click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Гнев всегда имеет причину. Как правило, она ложная. Аристотель
Память

Рожденный для добра и поэзии

https://scontent.ftbs1-2.fna.fbcdn.net/v/t1.0-9/26229859_390011304791300_1988723196675989652_n.jpg?oh=651e0d676836fbe1ec3031ac4e1a1929&oe=5AEF0457

Мне очень трудно говорить сейчас о Джансуге Чарквиани. Моих воспоминаний о нем так много, что они могут составить целую книгу.
Всем своим существом Джансуг был страстным певцом жизни, и это прекрасно отражается в его вольно льющейся, окрашенной яркими весенними красками поэзии.
Джансуг Чарквиани был одним из признанных лидеров шестидесятников, того блестящего поколения, которое определило многое и оставило нестираемый след в литературной жизни Грузии, протекавшей в чрезвычайно сложных, противоречивых условиях.
Где бы ни работал Джансуг Чарквиани, он создавал идеальную, творческую и дружескую атмосферу. Душевное тепло, тонкий юмор, чуждый даже намека на тиражируемую современную грубость, точность и правомерность его оценок и замечаний – все это делало работу с ним интересной и приятной.
Весомый вклад внес он в развитие грузинской детской литературы, долгое время редактировал детский журнал «Дила» («Утро»), стал любимейшим поэтом ребятишек, – школы записывались в очередь на встречу с ним.
Особенно плодотворными и значительными оказались одиннадцать лет его редакторства в популярном молодежном журнале «Цискари» («Утренняя заря»). Он  достойно продолжил традиции, заложенные первым редактором журнала, известным писателем, переводчиком и общественным деятелем Вахтангом Челидзе. Всегда смелый и ответственный, он, невзирая на реальный риск, опубликовал гениальную эпопею Чабуа Амирэджиби «Дата Туташхиа», замысел которой таил большую опасность для правительства. Так же рискованными были публикации романа Гурама Панджакидзе «Седьмое небо», произведений Реваза Джапаридзе, Нодара Думбадзе, Арчила Сулакаури, Отиа Пачкориа, Тамаза Чиладзе, Резо Чеишвили, Тамаза Бибилури, Нодара Цулеискири, Гурама Дочанашвили, Владимира Сихарулидзе, Гурама Схиртладзе и других писателей, отличающихся новым мировоззрением и новаторским стилем. Именно потому защитники советской идеологии то и дело обрушивались с критикой на «Цискари».
В тот же период в «Цискари» увидели свет шедевры несравненного мастера грузинской прозы Реваза Инанишвили, которые затем вошли в его книгу «Записки вечерней поры».
Вместе с Джансугом в «Цискари», наряду с другими, стояли друзья его юности, замечательные поэты, украсившие поколение шестидесятников – Гиви Гегечкори и Заур Болквадзе.
С тем же запалом и безукоризненным профессионализмом редактировал Джансуг Чарквиани и иллюстрированный журнал «Дроша» («Знамя»), к сожалению, ныне не выходящий. В 80-х годах он был избран секретарем Союза писателей Грузии. На этом посту явственно проявились присущие ему качества – готовность прийти на помощь, посодействовать любому, кто в этом нуждался.
До конца дней Джансуг редактировал еженедельную газету «Грузинское слово». Литература, искусство, политическая жизнь в наиболее объективном освещении – вот основная тематика этой газеты.
Дж. Чарквиани обладал редким умением, я бы сказал, талантом завязывать дружеские взаимоотношения с собратьями по перу, и не только с ними, и сохранять дружбу, благодаря чему он имел множество друзей как среди грузинских, так и среди русских поэтов, и среди украинских, армянских, азербайджанских... Это были Евгений Евтушенко, Белла Ахмадулина, Андрей Вознесенский, Олег Чухонцев, Михаил Синельников, Римма Казакова, Виталий Коротич... Помню, когда у Коротича случилось страшное несчастье – его двенадцатилетнего сына убило током, – Джансуг, потрясенный этой трагедией, тотчас вылетел в Киев к Коротичу... Теплые дружеские отношения связывали его и с Иваном Драчем, Дмитро Павличко, Миколой Винграновским, а также с молдавским поэтом Эмилем Лотяну, который не раз гостил в его доме. Джансуг очень дружил с армянскими писателями-прозаиками и поэтами Паруиром Севаком, Вардгесом Петросяном, Сильвой Капутикян, Серго Хансаляном, Ваханом Давтяном, Арцаком Восканяном, Арташесом Калантаряном, Арутином Овнатаняном и другими. Последние трое особенно были ему близки. Арцак Восканян перевел книгу лирических стихотворений Джансуга Чарквиани «Стена веры», которая была издана в Ереване.
Присущая Джансугу способность приобретать и на долгие годы сохранять друзей была общеизвестна. И никто не удивился, когда в начале 60-х годов именно под его руководством в Италию отправилась большая группа молодых писателей и художников из разных республик СССР. Один из выдающихся мастеров современной живописи Зураб Нижарадзе, находившийся в этой группе, по сей день вспоминает, как Джансуг сумел объединить всех совершенно разных и незнакомых людей и сделать их почти месячное совместное пребывание приятным и интересным – «без малого месяц мы находились вместе и ни минуты не было для скуки. Фантазия и юмор Джансуга были неистощимы». Это турнэ не только надолго запомнилось участникам, но оказалось весьма плодотворным. Отара Чиладзе оно вдохновило на создание одной из лучших его поэм – «Итальянской тетради», а Джансуг написал великолепный цикл стихов «Раковины Средиземного моря». Зураб Нижарадзе свои впечатления передал в сценах римских улиц и в таких прекрасных картинах, как «Рыбный базар в Венеции» и других жанровых полотнах.
Времена менялись к лучшему – началась та самая «оттепель». В ЦК комсомола пришли образованные, более свободно мыслящие люди. Их стараниями в Бакуриани стали проводиться зимние творческие семинары. Туда съезжались молодые писатели, художники, архитекторы, режиссеры, артисты. В основном этими семинарами руководили Нодар Думбадзе и Джансуг. Бакурианские семинары оказались очень полезными и интересными для всех участников.
Джансуг был очень отзывчивым человеком. Его доброта и щедрость были общеизвестны – если он мог, он рад был помочь, и близкому, и далекому. Помню, в начале 90-х, в годы разрухи и хаоса в Грузии, когда умирал кто-то из писателей, оставшихся без средств, Джансуг из собственного кармана оплачивал необходимые расходы.
Не могу не вспомнить об одном случае пяти-шестилетней давности. Проходила встреча поэтов, участников Поэтического фестиваля, организованного «Русским клубом». Мы с Джансугом вместе пришли туда. Уже будучи в зале, Джансуг узнал, что среди собравшихся – его старый друг, известный поэт и прекрасный переводчик грузинской поэзии, в том числе и поэзии Джансуга, Юрий Ряшенцев. Джансуг тотчас разыскал его и усадил рядом. Потом пригласил его к себе домой завтра к обеду, сказал, что еще позовет двух-трех друзей, посидим, поговорим, повспоминаем былые дни, проведем хороший вечер. Но Ряшенцев покачал головой: «К сожалению, я не могу, дорогой Джансуг, у меня билет на самолет, утром вылетаю, и отложить невозможно – мне завтра исполняется 80, все мои меня ждут». Джансуг огорчился. «Что ж, тогда пусть это будет тебе от меня в знак нашего братства», – сказал он, и с этими словами снял со своего пальца массивное золотое кольцо, изделие искусного мастера, и надел на палец Юры, невзирая на его протесты. Свидетель этой сцены, я невольно подумал, что неразрывную близость поэтов разных народов не разрушить никаким политикам. И вспомнились строки С. Есенина:

«Товарищи по чувствам,
по перу,
Словесных рек кипение
и шорох,
Я вас люблю, как
шумную Куру,
Люблю в пирах и разговорах!»

Джансуг Чарквиани был членом Общественного совета выходящего в Грузии на русском языке журнала «Русский клуб» (главный редактор Александр Сватиков) и немало сделал для этого издания, которое фактически является единственным такого ранга выходом на широкую русскоязычную аудиторию грузинской культуры и литературы. Джансуга связывали давние дружеские отношения с президентом «Русского клуба», выдающимся талантливым деятелем и кристальным человеком Николаем Свентицким, который неустанно заботится о том, чтобы представители разных культур чаще встречались и общались. Джансуг не однажды говорил в беседах со мной, – если бы таких людей, как Николай Свентицкий, было бы у нас больше, Грузия была бы в лучшем положениии.
Несколько слов в этом прощальном послании я хочу сказать о поэзии моего духовного брата и друга, чью многолетнюю заботу и тепло мне никогда не забыть.
В лирике Джансуга Чарквиани гармонично слиты воедино чеканная классическая форма и трудно достигаемая простота народного грузинского стиха. Вероятно, это делает его поэзию столь привлекательной для переложения на музыку. Огромное количество его стихов – 150 стали популярными песнями. В этом большую роль сыграл его сын, известный певец, обладатель уникального голоса, талантливый музыкант Мамука Чарквиани, много песен создали Мацацо Себискверадзе, Важа Азарашвили и другие известные грузинские композиторы.
Помню, в молодые наши годы друг юности Джансуга Отар Чиладзе, прочитав его стихотворение «Бетаниа», сказал мне: это такое сильное и совершенное произведение, что автор заслуживает особого поздравления.
Мне хочется вспомнить здесь одно из его лирических стихотворений – «Красивая смерть», пронизанное весенним ароматом, свежестью и красотой. Приведу первую и заключительную, седьмую строфы:

Когда ручей заговорит и
поведет беседу,
Когда олений рев взорвется
к солнцу в высоту,
Когда на вишне платьице
прорвется
И вспыхнет белым
нежный цвет...

На пальцы встану,
как пантера,
Окину взором прожитые дни,
И так умру, внезапно
и красиво,
Как по весне рождается
все вкруг.
(Перевод К.М.Коринтэли.)

Это стихотворение проникнуто провидческим предвидением. Именно такой красивой и поэтичной оказалась кончина Джансуга, когда он, будучи в полном сознании, но лишенный дара речи, молча, со слезами на глазах прощался с самыми близкими ему людьми.
Джансуг Чарквиани – автор до десяти значительных по своему содержанию и направленности поэм – «Мужгвер, солнце уходит», «Открытое письмо», «Мой календарь», «Желание», «Параллельные линии», «Стена веры», посвященная судьбам родины, ее будущему, и другие. Написанная с большим внутренним драматизмом и экспрессией, «Стена веры» является этапным произведением. Сегодня, когда почти полностью опустело столько деревень, когда сохраненная ценой большой крови наших предков грузинская земля продается и становится собственностью чужестранцев, эта поэма приобретает особо актуальное значение.
Множество прекрасных стихотворений Джансуг посвятил своей жене и преданному другу, прекрасной поэтессе Ирме Чхеидзе. Их супружество достойно подражания и его можно сравнить лишь с легендарным супружеством Симона Чиковани и Марики Элиава.
Джансуг любил иногда пошутить: у меня жена Ирма, невестка Ирма и представьте, внучка тоже Ирма! (Ирма Гигани, одаренная молодая пианистка). Так что нашу семью свободно можно назвать Саирме (известный курорт, название которого означает «местность, где живут олени»).
Джансуг был на редкость заботливым и любящим семьянином. «Пока вырастишь, воспитаешь детей, поставишь их на дорогу, измучаешься. Мои Тамрико и Мамука – хождение по мукам!» – смеялся он.
Когда ему исполнилось 85 лет, писатель, критик, главный редактор  газеты «Литэратурули Сакартвело» («Литературная Грузия») Тамаз Цивцивадзе, чье перо известно резкостью, даже язвительностью, а глаз – остротой, опубликовал в своей газете статью, в которой высветил немалые достоинства и значение творчества Джансуга, поэта, общественного деятеля, человека. Джансуг был радостно удивлен – редактор «Литературной Грузии», неподкупный грозный критик, оказался столь добр ко мне, к моему творчеству, я никак не ожидал от него такого.
Незадолго до рокового инсульта Тамар Джавахишвили опубликовала в той же газете многоплановую статью о лирике Джансуга. Статья эта доставила огромную, увы, последнюю радость поэту. Не могу обойти молчанием и весьма интересный очерк о его поэзии Элгуджи Маградзе «Негасимый свет», который открывает прекрасный четырехтомник его произведений, изданный Гией Джохтаберидзе. О Джансуге и всей плеяде Чарквиани опубликовала эссе прозаик Мака Джохадзе.
Однако произошло какое-то роковое стечение обстоятельств, в результате которого случилось то, что случилось. Некто, недостойный того, чтоб упоминать его имя, опубликовал оскорбительное и желчное «стихотворение» о Джансуге, не указывая его имени. И тут же в сомнительной репутации газете появился отвратительный пасквиль, по прочтении которого Джансуг с горечью проговорил: «Как, плохо я жил!» и минут через двадцать упал без сознания.
Тщетно мы надеялись и ждали выздоровления.
Нет, брат и друг наш, не знающий измены, рожденный для добра и поэзии, ты ни один день и ни один час не жил плохо, честный, высокопорядочный и благородный, ты всегда старался помочь людям, которые были в поле твоего зрения, ты так многим служил опорой и надеждой. Ты всего себя посвятил служению родине. Именно благодаря человечности, душевности, твоему поистине христианскому образу жизни и богатому, щедрому и красивому творчеству ты обрел вечное упокоение в обители бессмертных сынов Грузии на Мтацминда.

 
«Я в музыку иду как в океан»

https://scontent.ftbs1-2.fna.fbcdn.net/v/t1.0-9/26165967_388504221608675_5066891951858209330_n.jpg?oh=a65215e74c0947b1efdf344d15fd5bba&oe=5ABF25DD

В Тбилиси пришла трагическая весть – не стало композитора Александра Харютченко, брата ведущего актера театра имени А.С. Грибоедова Валерия Харютченко. Мощная, глубокая музыка Александра Дмитриевича звучала в спектаклях «Заплыв по реке забвения» по Рэю Брэдбери, «Мистическая ночь с Сергеем Есениным, или Прыжок в самого себя», «Мне скучно, бес... Чур-чур меня!», в вечерах Международного культурно-просветительского союза «Русский клуб», посвященных Николаю Гумилеву, Борису Пастернаку, в поэтическом спектакле «Честь тебе, Петербург чародейный!», приуроченном к 300-летию города на Неве. Все они поставлены Валерием Харютченко:
«Как выразить то, что выразить невозможно? Кто-то из великих сказал: «Мгновение – это форточка в вечность». И путь этот уготован каждому из нас. Я молил Бога помочь брату, каждую ночь просил дать ему сил в борьбе за жизнь. Увы... Теперь я молюсь за упокой его души.
Мы были во многом похожи, духовно очень близки, дополняли друг друга. В процессе работы над какой-то сценой достаточно было сказать: «Здесь нужно дыхание бездны». И Саша открывал крышку рояля, трогал струны, дышал на них, и мы погружались в какое-то иное измерение, бездну, в которой рождалось нечто. Музыка – высшее проявление творчества человека. Спасибо Саше за то, что он оставил нам крылья. Его музыка всегда будет в моей душе, всегда будет вдохновлять меня...».
О композиторе рассказывает член национального Союза композиторов Украины, доцент кафедры теории и истории музыки Луганской государственной академии культуры и искусств, заслуженный деятель искусств Украины Евгения Михалева.
«Он словно был с другой планеты...»
«Голос красоты звучит тихо.
Он проникает только
в самые чуткие уши»
Фридрих Ницше
Одним из самых запоминающихся событий в музыкальной жизни Луганска ушедшего 2016 года стал юбилейный авторский вечер члена Союза композиторов России, доцента Луганской академии искусств им. М. Матусовского Александра Харютченко. Концерт открыл Молодежный симфонический оркестр под управлением заслуженного деятеля искусств Украины С. Йовсы, исполнивший оркестровую миниатюру Харютченко «Барокко». Перевод ее названия – странный, причудливый – невольно проецируется на личность самого композитора. В то время, когда многие буквально заражены пиаром самих себя, Александр Дмитриевич практически ничего о себе не рассказывал, хотя в Москве был известен в самых уважаемых музыкальных и артистических кругах.
«Странности» обнаружились еще в юные годы. В 14 лет он стал лауреатом первой премии Киевского конкурса молодых талантов. Начав с игры на ударных в оркестре народных инструментов под руководством Г. Аванесова, Саша Харютченко вдруг решил стать композитором. Нужно было учиться на теоретическом отделении, но в Луганском музыкальном училище не позволили: «какой-то ударник и вдруг элитный теоретический отдел». Не помогло даже то обстоятельство, что отец Александра был заместителем директора крупнейшего завода им. Октябрьской революции, членом бюро обкома партии. К его чести нужно сказать, что он никогда не вмешивался в дела детей. И тогда Александр уехал в Донецк, с 3-го курса – в Одесскую консерваторию, а потом и в столичную, Московскую. Его взял в свой класс великий Арам Хачатурян.
Открывая на уроках инструментовки нашим струнникам секреты оркестровой палитры, Александр Дмитриевич не рассказывал о том, что его Сонату для виолончели и фортепиано играл лауреат международного конкурса им. П.И. Чайковского Сергей Судзиловский, а духовиков не посвящал в подробности исполнения своего Квартета для духовых инструментов ансамблем солистов оркестра Большого театра.
Харютченко не любил о себе рассказывать. В размышлениях Александра об искусстве иногда проскальзывала информация о том, что он неоднократно общался с Иннокентием Смоктуновским, который начитывал текст на его музыку к научно-популярному фильму «Подвиг Карамзина». А еще о том, что когда планировался фильм об Эрнсте Неизвестном, он встречался с гениальным скульптором, и мастер поделился с Александром своим замыслом создать гигантское архитектурное сооружение «Древо жизни».
Композитор написал музыку более чем к 40 кинолентам студий «Мосфильм», имени Горького, объединения «Экран», «Центрнаучфильм», «Союзмультфильм». Фильм «Отель Эдем» режиссера В. Любомудрова с участием Леонида Маркова и Татьяны Догилевой демонстрировался в Голливуде. Многие фильмы были отмечены на различных кинофестивалях как лучшие в номинации «музыка». Последней работой стала документальная кинолента «Великий Шаляпин» (1991 г.). Личная благодарность Ивана Козловского была автору дороже официального признания.
Фильм «Великий Шаляпин» был последним, потому что стартовали 90-е годы, и прекратилось финансирование. Вслед за первой частью успели сделать вторую, успели взять интервью у сына – голливудского актера Федора Шаляпина, приемной дочери великого певца Стеллы в предместье Парижа Фонтене-су-Буа. Хотя режиссером, лауреатом Государственной премии СССР Юрием Альдохиным планировалось пять частей. Многострадальная, непобедимая Россия, ее история, гениальные личности – эта тема изначально стала определяющей в творчестве Александра Харютченко на студии «Центр-научфильм». Вот только некоторые названия фильмов с его музыкой: «Откуда есть пошла земля русская», «Один из вечных миров» (Л. Толстой), «Подвиг Карамзина», «Русская тайна», «Слово о поле Куликове».
Тема родины стала одной из главных в творчестве Александра, а началось все еще в консерваторские годы в классе Арама Хачатуряна, где учились Андрей Эшпай, Микаэл Таривердиев, Марк Минков, Владимир Дашкевич, Алексей Рыбников, Кирилл Волков. Александр Харютченко – один из плеяды последних учеников великого мастера. Дипломной работой стала его оратория «Страсти по Руси», написанная на тексты XII-XIV веков «Слово о полку Игореве» и «Задонщина». Ну какой выпускник консерватории может мечтать о том, что его ораторию будут исполнять один из лучших хоров Советского Союза – Государственный камерный хор под руководством народного артиста СССР В. Минина и Государственный симфонический оркестр кинематографии под управлением народного артиста России С. Скрипки? Харютченко не мечтал, но так случилось.
Его всегда притягивал современный музыкальный язык, почему и пришлось перевестись в Московскую консерваторию из Одесской, где авангард не очень приветствовали. Ох как доставалось за него А. Шнитке, Э. Денисову, С. Губайдулиной! К авангардной стилистике пришел и Александр Харютченко, не боясь, что карьера может и не сложиться. А как же классик советской музыки Арам Хачатурян? Этот гений был мудрейшим человеком. Чувствуя индивидуальность ученика, он говорил: «Саша, я не совсем понимаю, что ты здесь написал, покажи Эдисону Денисову». Эдисон Васильевич на уроках инструментовки охотно просматривал сочинения молодого талантливого композитора, одобрял его идеи, давал своему ученику точные советы. И они оказались полезными в работе над балетами «Дориан» и «Ящерица», Первой симфонией, струнными квартетами, циклом «4 пьесы для фортепиано», музыкой к драматическим спектаклям «Александр Пархоменко» Луганского украинского драматического театра с участием М. Голубовича, «Сказки Гофмана» Московского театра им. К. Станиславского, «Мистическая ночь с Сергеем Есениным» и «Заплыв по реке забвения» по мотивам произведений Р. Брэдбери Тбилисского государственного академического русского драматического театра им. А.С. Грибоедова.
Все это, кроме театральной музыки, исполнялось во Франции, Германии, Великобритании, Австрии и Австралии, Канаде и США. Многим композиторам свойственны стилистические и тематические «зигзаги». Мы прекрасно воспринимаем великого Генделя, написавшего ораторию «Мессия» и «Музыку на воде», не менее великого Баха, который сочинил «Страсти по Иоанну» и «Шутку» для флейты и струнного оркестра. Харютченко – не исключение. Наряду с философской музыкой к фильму «Великий Шаляпин» у Александра Дмитриевича есть музыка к пронизанному иронией мультфильму для взрослых «После того как» режиссера В. Самсонова, где композитор к тому же снялся в главной роли.
Последнее на момент авторского вечера сочинение для камерного оркестра «Капричос» было написано в конце 2016 года. К композитору часто обращались многие исполнители и коллективы с просьбой написать для них что-то новенькое.
Есть в творчестве А. Харютченко еще одна тема, связанная с Россией, – православие. Фильм «Русская тайна» рассказывает о православной русской зарубежной церкви, «За други своя» – о роли православной церкви в спасении Москвы во время Великой Отечественной войны.
Услышав его музыку на первой художественной выставке духовной живописи, в честь 1000-летия принятия христианства на Руси, Московская патриархия в лице митрополита Питирима заказала композитору «Евангельское слово» для хора acapella. Это – не что иное, как распев кириллицы. Первым исполнителем стал Государственный русский хор им. А. Свешникова под управлением народного артиста СССР И. Агафонникова. Одно из последних произведений Александра Дмитриевича – хор «Молитва» на стихи Михаила Лермонтова. Мировую премьеру представлял лауреат международных конкурсов хор «Alma mater» под руководством Т. Кротько.
Почти десять лет заслуженный деятель искусств Александр Харютченко был доцентом на кафедре теории и истории музыки Луганской государственной академии культуры и искусств имени М. Матусовского, передавая свои знания, достижения московской композиторской школы студентам (в его классе обучался талантливый композитор А. Федорчук). И, конечно, он писал музыку.
Каждое сочинение имеет свою форму. У жизни и творчества Александра Дмитриевича форма трехчастная: он начал в Луганске, более 30 лет работал в Москве и снова вернулся в родной город. Несмотря на то, что А. Харютченко в последние годы жил и работал в Луганске, его музыка звучала в фильмах о Н. Бердяеве, В. Шукшине, Л. Орловой, в цикле программ телеканала «Россия» «Личное», в частности, в передаче о Михаиле Боярском были использованы фрагменты оперы «Монтекки и Капулетти».
Кстати, об опере. Наряду с ораторией, симфонией, двумя балетами, созданными ранее, она стала еще одним, пожалуй, самым глобальным замыслом, написанным на сюжет шекспировской трагедии «Ромео и Джульетта». Создание оперы сегодня – крайне редкое явление. Их очень мало. Написать можно, а где поставить? Но у оперы А. Харютченко был конкретный адрес – оперная студия академии под руководством талантливого дирижера В. Леонова. Его идея была поддержана ректором вуза, заслуженным работником культуры Украины, профессором В. Филипповым. И родился спектакль с уникальной музыкой, погружающей в атмосферу средневековой Италии, обращающей наш взор к современности, представляющей трепетную, нежную Джульетту, пылкого, страстного Ромео, мудрого патера Лоренцо и позволяющей найти их прототипы в нашем времени. Эта музыка актуальна сегодня. Она убеждает в бессмысленности вражды, порождающей гибель людей. Это дифирамб великой силе и бессмертию любви, это – гимн жизни. И каждый творец открывает в ней что-то свое, неповторимо прекрасное, ведь искусство, согласно утверждению аргентинского философа Хорхе Анхеля Ливраги – «это мудрость в обличии красоты».
Светлая память Александру Харютченко, недавно переступившему порог бессмертия. Вот текст эпитафии: «Кем пребывал он в этом мире? Сам о себе сказал однажды: «Я просто божий человек». Не возгордясь талантом мощным, в союзе с совестью он жил и людям часть своей души в прекрасных звуках подарил. Всегда был искренен, правдив, не выносил вранья и сплетен. Он словно был с другой планеты, так не похож на этот мир, где подхалимы, интриганы, лжецы порочные в чести, где трудно правду обрести. Сейчас на небесах сверкает, там поселился дух его, он не ушел, всегда он с нами. Благодаря своим твореньям, он мудрой красоты посол, в искусстве, в нашем мироздании навек бессмертие обрел».

 
ОН ОСТАВИЛ НАМ СВОЙ ДИВНЫЙ ГОЛОС И – ЧАСТИЦУ ДУШИ

https://scontent.ftbs1-2.fna.fbcdn.net/v/t1.0-9/23319175_364759983983099_1266019615345487559_n.jpg?oh=3934b9fb483d6fdd911007594801791f&oe=5AAEB843

Почитатели вокального искусства со слезами на глазах попрощались с выдающимся певцом и добрейшим человеком Зурабом Соткилава.
Что – публично неизвестного – можно сказать о многолетнем ведущем солисте Большого театра, чей изумительный голос успел прозвучать во всех самых известных оперных театрах мира?
Когда уходит из жизни столь значительный деятель искусства, слушатели, зрители, соприкоснувшиеся с его творчеством, вспоминают что-то особо зацепившее их душу. И зачастую у многих возникает соблазн – вполне простительный – рассказать нечто, повествующее о личном, дружеском пересечении с ним. Я не могу похвастать особо близким личным знакомством с Зурабом Соткилава – оно было шапочным. На уровне по-мегрельски с улыбкой задаваемого им вопроса: «Мучо рек?», на который я, усердно выговаривая слова на его и моих предков родном языке, исправно отвечала: «Гвале джгиро». Не уверена, что он вообще помнил, кто я и как меня зовут. Просто одно из множества знакомых лиц, время от времени попадающих в его поле зрения в местах скопления представителей грузинской культуры. Но пару-тройку трогательных эпизодов, наверное, могу с грустью в душе рассказать только я...
В Тбилиси, на Боржомской улице – что аккурат напротив некогда прославленной киностудии «Грузия-фильм» – стоит добротный дореволюционной постройки серо-белый дом, когда-то принадлежавший аристократическому роду Церцвадзе. В этом доме, в большой дворянской семье росла звонкоголосая, веселая девочка Нина. Гордый ее красивым голосом, отец отправил Нину учиться вокалу во всемирно известную Миланскую консерваторию. На родине – в Грузии были смутные годы советизации. И юная певица решила остаться жить в солнечной стране, пронизанной волшебством музыкального Олимпа. Карьера Нины Церцвадзе была головокружительной – Нина стала дивой легендарной «Ла Скала». Вышла замуж. Родила дочь. Позднее, завершив сценическую деятельность, синьора Нина стала профессором Миланской и других европейских консерваторий...
Увы, жизнь хоть и банально однообразна, но «каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». В весьма почтенном возрасте синьора Нина осталась одна с подросшей дочерью. Ее навязчивой идеей стало решение вернуться в Грузию – там ведь у нее остался настоящий, свой, родной дом. Наивная европейка! Дом на Боржомской улице давно был национализирован советской властью. И в нем разместилось несколько десятков коммунальных квартир – этого кошмарного совкового ноу-хау. Одна – справедливости ради надо сказать – большая и светлая комната досталась и дочери бывших хозяев. Яркой звезде «Ла Скала», профессору известных всему миру консерваторий. Но в эсэсэсэр ее статус и звания, как говорится, «не прокатывали». Зато в комнате вполне умещались концертный рояль и профессиональный оптимизм синьоры Нины. Аккомпанируя своим частным ученикам и ставя им голос, она худо-бедно зарабатывала на жизнь – на свою и взрослой дочери, синьорины Марии Грации...
В потоке жизнеописаний Зураба Соткилава среди воспитавших его как певца педагогов вокала мне никогда не попадалось имя Нины Церцвадзе. Известно, что он занимался пением у профессора Тбилисской консерватории Николая Бокучава, на третьем курсе консерватории попал в класс выдающегося грузинского драматического тенора и педагога Давида Андгуладзе. Но я доподлинно знаю, что именно Нина Церцвадзе первая по достоинству оценила его голос и стала первым серьезным его педагогом вокала.
...В комнату на Боржомской меня привела моя бабушка, в юности дружившая с семьей Церцвадзе. Мария Грация была старше меня. Но одинокая, растерявшаяся от «прелестей» жизни на социалистической родине своей мамы, прикипела ко мне душой. И не зная толком ни грузинского, ни русского языков, стала учить меня итальянскому. Не будучи тогда еще педагогом, не ведая, как учить, она придумала оригинальный способ – начала вдалбливать в меня... тексты оперных арий. Из репертуара своей мамы и других вокалистов из итальянского окружения их семьи.
По какой-то загадочной причине мне лучше всего давались мужские теноровые партии. Петь я никогда не умела. И не пыталась. Но с чувством продекламировать арии Хосе и Каварадосси легко могу и сейчас.
И вот однажды, спеша к Марии Грации за очередной арией, проходя по длинному коридору многокомнатной коммуналки, я услышала дивный тенор, во всю мощь своих здоровых легких выводящий рулады того самого Каварадосси. Невидимый певец нещадно коверкал уже хорошо мне знакомые слова знаменитой арии: «Элюр, ляри эстель, элюче ди лорпо.... ми кадеа ралебранча» – такие примерно слова доносились до меня все громче и громче. Я застыла в изумлении на пороге полуоткрытой двери – каким же божественным голосом все это было озвучено!
Мое появление было встречено радостно всеми: оказалось, мама с дочкой тщетно пытались написать шпаргалку для новоявленного Карузо – итальянский текст арии крупными грузинскими буквами. Задача для них оказалась практически невыполнимой. Меня быстренько усадили за стол универсального предназначения – начертать своеобразную суфлерскую афишку. А возле рояля, смирно вытянувшись перед почтенным педагогом, стоял крепенький увалень, не знавший, куда себя деть в этом «святилище, где сон и фимиам». Его можно было органичнее представить в роли спортсмена, нежели героя «Риголетто», «Тоски» или «Богемы».
Откуда мне тогда было знать, что ощущения мои имели под собой реальную основу: с шестнадцати лет Зураб играл в футбол в сухумском«Динамо», позже стал капитаном сборной Грузии футболистов до двадцати лет, в составе которой выиграл первенство СССР, в 1955 году попал в основной состав тбилисского «Динамо». Некоторое время Зурабу приходилось выискивать для занятий вокалом время между бесконечными напряженными тренировками и матчами. Неудержимая любовь к музыке одержала верх над страстью к футболу, но последний остался, как говорят итальянцы, «во внутреннем кармане пиджака» – под сердцем.
Наблюдать, как темпераментно и остроумно синьора Нина шлифует, огранивает бриллиантовый голос неуклюжего футболиста, стремясь привить ему и «паркетное» изящество манер, оказалось так забавно и интересно, что я стала всячески изощряться, чтобы наносить визиты к Церцвадзе во время этих занятий.
Да и кто устоял бы перед шансом увидеть такую, к примеру, сценку: за роялем исполненная величавости пышная гран-дама с иссиня-черными, гладко зализанными волосами, собранными на затылке в огромный пучок, а рядом с ней топчется на месте бедный Зураб, изо всех сил старавшийся изобразить грацию оперного премьера. Бледнеющий от одного голоса эмоциональной наставницы, густым, чувственным меццо-сопрано обволакивающей слишком тесное для него пространство коммуналки. «Молодой человек!» – певучая нежность голоса Нины смягчала, растопляла и без того надуманную строгость ее слов: «Ваш голос, может, и должен украсить сцену «Ла Скала»! Надо лететь вслед за ним легко и изящно! А вы?!..». И мучительно вспоминая забытое звучание параллельно всплывающих слов, обескураженная от дисгармонии сочетания своего красивого голоса со смыслом неудержимо срывающихся с языка слов, синьора-калбатони пропевает под аккомпанемент смеха всех присутствующих, включая Зураба: «Вы двигаетесь как...ля-ля-ля-ля... – ну, где же это слово? Как этот – муж коровы!!!»
Годы спустя, уже студенткой журфака, я попыталась живописать картинки этого колоритного творческого альянса в рамках задания по жанру «Очерк». Он был так раскритикован дамой, ведущей семинар, что я чуть не вылетела из Тбилисского университета. Как было сурово отмечено – за слишком фривольное обращение с первичным материалом. Плюс – политически не выдерживавшее никакой критики «крамольное» предложение уничтожить полосатые пограничные столбы – хотя бы для творчества талантливых людей. Чтобы они знали друг о друге. Слышали друг друга. Взаимно обогащались в единстве творческого горения.
Шли годы. Голос Зураба Соткилава услышали и полюбили миллионы жителей планеты Земля. За красоту и щедрость дара. За высокое благородство истинно грузинской певучести, тепла и радости бытия. Его голос и душа были искренни, добры к миру и к людям.
Все последние печальные недели память то и дело возвращается к майскому дню двадцатилетней давности. Грустная история начала угасания веры, надежды и любви. Невидимое, неопознанное еще в тот день предощущение конца на самом пике счастья. Счастья ожидаемого успеха и веры в себя, подаренные голосом Зураба Соткилава и теплом его широкой души.
...В Большом театре, как и во всех других зрелищных заведениях, понедельник – традиционно выходной день. Ни спектаклей, ни репетиций. В первый день недели в театрах пусто. И чем теплее и солнечнее на дворе, тем меньше вероятность встретить в пустых залах хоть одну ненароком забредшую сюда душу.
В тот майский понедельник вековая эта традиция, казалось, была нарушена. То из одного репетиционного зала блеснет вдруг ярко вспыхнувшая полоска света, то откуда-то издалека глухо зазвучит отрывок знакомой музыкальной фразы. И даже на сцене зрительного зала – на магической, легендарной сцене, осязание которой навеки остается на кончиках пальцев каждого ступившего на ее чуть покатую гладь – даже на этой «святая святых» брезжил тусклый свет боковых юпитеров. Объяснение неожиданному оживлению здания на Театральной площади в понедельник оказалось простым и понятным – близился час большого концерта выпускников хореографического училища Большого театра, именуемого в то время МАХУ. И параллельно шла подготовка к конкурсу молодых исполнителей в Перми...
На сцене в замкнутом круге призрачного приглушенного света в некотором замешательстве стояли двое, пытаясь справиться со «взбесившимся» магнитофоном, который вдруг то громко взвывал несколькими тактами па-де-де из «Корсара», то истошно хрипел, словно какой-то злой дух пытался убить дивную музыку Адана. Вглядевшись в эту странную сценку, легко можно было узнать в не по возрасту стройной подтянутой фигуре одного из лучших премьеров за всю историю балета Большого театра. А рядом взирала на наставника, как на чудом спустившееся к ней божество, неизвестная девчушка лет пятнадцати в репетиционной пачке. «Сейчас наладим эту керосинку и пройдем твою вариацию», – добрым голосом утешал расстроенную девочку балетный небожитель. В ответ «керосинка» заглохла окончательно и бесповоротно...
Внезапно что-то загрохотало за тяжелой портьерой, из-за левой кулисы с ворчаньем выплыла на сцену крупная, точно – не балетная, фигура в темном балахоне. «Что тут у вас происходит?» – прорычал явившийся «призрак». И тут же радостно захохотал, узнав друга, воюющего с магнитофоном. Обнявшись и расцеловавшись, два премьера – балетный и оперный – похоже, настроились на долгую беседу. Если бы не раздался жалобный писк: «Я тогда пойду, наверное!»
Увидев расстроенное лицо девчушки, Зураб Соткилава – а этот «призрак», как вы уже, конечно, догадались, им и был, – поинтересовался, что она тут делает. Узнал подробности о том, каким чудом для нее, ученицы МАХУ, была случайно выпавшая возможность стать партнершей молодого танцора Большого театра для участия в престижном конкурсе, о том, как мало времени осталось, а «ее Корсар» сегодня приболел, не пришел на репетицию, к тому же магнитофон приказал долго жить… Услышав этот монолог, Зураб Лаврентьевич был растроган до глубины души. Недолго думая, воскликнул бодрым голосом: «Подумаешь, беда – партнер заболел, магнитофон сдох. А мы чем хуже них? Давайте быстро, как там у вас это называется? А, да – в первую позицию! Начали!». И загремел во всю мощь его дивный голос. Он пел acapella и без слов, пел от всей души, выкладываясь, как на ответственном концерте. То был не «Корсар». Была мелодия па-де-де из «Жизели» – оно понятно, ведь друг Зураба был лучшим Принцем этого балета всех времен.
Ни до, ни после, никогда более я не видела такого жгучего, всепоглощающего счастья в широко, на пол-лица распахнутых синих глазах той девчушки...
Порой мне хотелось поближе познакомиться с Зурабом Соткилава и напомнить ему эту маленькую и так много о его щедрой душе свидетельствующую историю. Не сложилось. Не успела. Может, и к лучшему. Ведь тогда пришлось бы поведать ему и о грустном ее продолжении. А в нем, в этом продолжении, сокрыто столько темного из театрального закулисья… Был момент, когда гений зла коридоров Большого пытался втянуть Зураба, искренне доверявшего людям, в свои мутные игры. Однако не получилось. Не могло такого случиться. Зло никогда не касалось этого светлого человека, было неспособно даже приблизиться к нему.

Зураб Соткилава был Богом избранный человек великого таланта и всепобеждающей любви. Нам остался его голос. Чистый. Красивый. Любящий. На все времена. И – частица его души.


Ирина ШЕЛИЯ

 
В НАЧАЛЕ БЫЛО…

https://scontent.ftbs1-2.fna.fbcdn.net/v/t1.0-9/23031571_361941684264929_6230468207644064476_n.jpg?oh=6da20aaabfd00fff1a341fa8c9ea62db&oe=5A726085

Тбилиси – город артистов и рыцарей, флибустьеров и авантюристов, поэтов и жизнелюбов. Не знаю как сейчас, но, говорят, так  было лет 70 назад. И второй по значению – после Руставели – проспект являл яркую вывеску всех этих качеств. Картину нравов, говоря литературно. Тогда, во временном промежутке между давнишним «Михайловским» и нынешним «Агмашенебели», он назывался Плехановским проспектом. Там, в красивом старинном доме возле кинотеатра «Комсомолец», родился Армен Зурабов. Подчеркиваю – родился дома, его мама больниц не любила и где рожать детей – решала сама.
Дом был трехэтажный, с русалками на фасаде, с чугунными воротами, длинным-длинным двором, с пятиметровыми потолками и деревянными ставнями на окнах. Слева во дворе – традиционные «шушабанди», белье на веревках, женщины на крылечках перебирают рис и болтают с соседками, а справа – глухая кирпичная стена кинотеатра, из-за которой доносятся крики и шепоты – идет кино.
Этот двор, и дом, и семья описаны в рассказах Армена. «Мама была дочерью генерала. Отец был из крестьян. Познакомились они в Москве в двадцать шестом году на финансовых курсах. Из Москвы вернулись вместе и стали жить в Тифлисе у бабушки, в большом старинном доме с ангелами, деревянными балконами и узким длинным двором.
До революции дом принадлежал богачу Осипову. Дед, генерал, занимал третий этаж. Детей было шестеро».
Я люблю этот рассказ «Семейная хроника». Да и в других, во многих рассказах у Армена появляются его родители. Он жил вместе с ними всю жизнь; они дружили с его друзьями, участвовали во всех его увлечениях, принимали все виражи и обрывы его судьбы. Здесь не просто любовь – уважение, понимание, обожание. И ни с кем не было у него таких ожесточенных  споров, как с отцом. Разве что со мной, лет сорок спустя. Чем ближе, тем больнее.
Дед играл на мандолине – это первое, что приходит на ум, когда я о нем вспоминаю. «На мандолине он научился играть сам и играл марш, который придумал сам, и старинные армянские песни. Он играет их и сейчас – тот же марш и те же песни на той же мандолине. И лицо у него так же лучиками расходится из глаз, когда он играет песни, и разглаживается и молодеет, когда он играет свой марш» – это из рассказа «Невидимый экран». Он мастерил мне птичек из конфетных фантиков и читал по-армянски стихи. И еще он очень долго шел по двору, возвращаясь с базара, потому что подзывал детей и всех угощал – конфетами или фруктами.
А мама была главным человеком в жизни Армена. Он часто вспоминал (это – из ненаписанного), как его исключили из железнодорожного института в Москве, и он явился домой, как снег на голову, и не знал, как начать объяснение. А мама взглянула на него, «сразу все поняла», говорил он, и сказала: «Обедать будешь? Садись».
Жизнь в доме начиналась рано – дед уходил на работу,  меня вели в детский сад, – а заканчивалась часа в два ночи. Приходили гости. Прийти можно было и среди дня, и в шесть часов, к обеду, и в 11 ночи, и в 12… Часто говорили о литературе и – о ужас! – о политике. Тогда от яростных криков дребезжала посуда в буфете и звенели подвески на люстре, а я колотила кулаком в тонкую стенку спальни – чтобы показать, что я не сплю и страдаю от их разборок по поводу Ленина и Сталина. И в гостиной ненадолго переходили на драматический шепот.
Как и во многих старых домах Тбилиси, дверь квартиры на Плеханова не запиралась никогда. Только поздно ночью, когда ложились спать – на английский замочек. В остальное же время туда мог прийти любой человек – знакомый и не очень – и получить сердечный прием, литературную консультацию и житейскую помощь. Приходили знакомые знакомых, интересующиеся смыслом жизни. Приходили дети друзей, сочиняющие стихи и рассказы. Приходили люди сложной судьбы с уголовным прошлым. Все эти гости обычно попадали в кабинет – светлую комнату с большим письменным столом и книжными полками, садились на тахту, разглядывали книги на полках и картины на стенах и узнавали, как им жить дальше.
Жить надлежало духом, развивая данный тебе Богом талант, отрабатывая его. Папа старался разглядеть талант в любом человеке и особенно радовался, если талант этот был – литературный. Потому что лучше и выше литературы ничего на свете не представлял. Хотя очень любил и музыку, и живопись, и театр. Как будто специально для него было написано: «В начале было Слово»! Такой подарок писателю.
Я не знала более литературного человека, чем он. Это было так понятно и естественно – то, что в его кабинете смотрели со стен портреты Пушкина, Толстого и Чехова, очень близких ему людей. Еще ближе был ему один  персонаж, в виде чугунной статуэтки стоявший на его столе, – Дон-Кихот, великий  идеалист, автору которого так и не удалось его высмеять, и он остался в веках как символ веры в добро и благородство человека.  Так же естественно было для него, за обедом или чаем, обсуждать Шекспира или Торнтона Уайлдера, новые стихи Межирова или Вознесенского, восхищаться любимым «Тихим Доном» или «Скучной историей». Неважно, кто оказывался его собеседником (а точнее – слушателем) – кем бы он ни был, слушать ему было интересно и чудно. Специально для меня он придумал (а идею взял у Чехова!) карточную игру, в которой картами были портреты писателей – и с тех пор я знаю в лицо и Мопассана, и Некрасова, и Дениса Давыдова. И писателей Чехова и Бабеля я полюбила навсегда как друзей детства: чтобы я лучше кушала, папа читал мне за обедом «Хамелеона» или «Как это делалось в Одессе».
В будничной жизни существует множество неотложных дел: ходить за продуктами, встречаться с друзьями,  убирать в доме, водить ребенка на английский, доставать лекарства для родителей…, – но в любой суете неизменным для него оставалось главное: сидеть за письменным столом и выбирать нужное слово, чтобы выразить самую суть прошедших событий, суть человеческого характера, суть проходящей жизни. Он был максималистом, «перфекционистом» – как сейчас говорят – и работал медленно и тяжело. «Вот сидел с утра… Возился…», – говорил он, уже на девятом десятке сражаясь с непослушным сюжетным материалом. Об этом же он писал много лет назад, восхищаясь тяжкой работой циркачей в рассказе «Трюк Симадо». «Был один из тех неудачных дней, когда, проработав весь день, вдруг сознаешь, что ничего не вышло и надо все начинать сначала, и с обидой и ненавистью к себе вспоминаешь, сколько раз за день, отчаянно глотнув воздух, уходил в глубину и, так и не достав дна, выплывал, боясь задохнуться.
В такие дни слабеет воля и ускользает вера, и надо вернуть ее, иначе не станет сил работать завтра – не станет сил снова сесть за стол, победить страх перед бумагой, взять ручку и написать первую фразу. Потом зачеркнуть ее и написать снова, заменив в ней только одно слово, а потом заменить другое слово, потом – третье, потом опять вернуться к первому и вдруг зачеркнуть все и написать совершенно новую фразу и все в ней начать сначала, и так до тех пор, пока из нескольких перечеркнутых страниц не возникнет наконец простая и спокойная, и ясная, как дневной свет, единственная фраза».
Работа со словом – это был его ответ жизни, его благодарность ей, восхищение, протест, раскаяние, негодование – и, несмотря ни на что, любовь. Он видел ее красоту. В рассказе «Сад» – это красота живого мира, восторг мальчика, приехавшего в бабушкин сад в Кировакане, когда он обнимает деревья, бабушку, мокрую траву с упавшими в нее тяжелыми яблоками и счастлив жить общей жизнью с этими деревьями, горами, звездами… В юношеской хронике «Весна на Сурамском перевале» – попытка понять свое место в этом мире, свои отношения с волнующей его природой: «Я не часть ее. Во мне есть все, что есть в ней. Для каждого дуновения во мне находится клетка, которая отзывается на него. Я переполнен очертаниями гор, пением птиц, красками неба, запахами лесов. Маленький и затерянный в мире, я вмещаю мир в себя…»
А красота духа открывалась ему в великих книгах – об этом он пишет в рассказе «Вечная жизнь». Удивительная женщина, мать одного из одноклассников, «она не была для нас ни учителем, ни наставником жизни –  она просто вовлекала нас в мир, в котором жила сама, и мы чувствовали себя в нем значительнее и выше, потому что в нем не было придуманных правил жизни, а была сама жизнь, та истинная и, может быть, единственно реальная, которая была над временем и которую она научила нас называть вечной наперекор принятым тогда плоским словам, оградившим мир от его таинственной беспредельности».
После «таинственной беспредельности» скучно было копошиться в дрязгах и пошлости жизни. Он избегал их. Он уже умел общаться с Гете, Эсхилом, Швейцером. И всеми силами старался тянуть встречавшихся ему людей прочь от пошлости, от примитивного материализма, туда – на высоту.
Он мечтал написать книгу «Героические биографии», где выявлялся бы подвиг простых и незаметных для истории людей, их каждодневный героический путь. Это должны были быть совсем маленькие рассказы, очень простые: он знал, что маленькие и простые – самое трудное, и хотел сам этот подвиг совершить. Несколько таких миниатюр – «Вечная жизнь», «Артем Саакян», «Трюк Симадо», «Учитель» вошли в его книги. Да и единственная его пьеса «Лика» – это история героической любви, одинокой, бескорыстной, возвышающей…
Как же непросто складывались отношения Армена с родным городом!.. Сказочное пространство старинной квартиры – с трехэтажным буфетом, старым роялем, гимнастическими кольцами в дверном проеме, креслом-качалкой. Двор, где играл в казаки-разбойники с мальчишками. Плехановский, на котором проходил первые шаги к идеалу «настоящего мужчины» - дрался, не спускал обиды, дружил по-мушкетерски, по-тбилисски! Комсомольская аллея и Ботанический сад – романтические места свиданий молодости. Верийский парк, где гулял с собакой – истово, добросовестно, как все, что делал, – три раза в день по часу! Винный подвальчик у самых ворот, куда можно сбегать, если неожиданно пришли гости, и вернуться через пять минут с разливным кахетинским. В городе его знали. Город вошел в его кровь, в его природу – но он всегда рвался уехать!  Ему нужны были героические масштабы для жизни, для доблестей, подвигов и славы.
В Москву, в Москву – этот клич сопровождал всю его жизнь. Он учился в Москве на Высших Сценарных курсах – и что-то там сорвалось с уже почти запущенным киношным делом. Публиковался в журналах. Месяцами жил у друзей, которых у него было пол-Москвы. Однажды повез меня на зимние каникулы – показывать московские театры, это были самые феерические каникулы в моей жизни. Очень радовался, что я учусь в Москве.
Но…
«…шли по Армянскому базару мимо лавок и растворов, еще перекрытых длинными железными засовами, и мимо караван-сарая с башенкой, похожей на широкий шпиль, а чуть ниже, сразу за ним, врывшийся в землю низкий вход в Сионский собор, и священник уже, вероятно, ходит по двору вокруг церкви, то и дело останавливается и как будто здоровается со стенами, и мимо синагоги – большой, массивной, из красного кирпича, с круглыми окнами, внутри которых рамы в виде шестиконечных звезд, и синагога еще закрыта, но у ворот во дворе синагоги уже стоят старики с настороженными глазами, и в лицах их озабоченность пастухов, охраняющих свое стадо,… шли мимо Александровского сада под большими белыми платанами – их голые ветки протягивались из сада на улицу, и за стволами их и за пышными зелеными кустами город исчезал, а на Воронцовском мосту сразу стало просторно – и в обе стороны от моста стал виден весь город: и Авлабар с огромной даже издали желтой кирпичной Армянской семинарией, и над самой Курой, на скалах, дома с веселыми деревянными балконами, и нарядная круглая башня древнего царского дворца, и вокруг башни тоже деревянный балкон, и у самого моста, внизу, задумчиво выныривающие из Куры большие почерневшие колеса водяной мельницы, а с другой стороны от моста, вдали, схватившись за перекинутый через Куру канат, окруженный белой пеной, перерезает течение паром, и над всем этим – большая, легкая, спустившаяся с неба гора обнимает город долгими мягкими склонами…
Он… радовался каждому, кого встречал, пока шел, и… все казалось ему как бы продолжением его тела, и ему даже пришла странная мысль, что, может быть, это и есть его настоящее тело – этот город, и гора над ним, и все горы вокруг, и небо, и воздух, а его руки, ноги, глаза, уши, кожа – только то, что связывает его с телом; но еще до того, как он об этом подумал, от самого Метехи, всю дорогу была разрывающая горло нежность ко всему, что он видел, и земля, по которой ступали его ноги, была их бесконечным продолжением…».
Этот удивительный проход по Тбилиси – по Тифлису начала века – из его книги о Камо «Тетрадь для домашних занятий». Герой после долгого заключения идет по родному городу, и понятна его нежность, и восторг, и жадность к домам, и улицам, и прохожим… Папа еще застал и Голубую мечеть, и Ишачий мост, и паром через Куру. И думаю, неслучайно написалось это ощущение города как продолжение своего тела.  В главном герое отчасти воплотился узнаваемый мятежный характер автора. С одной стороны его ведет бешеная жажда деятельности и борьбы за справедливость, а с другой – останавливают вечные вопросы. И отношение к матери, и спор с  прагматиком Шредером, и размышления о смысле жизни – так размышляют дети и философы, открывающие для себя мир, и любовь к людям, деревьям, воробьям, лошадям, и преданность идее – это все он, Армен Зурабов.
Роман был опубликован в «Новом мире», потом вышел в серии «Пламенный революционер», а потом Армен поставил по нему на  Центральном телевидении  трехсерийный фильм «Монолог Камо». Несколько сцен он снимал в Тбилиси, и, естественно, в них фигурировали и его сосед по общему балкону, и дочка, и внучка, и друг Резо, и дом художника Робика Кондахсазова, и пес Джойка. Веселое дело – съемка фильма.
Вдохновленный великими режиссерами, он видел в кинематографе  искусство будущего. Он сочинил «Диалог писателя и режиссера», где доказывал необходимость авторского кино как истинного искусства. Окончил Высшие сценарные курсы,  написал несколько сценариев, снял несколько фильмов. Один из самых мной любимых –  «Песни Песней», о древней поэзии Армении. Не о стране, не об истории, не о поэтах – о Поэзии, очень писательский замысел, истинно авторское кино! На фоне фантастических, суровых пейзажей (фильм черно-белый, чтобы не было соблазна «красивой картинки») звучали народные мелодии  и царствовали великие стихи Нарекаци и Кучака, Фрика и Дживани, армянских лириков, которые выразили в слове мир природы и мир страдающей человеческой души.  Несколько месяцев ездил он по ущельям и монастырям Армении, потом несколько месяцев не выходил из монтажной, сам резал и клеил снятый материал, записывал лучших чтецов… Переделывал уже готовый фильм – из двух серий сделал одну.  А потом все-таки написал об этом рассказ «Татэв».
Говорят, эту ленту показывали студентам во ВГИКе как классический образец  монтажа звука и изображения.
Он часто сокрушался, что потратил много времени на кино и не написал того, что хотел, что должен был… И объяснял, что его  соблазняло в процессе съемки: ты включен в  жизнь, общаешься с людьми, делаешь с ними какое-то общее дело – а когда пишешь, сидишь за столом, один в целом свете, и жизнь проходит где-то там, мимо… В общем деле он оказывался обычно в роли организатора, диктатора, идейного вождя, вокруг которого нарастало, клубилось и обретало оригинальную форму культурное движение – будь то школьное «тайное общество» помощи нуждающимся, театральная студия при Тбилисском железнодорожном институте, литературный вечер в ГПИ, съемки фильма в Коктебеле или лекции о Чехове и Феллини в обществе «Дельфис». Это отвлекало от главного, но иначе он жить не мог: «Лишь тот достоин жизни и свободы, Кто каждый день идет за них на бой!»
Армен шел на бой с ложью и рутиной – и его исключали из МИИТа, он воевал с председателем Госкино – и фильм не получал тиража, он сражался за идеальную любовь – и говорили, что он против советской семьи… За что он только не сражался!.. А потом настала Perestroyka. Он оказался в Москве. В двухкомнатной хрущевке, где ухитрился расположить свой тифлисский буфет и свои полки с книгами. И так же, как на Плеханова, в окно заглядывали ветки деревьев. И заходили друзья на чай с вареньем и на разговоры о главном. А на Новый год всегда стояла елка, украшенная старинными игрушками.
Он не купился на соблазны рыночной свободы, продолжал стоять на своем: истинная жизнь человека происходит в мире духа. Статьи, которые он писал в эти годы, как всегда, против течения. В них тот же серьезный и детски-удивленный  взгляд на мир, что и в его прозе, и та же вера в человека, несмотря на все ужасы и гадости, им совершенные, – вера в победу света в его душе. «Вспомните, кто вы» – так называется его последняя книга, двухтомник, в который вошли и давние рассказы, и последние статьи.
Папа многого не успел. Не написал, как он считал, главной книги – о трагедии своего поколения (у каждого поколения – своя трагедия!). Не закончил много начатых вещей. Не сумел вписаться в реальность изменившийся страны – да он сроду никуда не вписывался. Он никогда не выезжал за границу. Никогда не занимал никаких постов – даже представить это смешно. Был очень нежным и деликатным – и совершенно недипломатичным. Застенчивым – и абсолютно убежденным в своей правоте. Его вспыльчивость выливалась в какие-то эпические, шекспировские масштабы – то был гнев олимпийца с пучком молний в руке!.. И такой же беспредельной была в нем забота о близких и ответственность за чужую жизнь.
«Он был единственным настоящим идеалистом, которого я видел в жизни! – сказал один из близко знавших его людей. – Его идеал не опровергался никакой практикой!» Просто Армен исходил из реальности законов природы, среди которых нравственный закон так же практичен и незыблем, как законы Ньютона.
Он лежит в Москве, на Армянском кладбище, рядом с сестрой Нелли. За этот год он стал не дальше, а ближе. Мы еще долго будем с ним разговаривать.


Карина ЗУРАБОВА

 
ПРОЩАЙ, ГИЯ, СПАСИБО ТЕБЕ!

https://scontent-sof1-1.xx.fbcdn.net/v/t1.0-9/19601265_311491005976664_5171605069659604323_n.jpg?oh=8ae39dd415942707b40b2f925ef70c38&oe=59D38556

Не стало светлого, талантливого человека, певца и конферансье, журналиста и телеведущего.  На 80-м году жизни скончался Гия Чиракадзе. Официально он носил звание заслуженного артиста, но был воистину народным артистом. Это подтверждает и титул  почетного гражданина Тбилиси.  А еще он – лауреат Государственной премии Грузии и кавалер Ордена Чести.
Петь он начал еще в детстве – с бабушкой, на два голоса, затем играл в школьном духовом оркестре, пел и вел конферанс в знаменитом оркестре Грузинского политехнического института, получил приглашение в ансамбль «Рэро», покоривший многие страны. И с тех пор отдал жизнь эстраде, став первым в истории Грузии шоуменом. Чиракадзе выступал  вместе со многими звездными певцами, дружил с деятелями культры других стран, специально для него Арадий Арканов дописал последние строки к популярнейшей песне Алексея Фатьянова «Когда проходит молодость».
Он успешно снялся у великого кинорежиссера Отара Иоселиани в фильме «Апрель». «И когда Отар последний раз приезжал в Тбилиси с фильмом «Шантрапа», конечно, пригласил меня с женой на просмотр, – рассказывал Гия члену редколегии нашего журнала Нине Шадури-Зардалишвили. –  И мы сидели в одном ряду – молодые актеры, которые снимались в этом фильме Иоселиани, и я, который играл в его первом игровом фильме». Артистичный, искрометный Чиракадзе киноактером не стал, и кинематограф от этого, несомненно, проиграл. А вот эстрада лишь выиграла. Да и не только она, но и телевидение, где он проработал 18 лет.
С именем Чиракадзе связана еще и история таких популярных ансаблей, как «Диэло» и «Картули хмеби» («Грузинскиие голоса»), он пел в них десять лет. А примерно за год до его ухода перед Тбилисским концертным залом (бывшим Большим концертным залом Филармонии) открылась его именная звезда, и Гия дал в переполненном зале замечательный сольный концерт, представив  ретроспективу своего творчества.
Международный культурно-просветительский Союз «Русский клуб», большим другом которого был Чиркадзе, и Тбилисский государственный академический русский драматический театр им. А.С. Грибоедова глубоко скорбят об утрате и выражают глубочайшие соболезнования семье и близким Гии, внесшего огромный вклад в грузинское искусство.

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 9
Четверг, 18. Января 2018