, живших в сороковые и семидесятые годы двадцатого века. Каждая глава книги отзывается в сердце, перекликается с моей жизнью – думаю, так будет с каждым, кто ее прочитает. Например, сороковые, военные годы, которые Давид Хачатурович провел в Ереване у бабушки с дедушкой, оживили во мне рассказы моей бабушки о том времени. Вот эпизод, когда дети общались с немецкими военнопленными, работавшими на стройке, жалели их, усталых и худых, и угощали персиками, а один немец смастерил для них игрушку – акробата. Внук рассказал об этом дедушке, а дед сказал: « И немцы ведь люди… Может, он вспомнил своего сынишку и загрустил, а может быть, он, как честный человек, мучается, что участвовал в такой жестокой войне, народ ведь не виноват». Моя прапрабабушка тоже приводила военнопленных, работавших в Тбилиси, домой, жалела и делилась совсем не лишним куском хлеба. Однажды привела белобрысого, тощего мальчишку, разбиравшего с другими военнопленными кирху на Марджанишвили. Он увидел на стене фотографию моего деда – офицера в черной рамке, все понял, опустился на колени и заплакал. «Это муж моей внучки, – объяснила ему добрая старушка, – но ты не виноват, это Гитлер, ты ешь, ешь…». В этой книге описывается разное время, но ценности одни у всех на все времена: семья, дружба, первая любовь, верность, доброта, отзывчивость… И детство!
Удивительно, как оба автора сохранили в себе детство! Я считаю, что это самое главное время жизни, самое яркое, теплое, наполненное голосами любимых людей и ароматами. Для меня это аромат акации, которой было так много вокруг маленького кирпичного дома у парка Муштаид, где я росла. Кто-то или что-то должны обязательно возвращать в детство, чтобы ничего не стерлось, не забылось… А еще очень важно, когда ты не с чьих-то слов знаешь историю своих бабушек и дедушек, а живешь с ними, наблюдаешь их жизнь. Они оставляют глубокий след в душе и в памяти. И, конечно, детство создают родители. Вообще, семья. «Всего лишь надо почаще разговаривать друг с другом…И слушать. Слушать, впитывая в себя нашу общую судьбу», – пишет Карен Давидович. Мне кажется, дети, которые получили достаточно тепла, внимания и любви от родных, не теряют своего детства никогда. И способности мечтать и фантазировать. И любить. И хранить память.
«Я всматриваюсь в лица своих предков на фотографиях и вижу совершенно точно одно – какими цельными, уважающими себя и жизнь были эти люди», – говорит Карен Давидович.
«Очень красивые у меня бабушки. Души у них чудесные». Я тоже так думаю о своих предках и особенно бабушках – обе были интересные, каждая по-своему, настоящие старые тифлиски, как я их называла. Кстати, одну из них тоже звали Катя, как и бабушку Карена Давидовича. Мы очень  любили наших Кать…
«Я помню эти детские вечера, когда сидишь в поликлинике в коридоре… и ждешь маму. За окном город, приглушенные звуки, в небе проносятся стрижи… А потом мы заходим в гастроном и покупаем конфеты и сгущенку, и весело идем к дому… А может, еще дует ветерок, наш чудесный южный ветер с гор, с Тбилисского моря, на котором здорово летом, оно почти настоящее, а дальнего берега не видно совсем, и там, наверное, океанские лайнеры плывут себе в Африку… А мама смеется так весело. И мне тоже хорошо…».
«8 марта 1961 года поженились мои папа и мама. Мама тогда училась в Ереванском университете и папа приехал к маме из Тбилиси и предложил руку и сердце. Они знали друг друга с послевоенного детства, они выросли на улицах Туманяна и Леселидзе, в Темном тупике на Майдане, в окружении Куры, серных бань, синагоги, христианских церквей и самых шумных, печальных, трудолюбивых, веселых, разных и чудесных соседей в мире», – рассказывает Карен Давидович.
«Мама и дедушка жили на Леселидзе, 51. Я у дедушки часто бывал, ел «Мишку на севере» и смотрел, как он делает протезы. Мы с моим дедушкой сидели молча.
Он – один из лучших протезистов Тбилиси – колдовал над зубными протезами, а я разглядывал одну из копий, сделанных дедушкой с полотен французских пейзажистов -романтиков.
Когда-то дедушка собирался стать художником, но его в Академию не приняли. Не то сословие. Из буржуа. А это была на тот момент Грузия советская.
Словом, он тихо колдовал над своими протезами.
Я тихо разглядывал какого-нибудь Дюбуа.
Это одно из самых откровенных и пронзительных общений в моей жизни.
Ещё мы так же молчали с моим отцом. Реже, чем с дедом. Но это было».
А мне запомнились слова дяди главного героя повести Давида Хачатуровича «Розовый город», архитектора Ашота, когда мальчик увидел, как заделывают трещину на доме, в которой жили воробушки, переполошился и стал звать всех  на помощь, и они побежали просить рабочих оставить небольшие щелки для птиц. Рабочие удивились, как можно думать о птицах, когда вокруг война, голод, а дядя сказал: «Чтобы воспитывать в наших детях ненависть к насилию, мы должны думать о птицах».
Семья передала мальчику свою мудрость и жизненные принципы, мальчик вырос и передал своему сыну, сын – своему, Нареку, который талантливый музыкант, и  пойдет добро из поколения в поколение. Поэтому читают ребятишки сегодня в рассказах Карена Давидовича: «Если ты пес по имени Пончик и твой хозяин ушел в магазин и не вернулся, разве ты бросишь его в беде и не отправишься на поиски друга? А если кот, с которым ты живешь под одной крышей, свалился с форточки и его похитили, чтобы продать в бродячий цирк, разве ты не захочешь вернуть его?..» И эти уроки дружбы, преданности, верности – самые важные в жизни детей, они остаются в сердце. А еще Давид Хачатурович единственный из всех, кого я знаю, вспомнил осликов, как героев войны – ведь мы привыкли читать о лошадях и собаках. А эти молчаливые труженики таскали на себе оружие и боеприпасы к огневым точкам, когда немцы рвались на Кавказ. И благодаря этим осликам герой одного из рассказов получил медаль «За оборону Кавказа».
Мне кажется, очень особенные люди могут писать о детях и о животных. Искренние, открытые, непосредственные, немного наивные, незащищенные, когда один на один с жизнью, людьми, ураганами, с душой нараспашку, мыслями без утайки. Это как босиком под дождем, без зонта, дождевика, капюшона… У них как-будто и родничок не окончательно твердеет, они не закрываются в себе, не покрываются твердым панцирем, поэтому связаны и с этим миром, и тем, откуда пришли и куда уйдут.

«Я шептал и не раз:
– Я шагаю по этой планете.
Я иду к горизонту, за белой чертой миражи.
Мы летаем там в детстве. Мы честные славные дети.
Там несутся по небу мечтами и правдой стрижи.
Там так хочется жить, там так хочется смелости первой.
Там отвагой вершины уж взяты на сотни веков.
И любовью беспечной, любовью Адама и Евы,
там колышется облако самых невидимых снов.
Я дойду. Мы дойдем. Мы прибудем назначенным сроком.
Встретят нас те, кто раньше дошел. Кто желал и мечтал.
И мы дальше пойдем. Ведь рифмуются ангелы с Богом.
Да. Дойдем. Да. Пойдем.
Тот, кто выдумал – верил и знал».
(Карен Арутюнянц)

«Человек должен жить для кого-то», – говорит Карен Давидович и, помимо занятий и общения с детьми, ухаживает за совершенно слепой мамой, став ее глазами, руками, надежной опорой, связующей ниточкой с внешним миром, радостью… Я понимаю его и соглашаюсь. Только добавлю: человек должен жить, как дети, искренне, изо всех сил и от всей души.


Анаида Галустян

 
СКАЧИ, БЕЛАЯ ГРИВА!

https://i.imgur.com/mMfd67D.jpg

Весь долгий день старый Артавазд проводит в одиночестве. Сын и невестка с утра до сумерек заняты в своем научно-исследовательском институте. Сидит Артавазд, смотрит в окно на дорожку, бегущую между панельными девятиэтажками, заросшую по обочинам крапивой и удаляющуюся в перспективу, в конце которой виден отрезок главной улицы городка. Чуть дальше за ней возвышается стена леса. В городке много велосипедистов. То и дело они мелькают на этом отрезке вперемешку с автомобилями: туда-сюда, туда-сюда. Чтобы отвлечься от тягостных дум, он принимается считать проезжающих, но сбившись, бросает это занятие. – Эх, – вздыхает старый Артавазд, – хоть бы разок по той дороге кто-нибудь на коне проскакал. Душе стало б легче. И зачем я согласился сюда приехать? Надо было настоять, чтоб сами ко мне прилетели. Оставил дом, деревню. Лошадей… Пускай бы жили себе, как жили, без меня. На что я им здесь нужен? Лишняя обуза. Обедают и то в институтской столовой. Вся жизнь у них по графику. Снова и снова корит себя Артавазд за то, что в 98-м году подался на уговоры сына с невесткой и прибыл к ним в Академгородок погостить. В конце восьмидесятых по направлению университета Сурен стал работать здесь, в институте химии. Сперва в общежитии жил, потом женился на русской девушке из Херсона, Елене, и вскоре им дали однокомнатную квартиру, эту самую. Сколько просил их Артавазд, чтобы почаще навещали родителей, хотя бы на неделю летом в деревню прилетали. Да разве слушались. У них, у молодых, всегда свои интересы бывают. То писали, что вместе над диссертацией трудятся, не до отпуска, мол. То им путевку в Болгарию дали, жалко такой случай упускать. Бедная Мариам извелась от тоски, все о Сурене только и говорила. А потом прилетели, примчались, да по печальному поводу – на похороны матери. И еще через год, как и положено, снова побывали в деревне. Так годы и прошли. Сельский фельдшер Цолак Ахвердян не советовал ему пускаться в дальнюю поездку. После смерти Мариам сердце у Артавазда стало пошаливать, да и за семь десятков давно перевалило. Правда, он не очень обращал внимания на свое состояние, не до болячек было. В деревне все хозяйство развалилось, некому стало его налаживать. Попробовали кооператив организовать. Его, Артавазда, к трем оставшимся в хозяйстве лошадям приставили, как бывшего колхозного конюха. Надо было об их пропитании заботиться, траву летом косить, сено на зиму заготавливать. Он ведь всю жизнь свою в конюшне, можно сказать, прожил. Трудился в поте лица. А Сурен с Еленой все звали и звали к себе в Подмосковье. Что оставалось делать? Собрался в конце концов, взял корзину с крестьянскими гостинцами и, оставив лошадей Вачику, едва ли не единственному в деревне юноше (ведь все парни разъехались: кто в армию, кто в город учиться, а кто и вовсе за границу подался), налегке отправился в путь. А Вачику наказал: «Приглядывай, родной, за лошадками хорошо. А я скоро вернусь. Поживу у сына с неделю и назад, в наш Лернаовит. Помни – лошадки ласку любят». Что думал, что вышло. Надо было послушаться Цолака Ахвердяна. Не успел спуститься с трапа самолета, как, глотнув холодного северного воздуха, почувствовал боль в сердце. Всю дорогу, пока ехали в такси, под левой лопаткой сильно ныло. Однако Артавазд виду не подавал, что худо ему. Разговаривал с Суреном, отвечал на расспросы водителя об Армении, как, мол, там нынче. До самого дома держался старик. Но как только в квартиру вошли, такая боль пронзила грудь, что пришлось вызвать «скорую». Ровно один месяц лежал он в больнице с инфарктом. А потом, когда подлечили и выписали, сказали; что в ближайший год он должен забыть о возвращении к своим горам. Если хочет пожить еще некоторое время, подаренное ему судьбой. Вот и пребывает здесь старый Артавазд уже второй год и мается. Просил Сурена дать денег на билет, отпустить домой. Да он непреклонен, боится за отца. И невестка туда же: «Что вы, дядя Артавазд (так она его зовет), вам лететь самолетом нельзя ни в коем случае. Пока. Разве что только поездом, да и то в спальном вагоне. Но ведь вы лучше нас знаете, что поезда из России в Армению не ходят. Так что живите себе и ни о чем не думайте. Мы вас с Суриком любим, ничем не беспокоим. Гуляйте в лесу. Скоро ягоды пойдут, грибы. Вам на воздухе нужно бывать!» Артавазд благодарил ее за заботу и, чтобы не обидеть славную женщину, обещал следовать ее советам. Он и впрямь стал чаще выходить из дома. Бродил по главной улице, то и дело сторонясь велосипедистов и уступая дорогу встречным «собачникам», выгуливающим разномастных собак – больших, маленьких, огромных, ростом чуть ли не с осла; гладкошерстных, мохнатых. Как-то повстречалась девочка, ведущая на поводке кавказскую овчарку. Как он ей обрадовался! К этой породе он относился с уважением. И зачем ее держат в квартире, подумал с досадой. Такому псу овец бы сторожить в горах. Эх, люди, люди… Странно все как-то поступаете. Вот и соотечественники, из тех, что «временно» оставили родные места в поисках заработка, тоже странные. Встречает их здесь иногда Артавазд, хотелось бы пообщаться, да только держатся они как-то недоступно. Завидев земляка, почему-то взгляд отводят. С одним молодым человеком, правда, на местном базаре он иногда перекидывается парой слов. Этот не такой, как другие, словоохотлив. Лет ему 35. Сказал, что Ереванский университет окончил, по специальности философ. Да вот работы дома нет, в Россию приехал. Думал, здесь его профессия понадобится. Не вышло. На базаре менеджером устроился. Иной раз стоит за прилавком, астраханские арбузы продает. Колей звать. Веселый такой. «Не скучай, – говорит, – айрик джан, время все лечит. Потерпи немного, отправят тебя домой». «Тоскую я, сынок, по нашим горам, – отвечает Артавазд. – По деревне скучаю, по конюшне. Во сне даже лошадок моих вижу». Однажды придя на рынок, чтоб повидать Колю, старый Артавазд застыл от изумления: какая-то женщина водила по тротуару белогривую лошадку, катая на ней детей. У уличного фонаря выстроилась небольшая очередь мамаш с малышами. Глаза маленьких всадников светились счастьем. Прохожие улыбались, глядя на непривычную для городка живописную сценку: лошадка послушно следовала за хозяйкой, кивая головой в такт цокоту копыт. Женщина разрешала угощать ее морковкой, которую сама же давала детям. Малыши с восторгом протягивали лакомство лошадке, а та, оборачиваясь к ним мордой, осторожно принимала дары мягкими губами и с хрустом съедала, благодарно помахивая хвостом. Артавазду вдруг страстно захотелось подойти к ней, обнять благородное животное за шею, погладить гладкую шелковистую кожу, ощутить прикосновение бархатных губ. И сказать что-то доброе, ласковое ей и всем этим чудным светловолосым деткам с голубыми глазами. Но он подавил в себе столь несоответствующий, как он думал, его возрасту порыв. К тому же старый Артавазд плохо говорил по-русски. «Что люди скажут?» – мелькнуло в голове. Он постоял некоторое время, любуясь трехлеткой (так он определил ее возраст по стати) и затем ушел. В ту ночь он долго не мог уснуть. Все ворочался в кровати, кряхтел. Белая Грива (так он мысленно прозвал кобылку) всколыхнула его истосковавшуюся по деревенскому быту душу. Неудержимо потянуло к конюшне, лошадям. Он остро ощутил запах взмокшей попоны, лошадиного пота. И даже услышал отдаленное ржание. Открыв глаза – сон стал одолевать под утро, – он вслушивался в тишину, пытаясь понять, что это было: сон или галлюцинации. И тут, как озарение, его осенила простая и вместе с тем прекрасная мысль: пойти к Коле-философу, разузнать, где живет владелица Белой Гривы. – Зачем она тебе? – хитро сощурился Коля, когда Артавазд явился к нему на другой день. – Извелся без работы, Коля джан. А тут, думаю, возможность появилась… – С дамочкой познакомиться, что ли? – пошутил балагур-философ. – Вай, что ты говоришь? Я ведь не какой-то там кавалер. У меня серьезное предложение. Денег не надо, сочту за удачу, если позволит иногда за лошадкой присматривать, покуда здесь я. Узнай, пожалуйста, а?! – Хорошо, дядя Артавазд, – посерьезнел Коля. – Сейчас схожу у местных разведаю. Ты пока возле прилавка постой. Минут через двадцать он вернулся. – Вот как обстоит дело, дядя Артавазд. Я все узнал. Помощь твоя, к сожалению, не потребуется. Хозяйка лошади, Клава, живет в деревне, в пяти километрах отсюда. За лошадью смотрят и муж, и сынок ее, и старый свекор. Хозяйство у них небольшое – гуси, козы. Сами управляются. Но если желаешь, пойдем познакомимся. Говорят, старик у них хлебосольный. Сможешь пять километров пешком прошагать до деревни? Артавазд посмотрел с укоризной, улыбнулся: – Спасибо, Коля джан. День выдался погожий. Майский ветерок дул в спину, шелестел молодыми листьями в березняке. В извилистой, почти неподвижной речке отражалось белесое небо с причудливыми облаками. Идти было легко и приятно. Впервые за много недель Артавазд дышал полной грудью, свободно. Коля всю дорогу балагурил, вспоминал студенческие годы и незаметно, миновав большое картофельное поле, окаймленное лесозащитной полосой, путники подошли к деревушке, забавное название которой – Клубни – значилось на указательном щите. – Здешние места картошкой богаты, – бросил Коля. – Наверное, потому так назвали. – Э… э… вкуснее мартунинской нигде нет! – отозвался Артавазд. Какой-то мальчуган, погоняя хворостиной стайку гусей, появился из-за изгороди. – Где дом деда Игната, малец? – окликнул его Коля. – Вам че, мой дедушка нужен? – удивился мальчик. Отпустив гогочущих гусей пастись самостоятельно, он деловито прикрикнул на вожака стаи, чтоб не уходил далеко от дома, и сказал незнакомцам: – Пошлите, провожу вас до деда. Дед Игнат оказался кряжистым стариком лет восьмидесяти, с широкой серебристой бородой и усами. Густым басом, который вполне бы подошел старосте церковного хора, он степенно пригласил гостей «войти в горницу», сдержанно приняв из рук Коли бутылку «Смирновской». – Сноха с моим сыном в райцентр уехала. Вы уж не обессудьте за скромное угощение, – говорил он, доставая из холодильника закуску – сыр с колбасой и расставляя на столе стопки. – Пойди, Ваня, принеси из погреба огурчиков, – обратился к внуку, ожидавшему в дверях поручений. – Ну что ж, значит, выпьем за знакомство, – торжественно произнес Коля, когда все сели за стол. – Дядя Артавазд из Армении. Он бывший колхозник, специалист по лошадям. На днях лошадку вашу увидел около рынка в городке, ну и… – Неужто купить желает? – удивился хозяин. – Так ведь мы ее, голубчик ты мой, не продаем. Ни за какие деньги! – Да нет, об этом и речи нет. Просто… Коля запнулся, не зная, как поделикатнее объяснить старику о цели их необычного визита. Однако дед Игнат не дал ему пребывать в замешательстве. Обратившись к Артавазду, участливо спросил: – Стало быть, по лошадям тоскуешь? Коли так, то все понятно. Я ведь и сам сызмальства все при лошадях находился. Так что не тужи. Посидим маленько, покалякаем, а потом отведу тебя до нашей кобылки. За огородом она пасется. После второй стопки старики оживились. Дед Игнат стал рассказывать о том, как в сорок первом уводил колхозный табун от наступавших на Москву фашистов, как потом записался добровольцем в конный полк к генералу Доватору. – А мне едва десять лет исполнилось в ту пору, – сказал Артавазд и поразился тому, что вдруг складно заговорил по-русски и никто не смеется над его речью. – Все мужики из нашей деревни ушли воевать, одни женщины, дети да старики остались. Председателем стала тетя Мануш. Пришла к нам домой и сказала моей матери: «Пошлешь своего Арто в конюшню. Назначаем его помощником конюха. Он у тебя смекалистый, да и животных любит – приметила. Особенно лошадей. – Как же можно их не любить? – перебил дед Игнат и обратился к Коле: – Ты, молодой человек, городской, не знаешь – вернее коня друга нет! Многое могу поведать о лошадиной верности, да гляжу не терпится вам обоим на Звездочку нашу посмотреть. Пошли, что ль, на улицу? Он выпрямился, встал из-за стола и позвал внука, который, притаившись в сенях, с любопытством прислушивался к разговору взрослых. – Че, дедушка? – мигом отозвался мальчик. – Сходи в сарай, вынеси звездочкину сбрую. Идем лошадку показывать деду Артему. Улыбаясь, дед Игнат обнял Артавазда за плечи, спросил: – Ничего, что имя твое переиначил? Больно трудное оно для моего слуха. – Не обижаюсь, Игнат джан, – успокоил Артавазд. А Коля добавил: – У нас, армян, имя Артем очень уважаемое. Микояна, авиаконструктора “МиГов” так же звали. Звездочка щипала молодую майскую траву, густым ковром поднявшуюся над землей после дождей. Светло-песочный окрас ее туловища на фоне зелени не казался столь белым, как в первый день встречи Артавазда с лошадью. Лишь хвост и грива белели, как нависшие над полем облака. – Красивая… – сказал Коля. – Да, парень, все стати у ней хороши, – с гордостью поддакнул хозяин, – соловая лошадка, ладная. Он посмотрел на внука, согнувшегося под тяжестью сбруи, усмехнулся: «Что, Ваня, запарился? Ну дай дяде Артему уздечку. Доставим человеку удовольствие лошадку снарядить». Артавазд подошел к Белой Гриве (так он продолжал ее называть в мыслях), достал из кармана приготовленные загодя куски сахара и дал ей. Лошадь приняла гостинец, благодушно взглянув на незнакомого человека. Артавазд погладил ее по шее и потрепал по холке. Белая Грива в ответ помахала хвостом. Сделав знак Ване подать уздечку, старый конюх обхватил голову лошади правой рукой и левой осторожно вложил ей в рот удила. Следующим движением он высвободил челку Белой Гривы из налобника, расправил подбородный ремень. Подтянув повод, довольный своими действиями, Артавазд вопросительно посмотрел на наблюдавших. – Хорошо обуздал, старик. Молодец! – похвалил дед Игнат. И скомандовал внуку: – Теперича седло! Седловку Артавазд проделал не спеша, немного волновался: как-никак два года почти не подходил к лошадям. Да и от выпитой водки слегка шумело в голове. Но дело свое старый коневод знал отменно. Набросил седло на спину Белой Гриве, затянул подпругу, отрегулировал путлища по своему росту, проверил шнеллера. – Ну вот, теперича садись на лошадку и скачи к себе в горы! – весело, густо хохотнул дед Игнат. Артавазд с недоумением оглянулся. – Ну чего ж ты? Или разучился в седло садиться? – подзадорил Игнат. – Да нет! – воскликнул бодро Артавазд. Ухватившись рукой за луку седла, он вставил ногу в левое стремя, поднялся на ней и, оттолкнувшись другой ногой от земли, перенес ее через круп лошади. В одно мгновение всадник опустился на седло, вызвав восторг Вани. – Эгей! – крикнул мальчик, – вот это да! – Скачи давай! – засмеялся лед Игнат. – Кеццес, дядя Артавазд! – радовался Коля. Артавазд дернул повод и тихо по-армянски попросил: – Де гнанк, Чермак Баш. Чермак Баш. Тар индз депи мер лернер. Лошадь пошла шагом. Душа Артавазда возликовала. Он сильнее натянул поводья, сдавил шенкелями бока кобылки, заставив ее перейти на рысь. Сразу возник встречный ветер. Он холодил лицо, ерошил волосы, но это было приятно Артавазду. Скакал по полю всадник на лошади с белой развевающейся гривой. Вокруг синел лес. Белые облака лежали на его кромке, напоминая заснеженные вершины гор Всадник и лошадь слились воедино. Он чувствовал силу ее мышц, тепло разгоряченного скачкой тела и вдруг осознал, что благодаря ей, Белой Гриве, он снова обрел уверенность и надежду. И тогда Артавазд, отпустив поводья, обхватил руками шею лошади и громко, радостно закричал: – Скачи, Чермак Баш! Скачи, Белая Грива! Вот они там, мои горы! Я вижу их!

Использованы графические и живописные работы Д. Арутюняна


Давид АРУТЮНЯН

 
Георгий Чкония

https://lh3.googleusercontent.com/5eLByKWhsWdq0J0l0ZMwyLb53erw2TS8NewoPwU_hzCK1LUPx2vWtZn6FodbFjIgxihd2dAm9hUp2cFuh5uabjWgOP7ML7R831mPs4Z29kgdUoen3CGk3vgcTtkS0qSHPXCd1ht35C_tCyCAK3yt3XzPptpifRGbxph3CPPiwwtwECjE7vJauwRgxjY3uSvEuhnpWfJsZdqIIF95nZZNP4cGsqvllqn3YVJt1ljgytN_8wx3LSQaAsPswHohqNE6DDbD4nhrKjRuHvxCTB81Xnu82XXbuFo9H731G93mA3WCGaWQlTaxyDsVgd0AlZ2IS_NhXz5mwWX4gwNydZUDtQ3rB-SZZyb-WVrhhqk4gmN77nXsy-RrY970WGPME8cdNjC50v8vNaQx3-uK-m3nwwRINq1QnUyjGt6dKPnbnamDoNRWSF1cSCWpDyxCyK8Ht3oBM92bEg39NHV5G1s0DulPzt20QUwiADbRXz4fEAuOG7LAi3Fjd1sNte9VBEHXD2rmhyA6uAAxs9G_ZVjKIAQpYxI60vtH4Dyn-cTJtFBTUk_570qLNWxnQXOZ3mZbk0uBu3HExdJtZjqsZhzi3P5Q_L9qJM6wzi198sLiC4Ab93EbQ0PzPIUt7nBjkLIFOKeHVW8Pv_SgbWlVo3pN0enwqgq8AGc=s125-no

Я, Георгий Романович Чкония – литератор и режиссер. Родился 28 декабря 1962 года в Москве.
В 1979 году окончил 56-ую тбилисскую среднюю школу, а в 1985 – режиссерский факультет Тбилисского театрального института (класс Темура Чхеидзе).
С 16-ти лет работал на телевидении.
Кроме того, в разное время был ночным сторожем, актером на «озвучке», газетным корреспондентом, пограничником, редактором на киностудии.
Лауреат премии им. Нико Николадзе, кавалер Ордена Вахтанга IV.
Член Союза журналистов, Союза писателей и Союза ветеранов Грузии.
Автор четырех стихотворных сборников: «Репетиция смерти», «Своим голосом», «Пишу слова» и «Город».


Стихотворения


В день Дурака

Не получилось «праздновать себя»...
Но празновать другое не умея,
Я отказался от всевидящего «я».
Надежду грея,

Забыв про амфибрахий и хорей,
Своим причудам не давая ходу,
Я перестану в немощи своей
Винить погоду.

У немощи, естественно, свой срок,
Но в пару с ней смирения мне не дал
Жестокий и насмешливый мой бог,
Который предал...

Но я смирюсь, ты знаешь, я готов.
Под скулами ты видишь эту впалость?
И кроме слов, проклятых вечных снов,
Что мне осталось?

1.04.16.


Блок живет в моей квартире

Мой маленький, мой неухоженный
На самой верхотуре дом,
Двойной шеренгой книг заложенный
Моей maman, за томом том.

Ах, мама, мы уже немолоды,
А Дом На Крыше – он дитя.
За что его морю я голодом?
Его – «вершину бытия»...

Увы, не блещут умывальники
И пол пятнист, как леопард,
А домовые все охальники...
К тому же, каждый третий – бард.

Они терзают дом аккордами,
Интимом обреченных слов
И с пьяными вещают мордами:
«Мы кролики, у нас любовь!»

Заложенный-перезаложенный,
То Рай Небесный, то содом...
Мой маленький, мой неухоженный
На самой верхотуре дом.


***
Гордые просинью
крутые мои небеса
унижены осенью –
серая мышь, хрущевка.
Глупо, конечно,
но чувствуешь себя сам
мышью. И бесконечно,
невероятно неловко...
Солнышко

За то, что день хорош и светел,
За дня и ночи кутерьму
За то, что Бог нас искрой метил,
Спасибо вечное ему.

За Моцарта, скупую снежность,
За ложь, за правду, за игру,
Пренебрежение и нежность –
Ты можешь все, смыкая круг.

Спасибо, солнышко, за краски,
За звук, за запах миндаля,
За щедрость, щедрость без опаски,
За «просто так», надежды для...

Что потеряешь, что найдешь?
Мир, как и прежде дик и странен,
Но тот, кто просто благодарен,
Поймет, чего от жизни ждешь...

2013


Час кораблю
песенка

Я с тобой не знаком
И с собой не знаком,
Я родился недавно – весной.
Знанья хитрый закон
За девятым замком
И открыт будет точно не мной...

Все, что было, поверь,
Я не помню теперь
И не слишком об этом скорблю.
Жизни нет без потерь,
Гулко хлопнула дверь –
Делу время и час кораблю...

Вновь забыты зима,
Ветер, холод и тьма –
Бродят соки в стволах и телах...
Я рассеян весьма
Да весна и сама
Вечно путает радость и страх.

И сейчас наплевать,
Что узка мне кровать
И что гол не забил Бензема...
И того будет с нас,
(пусть потом, не сейчас)
Что когда-нибудь снова зима...

2015


Я НЕ ПРОТИВ

Я не против, чтоб меня забыли,
Как осточертевший старый зонт.
Просто между Сциллой и Харибдой плыли,
Но однажды не прорвались в Понт.
Что пройдет,
что взойдет,
занесет,
пронесет?
Во времена которые?
Кто в полет, кто в пролет...
Но это другая история.
Пусть меня забудут – я не против
(Лучше б не при жизни, дал бы Бог).
Утонул в пучине ненадежный плотик,
Я держался за него, как мог...
Что пройдет,
что взойдет,
занесет,
пронесет?
Во времена которые?
Кто в полет, кто в пролет...
Но это другая история.
Отчего поют под утро птицы?
Отчего наш мир таков, каков он есть?
Пусть не повторятся дни, минуты, лица...
Что там дальше? Дальше что – Бог весть.
Что пройдет,
что взойдет,
занесет,
пронесет?
Во времена которые?
Кто в полет, кто в пролет...
Но это другая история.

Я не против, чтоб меня забыли...

06.06.2017


Ключи

Нашлась нежданно давняя потеря,
Казалось невозвратные ключи.
Они от недоступной ныне двери –
«О, море в Гаграх», помни и молчи...

Забылись стародавние желанья,
Теряют резкость видео и звук,
И тает в мыслях цвет воспоминанья
И поезда далекий перестук.

Потеряна давно тетрадка в клетку,
Но навсегда останутся с тобой
Прощанье с летом, бабушка, беседка
И невозможность возвращения домой...


Мир так непрочен

Мир так непрочен.
Очень.
Когда туман – вода.
А то, что есть – вот эта осень,
Уже не будет никогда...
Вчерашний день прошел и выцвел...
Уж не припомнит Рим почивших Сулл.
Какой небесный математик вывел:
Константинополь - Истамбул?
А глаз твоих зеленых просинь
Запомнит ли небес архив?
Незабываемую мятость простынь?
Эдиповские страсти  Фив?
Как выражу, меняясь вечно,
Одновременно стар и нов,
Осознаваемо-беспечно-
Безбожную игру богов.
Мир так непрочен.
Очень.
Когда туман - вода.
А то, что есть – вот эта осень,
Уже не будет больше никогда...

 
ТАМЕРЛАН ТАДТАЕВ

https://lh3.googleusercontent.com/nnhYhWdunM4-etdCH5VDB07Zl-6iHv6HSLak9i8tMtYEmuIkcL9RqBQdsB-DXAd6272DksQplYSzvGKeHvsbOVPdLcuhkU6tftZOvFfFMbRzCYhcxXbbiIWUORVXewrLeNsJLdeNqQJ1aqfMJ-g9Nmisd0fRuhpboe8q02cWi-8-IzC0fu-KRWRT76I0WJcmn2Sc3bzpA89Cy02m_s3snXq6NDKO3CfoVW4oKqm_VnoZPSIQp7x1HTyJyOu9-dgyxP_Q-qMpVvNyyhKL8zlO2yDEaF4M6MHGUgosLIiMZgClmWYNi2HtGO6xjDqkEgWdAjZwfocbQME8uLO9XRA26-whqBqDNDE0zTADQrsUy9vl6lAvfnUAeKglewNqf3-EjaaX9orhA18YyBGMx0bPIyUgxgoFLiQBFtBy3gE3hnVuO7YUaOdm4zqMGTX0FePc34fI3QXIgUeSmTk6P1aWkyQvgQHR10XMNKYbg7bM_h1bCPM-A8-nC8bikgMYaheSzJZh5_1RSzq0HMN2CDNA-e986jf3u4RSfWVYfov_ILAavmLHCgIzl0ZARqFAbmSz1ib7zB6COIWzFoPg1eSy-WvtFQBNxiiYqHJRYj1lTc6K20jK8901Ex7sIM8wIb_suQU6zmX_lGfyO95qBOEvnvofQzlMyW4=s125-no

Тамерлан ТАДТАЕВ (1966 г.) окончил Душанбинское художественное училище имени Олимова. Учился во ВГИКе на сценарном факультете. Участник совещаний молодых писателей Северного Кавказа и форумов молодых писателей России фонда СЭИП (С.А. Филатова). Публиковался в журналах «Дарьял», «Вайнах», «Дружба народов», «Нева», «Ковчег», «Бельские просторы», «Сибирские огни», «Юность», газетах «Литературная Россия», «Независимая газета», альманахе «Искусство войны», на интернет-сайтах.
Член Союза писателей Москвы. Автор книг: «Сын», «Отступник», «Судный день», «Полиэтиленовый город». «Иди сюда, парень!». Автор сценариев игровых короткометражных фильмов: «Суадон» (участник 68-го Каннского кинофестиваля в разделе Short Film Corner), «Горячее молоко».  Награжден Золотым почетным знаком «Общественное признание». Лауреат «Русской премии». Стипендиат Фонда СЭИП.  Премия журнала «Нева» «за лучшую публикацию года».

ДЖИНСЫ ОТ АБРАМА

К весне мясо заколотой на Новый год свиньи закончилось, картошку уже не на чем было жарить, и мать в воскресенье решила сходить на Большой базар купить каких-нибудь продуктов. Детки, что вам принести, спросила она, вертясь перед зеркалом желтого шифоньера со скрипучей дверью. Сестра валялась на кровати с книгой, на мгновение она вскинула голову, отодвинула за уши свои иссиня-черные волосы и, промяукав: цади хочу, снова погрузилась в чтение.
Да уж, губа у нее не дура, но, чтобы испечь цади, нужна кукурузная мука, хороший желтый сыр, желательно из Цона, сметана или мацони, плюс растопить дровяную печку во дворе под старым айвовым деревом– в общем, целое дело. Мелкий, отшвырнув свою игрушечную машинку, запрыгал перед мамой: конфет соколадных хацу, есе цурцхелу и халву! Конечно, сынок, для тебя все что угодно, поди сюда к мамочке, чмок, мой сладкий, еще разочек, ну все, с тебя хватит, теперь играй себе! А тебе что купить, Таме? Я тяжело вздохнул и, опустив голову, выдавил из себя несколько слез:
– Ты сама знаешь, что– джинсы...
– Нет, он с ума меня сведет! – мама театрально схватилась за голову. – Мы с голоду пухнем, а ему джинсы подавай!
– Мои друзья все во вранглерах да монтанах рассекают, Бесе и то купили гэдээровские, а я хожу в этих дурацких советских!
– У меня тоже нет джинсов,– сказала сестра. – И как видишь, не ною, а я, между прочим, старше тебя на три года. И вообще, ты мешаешь мне готовиться к выпускному экзамену, дебил!
– Неправда, у тебя есть белая джинсовая мини-юбка! И не стыдно тебе задницу свою на улице показывать?
– Заткнись, дурак! – Сестра соскочила с кровати, проворно точно кошка, и хлопнула меня по башке толстым учебником, но я даже не пошатнулся, мои кривые борцовские ноги и не такое выдерживали. Ну вот, сама напросилась: я кинул ее через бедро. Сестрица полетела обратно в свою кроватку, я навалился сверху и, забавы ради, стал ее душить, хоть она кусалась и царапалась как бешеная. Мать оттащила меня от нее и уже покорно, смирившись, спросила:
– Сколько стоят эти проклятые джинсы?
– Луба дала мне двадцатку! – праздновать победу было еще рано, и я был осторожен, будто вышел в финал и рубился с соперником за первое место: – Если ты подкинешь тридцатку, Абрам за полтинник обещал достать фирменные джинсы…
– Что еще за Абрам? – насторожилась родительница.
– Еврей, у которого Беса купил свои гэдээровские.
Мама попросила меня выйти из комнаты, чтоб я не пронюхал, где она хранит деньги. Наивная, я уже нашел тайник: в шифоньере на верхней полке между семейным альбомом и домовой книгой, – откуда, собственно, и стащил эти самые двадцать рублей.

Насчет тетки я, конечно, солгал, она сейчас в Цоне, преподает там физику в школе и давно не появлялась на своей половине. Дом наш поделен на две равные части, в одной живем мы, в другой обитает тетя Луба. По правде говоря, я не понимаю, чему она может научить детей? Наверное, лупит своих учеников указкой или мелом в них швыряет. Обычное дело, она даже со своей родной сестрой, моей мамой, не может ужиться. В последний раз она приезжала на зимние каникулы и закатила такой скандал, что у отца побелели усы, а пальцы к утру стали восковые от табака – столько он выкурил за ночь сигарет.
Однако все по порядку. Лубе в первый же вечер своего пребывания в городе стало скучно на своей половине, и она постучалась к нам с мешком дикого фундука, двумя головками желтого сыра, топленым маслом и еще какими-то гостинцами. С пустыми руками она никогда бы не приперлась, но за подарки мы платили дорого. Мать открыла дверь, и мы, три ее племянника, в восторге налетели на Лубу, затащили в дом и давай обнимать-целовать. Я чувствовал, что веселье скоро закончится, и заранее набивал карманы вкусными орешками. Впрочем, вел себя я осторожно, чтобы она не подумала, будто не рад ей. Я ведь еще червонец отрабатывал, который она при входе тайком сунула мне в карман. Я уже и на пальцах ног перед ней прошелся, и на руках попрыгал, сделал сальто на месте, на мостик встал – для меня, впрочем, такие упражнения сущие пустяки, как-никак с четвертого класса занимаюсь борьбой.
Но тетке невозможно угодить, она найдет к чему придраться, и вот уже стул летит в сторону, она вскакивает, будто ей зад кто скипидаром мазнул. И ведь не поймешь, что ее больше разозлило: то ли отец часто выходил покурить и трепался во дворе с соседом, с которым резал свинью, то ли шашлык на ее тарелке оказался слишком жирный. Луба открыла златозубую пасть, и страшные проклятия вперемежку с матом обрушились на мою бедную матушку. Но на этот раз Луба получила достойный и справедливый, на мой взгляд, отпор. Мать, подбоченившись, грозно подступила к своей старшей сестре и зарычала: ага, зачесалось, мужика хочешь? Только моего ты не получишь, ну-ка выметайся отсюда, и чтоб ноги твоей в моем доме не было! Луба прыг к раскаленной буржуйке, хвать с пола кочергу и, размахивая ей как саблей, рванула к двери, возле которой отец молча завязывал шнурки на ботинках. Папа, огромный, под два метра, забился в угол, освободив проход, и тетка вылетела во двор. Мать швырнула ей вдогонку теплые, на цигейке сапоги, шубу и полмешка дикого фундука. Сыр из высокогорного села она решила оставить, потому что уже пообещала испечь пироги.
За стеной захлопали двери, загремела посуда: Луба никак не могла успокоиться и носилась на своей половине как ведьма на шабаше, выла как стая волков, но мы уже привыкли к ее буйному нраву. Я спокойно колол орешки, у меня от них уже температура поднялась. Мать села вязать носки. Отец, облокотившись о подоконник, курил крепкие, без фильтра сигареты. В полночь он дал отбой, и мы потихоньку стали перебираться в нагретую электрической плитой спальню с окнами на улицу. Я прыгнул в свою кровать и пытался согреть ледяное одеяло, в которое закутался с головой, и тут – бац – зазвенели разбитые стекла, я подскочил в своей постели. Включился свет, за окном бесновалась Луба, а по полу катился камень...

– Ну давай иди и не оборачивайся. – Мама ждет, пока я не исчезну за дверью.
Гордый, как чемпион, одолевший своего давнего соперника, я качу через комнату и по дороге спотыкаюсь о мелкого. Обычно шумный, он притих, и я чуть не раздавил его, а он, оказывается, перевернул на спину большого черного жука, должно быть вылезшего из щели в полу, и тычет пальцем в брюхо. Меня уже кусала такая дрянь – я наступаю на жука, и он хрустит под моей тапкой. Раздается рев, я поднимаю с пола братишку, обнимаю его, такого родного, целую пухлые мокрые щечки и шепчу: не плачь, я принесу тебе много чурчхел, только обещай не водиться с жуками, держись от них подальше, малыш.
В еврейском квартале по воскресеньям настоящая толчея, бабульки и дедули из близлежащих сел приезжают сюда и раскладывают свои товары прямо на дороге, и надо быть осторожным, чтоб не наступить на пирамидки яблок, айвы или связанную ошалевшую курицу. Большой базар и примыкающий к нему скотный рынок чуть дальше отсюда, но до слуха доносятся крики поросят, мычание коров, телят, блеяние коз, овец. Под высокими ветхими балконами древних, как Библия, домов на козырных местах стоят лавки обитающих тут евреев. Я дергаю маму за рукав плаща и показываю на высокого худого человека: вон он, Абрам! Продираюсь вперед и вижу на лавке перед ним настоящие джинсы, правда, протертые до дыр. Но это не смущает меня, главное, чтоб размер подошел. Мать подходит, брезгливо смотрит на штаны и говорит:
– Даже не думай...
– Мама, пожалуйста, давай купим, потом требуй с меня что хочешь, я все сделаю!
– И ты наденешь такую рвань? Да я тебя домой не пущу в них!
– Твой размер, бичо, – подмигивает Абрам. – В Америке в таких ходят хиппи, так что бери, пока не увели.
Я беру в руки джинсы, прикидываю:
– Точно мой размер! Сколько?
– Сто рублей, – говорит Абрам.
Я кладу брюки на лавку:
– Они же старые!
– Сколько дашь?
Я хочу сказать «полтинник», но мама исчезла, а искать ее в толпе было бесполезно, поэтому я предлагаю двадцатку.
– Ты чего, бичо, это настоящие американские джинсы! – обижается Абрам. – Меньше чем за пятьдесят не отдам, так что думай.
Меня трясет от возбуждения. Можно, конечно, попросить Абрама отложить джинсы на полчаса, я бы сбегал домой и спер недостающую тридцатку. Но к нему подваливает тип в кепке-аэродроме и, показав на штаны, спрашивает сколько.
– Тебе за сто, – говорит доверчиво Абрам. – Слушай, бичо, в Америке хиппи такие носят, но пока сюда эта мода не пришла и вряд ли придет. Ты для кого хочешь?
– Для дочки.
– В каком классе она учится?
– В восьмом.
– Для дочки за полцены отдам. Бичо, откуда ты такой продвинутый?
– Из Цона. Сбавь еще.
– Куда еще? Это же настоящие американские джинсы! Твоя дочка благодарить тебя будет, сам увидишь.
Они торгуются, и Абрам продает джинсы типу в кепке за двадцать пять рублей, добавив от себя жевательную резинку…

Через неделю после торгов в еврейском квартале я встретился с Бесой у кинотеатра «Чермен». Он был в стертых драных джинсах, стрелял мелочь у знакомых на билеты в кино, поминутно поглядывая на наручные часы. Ко мне он тоже подвалил и попросил выручить. Я попенял ему на то, что он испортил свои гэдээровские штаны. Ты дурак и деревенщина, сказал Беса раздраженно, в Америке на всех хиппи такие джинсы, но пока сюда эта мода не пришла и вряд ли придет. Я дал другу рубль, тот подобрел и разговорился: оказывается, он ждал свою девчонку Кристину. Отец у нее дипломат, в Штатах бывает, привез ей оттуда настоящие хипповские джинсы, а вот и она. Я взглянул на девушку, к которой побежал Беса: на ней были те самые джинсы, от Абрама. Беса взял за руку свою леди, и они оба в драных штанах направились в кинотеатр...


ПРОДАВЕЦ АРОН

Болтал я недавно с мамой по телефону и спросил про продавца Арона – мне было интересно, помнит ли она его. Еще бы, как можно забыть такого человека, Арон остался в ее памяти как самый честный продавец, а продуктовый магазин, где он работал, до сих пор называют магазином Арона...
– Мама, а ты не помнишь, в каком году Арон уехал в Израиль?
Нет, точной даты родительница не могла сказать, но он свалил еще при Брежневе.
– А каким был Арон?
– О! – восторг на другом конце провода. – В нашем районе он пользовался чрезвычайной популярностью, народ любил его за порядочность и честность, и если у человека не было денег на хлеб насущный, Арон входил в положение и давал продукты в долг. Я сама пользовалась таким кредитом, потому что отец твой уезжал на заработки в Россию, а моей зарплаты хватало на неделю, максимум на две…
Я все прекрасно помню: теснились мы во времянке, случалось, голодали, в моих волосах водились вши, и мама вычесывала маленьких гнид и давила ногтями. И все же халва тогда казалась необыкновенно вкусной, она была желтая, как червонное золото; гаванская сигара стоила рубль, а на двадцать копеек можно было купить столько слипшихся фиников, что я наедался и еще оставалось.
Как-то я побежал в магазин Арона за хлебом. Впереди, колыхаясь, шла тетя Ламара. И тут динь – к моим пыльным китайским кедам со звоном подкатилось кольцо. Я остановился, подобрал желтую кругляшку, пухлую, как сама тетя Ламара, и хотел отдать ей, но та, ничего не заметив, плыла дальше. Сердце мое забилось, словно я собирался переплыть весной Лиахву: я уже скинул одежду, вошел по пояс в разлившуюся буйную реку, камни под ногами скользкие, острые, волны, в которые бросаюсь, огромные, страшные– ничего, если меня отнесет чуть дальше, главное плыть наискосок, и тогда я выберусь на противоположный берег...
Словом, я решил оставить кольцо себе, если оно из золота, – фальшивку верну, хотя тетя Ламара вряд ли будет носить бижутерию. Валико, ее муж, сидя на хлебном месте, отгрохал дом из белого кирпича с балконом и лестницей из мрамора. Детей у них не было, и непонятно, для кого они строили такие хоромы. Соседи еще судачили, будто Валико купил большую квартиру в центре Тбилиси. Так что без одного кольца Ламара не обеднеет, может, даже не заметит пропажи. В любом случае золото надо спрятать, никому ничего не говорить, даже родной маме, хотя бы ближайшие два года. К тому времени Валико наворует еще и купит жене обручалку потолще.
Я положил кольцо в карман и пошел дальше не спеша, важно, как господин, и на повороте к школе встретил своего приятеля Кучу. Раньше мы враждовали, я объявил войну этому недомерку, ловил его и колотил – впрочем, мне тоже доставалось. Но со временем мы подружились и вместе бегали покурить в большой парк. И вдруг Куча исчез, его искали в близлежащих селах, Гори, Тбилиси, водолазы обшарили дно Лиахвы, в Куру, говорят, ныряли, но ничего не нашли. Спустя неделю Куча объявился сам и ходил по городу загадочный, словно граф Монте-Кристо, и если его останавливали ребята постарше и спрашивали, что с ним случилось, тот начинал хныкать и говорить, что его похитили инопланетяне. Разумеется, ему никто не верил, кроме дурачков, но сигаретами угощали или давали деньги на кино. Куча рассказал мне совсем другую историю, только заставил прежде поклясться, что никому не скажу, вот еще глупости, я-то умею хранить секреты. Оказывается, Кучу похитили одетые в черное тетки, они засунули его в черную «Волгу», одна из них поднесла к его носу намоченный какой-то дрянью черный платок, и он вырубился. Очнулся он привязанным к шесту в роскошнейшем зале, в середине был бассейн, в нем плавали красивые женщины в черных купальниках, и они по очереди насиловали его. На этом месте Куча начинал рыдать, и мне приходилось покупать ему сигареты, чтоб он заткнулся.
Стало быть, встретился я с Кучей и тут же выболтал ему свою тайну, хорошо еще не успел сказать, чье кольцо. Куча сначала не поверил, и я поднес обручалку к его носу и крикнул: на, гляди! Он взял его и, прищурившись как ювелир, пытался что-то рассмотреть.
– Ну что? – спросил я нетерпеливо.
Куча отмахнулся от меня:
– Не мешай, я пробу ищу… Офигеть, три девятки!
– Это плохо?
Я был всего лишь шестиклассник и не разбирался в золоте, да и предки мои не носили обручальных колец, говорю же, мы были бедные. И вдруг такое богатство! На нашей улице у всех были каменные дома, только мы жили во времянке, и хотя родители делали вид, будто им плевать, что о них говорят соседи, но я тяжело переносил насмешливые взгляды окружающих. Я чувствовал себя ущербным и от этого стал агрессивным. Ростом я был маленький, на вид дохлый, но при всем том прирожденный борец и без особого труда клал своих сверстников на лопатки. Ребят постарше, которые дразнили меня, я отлавливал поодиночке, внезапно бросался и своими костлявыми кулачками начинал бить обидчика по морде. Впрочем, я мог поставить фингал насмешнику и в людном месте, за что обычно получал славную взбучку, но в конце концов меня оставили в покое...
– Это супер! – Куча нехотя вернул кольцо, я спрятал его в карман, поглубже от его алчного сверкающего взгляда, который потух так же внезапно, как и вспыхнул. – Хотя не уверен, слишком оно желтое, как будто его слепили из халвы.
– Ламара фигню носить не будет! – воскликнул я и осекся.
Куча вытаращился на меня:
– Так ты украл кольцо?
– Да нет же, – мне стало страшно, что Куча сейчас побежит и сдаст меня, я решил опередить его. – Знаешь, я отдам кольцо Ламаре!
Куча немного подумал и стал отговаривать: дескать, сейчас мне все равно никто не поверит! В глазах людей ты вор, твое место в колонии малолетних преступников. Он злорадствовал, этот недомерок: будешь на параде с оркестром дуть в дудук.
– Полегче! Опять нарываешься? Сейчас, мать твою, я тебе врежу!
– Не торопись, бичо, – Куча поднял палец, – одно то, что ты не вернул Ламаре кольцо сразу, на месте, уже преступление! Лучше бы ты проник к ним в дом ночью и украл все ее драгоценности.
– Так что же делать?
– Вот что мы с тобой сделаем, Таме: евреи сейчас все сваливают в Израиль и, говорят, скупают золото, вот мы и продадим им кольцо за пятьсот рублей.
– Кто его купит? – спросил я Кучу как можно ироничней.
– Как кто, Арон! Все знают, что он уезжает в Израиль.
– Да ты рехнулся, Арон честный продавец, он в жизни никого не обманул!
– Кто тебе сказал, ты дурак, что ли? – Куча посмотрел на меня как на конченого кретина.
– Все так говорят, сколько раз он давал мне халву просто так и финики.
– Дай-ка сюда кольцо, сейчас мы его продадим Арону, но с одним условием: деньги поделим пополам.
– Ладно, валяй.
Мы пришли в магазин к Арону. Покупателей у него не было, и он в своем белом колпаке и фартуке разрезал ножом-струной большой кусок желтого масла. Заметив нас, он улыбнулся. Куча подошел к прилавку и положил на весы кольцо.
– Что это? – спросил Арон, продолжая орудовать стальной удавкой. Он будто на шею мне ее накинул и душил, я уже перестал бороться, задергался и хрипел.
– Кольцо из червонного золота, – сказал Куча. – Взгляни на пробу, увидишь. Отдам тебе за пятьсот рублей!
– Ламара сегодня потеряла кольцо, – Арон отложил в сторону нож-струну и облокотился о прилавок. – Бегает по району, ищет, а оно у вас. Нехорошо.
– Не знаю, кто такая Ламара, – Куча презрительно скривил губы и протянул руку к весам, чтобы забрать кольцо.
– Дядя Арон, верните тете Ламаре кольцо! – крикнул я. Удавка на шее лопнула, и я задышал. – Пожалуйста!
– Хорошо, швило, – Арон печально улыбнулся. – Думаю, она обрадуется и отблагодарит.
Мы с Кучей вышли из магазина, он в бешенстве швырнул свою школьную папку на землю, попрыгал на ней и, выпустив пар, обозвал меня дураком и велел держаться от него подальше.
Вечером к нам постучалась тетя Ламара, я открыл дверь, она обняла меня, поцеловала и сунула мне в руки пачку вафель за двадцать копеек.


Тамерлан ТАДТАЕВ

 
НОВЕЛЫ

https://lh3.googleusercontent.com/lOdyn6zYebYd919zXCdDUr_lp90CfIa2tvW4ocsd_3aE50UGFQvfh7Yp2oigcauEqiMFh-AJIG14Bac8w2DqfIkE07PFiuS-Yb3LTHtPh0AGAt4HeDtuIA_yFJmtdWRyQ4h-wbCgIP59a0S4-CuJw9dpC9Yu0ufZ7AasmlrIbcOONFIAKlvd8Uqqz2947QSfj7dLY0qQIne6B-ZTnSnMbKotZWXKC_RXa7YjRdg8sGy4jbd_BazY8_djbLkEkUl3cONtFWhYhSqG5igJvJviSVSOTPsdi_lKdQn7JjgNYKoPygPzPVJEQd7l3toh9z71zsk2DYbkWB1oUvEHbMYVMT0jzm4Q2DVc7rV5ZEnqYSM28rrnJyH2WtSF_S6rhYGeK4cTkqkPsgZewj6ZOsBOWk2Xhyxxp7bm_C1A4qZrBbRPud8pFIZlpCNkcmcOga4Iz9YH1d2T-tkj4fQD8Rzo4W_nXjUCo3vZxnrtJBJKkaCnHU75qgyd8SkxEY0oKHpQp3eB7rpesDXvxWM9DOxlX2EG2R9Bd9SXevFYk8w-ewQ4yjDSkZ5jzlV6tiCq4DOAXMozpFFmftLTE9p3yZ1i0g8jCr6HIhNHJt22GR9nsQrwfK4XKJ14Qc9CLmSTgIsuS-tQIKETE184W_wjmcrAoNMuyQV3mcI=s125-no

 

Новеллы


Арсен Титов

Сопредседатель Союза российских писателей, председатель правления Екатеринбургского отделения Союза российских писателей, автор 23 отдельных изданий прозы в Москве, Екатеринбурге, США. Лауреат премии «Ясная Поляна» в 2014 году за роман-трилогию «Тень Бехистунга» о Первой мировой войне на Кавказском и Персидском фронтах.
Память сердца
Нашему знакомству больше тридцати лет: Арсен Титов пришел ко мне с сильными рассказами, продиктованными опытом армейской службы и удивительным семейным преданием о том, что они – Титовы – не уральские аборигены, а потомки Татишвили, грузинского дворянина из свиты царя Арчила.
300 лет не унимался в крови грузинский ген: он заставил Арсена освоить грузинский алфавит (с помощью этикеток вин и коньяков) и выучить читать и писать по-грузински, много раз завлекал в родные края.
Арсен Титов – замечательный русский писатель. Это подтверждают и его публикации в журнале «Дружба народов», и освященная именем Льва Толстого премия «Ясная Поляна», которой удостоена трилогия «Тень Бехистунга». Но рядом с прозой, повествующей о русской истории современности, память сердца продиктовала писателю рассказы о Грузии.
Грузины Екатеринбурга сделали замечательный подарок своему земляку: они подготовили издание его рассказов в переводе на грузинский. В ближайшее время книга выходит в одном из тбилисских издательств.
С возвращением на Родину, Арсен!

Александр Эбаноидзе


ВСТРЕЧА

Конечно, можно было все сделать гораздо быстрее и легче. Более быстрый и легкий был путь, или, как бы сказали в газете, более эффективный был путь. Пойти в библиотеку и раскрыть том энциклопедии на нужном разделе – сколько времени займет? Да разве были мы в детстве таким вещам обучены! Не в профессорских квартирах воспитывались – на вольной воле. Как сказано: небо шапкой, земля – каламани. Ну, не каламани, конечно, не грузинская крестьянская обувь, а простые китайские кеды были нам обуткой от весеннего снега и до осеннего. И саму поговорку про шапку и каламани я позже узнал. Кстати, и именем Ладо я позже стал. А до того был я Владимиром. Рассказывали, как только я возопил, появившись на свет, как только увидели, что мужчина я, не женщина, так бабушка, меня принимавшая, и сказала:
– Ну, вот и Володимер Красное Солнышко!
И жилось мне, Красному Солнышку, в этом имени очень хорошо. И прожил бы я в нем весь век свой, кабы не то обстоятельство, с которого я начал здесь разговор. И вправду говорят, что все наше вместе с нами рождается. Был в детстве у нас такой фильм по рассказу грузинского писателя с названием «Мамелюк». Весь его пересказывать нет смысла. Может, только стоит сказать, что мамелюки – это воины в странах Египет и Турция, взращенные из мальчиков-христиан, и фильм был про мальчика-грузина, украденного у родителей и ставшего мамелюком. Фильм привезли к нам в деревню. Мы, как и на всякий другой фильм, налетели смотреть его гурьбой, и там было в одном месте, как этому мальчику дарят платок с вышитым на платке его, мальчика, именем – грузинскими буквами вышитым, разумеется. И меня вдруг боднуло под сердце, что такие буквы я когда-то знал и сами места, в фильме показываемые, тоже знал. Я притих, пораженный. Все свои на ту пору восемь лет я прожил в родной деревне, и если куда из нее отлучался, так только в соседние да еще один раз в город с мамой. И ни таких замысловатых букв, и ни таких красивых мест, как в фильме, я не мог видеть. Но меня под сердце боднуло, а потом не отпустило. «Видел и знаю, видел и знаю!» – стало бодать меня.
Крепко засело это во мне. Встали они передо мной – эти буквы и эти места, встали и уходить не собираются. Все вокруг меня одно, а внутри меня другое. Пока я на народе, то есть в школе и после школы дома при маме с папой, при братьях-сестрах или при своих друзьях-ребятишках, – я один человек. А как доведется остаться одному – я становился другим, и хотелось сразу же понять, откуда я те буквы мог знать, и откуда я те места мог видеть. Достало так, что однажды не выдержал я.
– Мама, – сгорая от непонятного внутреннего жара, спросил я. – Мама, а я грузин?
Как сказать, какая у меня была мама – самая-самая у меня была мама, то есть самая красивая, самая любящая, самая мудрая. Но что-то и ее задело.
– Эх, сыночек! Состряпал тебя Господь да тут же и заплакал! – сказала она.
Такого ответа мне хватило.
– Да, я грузин, и меня, как и того мальчика из фильма, украли! – догадался я.
И сколько молчаливых слез пролил я по ночам после этой догадки. Сколько раз мое сердце то останавливалось, то начинало воробьем трепыхаться от пришедшей тоски и пришедшего одиночества и одновременно от великой благодарности родителям, сумевшим меня от того вора вызволить. Как-то так у меня складывалось, что вор меня украл, а мои папа и мама меня вызволили. Он украл меня там, а они меня вызволили здесь. И им, чтобы вор снова меня не украл, нельзя было возвращаться туда, в те красивые места с красивыми буквами, и нельзя было о тех местах и тех буквах признаваться. Вот так стало у меня складываться. Вот так пришли мне, восьмилетнему, тоска и одиночество. И стал тот украденный мальчик мне, тоже украденному, другом. На улице весной пахнет, сугробы под солнцем оседают, сосульки, будто деревья, только вверх корнями, растут. Так пригрело, что кот на половине шага остановился. Шел по забору и вдруг остановился, жмурится, выгибается. Дальше идти ему лень. Или от благодати забыл, зачем на забор залез. Тепло, хоть шапку снимай.
Весна, всем тепло, а мне холодно. Не греет меня, украденного, ничто. Морозят меня тоска и одиночество. Но еще раз скажу, все наше с нами рождается. Боднули меня тоска и одиночество второй раз. Видно тоскливо им стало во мне просто так сидеть, тоску мою слушать. Они же приходят действовать – кого-то в могилу свести, а кого-то и уму-разуму научить. Эти мои друзья-братья посидели во мне, сложа руки, повертелись туда-сюда, безуспешно от моих слез уворачиваясь, промокли и решили, нет, так мы долго не протянем, так он нас сам изведет, надо его к делу приучать.
– А ну-ка! Чего просто так сидишь! – сказали.
– Сижу и что? – спросил.
– Чай любишь пить? – спросили.
– Люблю и что? – опять спросил.
– Ну, так посмотри внимательно на упаковку! – сказали.
– И что там смотреть? – спросил.
– Он еще нас спрашивает! Иди да посмотри! – возмутились.
Пошел я, посмотрел на упаковку чая, постоял, себе не веря, даже оглянулся удостовериться, не видит ли кто меня дурака. На упаковке были написаны буквы, похожие на те, что были на платке того украденного мальчика, а рядом, будто специально для меня, соседствовали буквы наши родные, так сказать, до боли знакомые. «Чай» – один в один было написано на упаковке теми и этими буквами. Ах как приподняло меня над самим собой, едва головой потолок не пробил. Всего-то «Чай» – и я стал владельцем целых трех букв, можно сказать, несметного богатства! Я, можно сказать, встретился с тем украденным мальчиком – и теперь мы были не поодиночке, а вместе, двое украденных.
– Ох! – в поощрении боднули меня тоска и одиночество. – Ох! Ну, теперь иди дальше сам, теперь справишься!
Не пошел я – побежал я дальше сам. Не успел я чаю порадоваться, не успел, так сказать, испить чаю, а уже на следующий урок зазвонили. Как с неба, свалилась почтовая марка с изображением великого грузинского поэта Важа Пшавела, на которой, как и на упаковке чая, теми и этими буквами было написано, что это великий грузинский поэт. Целых восемь букв сказал мне он и еще открыл, что много их, оказывалось, поэтов, тогда как я считал, что их всего-то Пушкин, Лермонтов и Некрасов. А дальше стоило мне взглянуть на газету «Известия», как сами собой в глаза бросился лозунг о пролетариях всех стран, которые должны соединяться. Сто раз я держал в руках эту папину газету, а ни разу не обратил внимания, что этот лозунг там был написан на пятнадцати языках советских республик. Еще две буквицы от пролетариев всех стран мне достались. А потом папа из города привез книгу избранных произведений другого великого грузинского человека, книгу Ильи Чавчавадзе.
– Вот, почитай! – сказал.
Не осмелился я спросить, откуда он все про меня узнал. А потом взялся листать книгу в уверенности, что найду там написанное про украденного мальчика, мне, можно сказать, ставшего братом. Но про украденного мальчика там не было. Другой писатель, не Илья Чавчавадзе, написал о нем.
– Конечно! Если их так много, а не только Пушкин, Лермонтов да Некрасов, то и написать могут много всякого, вместо того, чтобы написать про украденного мальчика, моего, можно сказать, брата! – сказал я.
– Читай, читай! – подсказали тоска с одиночеством, вроде бы ушедшими сказавшиеся.
– А что это вы тут делаете? – спросил я.
– Э! Мы теперь с тобой навеки! – сказали.
– А говорили, что дальше я сам! – напомнил я.
– Да. Иди дальше сам. Но мы с тобой навеки! – сказали.
И научила меня та книга семидесяти семи словам, расположенным в конце ее в качестве объяснения слов, которые она не смогла перевести на русский язык и которые я взахлеб выучил наизусть.
– Что! – показал я кукиш тоске и одиночеству. – Я теперь все про нашу страну знаю. Хотите, все слова скажу?
– Сколько их? – спросили.
– Семьдесят семь! – в превосходстве сказал.
– Что ты, что ты! И семи слов будет нам достаточно! – отказались.
– Нет уж! Вот вам: Авлабар, Автандил, Агзевани, адли, алвахази, артала, бозбаши!.. – стал я по порядку перечислять все семьдесят семь слов из объяснения в конце книги, если что и обозначающие, так только то, что первое обозначало географическое название, второе обозначало имя героя поэмы не известного мне пока Шота Руставели, третье опять обозначало географическое название, четвертое обозначало меру длины, пятое – печенье, шестое – говядину, сваренную со специями, а седьмое – бараний суп. Узнал я, что есть там, в том красивом месте враз три царства – царство Кахети, царство Имерети, царство Картли, есть там то и есть там это, чего я никогда не видел и не слышал, и даже слово «туман» там обозначает десять рублей.
И свято я поверил, что теперь мне можно отправляться туда, где так говорят, где жил украденный мальчик, мой, можно сказать, брат. Будут там  говорить, например: «Тары-бары, тары-бары Авлабар, адли, авалхази!» – и мне будет понятно, что на Авлабаре в мере расстояния, то есть недалеко, есть печенье. Так стал я думать. И так стал мечтать уехать туда, найти того украденного мальчика и наподдавать тому, кто его украл, а заодно и тому, кто украл меня – так наподдавать, что тот о своем воровстве навсегда забудет.
Так жил я поживал, рос потихоньку. И все мне, пока я был на людях, то есть при папе и маме, при своих друзьях-ребятишках, вроде бы было ладно. Но лишь оставался один – весна, сугробы под солнцем оседают, птички веселятся, сосульки, будто деревья, только вверх корнями, растут, а мне этого ничего не надо. Пригрело, кот на половине шага остановился. Шел по забору и вдруг остановился, жмурится, выгибается. А мне холодно. Нет мне радости ни от весны, ни от лета.
И однажды все-таки мелькнул мне луч. Деревня наша хоть и захолустная, но стоит на бойком месте, автобусы во все стороны косяками ходят, и народу, конечно, – как во времена великих переселений. Иду я однажды мимо автобусной станции, значительность из себя строю, чтобы сразу всем видно было, что я к этой деревне мало отношения имею. Думаю, увидят и скажут.
– Э, – скажут, – да парень-то ведь не из этих мест! Он из тех мест, где враз могли быть царство Кахети, царство Имерети, царство Картли! Вот он из каких мест!
Строил я из себя так, строил и не заметил, как на человека налетел.
– Смотреть надо, парень! – только-то и сказал он.
А от выговора его, от интонации, я вздрогнул и пришел в себя. Стоит передо мной настоящий Георгий Победоносец, не меньше – такой величественный человек. Вытаращился я на него – да, точно Георгий Победоносец, то есть человек из тех мест, где враз могли быть царство Кахети, царство Имерети, царство Картли, и откуда моего брата украли и меня самого украли.
– Вы из Кахети, Имерети или из Картли? – сам себя не слыша, спрашиваю.
Теперь он вытаращился.
– Тебе-то это для чего? – спрашивает.
– Квеври, хачапури, алвахази, каламани! – говорю.
Он оглянулся по сторонам, как бы проверяя, правда ли где-то тут и квеври, то есть кувшин с вином, и хачапури, то есть пирог с сыром, и уже упомянутое печенье алвахази, и обувка деревенская в придачу. А я ему:
– А вы грузин?
– Да, – говорит, – грузин, а тебе для чего?
И разве за минуту скажешь все, для чего мне знать, кто он, хотя сразу видно, кто – Георгий Победоносец. Он и на автобусной станции он, сейчас объявят его автобус, и его не станет.
– Научите меня говорить по-грузински! – говорю.
Опять он вытаращился:
– Как я тебя научу? Сейчас автобус мой уйдет!
– Ну, хоть что-то скажите, например, скажите «Здравствуй! Как живешь?» – уцепился я за него.
Он сказал. Я запомнил.
– Еще, еще! – попросил я.
– Да что еще я тебе скажу? – нахмурился он.
– Ну, что хотите, то и говорите. А еще лучше, напишите на бумажке! – попросил я.
Он полез в карман, вынул потрепанный блокнот, отвинтил у авторучки колпачок.
– Что написать? – спросил.
Мне было все равно, что – только бы как можно больше. Но это-то «как можно, больше» не дало сообразить, что именно лучше всего сейчас написать.
– Ладно, напишу! – увидел он мое мучение.
– Только побольше! – попросил я.
– Жорка! – вдруг стала звать его в автобус какая-то девица. – Жорка! Автобус отходит! Чо ты там!
Я сначала не подумал, что зовут его, этого величественного человека, можно сказать, Георгия Победоносца. А девица снова закричала, и закричала как-то вот так грубо: «Жорка», с упиранием на это «Жо» и со стремлением показать себя над ним. Уж кто я был, подросток, а это я понял и снова подумал, может-де, не его зовут.
– Отстань! – буркнул Георгий Победоносец девице и даже отвернулся.
Он-то отвернулся, а она подскочила.
– Ты чо, не слышишь? – схватила она его за рукав.
– Отстань! Видишь, человеку пишу! – сказал Георгий Победоносец.
– Какому человеку? – ничего не поняла девица.
– Человек хочет нашему языку научиться! – показал на меня Георгий Победоносец.
– Он? – посмотрела на меня девица. – Он? Вашему языку? – и заржала, кобыла, обнажив явно нечищеные зубы.
– Он, он! – кивнул Георгий Победоносец.
– Он! – снова заржала, кобыла. – Он! Напиши ему, Жорка, напиши!
А он написал, оторвался от блокнота, взглянул куда-то поверх меня и девицы, поверх станции со всеми автобусами и всем народом, поверх всей деревни, и снова написал. Снова написал, снова оторвался, снова поднял глаза поверх всего. И мне показалось, будто темный пламень  в его глазах полыхнул. «Стихи! Он пишет стихи! Он поэт, диди картвели поэти Важа Пшавела!» – вспомнил я надпись на марке и едва не умер от невероятия своей наглости, с которой остановил его, заставил писать, и вообще от невероятия своего пребывания рядом с ним.
– Чо, написал? – спросила в нетерпении кобыла.
И я вернулся к жизни. «Молчи, кобыла! Он поэт! Он Георгий Победоносец!» – немо закричал я, и если бы была у меня такая сила, я бы испепелил ее.
– Сейчас! – сказал Георгий Победоносец, поэт, снова оторвался от блокнота, снова взглянул поверх нас, на небо.
Я тоже взглянул на небо. Для меня оно было небо и небо, как учили в школе, бездонное пространство с атмосферой на двадцать километров – только и всего. Иным оно было для Георгия Победоносца. Чем именно оно было для него, я не мог сказать. Но оно было для него иным. И он полыхающим взглядом искал там стихи. Я загордился своим небом. Раньше я не обращал на него внимания, считал его не небом, а клочком застиранным, только на то и способным, что застилаться тучами да лить дождем. Сейчас же я загордился своим небом и задумал попросить Георгия Победоносца, когда он закончит стихи, написать мне еще и слово «небо».
– Жорка! Хватит! Автобус уйдет! – повисла на Георгии Победоносце кобыла.
– Сейчас! – еще раз сказал Георгий Победоносец, вырвал страницу, подал мне. – Вот! Учи! – и пошел.
Он пошел, а я остался. Я стоял со страницей из блокнота в руке, смотрел ему в спину, смотрел и не видел рядом с ним кобылы, видел только его, уходящего, видел его, садящегося в автобус, и думал, что я не успел спросить про небо.
Я не сразу взглянул на страницу из блокнота – так дорога была она мне, и еще более дорогим было мне на ней написанное. Он уехал. Я посмотрел на небо, для меня застиранный клочок, для него же что-то такое, что дает стихи. Я пошел своей дорогой. Все-таки я был здешним человеком, не из тех мест, где враз могли быть царство Кахети, царство Имерети, царство Картли, и откуда украли моего брата и меня украли самого. А когда я усмирил гулкое свое сердце и посмотрел на страницу, то увидел – не стихи были там написаны. Там на двух языках был написан мат.
– Терпи! – сказали тоска и одиночество, на время куда-то уходившие.
Я же пожалел только о том, что не спросил про небо.


АДГИЛ-МАМУЛИ – ЗЕМЛЯ ПРЕДКОВ

– Господи! Какой тебе Тбилиси! Родители твои где? – подражая говору московских продавцов и билетных кассиров, ответили мне в аэропортовской кассе.
Про специфику говора московских продавцов и кассиров я узнал гораздо позднее. А тогда на это я не обратил внимания. Тогда я просто отметил, что меня спросили необычно – то ли устало, то ли презрительно, одним словом, спросили так, как никто никогда в нашей деревне не спрашивал, но я посчитал, что именно так должны спрашивать кассиры, продающие билеты.
Лет мне было четырнадцать, я уже был комсомольцем. И я дома сказал, что меня от школы послали в Москву на важное пионерско-комсомольское мероприятие. Сам же я замыслил уехать в Грузию, так сказать, уехать на землю предков, согласно ее зову, совсем доконавшему меня с той поры, как я узнал, что она мне древняя родина. Гордые за меня и гордые за себя, родители не догадались сходить в школу и спросить, за что их отроку выпали такие высокие честь и доверие. Более того, мама, объятая этой гордостью, велела папе выдать мне некоторую сумму на карманные расходы и на умные ученые книги, полагая, что после Москвы я обязательно буду нуждаться в чем-то таком, чего мне наша деревенская школа дать не сможет, и тогда эти книги удовлетворят мою потребность. Папа, не менее гордый, отвалил щедро. И я поехал в аэропорт, потому что заранее узнал, что поездов до Тбилиси от нас не было.
Про то, что Грузия – земля предков, я узнал от дядюшки. Год назад он приехал к нам в гости из города на тихоокеанском побережье и за столом стал рассказывать про свою прежнюю жизнь.
– Эх, – сказал. – Эх, если бы не война, я так и прожил бы свой век на Эльбрусе!
– Как это на Эльбрусе? – спросил я, отличник учебы и грамотный человек, знающий, что такое Эльбрус, какова его высота, и удивившийся тому, что дядюшка собирался прожить там весь свой век.
– На Эльбрусе, сынок! – подтвердил дядюшка. – Я до войны там проводником работал. А с началом войны меня призвали и отправили на флот.
– А как ты на Эльбрусе оказался? – задал я следующий грамотный вопрос, ибо знал, где Эльбрус, а где наша деревня, и с какого флота приехал к нам в гости дядюшка.
– А я чуть школу закончил, так сразу и уехал в Грузию к нашим родственникам. А там один из них работал проводником в горах и взял меня с собой!  – сказал дядюшка.
– Как это в Грузию к родственникам? – ничего не понял я, потому что у нас в семье никогда ни о какой земле предков в виде Грузии и ни о каких там родственниках не говорили.
Никто ничего не сказал мне даже тогда, когда я ею, землей предков в виде Грузии, можно сказать, заболел. Есть, оказывается, неведомо откуда приходящая необходимость вернуться на землю отцов, даже если совсем неизвестно, где она. Во всяком случае, такое случилось со мной в детстве. Что-то сказало мне – там она, моя прошлая земля, сказало и не обмануло. Я искал каждое упоминание о ней, я искал буквы ее алфавита, слова ее языка. Это все видели. Но никто мне не сказал о ней. Только дядюшка приехал и стал как-то раз за столом вспоминать о своей молодости. Он и сказал мне довоенный свой адрес, то есть адрес наших там родственников. И через год я решился. И кассир в аэропорту то ли устало, то ли с презрением, то ли с каким-то иным, мне пока еще неведомым чувством вскричала:
– Какой тебе Тбилиси? Родители твои где? Господи!
Я сказал, что мне четырнадцать лет, что я комсомолец и хотел сказать, что в четырнадцать лет комсомольцы на войне совершали подвиги, но застеснялся громких слов и промолчал и только молча показал комсомольский билет.
– Тут люди не могут улететь, и ты еще путаешься! – показала моим комсомольским билетом кассир на поодаль плотной кучкой сидящих людей обличья моей земли предков. Они враз оказались около кассы.
– Красавица! Очень домой надо! – взгалдели они.
Кассир была, прямо сказать, пожилой теткой и в свете отношения ко мне и ее необычного говора, теткой скверной, вообще злой бабой, отчего мне подумалось про людей обличья моей земли предков, как о людях без особого вкуса и понимания красоты. «Ничего себе!» – сказал я в сожалении про людей обличья моей земли предков, нашедших в этой скверной тетке красавицу, но тотчас же забыл свое сожаление, потому что само собой они в один миг стали мне близкими и будто даже давно знакомыми.
Скверная тетка кассир их близкими и давно знакомыми не посчитала. Более того, она на них, как и на меня минутой раньше, закричала своим необычным выговором.
– Я вам сказала, не прибыл по погодным условиям! Что вы скачете, как… Ждите, прилетит! Господи! – закричала она.
Люди обличья моей земли предков послушно вернулись на прежнее место. Я тоже пошел от кассы. Я очень хотел пойти вместе с людьми обличья моей земли предков, но сильно застеснялся и просто пошел от кассы. Как мне теперь быть, я не знал. Кассир окликнула.
– Эй ты, парень! Зачем тебе в Тбилиси? Отца искать собрался? – окликнула она.
– А тебе какое дело! – буркнул я.
Возможно, она меня услышала, а возможно, догадалась, что в таком случае я что-нибудь да забурчал.
– Что ты там бурчишь! Иди сюда! – сказала она.
И мне вместе с людьми обличья моей земли предков пришлось ждать самолет еще сутки. А через четыре часа полета они, едва не соревнуясь между собой в услужении мне, привезли меня к стеклянному кубу аэроагентства на проспекте Руставели, где часть их, пожелав мне успехов, распрощалась, а часть повезла на железнодорожный вокзал, и к вечеру того же дня электричка уже выворачивала к прилепившемуся к подножию огромного хребта вокзальчику города Гори, и я в окошко, как на картине, увидел к облакам взметнувшуюся на крутом холме крепость, ничуть не удивившую меня, как и все не удивило меня, на что я неотрывно смотрел, пока ехал. Все, казалось, я уже видел, все мне было родным. И та часть пассажиров, которая ехала дальше Гори, сердечно простилась со мной, пожелав мне обязательно встретиться с родственниками, а та часть, которая выходила в Гори, самоотверженно возжелала провожать меня до самого места, которое мне сказал годом раньше мой дядюшка-морфлотец, бывший проводник в горах. К счастью, порыв оказался всего лишь порывом, и последний из них, кто оказался со мной рядом в городском автобусе, сказал, за ушедших извиняясь:
– Всем домой очень надо! Дом – это такое дело: ребятишки-мрабетишки, душа сама рвется домой! У тебя тоже рвется домой!
– Да, спасибо! – сказал я, одновременно довольный и недовольный.
Довольный я был тем, что с помощью оказанного мне внимания я без труда добрался до места. Более того, благодаря этому вниманию, я как бы загодя вник в среду, как бы загодя вдохнул в себя, вместил землю моих предков, и может быть, потому ничто меня ничуть не удивило из того, на что я неотрывно смотрел из окошка вагона, ничуть не удивило вообще все – даже это их, большого количества взрослых людей, внимание. Как-то вот так было во мне в отношении того, что заставляло меня быть довольным. А недовольный я был самим собой, замкнувшимся и будто даже испугавшимся, а по правде говоря, просто уставшим от всего враз мне прихлынувшего.
– Да, спасибо! – сказал я.
– Сейчас вон на том перекрестке из автобуса выйдешь и пойдешь прямо вон по той улице. Иди прямо до городского парка. Там поверни налево. Там будет твоя улица. А меня извини! Мне надо дальше. Ребятишки-мрабетишки, жена – все ждут! – снова извиняясь, сказал последний из оставшихся.
– Да, спасибо! – сказал я.
И я пошел туда, как показал последний из оставшихся, пошел по хорошей, обсаженной платанами улице. О том, что это были платаны, я узнал позже от Дато, которого тоже встретил позже. Я пошел и более глядел не на платаны, не на улицу, не под ноги себе и не на прохожих, иногда взглядывающих на меня, а иногда проходящих мимо без взглядывания. Я более глядел на крепость. Я будто ее знал, и я будто в ней не раз бывал. И я будто в этом городе бывал. Не на этой улице, обсаженной платанами и застроенной современными домами и даже с красивым зданием театра, на который нельзя было не обратить внимания – нет, раньше я на этой улице не был. Но я был на этом месте. Я был на улице, которая раньше была на этом месте. Вот так мне казалось. Вот так я чувствовал. Мне даже пришли всполохи каких-то воспоминаний того, какой была раньше эта улица. Я никак не мог быть ни на этой улице, ни в этом городе. Но оно мне вот так приходило. И я, вероятно, был от этого не совсем в себе, потому-то некоторые из прохожих на меня взглядывали – взглядывали, вероятно, обеспокоясь. А я все глядел на крепость, глядел уже минуя ее, уже оставляя ее далеко сбоку и даже несколько за спиной. И при этом я был совершенно спокоен – ну, как у себя в родной деревне.
Сердце мое взволновалось только на той улице, на которой, по адресу дядюшки-морфлотца, проживали наши родственники. Улочка была односторонней и недлинной, застроенной частными домами в один, полтора и редко в два этажа. Я быстро нашел свой дом, полутораэтажный, небольшой, явно давней постройки, уютный и спокойный, будто спокойствием говорящий, что он что-то знает, но молчит, потому что никто не спрашивает. Уже начинало темнеть, темнеть как-то не по-нашему быстро. Еще на углу улицы было светло, а около дома стемнело, и я оглянулся на угол – не светло ли там.
Потом я поднялся на встроенное в нишу и от того, как мне показалось, приветливое крылечко и постучал.
По жанру литературы и кино, здесь должно было со мной что-то случиться. И оно на самом деле случилось. Мне было четырнадцать лет. И я был на моей земле предков. Потому меня ничто здесь не удивляло. Я постучал и услышал приветливый женский голос. Следом открылась дверь. Немолодая женщина что-то сказала и показала рукой входить.
– Здравствуйте! – сказал я.
– Здравствуйте! Проходите вот сюда! – показала женщина на приоткрытую дверь комнаты.
Я вошел и увидел зубоврачебное кресло. И это меня не удивило. «Здесь все может быть!» – сказал я себе с тем выражением, с каким повзрослевшие дети читают сказки, то есть в некотором снисхождении – не более. Через минуту вошел немолодой мужчина в белом халате, показал садиться в кресло.
– Ну, что у вас, молодой человек? – сказал он по-русски.
– Вот! – протянул я ему листок с адресом его дома.
– И что? – посмотрев в листок, спросил он.
– Я приехал! – сказал я.
– Очень хорошо. Садитесь! – снова показал он на кресло.
– Я так. Я постою! – сказал я.
– Мне удобнее, когда вы в кресле! – сказал он.
– Я – нет. У меня не зуб! – сказал я.
– А что? – спросил он.
– Я вот. Я приехал. Это!.. – вспомнив внимание ко мне давешних моих спутников, приобиделся я на неподобающий прием родственника.
– Ну, так садитесь! Я посмотрю! – сказал он.
«Вот же затеял!» – совсем обиделся я.
– Не бойтесь. Вы же не женщина. И я все делаю в высшей степени деликатно! Больно не будет! – сказал он.
– Я и не боюсь! – фыркнул я.
– Ну, так и садитесь! – сказал он.
– Я постою! – сказал я.
Вошла давешняя женщина, и тоже в белом халате. «Фашисты, что ли. Пытать будут!» – пробило меня.
– Какой несговорчивый молодой человек! – сказал мужчина своей женщине и опять обратился ко мне. – Ну, хотя бы скажите, что у вас болит!
– Ничего не болит! – набычился я.
– Но вы же по какой-то причине пришли к нам! – сказал он.
– Я приехал вас искать! – сказал я и отчего-то застыдился своих слов.
– Нас искать? А что нас искать? Мы никуда не терялись! – сказал он.
– Это мы потерялись! – зацепился я за последнее его слово, хотя до того ничуть не считал, что мы куда-то потерялись.
– Печально, что потерялись. Теперь нашлись? – спросил он.
«Точно фашист!» – запламенел я.
– Я ничего не пойму! – сказал и  повернулся мужчина к своей женщине.
– Мальчик. Скажите, кто вы! Может быть, вы чего-то боитесь? – спросила женщина.
«Ничего не понимают. Родственники называются!» – подумал я, набрал воздуха и сказал. Я все сказал про дядюшку-морфлотца, а до своего морфлотства проводника в горах, как и здешний наш родственник перед войной. И я сказал, что здесь моя земля предков. И я сказал, что приехал. И я снова показал листок с адресом.
– А! – враз сказали мужчина и женщина.
А я сначала облегченно вздохнул – ну, наконец-то поняли. А потом вдруг понял – они-то поняли, но они не родственники.
– Да! – сказал мужчина после молчания. – Да! – и это «да» сказало только о том, что оба они, мужчина и женщина, не знали, что мне сказать. – Да! – сказал он в третий раз и потом спросил. – И что? У вас только вот этот наш адрес и больше никого вы здесь не знаете?
А я подумал, что на улице тепло, и я смогу переночевать в парке, а утром уехать. «Или в крепости!» – еще нашел я выход.
– Мальчик, ты совсем здесь один? Нет мамы, нет папы? – спросила женщина.
Мне опять стало вдруг стыдно – вот от этих слов, что я один, что нет мамы, нет папы, мне стало стыдно, будто оказывался я не на моей земле предков, а оказывался я обыкновенным безродным.
– И ты вот так приехал один? – спросила женщина.
Мне совсем не хотелось что-то сейчас выяснять.
– Я уже взрослый! – пересиливая себя, сказал я.
– Молодец! Вижу перед собой грузина! – вдруг сказал мужчина.
– Но приехал один и не испугался? – не могла поверить женщина.
– Я же говорю: настоящий грузин! И хватит его пытать! Иди, приготовь нам ужин! Будем сегодня принимать у себя дорогого гостя! – сказал мужчина женщине, то есть, пора догадаться, своей жене, а мне сказал: – Ну, вот! Все и разрешилось! Идем, сейчас будем ужинать. А завтра будем искать твоих родственников, если тебе у нас не понравится!.. И, кстати, о зубах. У тебя все в порядке с зубами?
– Все в порядке! – сказал я.
– Но его маме и папе надо сообщить, что он у нас! – сказала свое женщина.
От ее слов мне снова стало стыдно – и стыдно как-то так, что я-то вот оказался на моей земле предков, а они не оказались, что я оказался здесь обманом, а они бы никогда так не поступили, не обманули бы меня и не уехали.
Чтобы не разреветься, я спросил мужчину, почему они меня хотели посадить в зубоврачебное кресло, разве нельзя было просто так разговаривать, не в кресле.
– Но ты разве вывеску не видел? Ты же пришел к зубным врачам. Так сказать, в частную клинику! – сказал мужчина.
– А! – будто что понял я.
Откуда мне было знать, что на моей земле предков все-таки жили немного иным обычаем, чем на той земле, где я родился и жил, что на ней могла быть даже частная зубоврачебная клиника.
– Ты слышишь, дорогой! Его маме и папе надо сообщить, что он у нас! – снова сказала свое женщина.
– Хорошо, хорошо, обязательно сообщим! – сказал мужчина.
Дальше мы очень долго ужинали. И я к своему позору прямо за столом заснул. Проснулся я в свежих белых простынях в комнате, залитой солнцем. В соседней комнате вчерашний мужчина с кем-то разговаривал.  
Через несколько минут они, вчерашний мужчина и тот, с кем он разговаривал, зайдут ко мне, и тот, кто разговаривал с вчерашним мужчиной, мне улыбнется, назовет себя по имени Дато и скажет мне:
– Ну, давай, собирайся! Пойдем домой! Теперь у тебя здесь есть дом и семья!
– Вы наш родственник? – спрошу я.
– Теперь родственник! – улыбнется он.


ВЕТЕР

Осенью мы пьянствовали у Захара Михайловича. Его младший брат Джубе сказал, что не может поверить, чтобы Захар Михайлович все еще был сильнее его. Сцепились они, Джубе и Захар Михайлович. Во дворе произошла схватка.
Уже осень была, октябрь. Виноград сняли. Орехи с деревьев упали сами, и мы собрали их, зорко следя, на нашей ли стороне межи лежат.
– Скажут, да из России пришли, так уже чужое берут! – сказал Захар Михайлович.
Потому на нашей стороне лежащие мы брали, а не на нашей – нет.
– Вот! – сказал еще Захар Михайлович. – За этим садом и этим виноградником братья мои ухаживают. Отец сказал: это Захару!
Сам Захар Михайлович – в России, а братья за его садом и виноградником ухаживают. Захар Михайлович только пьянствовать приезжает, как вот со мной сейчас.
У старшего брата Захара Михайловича жена моложавая и приветливая. И старший брат светится. Средний брат замкнут. Он умен. Но жена его, сколько я смог определить сразу, завистлива и жадновата. Она курицу долго не давала зарубить. Она долго на стол не накрывала, говорила нам ласковое, но стол был пуст, а муж ее, средний брат Захара Михайловича, мрачен. Он был мрачен, но терпеливо смотрел на жену и, следуя обычаю, церемонно улыбался нам, мне и Захару Михайловичу, хотя Захар Михайлович был младше его, и он, будучи старшим, мог бы вести себя по-другому. В какой-то степени причиной его церемонности был, конечно, я. Но все-таки в целом осознание за долгие годы совместной жизни завистливости и жадноватости жены отпечатлелись на поведении среднего брата Захара Михайловича.
Мы сидели перед пустым столом. И чтобы разрядить обстановку, Джубе сцепился с Захаром Михайловичем.
– Ну-ка, – сказал, – не поверю, что ты еще сильнее меня!
Крепко они сцепились. Я даже подумал, что лучше бы Джубе меня вызвал на схватку – столько заболел я за Захара Михайловича. Неизвестно, чем бы закончилось. Оба были крепки. Рубахи порвали. Поясные петли у джинсов порвали. Мать вышла их примирить, сказала.
– Дети, гость у вас, и ваш отец сейчас был бы им занят! – сказала.
А была осень, октябрь, было пасмурно. Ветер – покамест теплый, но уже сильный – трепал деревья, серой мглой скрывал хребет и бросал наземь орехи.
По окраине двора бежала речка в два метра шириной, но сердито бурчащая. Ниже по ее течению соседи поставили в свое время крепость. Она оказалась на удивление не качественной, рухнула. И с дороги я смотрел на нее, может быть, единственный, кто смотрел и сожалел о ее некачественности. Остальные говорили.
– А да! – говорили. – Рухнула, давно строили!
Цветом развалины крепости были равны ветру, серому. Хребта не было видно. Деревья шумели, швыряли орехи. Хромой Яша взялся за плетень, долго смотрел на север, в серую мглу ветра и осени. Он долго смотрел, а потом сказал – и я это слышал.
– Шида Картли! – сказал он.
От плетня начинался виноградник, уже пустой. И сад с крепкой кехурой начинался от плетня. Хромой Яша не смотрел ни на то, ни на другое. Он смотрел в серую мглу, скрывающую хребет. Ветер пластал орехи. И чтобы услышать друг друга, надо было говорить громко.
– Шида Картли! – сказал хромой Яша.
Захар Михайлович и брат его Джубе, переменив порванные рубахи на новые, сказали мне пойти с ними. Я пошел. И мы подошли к хромому Яше, остановились подле, посмотрели в серую ветреную мглу.
– Теленка зарежете? – спросил хромой Яша.
– Да! – сказали Захар Михайлович и брат его Джубе.
– Братья ваши старшие где? – спросил хромой Яша.
– Сейчас придут! – сказали Захар Михайлович и Джубе.
– Кто будет резать? – спросил хромой Яша.
– Резать будет Захар! – сказал Джубе.
– Хорошо! – сказал Захар Михайлович.
Пришли старшие братья. Самый старший принес горячий хлеб, а средний в смущении опустил глаза.
– Вот! – показал на крепкого годовалого теленка хромой Яша.
– Давай, Захар! – сказали все три брата.
– Ну, немного поможете? – спросил он.
– Да! – сказали они.
И все попросили меня развести огонь под большим котлом на треноге.
– Это может сделать мальчишка! – обиделся я.
– Нет. Ничего худого не думай. Очень нам поможешь! Сейчас нам огонь с горячей водой очень будут нужны! – сказали все три.
А я вспомнил, как меня пожалела моя невестка, жена моего брата, красавица Дали. Мы на стройке умотались, причем все умотались, и я, пожалуй, был свежее всех.
– Устал, мальчик? – спросила меня моя невестка красавица Дали, будучи годом младше меня.
Оба моих брата потом долго успокаивали меня, говоря, что она, невестка, красавица Дали, имела в виду только обыкновенное участие и ничего более, что она, будучи невесткой, пожалела меня, неженатого, обыкновенно по-женски, что ему, моему брату, женской ласки достанется чуть позже, и второму брату тоже достанется ласки от его жены, но тоже чуть позже – ведь только мне одному из трех после трудов и после застолья спать в одинокой постели. Но я любил свою невестку, жену моего брата, и мне было неприятно ее участие.
Вот так было, и вот так я посчитал обидным разводить огонь, в то время как Захар Михайлович будет резать теленка.
– Нам правда будет нужен огонь! – сказал Захар Михайлович.
– Хорошо, – сказал я.
Я развел огонь. Захар Михайлович и три его брата в пятнадцать минут покончили с теленком, часть мяса положили в котел, а часть – на угли.
Джубе принес большой кувшин и стаканы. Мы опять пьянствовали.
В декабре хромой Яша умер. Земля была теплой. Могилу мы выкопали без труда. И когда мужики выровняли холмик, когда выпили и вылили остаток вина из кувшина на потревоженную землю, я отвернулся на север, на блистающий снегом хребет и сказал украдкой те же слова, что два месяца назад в ветреный день хромой Яша говорил вслух.
– Шида Картли! – сказал я.
Слова эти ничего иного, кроме как обыкновенного, не обозначают. Шида Картли – это Срединная Грузия.



Арсен Титов

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 15
Суббота, 20. Июля 2019