click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Моя жизнь рушится, но этого никто не видит, потому что я человек воспитанный: я все время улыбаюсь. Фредерик Бегбедер
Память

ПРИЗЫВ И УТЕШЕНИЕ

https://scontent-fra3-1.xx.fbcdn.net/v/t1.0-9/14390910_117567075369059_2499796383339986595_n.jpg?oh=e32e22507c29fabe5b3a67f4624ee2ad&oe=586F863B

Вот и все. Ушел последний классик русской литературы ХХ века.
Он был весел и умен одновременно.
Его афоризмы моментально входили в обиход каждого, кто читал и думал.
Певец Абхазии, русский писатель, убежденный, что юмор способен исправить промахи жизни, Фазиль Искандер не был борцом с режимом и никогда не диссидентствовал. Но ирония, с которой он смотрел на окружающий нас мир, была так умна, а сам взгляд так внимателен, что, ей-богу, иного приговора строю и не требовалось – почитай Искандера, да и дело с концом.
Рассказы о Чике и роман «Сандро из Чегема», «Созвездие Козлотура» и «Кролики и удавы»,  эти произведения – одна из самых важных составляющих жизни среднего и старшего поколений времен СССР,  да и последующих. Без этих книг невозможно представить наши книжные полки и письменные столы тех лет, наши разговоры не только на кухне, но и в аудиториях всех факультетов – будь то русская филология или физика. Поэтому прощание с ним – личное горе для многих.
«В первой половине 90-х, – вспоминает Сергей Чупринин, – когда все в нашей стране переворотилось и еще даже не начинало укладываться, когда многими из нас овладело чувство растерянности, безнадежности и уныния, Искандер напечатал в «Знамени» рассказ с простым названием «Попытка поднять настроение себе и людям». Все эти три дня печали я вспоминаю тот давний рассказ и твержу про себя его название. Ведь весь Фазиль - и в стихах, и в прозе, какими бы трагическими ни были его сюжеты, – это попытка поднять нам настроение, творчеством противостоять апатии, унынию и безверию. Удивительная и по самой своей сути истинно христианская позиция. Спасибо писателю, который, уходя, оставляет нам воспоминание о рае земном и напоминание о рае небесном».
«У него есть реплики, – говорит Евгений Попов, – которые не придумал бы ни один эстрадник, даже великий Жванецкий. В главе, которая не была напечатана в «Новом мире», некий космонавт предложил в глухой абхазской деревушке выпить за «комсомол, воспитавший нас». В ответ молодой хозяин, простой мужик, «выходя из оцепенения и приобретая дар речи, с выражением мучительной догадки вымолвил по-абхазски: – Уж не глуп ли он часом? – Нет, их так учат, – по-абхазски же строго поправил его дядя Сандро».
Это блестящая реплика. Если почитать книги Фазиля Искандера, то таких шедевров можно найти полным-полно. Его проза близка людям. Она не высокомерна. Она не злобная. Она не наступательная. Он понимает, что творится в мире. Но тем не менее, по Фазилю, уж какой мир есть, в таком и надо жить все-таки».
А еще – он утешал. И сейчас, с какой-никакой, но все же высоты прожитых лет, мне кажется, что это – самое важное, что может дать человеку литература. Да и сам Фазиль Искандер считал, что главное предназначение искусства – это «призыв и утешение».
Искандера читать легко. Ну, вот – навскидку: «Если нечем распилить цепи, плюй на них, может, проржавеют». «Поговорим о вещах необязательных и потому приятных». «Гражданственность – это донести свой окурок до урны. Государственность –это сделать так, чтобы путь до очередной урны был не слишком утомительным». «Приведи в порядок мышеловку. Что-то у нас снова развелись мыши. Они, кстати, чувствуют, когда в доме нет ясности и твердости». «Общественный деятель – несмирившийся неудачник. Несчастную страну узнаешь по количеству общественных деятелей». И так далее – до бесконечности.
Он никогда не отнимал надежду. Он слишком ценил гармонию, чтобы ее задевать. И потому гармонизировал мир вокруг себя. А значит, каждому его читателю, настоящему и – обязательно! – будущему, перепадет немного утешения…


Нина Шадури-Зардалишвили

 
МЕЖДУ НЕБОМ И ЗЕМЛЕЙ

https://lh3.googleusercontent.com/lUwJszOalJMYotrzc2kmHHENm-K4hCXtLGWTHbHgpKqsic89GGn3EqfsuDvJm27sfFBP3mfPdsvdGnGmxCqaTKTRn92PxfxROMAYJXj-3qLfRH8BPxVV34hjo0dHv2quZqZXBuEbWSL41SitL5R6PsY5ZoFTD2xm20R-3LyIaRsIfpOLr0NYkCHIIf18KQ8EHBnaaKsYRM0jSzT257Rfxk0y4BeAZHkF6l7H1CJ6-ownTRD8tH80Cg4wwws3__J6-zRNaCNlLMq5MyA9PT5qhpXOygqza9gJkRXVdl8gV6mHwIpmG1W1IR7TnsLqGkcCLGsBfoj9ovalgA83K1FJNJFyds6h4VZu4PShU39OEBcpO3fiYOXCBxAbeQzia-KK2a-CXArkU-xeR0ywbgCGX3C_WkjL4Xgg9WNXh78ETxLH5-tBPi9Lzl4ktoT8N8fk9FiyhlAA8OMzuDzxcrP9D5LFBmcEiYIylRMce0R2C2w5A8JLaZDsG1OlC4KX_f3tfN5Db8BfV_AYZgYrQmeHqHqutPfoWcYt61Ims8-boNwHWcBRTOOBxeHFXXBbgpAEbUe6=s125-no

Инга Гаручава... Поэт, драматург, режиссер... Ее уход – невосполнимая утрата для всех, кто близко знал ее, кому она открылась... И не только для них. Даже одной беседы с ней было достаточно, чтобы почувствовать  неповторимое обаяние ее личности, ее значительность, необыкновенность. Яркое свидетельство этому вечера памяти Инги в Тбилиси и за пределами Грузии. Совсем недавно такой вечер прошел и в Пушкинском обществе «Арион». Поводом к этому было не только желание друзей поделиться своими воспоминаниями, но и просмотр видеозаписи вечера, прошедшего в Москве в Доме русского зарубежья имени А.И. Солженицына, а также выход второго, дополненного издания сборника стихов Инги «Между небом и землей». Этой посмертной книге и посвящен отзыв Паолы Урушадзе.

Петр Хотяновский в своем предисловии к стихам Инги Гаручава бесконечно прав: Инга была человеком мистическим. Это я почувствовала сразу же, начав читать ее стихи. Той ночью она словно вышла из книги... Из стихов, представленных в сборнике, я слышала в ее чтении или читала в напечатанном виде от силы лишь пятую часть. Все вместе они стали для меня откровением, открытием. Я знала Ингу, как прекрасного лирического поэта, как драматурга, чьи пьесы, написанные в соавторстве с Петром Хотяновским, имели счастливую сценическую судьбу, и не только в Грузии и России... В том новом облике, в котором она воскресла  для меня, было нечто такое, что подняло ее в моих глазах еще выше – несоизмеримо выше. Передо мной был трагический поэт. Уже давно исчезнувшая порода. Без маски, без котурнов – все по-настоящему: огромная боль, пронзительная жалость к людям и не только к людям, дар всевиденья и печаль – глубочайшая печаль, которая бывает только от многих знаний... Возникла какая-то странная двойная оптика. Читая, я словно ее глазами видела все, что происходило в книге. И началось это с первого же стиха. Ее Ангел не мог быть выдумкой, игрой воображения. Он действительно «перешагнул порог ее дома обессиленный». И она в самом деле выкроила из своих стихов крылья и отдала ему самое дорогое – музыку и слово...
Отдать все до последнего, пусть даже самое насущное и ценное – одна из главных тем ее поэзии, а следовательно и всей ее земной жизни: «И все, что воспето голосом моим, уйдет в поля, повиснет на деревьях / весенние раздует пузыри, качнется над ребенком в колыбели...» Единственное, что она не смогла бы отдать – это высоту, общую с ее же птицами, которые даже «гибнут на лету»...
По сути, вся поэзия Инги – это непрерывное, безудержное дарение – самых заветных мыслей, самых глубинных чувств, самых сокровенных предчувствий и самых страшных, непредсказуемых даже для нее самой, откровений. И конечно же – огромная любовь к людям, природе, городу... Ее душа, жизнь ее души раскрывается в книге в своих самых разнообразных, порой неожиданных, лишь каким-то сверхчувством постигаемых проявлениях. То яркая, зримая, то таинственно мерцающая в зеркалах и сновидениях, то закодированная в причудливых образных коллажах, где «бабушкин локон вбивается в стихотворение», а птицы, рыбы, звери, растения, вся природа, люди и вещи обладают равными правами быть главными в этом выстроенном поэтом мире и даже кое-что менять и переиначивать в нем – то по воле автора, а то и по собственному желанию и капризу. Здесь «хлеб берет из рук знакомая волчица», а «шарманка играет и с нашей души слой за слоем снимает». Вот еще один изумительный образ: «а по небу ходит чья-то тоска, звезды ногой сшибает». «Старые зеркала на мгновенье открывают юность», а из «вязкой бездны алычевого варенья» на поэта смотрят лица тех, кого давно уже нет на свете, но кто по-прежнему любим им. «Облетая старый дом, подбитым хлопая крылом» она видит маленькую девочку, в которой горит ее огонь, и которой так же, как и ей – Инге – больно и страшно среди взрослых, чужих людей. А взрослой Инге страшно и за близких и за этих чужих людей – за всех, кому суждено жить в мире, где «охотники кроваво убивают вечные слова». А слова эти: Вера, Торжество, Любовь и Право. Именно об этом мире – в сборнике есть замечательный стих, своего рода перекличка с 66-м сонетом Шекспира и начинается он словами: «Здесь грош цена за смелость неудачи,/ за доброту, за скач лихих коней». Героя шекспировского сонета удерживает на этом свете нежелание расставаться с другом. Для Инги – единственный спасатель – Бог. В своих стихах она не раз обращается к нему и каждый раз – это как молитва благодарения. Образы Библии нет-нет да и возникают на страницах книги. Здесь и волхвы, и дева Мария, и Иосиф, и Анна. Даже еще не родившийся Христос, даже тот ослик, который впоследствии повезет его, и так и не поймет, кого он вез. А истинно родные ей «по душе и крови», ее бодлеровские «маяки», те, что придут проводить ее в последний путь – они тоже не отсюда, а из мира, где полноправно царствовали музыка и поэзия – Моцарт, Вийон, Метерлинк и боготворимый ею Бродский. И хочется верить, как веришь всем ее снам и пророчествам, что когда пришел ее час – они были  с ней рядом, они пришли, чтобы «траву забвения положить ей в ноги».
И все же взгляд Инги на бренный наш мир, даже ее мысли о смерти далеки от цветаевского «отказываюсь жить»... Напротив, одна из ее самых страстных молитв к Богу – «Дай мне пожить, я еще не жила». Да и горький ее вывод о том, что стихи сейчас никому не нужны – для нее не повод, чтобы не дарить их людям: «Болеть и страдать буду с ними. Потом пусть не помнят меня». Об этом же говорит и созданный ею образ тенора, певца, сегодня приобретающий уже особую значимость: «А он поет в последний раз, еще не видя, что у глаз звезда предсмертная сияет».
У Саши Соколова есть замечательное высказывание, тоже своего рода пророчество, и смысл его в том, что, если мы сейчас в Средневековье, то единственный выход для людей духа – это сплотиться и продолжать, несмотря ни на что, продолжать делать свое дело. И может быть возникнет то, что дало миру настоящее Средневековье – Новый Ренессанс. А если это действительно произойдет, в этом будет и доля Инги Гаручава – большого поэта, подлинного гуманиста, не в – теперешнем – избитом, а именно в возрожденческом понимании этого, единственно верного человеческого призвания.

«Я полость стен беленых продаю  
И лязг зубов о край железной кружки.
В ночи стихи бессмертные растут,
Как хлеб они потом вам станут нужны»...


Паола Урушадзе

* * *
Инге Гаручава и ее книге
«Между небом и землей»

О, как громко во мне зазвучало
Этим вечером – теплым тбилисским,
Все, о чем ты при жизни молчала,
Поверяла лишь самым близким,
А порой – только ветру да полю,
А порой – только ночи бессонной…
Бедный Ангел, тобой спасенный,
Улетая в тот сумрак осенний,
На плечах уносил свою долю
Твоей боли – себе во спасенье…
Открываю обложку, как дверцу,
На глазах оживает страница –
Это сердце… незримое сердце
Продолжает метаться и биться.
Боль такую не гасят слезами.
Даже крик во всю силу легких,
Даже сон о волшебном Сезаме
Не уймет ее… За небесами
На весах не найдут ее легкой…

И опять возвращаюсь к началу –
К самой первой строке – к причалу.
Окликаю тебя негромко.
И опять начинает биться
Твое сердце – так четко, так емко –
И не в силах
остановиться.

2014


Паола УРУШАДЗЕ

 
Оперный Жан Габен

 

К 80-летию со дня рождения народного артиста Грузии Тамаза Лаперашвили
На стыке русской и грузинской культур жил и творил красивой души человек, кавалер ордена Чести, талантливый певец и актер, изысканного вкуса музыкант, долгие годы заведующий труппой и заместитель директора Театра оперы и балета им. З.Палиашвили, воспитавший не одно поколение певцов в Тбилисской консерватории им. В.Сараджишвили, народный артист Грузии Тамаз Лаперашвили.
Трудно писать о человеке в прошедшем времени. Но даже то совпадение, что 80-летний юбилей Т. Лаперашвили приходится на Светлое Христово Воскресенье говорит о необычайно чистой и благородной личности.
Тамаз родился в интеллигентной семье Елены Карашвили и Якова Лаперашвили, много лет работавшего директором Грузфильма, где, в первую очередь, ценились порядочность, благородство, человеколюбие и благоговейное отношение к книгам. Юность Лаперашвили пришлась на тяжелые послевоенные годы. В то время на проспекте Плеханова формировалась «золотая молодежь». Это были в основном выпускники железнодорожной школы №7 (директор Алеша Цинцадзе). Ее окончили архитекторы О.Литанишвили, Дж. Тутберидзе, инженеры Т. Цинцадзе, Дж. Цамалашвили композиторы Г. Канчели, С. Насидзе, В. Азарашвили. К ним примыкали Е.Примаков, Дж. Кахидзе. Молодежь после киносеансов в саду Гофилекта собиралась на углу улицы 25 февраля и пела народные песни, серенады, песни из кинофильмов. Там царили свои законы.
Отец часто брал Тамаза на съемочную площадку в экспедиции. Юноша мечтал поступить во ВГИК, но подвернул ногу и не смог осуществить задуманное. И тут вмешался его величество случай. Случайно услышав в ресторане красивый тембр, один из студентов консерватории предложил Тамазу прослушаться у знаменитого педагога В.Кашакашвили. И когда молодой человек предстал перед профессором В.Кашакашвили и ректором консерватории И.Туския – его судьба была уже предрешена. И.Туския выдал ему в середине семестра студбилет (для назойливых визитеров из военкомата) и позволил посещать все лекции, а уже весной он с честью выдержал вступительные экзамены и стал  студентом вокального факультета Тбилисской консерватории.
Блестящая чета Дмитрия Семеновича Мчедлидзе и Веры Александровны Давыдовой, незадолго до этого переехавшая из Москвы в Тбилиси, обратила внимание на студента с незаурядными вокальными данными и добилась зачисления его в класс Д.С. Мчедлидзе. Дмитрий Семенович в дальнейшем передал своему ученику все тонкости интерпретации басовых партий.
Тамаз был благодарен этой чете и считал их своими музыкальными родителями. В свою же очередь Мчедлидзе называл его музыкальным первенцем. В студенческие годы работа и общение с такими музыкантами как М. Камоева и Д. Шведов обогатили репертуар Лаперашвили и в камерном плане.
Камерное пение – это утонченно-углубленный вид музицирования, он требует большой внутренней культуры, вкуса и проникновения в смысл исполняемого текста, который, к сожалению, не всегда бывает по «зубам» оперным певцам. Лаперашвили вошел в историю грузинской культуры не только как талантливый оперный певец-актер, но и как непревзойденный мастер камерного пения.
В 1965 году Тамаз стал лауреатом «Всемирного фестиваля молодежи» и солистом оперного театра. На сцене родного театра он перепел все ведущие басовые партии русского, грузинского и западного репертуара. Это Мазетто, Командор, Лепорелло из оперы Моцарта «Дон Жуан», Пимен, Варлаам, Борис из оперы Мусоргского «Борис Годунов», Кончак из «Князя Игоря» Бородина, Рене и Онегин из опер Чайковского, Мельник из оперы Даргомыжского «Русалка», Барон и Ланчотто Малатеста из опер Рахманинова. Из-за тесситурных сложностей вокальной партии Руслана из одноименной оперы Глинки Лаперашвили был единственным из грузинских певцов, исполнивших эту роль. Во время гастролей театра в Польше на телевидении была снята ария в его исполнении, которая многие годы служила визитной карточкой Тбилисского оперного театра.
Тамаз Яковлевич создал яркие сценические образы: Мефистофель из «Фауста» Гуно, Филипп из оперы Верди «Дон Карлос», дон Паскуале из одноименной оперы Доницетти, Базилио из оперы Россини «Севильский цирюльник»...
Работа с режиссерами Л. Михайловым, А. Штейном, Г. Мелива, Э. Пасын­ковым оставила яркий след в творчестве Лаперашвили. Пасынков однажды заметил: «Если бы существовала сборная мира оперных артистов – Лаперашвили вошел бы в десятку мировых певцов». А в период работы в Ленинграде Тамаза любовно называли «Тбилисский оперный Жан Габен» – настолько яркими были все его персонажи.
Во время гастролей Тбилисского оперного театра в Ленинграде, внимание одного из величайших педагогов В.М. Луканина (соратника Ф.Шаляпина) привлек юноша, исполнявший партию Мазетто в опере Моцарта «Дон Жуан» и он предложил ему стажироваться в его классе безвозмездно. Так Лаперашвили стал стажером Ленинградской консерватории и членом талантливой «басовой семьи» Луканина, где в тот период учились Евгений Нестеренко, Георгий Селезнев, Валерий Малышев. На всесоюзном конкурсе «Концертных программ» Лаперашвили и Нестеренко поделили главную премию. Затем был плодотворный период работы в Ленинградском малом оперном театре и Кировском театре, который отмечен рядом таких ярких работ как Филипп из оперы Верди «Дон Карлос», Порги из оперы Гершвина «Порги и Бесс», дон Базилио из оперы Россини «Севильский цирюльник».
Говоря о заслугах Лаперашвили как выдающегося камерного певца отметим, что для него писали свои произведения композиторы О. Тактакишвили, С. Насидзе, В. Азарашвили, Г. Сихарулидзе, Н. Габуния.
Мне выпала большая честь работать с мастером. Он воспитал певцов Реваза Лагвилава, Нугзара Гамгебели, Ладо Атанели, а по классу сольного пения  Георгия Гагнидзе и Михаила Колелишвили, блистающих на многих мировых сценах. Им всем присуща особая культура звука, фразировка, артистизм.
Талант Тамаза Лаперашвили продолжается в его учениках.

Виктория ЧАПЛИНСКАЯ

 
ЧЕЛОВЕК – ТЕАТР

https://lh3.googleusercontent.com/-2fGP4U0ugLs/VOwl326TACI/AAAAAAAAFhk/P4WJqzdkwPw/s125-no/Q.jpg

Не стало Татьяны Константиновны Шах-Азизовой. Нелепый случай, операция, потом еще одна… Нам, друзьям ее, казалось – все обошлось, но у «семи» хорошо проплаченных врачей престижной московской клиники Таня оказалась «без глаз», и ее не стало.
Не стало великолепного знатока современного театра, критика и театроведа. Она именно  «ведала» театр, его бесконечную глубину, сложность и противоречивость. Знала, не выучено – театр был частью ее генетики: отец, Константин Шах-Азизов – в театральном мире его называли Шах – основатель первого в Закавказье детского театра,  директор Русского драматического театра имени Грибоедова в Тбилиси. Многие годы он был и директором Центрального детского театра в Москве. Мать, Мария Казинец – прима-балерина. У Шаха был нюх на талантливых людей. В разные годы он открыл  для мирового театра Георгия Товстоногова, Евгения Лебедева, Павла Луспекаева, Олега Ефремова, Анатолия Эфроса, Виктора Розова. Эти и многие другие известные деятели культуры были частыми гостями в тбилисском, а потом и московском  домах Шаха. Это были дома-театры. Таня родилась и выросла в этом «театре». Здесь она постигла  тайны  звездных взлетов театров и несправедливых падений, когда одно слово чиновника или критика, сыгравшего «на лапу» власти, становились судьбой целого коллектива. Наверно, поэтому во всех работах, посвященных театру, давая свою оценку тому  или иному спектаклю, она делала это не в форме «истины в последней инстанции», чем бывает грешат критики с целью собственного самоутверждения или сведения счетов. Тане не надо было самоутверждаться. Ее отношения с людьми театра, коллегами-театроведами, актерами, режиссерами, драматургами можно определить одной фразой поэта Олжаса Сулейменова: «Как мне воспеть свои равнины, чтоб не унизить чужие горы». Танина критика никого не унижала, она делилась с авторами и исполнителями своим видением совершенствования спектаклей. Особенно это касалось спектаклей по пьесам Чехова, исследованию которых она посвятила всю свою театроведческую жизнь. Книги, статьи, сценарии, написанные Таней, стали классикой чеховедения. Она была неизменным участником и организатором всех конференций, чтений и фестивалей, проходивших в доме-музее Чехова в Мелихове.
Шекспир и Чехов – два самых ставящихся в мире драматурга. По их пьесам поставлены тысячи спектаклей, тысячи «новых прочтений», временами больше похожих на вивисекцию, единственно с целью показать на сцене себя, режиссеры-авангардисты расчленяют и растаскивают тексты классиков, доводя действие на сцене до элементарной бессмыслицы. Таня не судила строго авторов «новаторских» прочтений. Она делила их на умеющих находить и вычитывать скрытые в авторском тексте и подсознании  героев новые сценические решения, что, безусловно, обогащает спектакль, и на тех, кто читать пьес не умеет, но, даст Бог, научится. А нет – так зрители зашикают. Ей смешно было слышать, когда имярек, просмотрев спектакль, говорил «это не Чехов» так, словно он, имярек, точно знает, что есть Чехов. Этого не знает никто. Время и пространство шекспировских и чеховских пьес условно. Поэтому Гамлет и Треплев – герои на все времена. Их можно вписывать в контекст времени, а можно оставить их чувства, мысли и жизнь во времени написания и ставить спектакль, не редактируя текст, а точно следуя авторским ремаркам, как поставил «Три сестры» великий режиссер Петр Фоменко. «Мне надоело ставить себя, - сказал он нам после спектакля. - Теперь я хочу ставить автора». Вот еще одно доброе дело Шаха: когда молодого и не очень управляемого Петра Фоменко не подпускали к московским сценам, Константин Язонович Шах-Азизов, разглядев талант, пригласил его в свой театр и Фоменко блестяще поставил детскую музыкальную  пьесу «Король Матиуш Первый».
Истинный талант – это всегда щедрость. Таня в полной мере обладала этим талантом. Теперь, когда ее не стало, нам и мелиховскому дому Чехова будет очень не хватать ее непредвзятого, щедрого таланта, дара ведать и любить сложный мир театра.
Прошу прощения, что называю Татьяну Константиновну – Таней.
Я и моя покойная супруга – поэт и драматург Инга Гаручава, были очень дружны с ней и ее супругом Александром Ахтырским. Приезжая в Москву, мы часто бывали и останавливались в их доме на Фрунзенской набережной с прекрасным видом на Парк Горького и реку. Саша был «мастером на все руки» и великолепно готовил узбекский плов, непременное блюдо наших посиделок. В медийном пространстве его, руководителя «Радио России» и организатора радиостанции «Ностальжи», называли «Человек-радио». Он был прекрасным собеседником, но, в отличие от Тани, в спорах более категорично отстаивал свои позиции. Накануне его смерти мы с Ингой были проездом несколько часов в Москве, но вкусить Сашин плов и задымить квартиру сигаретами – курить дозволялось только Инге – успели. А через несколько дней звонит Таня и говорит: «Саша убежал от меня». Помню, что задал дурацкий вопрос: «Как убежал?» - «Совсем убежал… умер». На черном габбро его надгробия выгравирована знаменитая Шуховская радиовышка, и написано: «Александр Ахтырский – «Человек-радио». Теперь от всех нас «убежала» Таня. Она могла убежать, - легкая, стройная, она унаследовала стать матери-балерины, но «убегать» она не предполагала. Так случилось. Театральная Москва,  аплодисментами проводила из Дома актеров последнего представителя большой театральной фамилии – Татьяну Константиновну Шах-Азизову.
Скоро, на Веденском кладбище рядом с Сашиным камнем встанет второй. Будет правильно выгравировать на нем  театральные маски и написать: «Татьяна Шах-Азизова – «Человек-театр».

Петр ХОТЯНОВСКИЙ

 
«ПЕРЕВОДЧИК, СЛОМАЙ КАРАНДАШ!..»

https://lh4.googleusercontent.com/-tvAGDWwBpfk/VBAyKgK_SOI/AAAAAAAAEzY/Mtzy0H_vTRg/w125-h124-no/n.jpg

ГАЛАКТИОН ТАБИДЗЕ И ВЛАДИМИР ЛЕОНОВИЧ

Владимир Леонович, его стихи и переводы (подчеркну: вольные переводы!) - серьезное явление в российской поэзии. Переводят почти все поэты, и многие делают это мастерски. Но очень немногие достигают в переводе такой напряженной искренности, такой свежести, такого проникновения в оригинал (хочется сказать – взаимопроникновения), как Леонович.
Он многое и многих переводил. Но решающей для него, как справедливо замечено Г.Маргвелашвили в предисловии к книге «Стихи», оказалась именно встреча с Грузией и грузинской поэзией, в особенности с незакатным солнцем ее – с Галактионом Табидзе.

Родина! День наступает и близится.
Родина, сердце мое оживи.
Видишь – любовь моя – светится – высится
В утреннем зареве – храм на крови...

В щедрой на поэтов Грузии поэтическое имя Галактиона Табидзе стоит среди первых ее имен.
Передать бездонность его стихов – вот главная задача их переводчика. Заслуга Леоновича уже в том, что он первый понял это, а поняв – не отступил от края, не зажмурил глаза, а стал понемногу пересказывать для нас то, что сумел разглядеть в глубине.
Можно взять подстрочники Г.Табидзе (благо они изданы) и сличить их с переводами Леоновича. Но это филологическое упражнение, небесполезное в большинстве случаев, здесь оказывается неуместным. Дело в том, что Леонович, насколько я понимаю, переводит не отдельные стихи, а поэта и поэзию в их целокупности. То же сличение – «очная ставка» якобы подлинника и якобы перевода – говорит нам об этом и только об этом. Как правило, видишь: уловлено и сохранено главное – тема вещи, но сами слова и вариации, в которых она раскрывается, - другие: непохожие, но удивительно точные по существу.
Наивные люди требуют от художественного перевода зеркальности, физической симметрии: по-грузински здесь речка – и по-русски давай ее сюда же. Но истинная природа перевода скорее химическая: два вещества – два поэта, переводимый и переводящий, – каждый со своей собственной достаточно сложной структурой и свойствами – вступают друг с другом в соединение, во взаимосвязь, в сложную реакцию, в ходе и в результате которой образуется нечто новое, нечто третье, сохраняющее черты обоих источников, обоих своих подлинников, как ни парадоксально это звучит. Важно помнить, что реакции эти строго избирательны, и далеко не каждый поэт способен настроиться на другого.
Пока Леонович переводил Галактиона Табидзе, он написал об искусстве перевода несколько статей и стихов – исповедальных, ярких и полемических. Вот строфа одного из них:

Переводчик, сломай карандаш:
Перескажешь – размажешь – предашь.
Этот подлинник неуследим.
Подвиг – подвигом переводим.

Именно этими строками впору закончить краткие заметки о книге, вобравшей в себя и высокую лирику Галактиона Табидзе, и переводческий подвиг Владимира Леоновича.

Павел Нерлер
Из сборника «Зедазени в тумане.
Российско-грузинские этюды»

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 5 из 11
Пятница, 21. Февраля 2020