click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Думайте и говорите обо мне, что пожелаете. Где вы видели кошку, которую бы интересовало, что о ней говорят мыши?  Фаина Раневская
Творчество

«ПЛЫТЬ БУДЕМ ДАЛЬШЕ!»

https://i.imgur.com/DbIhEAg.jpg

Самых искренних слов глубокой благодарности будет недостаточно для того, чтобы воздать Михаилу Ляшенко по достоинству за то, что он сделал и продолжает делать во славу и на пользу культуры Грузии, за его огромную поддержку в развитии литературных процессов Грузии, за ту помощь (как практическую, так и творческую), которую он оказал и продолжает оказывать как различным объединениям, действующим в области культуры, так и множеству русскоязычных литераторов Грузии.
Благодаря его вдохновенной инициативе (в содружестве с верной соратницей – литературоведом Анной Шахназаровой) в Тбилиси появились молодежное литобъединение «Молот ОК!», Ассоциация литераторов «АБГ», поэтический журнал «АБГ», издание «Лист ОК АБГ». Без всякого преувеличения, почти все заметные современные литераторы Грузии, пишущие на русском языке, занимающиеся переводом грузинской поэзии на русский, прошли через школу Ляшенко и осенены его добрым и умным благословением.
«Мы наблюдаем, – рассказывал сам Михаил Александрович, – как в течение последних десятилетий появляются молодые люди, пытающиеся писать по-русски, что, казалось бы, противоречит всем законам логики. Есть и такой феномен: пишущие на русском совершенно грузиноязычные люди с грузинским образованием и менталитетом, что особо интересно».
И ни один из них, начиная с 1990-х, не выпал из поля зрения Ляшенко, каждому он протянул руку – как старший друг, собеседник, советчик, учитель.
А сколько Михаилом Ляшенко написано о тбилисской русскоязычной литературе, о русском футуризме в Грузии, о поэтах Серебряного века, которые в какой-то момент оказались в Тифлисе! Как бережно, тщательно и дотошно он отыскивает, изучает и доносит до нас эту культуру! «Материал любопытный, – уточняет Анна Шахназарова, – тут и крестьянские поэты, и символисты, и акмеисты тифлисского Цеха поэтов, который организовал Сергей Городецкий, и эксцентрики – как левые, так и правые. И просто не замеченные или забытые авторы. Можно говорить об отдельной, вырванной из исторического контекста странице Серебряного века». Не каждому институту литературы под силу сделать столько, сколько сделано Михаилом Ляшенко – выдающимся исследователем и популяризатором русской культуры Грузии!
Художник по образованию, с 1995 года он начал публиковаться в местных и зарубежных изданиях – в журналах «Знамя», «Эмигрантская лира», «День и ночь», «Дети Ра», «ФутурумART», «Зинзивер», «Русский клуб», «Альтернатива», «АБГ», «Русское поле», в альманахах «Мтацминда», «Мансарда», «Ямская слобода», «Под небом единым», в коллективных сборниках. Любая публикация вызывала и продолжает вызывать огромный интерес – стихи Ляшенко пишет так, как их не пишет никто другой, а в своих статьях и исследованиях рассказывает о том, о чем мало кто знает. Поэтому его произведения читают, перечитывают и цитируют.  
В это трудно поверить, но 16 июля Михаилу Ляшенко исполняется 75 лет.
«Русский клуб» сердечно поздравляет Михаила Александровича с юбилеем и желает ему здоровья, благоденствия, вдохновения и новых творческих достижений – на радость всем нам, его верным друзьям и почитателям!

Михаил ЛЯШЕНКО

СТИХОТВОРЕНИЯ

***   
Город к полуночи выстудит лужи,
вывернет время изнанкой наружу.
На привокзальном ночном пятачке
темный толчок размыкает колечком
шпили бутылок с подсветкой из свечек.
С жиденькой денежкой в твердой руке
вот он и я, выбираю бутылку,
взгляд уношу напряженным затылком
и за спиной оставляю вокзал,
перемахнув кружева огражденья,
предвосхищаю ночное раденье
с калейдоскопом в прозревших глазах.
Чтобы простроить весь город по метру
шагом дотошным и мартовским ветром,
как догонять свой упущенный хвост,
табор цыганский услышать за стенкой,
высмотреть в омуте черном оттенки
и насчитать на стене сотню звезд,
и над рекою пройтись парапетом...
Тут-то и вспомнить, что тут меня нету.
Нет меня тут. Я за тридевять верст,
за перевалом, за долгой равниной,
в тщетном усердии выбить клин клином   
или прошедшее довоплотить,
прозасидевши согбенную спину,
дую до боли в свою парусину,
чтобы взлететь и по небу поплыть.

Вот он и я – разливаю по полной
на привокзальном участке за полночь
и отмечаю густую луну –
кадмий лимонный по ультрамарину, –
и отбываю в свою половину,
и прислоняюсь к чужому окну.

«Братья мы все! Но тбилисские гены!..»
Пасынок окросубанской богемы
в позе, при жесте, при слове, при мне
ниткой банальные мудрости нижет,
в рамках уклада, но несколько книжно,
и отражается в темном окне:
«Вспомним родителей – это наш корень!»
...Все же не я отучился в той школе,
азы и буки не принявши в толк,
но убаюкивал мир на ладони
азбучным рыцарем в латах картонных...  
«Вспомним друзей наших – это наш долг!»
«Выпьем теперь за любимейших женщин!»
«Ну, а сейчас за всех наших ушедших –
всех нас Всевышний к себе призовет...»
Рядом последний приют Пиросмани.
«...Жизнь даст надежду, а время обманет.
Жизнь обещает, а время возьмет».

Пеплом присыпаны серые кроны,
город уснул, как уставший фантом.
Век подытожил сплошные уроны
и ничего не ссудил на потом.
Воля вселенская, с биоценоза     
лоб отрезвивши российским морозом,
ось развернула на Северо-Юг.
Тут и запело нам, и загудело,
и засквозило со знанием дела
чутким дыханьем всех мыслимых вьюг.

Грею стакан об озябшие пальцы.
Время как время. И беды как беды.
«…Жизнь постоянна. А мы постояльцы
зоны курортной на взмории Леты…»

Непредсказуемый мартовский ветер
песен обрывки несет, междометья,
горечь реального, искус искусства
или седьмое, восьмое ли чувство.

Были наследством решетки витые,
будут в наследство резные балконы,
память навеет нам сны золотые,     
я изогнусь в манекенном поклоне,
я разрыдаюсь казенной латынью
и изваяньем из гипса застыну.

Будет, что будет, а с веком мы квиты.
Время с собой расквитаться, а там...
Анна и Анна. И Анна, от «А»
будем до «Я» продолжать алфавитом.
Век состоялся. Ничто не забыто.
Плыть будем дальше.
Суши якоря.


НА ТРАССЕ
Лике и Вахтангу Буачидзе

…Ветер слезит иль парприз запотел?..
Чайки иль блики? Вон там на воде…

В воздухе для разворота муара
тесно пространству. А по тротуарам
листья свет палый пастозно кладет –
жаркая охра и сизый налет.
Стынут мосты, по краям упираясь
в навзничь упавшие в воду мазки.

Город раздаст составные тиски,
и приподнимет.
Вода слюдяная
слева по борту течет и мерцает  –
светом разбавленный стойкий раствор.

Будет участок – как будто простор
выпустит сжатый квадратами воздух.
Что мы?
О чем мы?
Про новую прозу?
Или с дилеммою: Запад – Восток?

Буквы мелькают, как загнанный заяц.
Этот бетон геометрию знает.
– Видела? Там ведь выглядывал гном.
– Видела, да. Но ведь мы о другом…

Дальше: верстаем, сшиваем, листаем.
Дальше: устанем, отстанем, отставим,
в тесной октаве поплачем без нот.
Скоро, глядишь, новый век, новый год.
Словом, – ну, вот.


ХРАМ КРЕСТА

Парит обитель Мцыри – Джвари.
Борис Пастернак

Грубый камень на глазах
невесомость обретает
и парит, и в твердь врастает,
мир окрест крестом связав.  

Бьется мутная вода,
негодует и картавит,
и ворочает базальт –
где-то снег осенний тает.
Встала первая звезда
на небесной сизой стали.

Вечереет. Файв-о-клок.
Облака наивный клок
задержался в чаще веток,
схоронив себя от ветра.
Тянет сумраком восток.
Ждет в саду накрытый стол.
Ждет история ответа.
Ждет наследников престол,
мы – вина, а осень – лета.

Где-то здесь сидел на троне
царь, что Грузию крестил.
Камень розовый остыл                        
и застыл, как на ладони.
Камень знает. Камень помнит.
Ждет Крестовый монастырь
в расстоянии руки
по ту сторону реки,
по ту сторону свободы,
жизни, смерти и природы.

 
ПАСХАЛЬНЫЙ БАРАШЕК

https://i.imgur.com/R5HQmTV.jpg

Гараж моего дедушки находился напротив дома Валерика. Даже не помню, когда началась их дружба – наверняка задолго до моего появления на свет. Каждый день дед проводил много времени в гараже – обычно в яме под желтым «Запорожцем», обильно перепачканный мазутом, и обязательно виделся с Валериком. Дед любил его за веселый нрав и авантюрный характер. Неудивительно, что и мы к нему относились с большой симпатией.
Даже мой серый кролик Кола не мог усидеть на балконе, если Валерик приходил к нам в гости. Дождавшись, пока он заведет свою любимую песню «Хндзори цари такин» («Под яблоневым деревом», арм.), он срывался с балкона в гостиную, и к концу четвертой строчки успевал распластаться во всю длину на спинке дивана. «Ес им ярин сиреци!»  («Я полюбил свою любимую»). Морща нос от сигаретного дыма, но стойко оставаясь на своем лежбище, потому что зрелище того стоило.
Серьезная должность – начальник цеха одного завода – не мешала Валерику дурачиться. Он мог станцевать на подоконнике, держась одной рукой за раму. Вовлекал деда во всякие приключения, тащил в гущу событий. Начиналось все со звонка:
– Что делает Жора?
– На диване валяется, – прямодушно отвечает бабушка.
– Флорик-джан, вот прямо так и валяется?! Цавт танем* (заберу твою боль – пер. с арм.)! Скажи ему, чтоб собирался, кое-куда поедем.
Желтый «Запорожец» скрывается в конце улицы. Через два часа появляется дед с большим пакетом непонятно чего.
– Что там? – не терпится бабушке.
– Подпузники! – счастливо сообщает дед. – Нигде не достаются.
Официальное название товара звучало, конечно же, по-другому. «Подгузники женские».
Недолго думая, дед определил Валерика в крестные мне и брату. Что тут думать? Крестный должен быть человеком светлым, жизнерадостным, удачливым, чтобы у крестников судьба счастливо складывалась. Крестили нас незадолго до Пасхи.
Накануне светлого праздника дед решил приобрести барашка для «матаха» («жертвоприношение» – арм.). Мясо пасхального агнца по древней традиции, заимствованной у иудеев, нужно раздать нуждающимся и неимущим.
Купить – купил. Но где поселить барашка, если живешь в многоквартирном доме, на втором этаже?
Тут я должна произнести оду тбилисскому балкону. Он всегда жил многообразной, нетривиальной жизнью. На балконе тбилисцы не только сушат белье, но и…  Пьют летними вечерами кофе, сплетничают с подругами о личной жизни (только на два тона потише!), играют в нарды и домино, делают уроки, пишут статьи (личный опыт), красят волосы (так делала мама одной народной артистки), готовят еду (в 90-е на балконах дымили мангалы). Ставят финальные точки в семейных ссорах («пусть все видят, как ты мою кровь пьешь!»). Это оттого, что наш темперамент не умещается в тесном пространстве квартир и рвется наружу.
На нашем балконе был зверинец. В разное время там жили: утки, волнистые попугаи, хомяк, про кролика Колу вы уже слышали. Утки, проданные на птичьем рынке, как декоративные, выросли до банальных размеров и стали гадить кляксами. Пришлось отдать их соседке, державшей птичий двор, и взять с нее обещание, что доживут они до глубокой старости и не будут использованы для чахохбили. Хомяк оказался из цирковых – несколько раз прыгал парашютиком со второго этажа, любил свисать с балкона на одной лапке. И однажды пропал окончательно – наверно, ушел с бродячим цирком. Попугаи додумались, как открыть клетку, и два дня летали по району, несмотря на мои горючие слезы и призывы одуматься.
Так почему же на нашем балконе не могло найтись место для барашка? Дед протащил его через кухню и определил на ночлег. Бросил большую охапку травы. Бабушка внимательно осмотрела барашка и не удержалась:
– Жора, тебя никуда нельзя послать одного. Ты заметил, что барашек прихрамывает на одну ногу? Что за палочка привязана к его задней ноге?
– Я как раз потому его и выбрал. Он мне больше других понравился!
Причина дедовой симпатии объяснялась просто. Он был инвалидом войны, потерявшим пальцы на обеих ногах, и всю жизнь носил специальные ботинки, которые шились по заказу. Ходил вперевалку.
Бабушка тут же прикусила язык.
Мы с братом кормили барашка, гладили его по мордочке, старались скрасить ему этот день. Он смотрел на кухонную суету из-за стеклянной двери, и чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Какое ему было дело до свежего тархуна, цицмати (кресс-салат) и зеленого лука, сложенных в тазике. До тщательно вымытых светло-розовых редисок, помидоров и огурцов; до гандзили (черемши), заправленной кахетинским подсолнечным маслом и уксусом; до имеретинского сыра, разрезанного на пробу и нахваливаемого после дегустации. До куличей на жаровнях, хорошо подошедших, которые осталось лишь припудрить.
Траву из наших рук барашек ел без особого воодушевления. Оживлялся, лишь когда к нему подходил дедушка. Будто чувствовал в нем родственную душу. Мой дед был добрым человеком, окажись барашек поменьше размером и из числа декоративных животных, я бы уговорила его отказаться от «матаха». Но баранов дома не держат, потому все шло своим чередом.
Пришло время ложиться спать. В доме выключили свет. В темноте вдруг раздалось тревожное блеяние. Мы решили переждать – успокоится и уляжется спать. Но блеяние – испуганное, обиженное – становилось громче, настойчивее, к нему еще прибавился топот копыт.
– Так он всех соседей разбудит, – сказала мама, и, включив на кухне свет, пошла увещевать барашка. – Ну, что ты глупенький. Не бойся, спи.
Бе-е-бе-е-бееее, – продолжал барашек. Потом по очереди ходили мы с братом. Бе-е-бе-е-бееееее. Беееее!!!
Бабушка смекнула:
– Он Жору зовет.
Действительно, когда поднялся с постели дед в майке, и пошел на балкон, блеяние прекратилось. Барашек уселся на траву и умолк. Дед приласкал его, немного посидел рядом и отправился спать.
Полчаса спустя ночной зов повторился. Теперь уже никто не трогался с места, потому что звали конкретного человека. Моего деда.
– Жора, иди, – подтолкнула к неизбежности бабушка.
Дед, кряхтя нацепив чусты, отправился на балкон – проводить терапию. Но она имела непродолжительный эффект – полчаса. И тогда он пошел на отчаянный шаг.
– Мне придется ночевать рядом с ним – заявил он. – Тогда в доме станет тихо.
– Ты хочешь уложить барана в гостиной? – ахнула бабушка.
– Постелите мне на полу, – распорядился дед. – Он ляжет в коридоре, а я в дверях гостиной. Видно, мне на роду написано мучиться. (В минуты огорчений в нем просыпался фаталист).
– Иди, – указал он место своему протеже, бросив на пол охапку травы. – Ты такой же, как я страдалец.
Барашек послушно опустился на правый бок. Дед примостился на полу, и положил на него руку. Конечно же, нам совсем расхотелось спать, так нас развеселила затея.
– Но если он ударит тебя копытом во сне? – допытывались мы с братом. – Не боишься?
– Чего мне бояться? Я единственный, к кому он потянулся в этом доме. Спите все!
В семь утра дед принял душ и куда-то засобирался. Как оказалось – к Валерику. Тот, как верный друг, должен был принять у него эстафету мучений.
– Я с этим бараном ночевал, не смогу смотреть, как его зарежут.
Валерик спал, его разбудила жена. Увидев на пороге деда с бараном на веревочке, он не смог удержаться от смеха:
– Жора-джан, что за круги у тебя под глазами? Баран дал тебе жару? Этот Затик (Пасха – пер. с арм.) ты надолго запомнишь.
Как бы я не хотела уберечь барашка, его в тот день зарезали, и раздали «матах». Дед не притронулся к его мясу, мы с братом тоже. Одно дело – есть мясо неизвестного барашка, и другое – того, кому ты смотрел в глаза и выражал любовь.


Медея АМИРХАНОВА

 
ОБ ИГРЕ СВЕТА

https://i.imgur.com/UFvOHQi.jpg

Дима Амбросов родился в Тбилиси в 1989 году в актерской семье Михаила Амбросова и Светланы Конюшенко. После окончания школы поступил в Тбилисский университет на юридический факультет и Афинский на филологический факультет. Уехал учиться в Афины. Там же работал  в грузинском посольстве помощником   военного атташе Николоза Джанджгава. После окончания филологического факультета поступил на юридический, параллельно создавал персонажи для компьютерных игр, которые до сих пор «гуляют в интернете». В данный момент с семьей живет на Кипре, воспитывает сына.

Здравствуй, читатель. Как ты? Надеюсь, хорошо, раз ты нашел время на чтение. А если ты читаешь – значит, готов к внутреннему разговору со мной и с самим собой. Отлично! За мной, мой друг, я, как всегда, поведу тебя и покажу кое-что весьма и весьма интересное. Сегодня это не кое-что, а, скорее даже кое-кто. Нет, мы не будем его тревожить и требовать знакомства, этому созданию сейчас совершенно не до нас, он занят. Нет, это не совсем человек. Он был им когда-то, не одно десятилетие назад. Сейчас же в нем от человека осталось лишь самое главное – стремление жить. Я боюсь даже представить, в каком состоянии находится его тело, не подпитываемое абсолютно ничем, кроме его внутренней мощи, на протяжении десятилетий, если не сотен лет. Путь нам предстоит неблизкий, но книга тем и хороша, она в мгновение ока может погрузить тебя на дно океана и через минуту со скоростью нескольких строк вознести к звездному одеялу. Сегодня, конечно, мы не отправимся к небесным широтам. Мы опустимся на дно океана. Нет, конечно, я не шучу. Именно на дно океана. При помощи одной только книги. Чудеса, ничего не скажешь. Нет, акваланг ни мне, ни тебе не понадобится, прочие дыхательные приспособления тоже. Совсем здорово. Вперед, мой друг, точнее – вниз! Вниз! К землям, живущим по своим законам, к холодным владениям, никогда не ощущавшим живительного тепла солнечного света!
Описывать окружающую обстановку нет абсолютно никакого смысла, мы находимся в кромешной темноте. Лишь чувствуем под ногами песок, спрессованный чудовищной силой толщи воды, да и ладно. Да еще эта чудовищная, гнетущая душу и тело тяжесть. И голова кружится. Источников света мы с собой тоже брать не будем, чтобы не тревожить понапрасну того, к кому собираемся наведаться в гости, мы здесь не для этого. Тот, кто здесь обитает – слишком привык к немыслимому холоду, к отсутствию свежего воздуха, которым мы дышим и в то же время так глупо забываем, как же это великолепно – дышать. Мы слишком привыкли к свежим глоткам жизни, нам его не понять. А мы с тобой, читатель, – лишь наблюдаем, но ни в коем случае не вмешиваемся в его жизнь, запомни… Гул в ушах? Еще бы, здесь, на такой глубине – дом океана. И он разговаривает со своими обитателями открыто, никого не таясь. Даже там, наверху, он зачастую показывает, кто в доме хозяин, круша и переворачивая утлые суденышки тех, кто называет себя хозяевами планеты. Но мы же не опустились сюда, чтобы разглагольствовать о силе и бессилии, не так ведь? Мы хотим лишь посмотреть… Да где же он?.. Вон, смотри, ты увидел, как вдалеке что-то блеснуло? Это его фонарь! Пойдем! Я понимаю, что эта задача не из самых легких, идти практически невозможно на такой глубине, но мы должны. Он ведь может, а на нас нет ни окованных свинцом ботинок, как у него, ни насквозь проржавевшего шара старинного акваланга, нет даже безвольно свисающего обрывка кислородной трубки. Но мы все же пойдем к этой мерцающей, далекой, но все же режущей глаза искре. Она то гаснет, то вновь вспыхивает таинственным огоньком. Ближе. Еще ближе. Обогнув мрачную базальтовую глыбу, испещренную морщинами, оставленными острейшим резцом времени, давай укроемся в этой расселине, нас видно не будет, в то время как мы – увидим все-все! Видишь фонарь, стоящий прямо на песке, раскидывающий причудливые сполохи света вокруг? А за ним видишь абрис повернутого к нам спиной человека? Нет, я не имею никакого понятия, по какой причине его еще не размазало по дну титаническое давление воды. Не знаю. Подойдя, вернее сказать – переместившись еще чуть ближе и укрывшись для надежности за огромным валуном, мы увидим еще кое-что. Пристальнее. Еще. Даже не так. Шире. Смотри шире. Видишь неясный силуэт вдали чего-то поистине астрономических размеров? Да, именно это размытое темное пятно. Мы ознакомимся с ним поближе, лишь только наш новый знакомый отойдет подальше, как я уже говорил, понапрасну его тревожить не стоит. Он сейчас подойдет поближе к фонарю, и мы сможем без труда его разглядеть. Действительно, подходит. Посмотри на него. Настоящий морской титан. Именно таким должен быть морской титан – в глубоководном скафандре, с тяжеленными свинцовыми ботинками и круглым шлемом, покрытом космами водорослей, мерно колышущихся даже тут, под таким огромным слоем воды. Матово поблескивают иллюминаторы. Лица за ними не видно, но это не страшно. Не хотел бы я, знаешь ли, заглянуть в один из этих иллюминаторов. А вдруг за ними никого нет, кроме зияющей пустоты? Или жуткого оскала черепа? А может быть, шлем скрывает волевое лицо мужчины? Не знаю, и пусть это останется загадкой. Тайна должна оставаться тайной, в противном случае она уже называется совершенно по-другому. Мы совершенно по-человечески переключимся на личность, а этого произойти не должно. Тот, кого мы сейчас видим, должен нам запомниться именно таким, морским титаном в глубоководном костюме, выдержавшем испытание временем, солью и жутким, пронизывающим холодом. Почему он не снимет этот костюм, раз в нем нет никакой надобности? Не знаю. Может быть, по той же причине, что мы не заглядываем в его иллюминатор, может быть, по совершенно другой. А может быть, он теперь считает тяжелый, сковывающий движения костюм своим телом? Сколько лет прошло с последнего момента, как он не без посторонней помощи стаскивал с себя жуткую тяжесть металлического шлема и не откидывал рукой мокрую от пота прядь волос? Мой друг, я не знаю ответа на эти вопросы, такие крохотные, но такие важные… Что у него за спиной? Огромный якорь. Когда-то этот якорь врезался в плоть дна какого-нибудь моря и удерживал своей силой целый корабль. Он вправе собой гордиться, посмотри, какой он внушительный, осознающий свою важность и цену инструмент. Теперь же у него другое предназначение. Он вновь служит инструментом, но теперь уже совершенно иным способом. Им раскалываются огромные куски базальта, рассекаются заросли кораллов, он – крюк-кошка, позволяющий своему хозяину карабкаться на отвесные скалы. Даже от акул и других морских обитателей поможет защититься при некоей сноровке. Сразу скажу, что использовать таким образом этот якорь Титану ни разу не пришлось. Океан признал его за своего, а значит – и все морские жители. Да и кисловатый металлический вкус мало кому нравится, разве что маленьким детям, так и норовящим попробовать все подряд. Я помню, как, будучи совсем малышом, любил жевать бумагу… Видишь, какая ирония… Однако, я отвлекаюсь. Не для того мы опустились на самое дно океана, под такую толщу воды, чтобы вспоминать о своих детских привычках. Давай лучше понаблюдаем за ним, за Ним. Он двигается очень медленно, неторопливо. Может быть, сказывается чудовищный гнет воды, при обычных обстоятельствах расплющивший бы его в медную монетку, а может быть ему некуда торопиться. Вот он аккуратно, бережно кладет свой гигантский якорь на песок, взметнув целую пустынную бурю, а сам взваливает на плечо невесть откуда взявшуюся гигантских размеров… сумку? Короб? Резервуар? Нечто, скорее похожее на искусно разрисованный многочисленными заклепками и заплатками, весь покрытый конгломератом морских уточек мешок. Неторопливо поправляет лямки своего самодельного рюкзака. Затем так же медленно нагибается, так же бережно касается пальцами в огромных защитных перчатках своего бессменного спутника-якоря, который знает великое множество всяческих подводных историй, без особого труда взваливает его на плечо и, наконец, вновь опускается, берет фонарь и так же медленно, неторопливо, начинает шагать. Пройдя пару шагов, он вдруг разворачивается. Рука с фонарем медленно-медленно поднимается. Матовый иллюминатор становится ярко-светящимся круглым куском золота, подобно старинной монете, на которой старый мастер дрожащими руками долотом набил надчеканы в виде черных полос решеток…  Нет, не заметил. Фонарь вновь опускается, безропотно следующий его руке. Вновь Титан медленно разворачивается, перекидывает поудобнее свой якорь и… уходит, подмигивая нам кругом света, отбрасывающем причудливые, ни на что не похожие тени. Смотри, как далеко он уже ушел, превратившись в крохотную, мерцающую точку! Погасла… Вновь появилась… И вновь погасла, оставив нас наедине с чернильной темнотой… У нас не так много времени на осмотр этого поистине удивительного места, пока его хозяин отсутствует! Он уже успел уйти далеко-далеко, и сейчас, наверное, уже идет по так знакомому ему коридору, некогда бывшему коралловой чащей, довольно близко познакомившейся с его якорем. Подойди поближе! Стой! Стой! Неужели твой живот не сжался от тревожного ощущения чего-то бездонного рядом? Дай мне минуту, я первый спущусь туда, в мрачное глубинное чрево. Где-то здесь должны быть ступени… Но я не хочу, чтобы ты опускался, по совершенно другой причине. Постой тут… И я бы посоветовал зажмуриться, шкипер.
Беззвучно скрипит проворачиваемый рычаг. И бездна, такая мрачная, такая страшная, таящая в себе нечто, наполняется светом. Столб света, вырвавшийся с ее дна, разорвал вовсе не чернильную, а тонкую, эфемерную темноту. Как пройдет резь в глазах, подойди к самому ее краю и загляни вниз.
Да. Десятки, сотни затонувших кораблей, покрытых ржавчиной, испещренных многочисленными пробоинами, сотни морских исполинов, выложенных в форме невообразимых размеров кольца. Даже сейчас, находясь в столь жалком состоянии, они, кажется, еще не потеряли надежд вновь почувствовать на себе тепло солнечного света и дуновение морских ветров. Посмотри, как стойко, гордо держатся накренившиеся вкривь и вкось мачты. Разбитые носы, так похожие на человеческие, кажется, шепчут: «Ничего, мы еще заживем»… А, может быть, не в этом заключается предмет их гордости? Совсем не в этом? Как думаешь, читатель? Посмотри, как много огней! Как много света! Ты представляешь себе, какие невообразимые, удивительные, головокружительные тени отбрасывают эти корабли по изрезанным тем же резцом времени стенам Бездны? Тысячи, тысячи тысяч светящихся разноцветных точек освещают этот мертвый круг. Зеленые и красные бортовые огни, медленно вращающиеся тревожные рубиновые огни, топовые, круговые, кормовые… Настоящий огненный рой! А представь, сколько сил и времени потратил тот, кто сейчас далеко-далеко неподвижно стоит и разглядывает одну из базальтовых скал, чтобы запустить генераторы, провести провода, чтобы починить, чтобы залатать, чтобы вдохнуть остатки жизни в эти суда? И ты даже не представляешь, что тебя ожидает впереди. Прыгай, просто прыгай сюда вниз, не разобьешься!  Медленно опускайся и постарайся запечатлеть в своей памяти все, что увидишь, каждую сломанную мачту, каждый изорванный парус, каждую разбитую радарную сеть этого поистине удивительного обиталища, сложенного, подобно дому из кирпичей - из галер и авианосцев, подводных лодок и легких фрегатов, из некогда грозных кораблей корсаров и маленьких рыбацких суденышек. Какие мы все-таки мизерные, маленькие, и в то же время большие… Посмотри, во что превратили руки человека затонувшие, погибшие суда… Да не падай ты. Голова кружится? Присядь, потому что сейчас мы войдем внутрь… Давай помогу встать. Ну что, войдем в эту морскую обитель и посмотрим, какие в ней хранятся сокровища, что же здесь собирает наш знакомец? Может быть, подобно капитану Немо, он собирает знания? Или золото и самоцветы, непосильными силами добытые из недр земли и подаренные океану людьми?..
Вновь беззвучно поворачивается рычаг. С глубинным скрежетом, более напоминающим рык какого-нибудь подводного монстра, раздвигаются широкие ржавые створки, очевидно, некогда представлявшие собой левый и правый борт какого-то суда. Представь, как много времени и поистине нечеловеческих сил нужно было, чтобы выстроить все это? Но что такое время, когда у тебя в запасе вечность, да? И что такое силы, когда ты живешь чем-то совершенно иным… Взгляни на этих осыпающихся колоссов… Высящиеся остовы нагроможденных друг на друга морских судов, кажется, смотрят на нас, таких маленьких, зияющими пробоинами и иллюминаторами… Они, конечно, знают нам цену.
Мы входим в эту подводную крепость, полностью сложенную из суден, перетянутых шкотами, безвольно повисшими и натянутыми до предела, из кусков мачт, из остатков рыболовецких сетей, из водорослей, радарных рубок, цепей, искореженных кусков металла, некогда бывших чем-то рукотворным, но вскоре подаренным человеком на перековку океану… Огромный, широчайший круг, вверенный истлевшей, но все еще грозной охране… Посреди круга, смахивающего на бойцовскую арену Колизея, стоит наполовину вкопанный в грунт потрепанный временем и людьми парусный бриг, к которому ведет узенькая, извилистая, выложенная из камней дорожка. По обе ее стороны из земли проступают какие-то странные темные наросты, при ближайшем рассмотрении подтверждающие, что являются кое-как ограненными кусками базальта. На каждом камне стоит по какому-то маленькому то ли цилиндру, то ли конусу… Это что… кладбище? Кто? Кто все эти люди?! И люди ли?! Свет, источаемый тысячами тысяч разноцветных ламп, поможет нам в нелегком деле – читать выцарапанные якорем строки на ограненных тем же якорем глыбах.
«Хосе Мария де Фернандес, «Калькутта», обрел покой 24 июля».
«Димитрий Алквиадис, «Каламари» обрел покой 21 сентября».
«Ольга Третьякова и сын Николай, «Святой Георгий», обрели покой 17 мая».
Люди… Сотни имен. Сотни тех, кто ушел в море, но не вернулся на землю.
«Корсар, «Морской Черт», обрел покой 8 февраля».
Подле этой могилы неизвестного пирата лежит рваная-рваная косынка, на ней, как на бархатной подушке – украшенный царапинами кремневый пистоль. Рядом примостилось два брата – два свинцовых шарика.
«Джереми Фишер, «Калькутта», обрел покой 3 марта»
На надгробии лежит маленький, покрытый маленькими блестящими кристалликами соли медальон. Ну, конечно же внутри будет ее фотография, без сомнений.
«Яннис Петрис, рыбацкое судно, обрел покой 3 ноября».
Выцветший поплавок и маленькая бутылочка со стертой этикеткой.
«Мальчик, берег Маркелы, обрел покой 8 апреля».
Рядом еще одна крохотная могилка и потрепанный собачий ошейник.
Понял, мой друг, что стало со всеми этими людьми? Океан приютил их, накрыл одеялом, а тот, кто уже возвращается (даже не спрашивай, что помогает ему ходить так быстро, будучи медленным и неповоротливым, я не знаю), то и дело поправляя заметно потяжелевший мешок, позаботился о том, чтобы ни один, ни один не остался без покоя. Никто не исчез, они все здесь, на этом кладбище кораблей и людей. Они вверены надежным рукам, которые могут якорем раскалывать огромные куски базальта, могут превратить тот же якорь в крюк-кошку, позволяя своему хозяину карабкаться на отвесные скалы, могут рассекать заросли кораллов, тащить за собой по океанскому дну корабли и подводные лодки, некогда проглоченные морской пучиной… Пойдем по дороге, друг, пойдем заберемся на этот бриг, словно памятник стоящий в центре этой цитадели жизни и смерти. Взгляни-ка поближе на эти два куска базальта, уютно устроившиеся совсем рядом. Два камня, один побольше, другой поменьше. Не стоит читать, что там написано, не наклоняйся к ним, я очень тебя прошу. Ты ведь  только тем фактом, что увидел их и все понял, отдал дань живой легенде. Я тоже, когда побывал здесь впервые, заметил, что на двух этих могилах нет никаких памятных предметов. Я думаю, я даже знаю, почему…  Давай лучше, пошли, пошли вперед! Поднимайся по лестнице… Вот так… А теперь давай зайдем в капитанскую рубку. Вниз, в трюмы мы с тобой не спустимся, там лежат аккуратные ряды документов, засоленные океаном и перевязанные бечевками, лежат еще кое-какие вещи, но нам туда не надо, мы сюда пришли не за этим. Входи сюда. И не ударь голову, здесь дверной косяк очень низкий. Здесь, с капитанской рубки, мы с тобой отлично все увидим, она, увитая водорослями, но все еще потрясающе сохранившаяся, сейчас даст тебе ответ, почему это место – цитадель не только смерти, но и жизни. Видишь эти три рычага? Для начала опусти вот этот, левый. Чем больше он опускается, тем темнее становится, медленно гаснет, словно остывая, хор мириадов огней. Давай, жми до упора. Уф, даже глаза болят от этих световых перепадов… Теперь, когда мы погрузились в кромешную темноту, нашарь второй рычаг как-нибудь, и начни поднимать его вверх. Ну как?..
Каждый цилиндр, установленный на каждой могиле и являющийся ничем иным, как корабельной лампой, начинает неясно светиться. Вновь мерцающий рой, но уже не хаотический, а ровными рядами тянущийся во все стороны, начинает ясно блестеть под чернильным одеялом… Выйди на мостик. Посмотри на картину, открывшуюся тебе… Настоящее поле светлячков. В то время как живые ставят наверху свечи и просят свет о своих близких, то же самое происходит и здесь, внизу, в кромешной, но уже переставшей казаться враждебной, неясной тьме...
А теперь пора уходить. Выключаем свет полностью и пора собираться, пора возвращаться, мой друг, в мир суши и солнца. Что? Это же штурвал, как можно не знать, с его помощью управляют кораблем! А это рупор – отдавать приказы команде… Эти рычаги вмонтировал уже сам Титан, они включают свет на могилах, в самой цитадели, а этот, третий – на самом бриге… Наверное, когда-то, еще будучи человеком, Титан ходил под его парусами. Я не знаю, как он называется, я же все-таки не колдун – все-все знать… Позволь-ка… Ладно, ничего… Ну что ж, нам все-таки пора уходить, наше время истекает. Попрощайся с этим местом и с его создателем, безымянном герое с огромным якорем. Мы уходим, унося частичку этого чудесного, поистине чудесного места в себе, там, где сейчас у нас с тобой все сжимается, освобождая немного пространства для этой самой частички…

P.S.
Впервые за много-много лет Титан очень удивился, медленно, грузно опускаясь по ступеням в Бездну. Не часто он включал огни своего корабля, и уж точно никогда не забывал их погасить перед уходом. И еще дольше он задумчиво стоял, держа в широкой ладони защитной перчатки маленькую конфету в радужной обертке. Знаете, такие конфеты каким-то таинственным образом часто оказываются у нас, читателей, в карманах, чтобы быть безнаказанно съеденными чуть позже. Постоял, положил ее обратно туда, где нашел, и, бережно опустив свой заплечный мешок, раскрыл его.

Всем, не вернувшимся из моря, посвящается.

 
КАЗАХСКАЯ ПОЭЗИЯ – ДЛЯ ГРУЗИНСКОГО ЧИТАТЕЛЯ

https://i.imgur.com/oKMoIce.jpg

Выдающийся казахский поэт Абай Кунанбаев впервые «заговорил» на грузинском языке. А. Кунанбаев (1845-1904) – поэт, музыкант, просветитель, мыслитель и общественный деятель. Он основоположник казахской письменной литературы и ее первый классик. К 175-летнему юбилею Абая в Грузии выпустили его двуязычный сборник стихов на казахском и грузинском языках.
Над переводом несколько месяцев работала поэтесса, председатель Союза писателей Грузии Маквала Гонашвили. Работа была нелегкой и кропотливой.
Книгу уже можно найти в библиотеках образовательных учреждений Грузии. Тираж пока небольшой: всего пятьсот экземпляров, но стиль, философию и многогранность мыслей уже по достоинству оценили любители поэзии.  
Маквала Гонашвили:
– Сложно переводить любого автора, особенно если он первый поэт своей страны и духовный отец нации, как Абай, внесший большой вклад в духовные сокровища казахского народа, ставший символом мудрости нации. Примечательно также, что Грузия – страна поэзии, страна Руставели. Я была обязана быть верной оригиналу и перевести его на таком уровне, чтобы не утратить первоначальный вид, аромат, мудрость прекрасных строк поэта и в то же время сделать текст близким грузинскому читателю. Думаю, я сделала это, книга заслужила одобрение внимательного грузинского читателя.
Кто знает цену истинной поэзии, кто знает, что поэт – посредник земли и неба, вождь своего народа, кто знает, что духовный строй нации лучше всего отражен в письменной форме, тот должен прочитать бессмертное творение казахского классика и просветителя Абая Кунанбаева. Гениальный поэт Грузии Шота Руставели писал, что «Поэзия – это прежде всего область мудрости». Именно эти слова вспомнились мне, когда я познакомилась с мудрым творчеством казахского классика и основоположника национальной литературы Абая Кунанбаева. Эта прекрасная поэзия оставила неизгладимый след в казахском народе. Стихи Абая настолько поучительны и всеобъемлющи, настолько национальны и в то же время универсальны, что могут вместить как реальную возможность познания мира, так и важнейшие вопросы его философского осмысления. Поэтому имя Абая Кунанбаева навсегда осталось в душе народа. Вот почему его творение стало символом доброты и мудрости для всего человечества. Каждый великий писатель и просветитель – это символ своей страны, свое лицо. Это корень силы нации и ключ к ее бессмертию. Греция и Гомер, Грузия и Руставели, Англия и Шекспир, Россия и Пушкин, Казахстан и Абай – неразделимые понятия. Все упомянутые бессмертные имена вместе – это человечество, полное мудростей. Абай напомнил мне классика, духовного отца нации Илью Чавчавадзе. Творчество обоих преследует одну цель: развитие Родины, прогресс и счастливое будущее.

Манана Горгишвили, редактор книги:
– Мы раньше не были знакомы с Абаем. Абай для казахского народа оставил такое же наследие, как Илья Чавчавадзе для грузин. Грузия – страна поэзии. Грузинский поэт – дважды поэт. И потому мы хотели, чтобы грузинский читатель познакомился с великим казахским поэтом. У нас с казахами есть различия в традициях, но как хорошо звучат стихи Абая на грузинском, как они вызывают отклик в наших душах! Мы уже получили очень много восторженных откликов читателей.
Инициатор выпуска книги – посольство Казахстана в Грузии, оно и предложило взять за основу двуязычный казахско-русский источник.  А консультировала переводчика советник посольства Гульмира Султанали и помогла грузинской поэтессе глубже понять нюансы оригинала, детали и традиции казахского народа.

Гульмира Султанали:
– В целях увековечивания имени и ознакомления общественности с наследием великого казахского поэта и мыслителя Абая Кунанбаева в дружественной Грузии посольством осуществлен ряд мероприятий. В свой юбилейный год Абай впервые заговорил на грузинском языке. Его лирические и полные философии прекрасные произведения переведены на грузинский язык. Книга издана в издательстве «Мерани» в Тбилиси небольшим тиражом. В настоящее время посольство преподносит книги в дар библиотекам и высшим учебным заведениям Грузии. Из-за пандемии мы не смогли провести полномасштабную презентацию книги, но в этом году обязательно широко представим издание литературным кругам Грузии.

Маквала Гонашвили:
– Нас, казахов и грузин, многое связывает. Можно сказать, что в поэзии у нас много общего. Это поклонение слову, звуку, мудрости, философское созерцание вселенной. Всего несколько лет назад я перевела и опубликовала сборник стихов казахского поэта Бахита Гафу. Его выступление в Доме писателей Грузии стало настоящим праздником поэзии. Скоро выйдет в свет сборник стихов талантливейшего казахского поэта Галима Джайлибая. Эта книга станет драгоценным подарком для грузинских читателей. Под руководством господина Галима мой сборник стихов был издан в 2020 году в Казахстане. Была презентация книги, в которой я участвовала онлайн из-за бушующей в мире пандемии.  Когда твои стихи переводятся на другой язык, ты чувствуешь себя частичкой этой нации. Это то, что заставляет меня и мою организацию делать больше для казахского литературного процесса. Мы запланировали антологию двуязычной грузино-казахской поэзии и возлагаем большие надежды на поддержку посольства Казахстана. Что касается Абая Кунанбаева, поэзии казахского гения, я счастлива, что мои переводы пополнили сокровищницу грузинской поэзии. Книга Абая уже стала мостом между культурами двух стран – Казахстана и Грузии.


Юлия ТУЖИЛКИНА

 
ВАВИЛОНСКАЯ БАШНЯ РУХНУЛА..

.https://i.imgur.com/TNek6C9.jpg

Из книги «Весна отчаяния»

Лиана Шахвердян – уроженка Тбилиси, ныне проживает в Армении, в Ереване. Окончила механико-математический факультет Тбилисского государственного университета, преподавала в Москве и Тбилиси.
Автор многочисленных публикаций в журналах «Литературная Армения» (N1, 2019, Ереван), «Гантиади» (NN7, 8, 2019, Тбилиси), «Веси» (N7, 2019, Екатеринбург), «Дружба народов» (N9, 2017,  Москва), «Знаци» (N2, 2017, Варна), «На холмах Грузии» (N22, 2015, Тбилиси), в Антологии современной славянской поэзии (Варна) «Словоприношение» (2017) и «Хлеб наш насущный» (2019), в литературном проекте «Вещество» («Человек», 2018) и других изданиях. Соавтор многих литературных сборников прозы и поэзии, изданных как в Армении, так и в России. Участница, финалистка международных литературных конкурсов и фестивалей, в том числе, XI Международного фестиваля поэзии «Славянска Прегръдка» («Славянское объятие», 2017) в Болгарии. (Шорт-лист конкурса «Дорога к Храму», шорт-лист конкурса им. А.С. Грибоедова, лонг-лист премии им. И. Бабеля, лонг-лист конкурса «Славянский Витязь»).
Почетный член Пушкинского общества русскоязычных литераторов Грузии «Арион».
Автор книг «Многоточие» (Ереван, 2015), «Весна jтчаяния» (Ереван, 2018). Готовится третий сборник.


Раннее утро ноябрьского неба не подавало надежд на рассвет. Третьи сутки беспросветно лил дождь: отбивал верный ритм о крышу дома и подоконник. Казалось, нет ничего за окном в эту глубокую осень. И потому тем труднее было безучастному моему телу и туманному сознанию выйти из многослойной размеренности снов: предательский глаз ревностно зазывал рассвет, ум – неспокойно сторожил звонок будильника...
В тот день я благополучно проспала. Опоздав на рейсовую маршрутку, оказалась на пустом автовокзале. Сокрушалась на себя, непогоду, уехавшую машину, но, немного успокоившись, решила не возвращаться домой, а дождаться частного рейса. Зайдя наугад в ближайший офис, занимающийся перевозками пассажиров из Тбилиси в Ереван, я поинтересовалась у мужчины лет пятидесяти, водителя машины. Его звали Армен…
– Сколько времени нужно, чтобы набрать клиентов?
– Бывает и за полчаса набираем, а иногда – приходится подождать, – ответил он.
– Значит, сегодня у нас второй случай, – нервно заерзала я.
– Вы не переживайте. Если вам сегодня нужно быть в Ереване, вы – будете, – неспешно заверил сидящий за компьютерным столом рослый худощавый юноша, лет двадцати пяти. Это был диспетчер офиса.
Я, конечно же, не успокоилась. В сумбурной голове мрачно прокручивались варианты опоздания на работу, выговоров, нотаций со стороны начальства, когда дверь офиса отворилась, и в помещение вошел пожилой низкорослый мужчина, в руках – небольшая коробка. Он поприветствовал всех на грузинском языке, потом перешел на непонятный язык. На первый взгляд мужчина производил впечатление тбилисского азербайджанца. Но оказалось, что он приветствовал диспетчера на езидском языке. Мужчина положил коробку на пол рядом с диваном, потом развернул сверток и стал демонстрировать мужской свитер светло-кремового цвета.
– Девушка, скажите, пожалуйста, – вдруг обратился ко мне Мелик (так звали мужчину), – вам нравится цвет этого свитера? Вот, Арлен (диспетчер) говорит, что этот свитер мне не к лицу и очень старит.
Меня, конечно же, удивила непосредственность незнакомца, но, немного приглядевшись, я ответила.
– Вы знаете, мне кажется, что вам, действительно, не идет этот цвет.
– Хорошо, я все понял, – перебил он меня. – Извините, уважаемая, у меня к вам просьба. Не сочтите за наглость, не могли бы вы подобрать мне свитер на свой вкус? Ларек прямо за этим офисом. Вы посмотрите, что вам понравится, а я уж сам все обменяю. Понимаете, я еду в гости в Ереван, на свадьбу. Хочу немного обновиться. Все-таки, такое дело…
Поначалу просьбу незнакомца я приняла за бесцеремонность, но... он производил впечатление порядочного человека, располагал к себе приветливостью и был немногим моложе моего отца… Я согласилась ему помочь. Выбора большого в ларьке не оказалось. В основном – одежда спортивно-молодежного стиля.
– Я посмотрела. Вам может подойти темно-голубой свитер с белыми оленями на груди, – посоветовала ему я.
– С белыми оленями. Темно-голубой. Спасибо, дорогая! – сказал он, собравшись идти на обмен.
– Пожалуйста, отец! – ответила ему я.
И тут выражение лица Мелика изменилось.
– Неужели я так старо выгляжу, что вы назвали меня отцом? – сказал он как-то «в сердцах» и поспешил выйти из помещения.
Я, конечно же, не хотела обижать незнакомца и потому обратилась к диспетчеру.
– Знаете, Арлен, у меня недавно скончался отец. Я прямо с сорока дней… Вы уж как-нибудь объясните ему, что мужчины старше шестидесяти для меня – отцы.
– Передам, – сказал Арлен, утвердительно покачав головой.
Мелик вернулся в новом свитере. Он широко улыбнулся и сказал, что будет помнить, что этот свитер выбирала ему я, потом – сел на место диспетчера, который к этому моменту вышел, и стал набирать телефонный номер.
– Здравствуйте, Тамара Николаевна! Как вы, дорогая! – начал он учтиво на русском. – Да, калбатоно, Тамара. Мэ каргад вар (– Да, дорогая Тамара. У меня все хорошо.). Вы же знаете, что я о вас всегда помню, вашу семью, родителей. Царствие им Небесное!.. Как ваше здоровье? Немного пошаливает сердце? О, да, сейчас у всех давление и сердце. Любви нам не хватает, дорогая, оттого и проблемы с сердцем.
Поначалу я подумала, что Тамара Николаевна – русская, потом, когда он перешел на грузинский – грузинка, но когда, в самом конце разговора, он перешел на армянский, я поняла, что на том конце провода – армянка. «Настоящий тбилисец! Не человек, а полиглот!» – подумала я про себя.
– Собственно, инчи амар ем зангел, аргелис (– Собственно, зачем я позвонил, дорогая  (арм.), – продолжал он, – чтобы спросить, сдается ли комната Рубена на Леселидзе? Да?! И за сколько вы будете сдавать? О, да! Отлично! Я вам перезвоню через десять минут.
Через полчаса Мелик опять набирал номер Тамары Николаевны, а рядом стояла высокая и невзрачная девица.
– Да, Тамарочка, это снова я! Тут рядом со мной Нуну, официантка из того самого кафе, где хозяин ищет для повара жилье. Предупреждаю, дорогая, его зовут Ахмед. Да. Он – турок, но очень порядочный и доброжелательный человек. Я головой за него ручаюсь. Вы же знаете меня, дорогая, я плохого человека вам рекомендовать не буду! Нет, не националист. Да, женщин приводить не будет, он женат, у него жена и дети в Стамбуле. Ему нужно место для ночевки, потому как все время он проводит на работе. Отлично, дорогая! Я сейчас передам телефон Нуну. И, да! Тамарочка, умоляю погадайте, пожалуйста, Нуну на кофейной гуще – когда у нее откроется судьба?! Она уже давно ходит в девках! Красивая, молодая, а не замужем. Да, все! Передаю.
Трубку взяла Нуну и стала говорить каким-то вялым, безучастным голосом. Речь ее была сбивчива и бестолкова. Безвкусный микс по сравнению с выразительной и смачной лексикой Мелика произвел на меня удручающее впечатление. Я даже подумала, что не случайно она ходит в девках.
И тут я опять сникла. Потому как, развлекаясь каламбуром Мелика, индифферентностью Нуну, я убила каких-то полчаса, а новых пассажиров все не было.
– Вы приуныли! – заметил Мелик. – Как вы можете предаваться печалям, когда рядом ангел?
– Какой ангел? – спросила я. – Что вы имеете в виду?
– Во-первых, вокруг нас много невидимых ангелов, дорогая! И если вам нужно быть в Ереване сегодня вечером – обязательно будете! А, во-вторых, – действительно, среди нас есть живой ангел! Гляньте-ка в ту коробку, под диваном. Там вас ждет большой сюрприз!
Я открыла коробку, которую принес Мелик. Там, действительно, сидел белый голубь.
– Как?! Живой, настоящий! – воскликнула я в изумлении.
– Не живой, а живая! И настоящая! Это – голубка. Это – она.
– Вы ее везете в Ереван?
– Да. В прошлом году я по ошибке двух мамалов (мамали – петух (груз.)) подарил своим друзьям. Не дело! Вот сейчас везу на обмен. Одного мамала верну, а ее оставлю там. Пусть плодятся, размножаются нам на радость! А то нехорошо – два жениха и без невесты!
– Значит, Вы правы! Я – с ангелом!
– Да, дорогая. Но спешите жить, а то упустите счастье...
Слова Мелика и голубка меня успокоили. Шел третий час моего ожидания на автовокзале, и я смирилась с тем, что еще не в пути. И тут почему-то мысленно обратилась к своему отцу, впервые после сорок дней его ухода..., просила подать знак, что делать, когда... неожиданно к дверям подошла молодая пара: укутанная в платок красивая девушка, в джинсах, в кожаной куртке и не менее интересный юноша, одетый также в куртку, джинсы, в руках – две большие спортивные сумки. Они прошли в помещение, и посколькуАрлен вышел, обратились ко мне:
– Do you speak English?
– Yes, I do.
Выяснилось, что пара из Тегерана путешествовала в свадебном вояже по Грузии, направлялась в Армению, а оттуда – домой, в Иран. Они не владели ни грузинским, ни русским. Потому, когда вернулись диспетчер, водитель Армен и Мелик, единственным мостиком общения стала я. У девушки был необыкновенно теплый и мягкий взгляд, золотистый цвет кожи, длинные волосы спрятаны в синий платок. Юноша тоже оказался на редкость симпатичным. Высокий, подтянутый, спортивного телосложения. Пара смотрелась весьма гармонично, да и имена у них были созвучны: Ширин и Амир.
Амир в основном молчал, а Ширин – наоборот, рассказала, что она по профессии модельер и что в Тегеране имеет салон женской одежды и ее интересует налаживание бизнеса в Грузии. Потом поделилась впечатлениями о Тбилиси, Мцхета, Сигнахи. Тут неожиданно позвонил телефон, и Мелик радостно объявил, что у нас, наконец, есть еще два новых пассажира!
Первым из подобранных по дороге пассажиров оказался маленький, круглолицый, темнокожий юноша – Амар из Индии. Второго попутчика (его друга) мы подобрали на Исани (район в Тбилиси), у гостиничного комплекса. Он тоже оказался индусом, более рослым, крепкого телосложения. Его звали Аша. Он довольно сносно изъяснялся на грузинском языке.
Амар и Аша проживали некоторое время в Тбилиси, находясь здесь на заработках. Аша сказал, что работает барменом в ночном заведении на Песках (район в Тбилиси, расположенный в самом центре старого города), а Амар – поваром в восточном ресторане. У Амара была большая семья: двенадцать человек братьев и сестер, и он, как старший, отсылал часть заработка в Дели. Аша в Тбилиси, помимо прочего, учился на врача. Разговорившись, он сказал, что его имя в переводе на грузинский означает «надежда», а Амара – «бессмертный». И Мелик, как-то кстати, радостно заметил, что с «бессмертной надеждой» состав пассажиров стал совсем интернациональным (два индуса, два перса, езид, два армянина), и что сам Бог нам – в помощь! А Бог нам, действительно, был в помощь, потому как не было у нас общего языка для общения, а пассажиры оказались на редкость открытыми и словоохотливыми. И если Амар владел английским, то Аша не знал никакого, кроме своего родного. Если Ширин немного говорила на английском, то Амир его не понимал. А Армен и Мелик и вовсе не знали английского. Понятны им были грузинский, русский и армянский. В общем, мне сразу на ум пришла легенда о Вавилонской башне…
Поначалу, с охотой приняв на себя роль переводчицы, я с радостью перескакивала с одного языка на другой, но через два часа пути, изрядно утомленная непростым днем, незаметно для себя заснула… с голубкой на коленях… И мне приснилось: Мелик рассказывал про свадьбу, на которую собирался ехать, приглашал всю компанию принять в ней участие... Амар и Аша, Ширин и Амир с радостью приняли предложение, благодарили, а Армен, как гостеприимный хозяин, собирался организовать экскурсию по Еревану и Эчмиадзину. Потом – они выпускали голубку-невесту вместе с тем «мамалом», которого по ошибке Мелик привез в прошлую поездку... Высоко, в голубом небе с клубящимися облаками, стояло солнце и напутственно освещало их обряд... И все вокруг было движением!.. Откуда-то доносился звон колоколов, оттачивающий ритм, в котором они (два христианина, два мусульманина, два индуиста и один «почитатель» Солнца) усердно, с распростертыми руками, со взорами в небеса, а кто – просто опустив голову, закрыв глаза, на общем языке сердца и открытой души обращали молитвы к Богу...
«Оооооооом! Амииинь!» – в конце произнесли они.
Создатель был ими доволен!..
Вавилонская башня рухнула!..
Сердце мое открылось, испуская по всем направлениям, словно вьющиеся лианы, невидимые нити...
Глаз голубки... увеличился до человеческих размеров, как будто кто-то приблизил лицо, отогревая теплым дыханием мой уставший за день мозг, а я – благодарила отца, явившегося ко мне сиянием солнечного блика, за сегодняшний день, за дорогу, за добросердечных попутчиков...
Прибытия в город я не заметила, как и не запомнила самого прощания с попутчиками.
Прошло несколько месяцев. Я, пребывая в рабочем режиме преподавателя математики, напрочь забыла об интернациональном рейсе, голубке и не думала, что когда-нибудь эта история, как это нередко бывает, отдаленным эхом того ноябрьского дня вернется. В один из теплых майских вечеров неожиданно в дверь позвонил немолодой симпатичный мужчина лет пятидесяти. Среднего роста. В спортивной одежде. Несколько запыхавшийся и пытающийся совладать с волнением и учащенным дыханием...
– Девушка, я прошу вас, не удивляйтесь! Извините за беспокойство. Но... мой голубь у вас на балконе, – начал он с порога.
– Что случилось? – несколько встревожившись, спросила его я.
– Мой голубь! Он у вас на балконе. Понимаете... – глотая слова, ответил он.
– Какой голубь, уважаемый?! – резко перебила я, приняв его за мошенника и проходимца. – Тут полно диких голубей, я их просто подкармливаю, если один из них ваш...
– Нет, девушка, мой не дикий, а домашний и белый. Он у вас на балконе сидит. А если точнее, это – она.
После последних его слов меня переклинило, словно я где-то их слышала...
– Только не ходите сами на балкон. Спугнете – улетит. Я за ней уже целый час бегаю. Если можно, позвольте мне пройти в квартиру, на балкон, – закончил он.
Внимательно посмотрев в глаза незнакомцу (взгляд у него был глубокий и спокойный), я решилась его впустить в квартиру. Изумлению моему и восторгу не было предела: белая голубка, действительно, тихо сидела там.
Мужчина аккуратненько подобрал птицу. Затем, нежно поглаживая ее по головке, поблагодарил меня за помощь. Выходя из дому, уже за порогом, слегка поколебавшись, неожиданно повернулся, представился Арменом... и добавил: «Вы знаете, голуби просто так не прилетают. Это весточка». Широко улыбнулся, поклонился и ушел.
А я еще долго стояла, смотрела ему вслед, вспоминала тот самый дождливый ноябрьский день, дорогу, попутчиков, голубку на коленях, вавилонскую башню, солнечный блик во сне и во всем, как и сейчас, ощущала доброе присутствие моего отца...


Лиана Шахвердян

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 17
Вторник, 21. Сентября 2021