click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Наша жизнь – это  то, что мы думаем о ней. Марк Аврелий

Палитра

ДЖОВАННИ ВЕПХВАДЗЕ – ХУДОЖНИК, ПОЛИГЛОТ, ПИСАТЕЛЬ

https://scontent-sof1-1.xx.fbcdn.net/v/t1.0-9/19511335_311491062643325_3697535800638157443_n.jpg?oh=f1c5d00f2e83e9077ad35b4596d3f3a5&oe=59D6E48B

Известного грузинского художника Джованни Вепхвадзе как-то спросили о том, как он понимает значение слова художник – это состояние души или это сгусток эмоций. Вепхвадзе ответил: «Это диагноз. Заболевший любовью к искусству обречен болеть до конца дней своих». Этот диагноз – страстная любовь к изобразительному искусству оставалась у него до конца жизни. Однако проявилась эта страсть лишь после окончания школы. С тех пор творчество стало для него такой же необходимостью, как воздух для жизни.
Внук Народного художника СССР, лауреата Сталинской премии Вано Вепхвадзе и сын Алекси Вепхвадзе, заслуженного художника Грузии, лауреата Государственной премии, Джованни рос в артистической среде, наблюдая с малолетства за творческим процессом художников, слушая критику или похвалу той или другой картины, он подспудно был подготовлен к восприятию искусства. Подготовка к вступительным экзаменам в Тбилисскую Академию художеств была быстрой и успешной. Он поступил. Средняя школа не оставила заметного следа в его жизни, кроме горечи и неприязни.
Учеба в Академии воодушевляла, с каждым новым семестром он все больше осваивал рисунок и цвет, много времени уделял вопросам композиции. В дальнейшем он пришел к выводу, что в живописи каноны «золотого сечения» не всегда правильны, что картины с нарушенными канонами могут дать положительный результат. Он придерживался этого вывода и в своей дальнейшей творческой работе после окончания учебы.
Во второй половине ХХ века в Советском Союзе был отмечен подъем монументального искусства – создавалось много мозаик, витражей, монументальных росписей. Джованни предполагал создать свою дипломную работу в виде большого триптиха – три больших полотна на тему «Химия». Однако, по причине смерти руководителя дипломной работы ректора Тбилисской Академии художеств профессора Аполлона Кутателадзе, пришлось отказаться от триптиха, менять тему. Дипломная работа Джованни теперь представляла собой одно большое полотно, посвященное выдающемуся грузинскому мастеру металлопластики, автору знаменитого чеканного серебряного оклада Анчисхатской иконы божьей матери, мастеру ХII века Беке Опизари. Рядом с мастером он изобразил двух подмастерьев, одним из которых художник представил себя. Эта работа экспонировалась на Всесоюзной выставке дипломных работ художественных вузов. В дни празднования 200-летия Российской Академии художеств, наряду с дипломными работами таких знаменитых художников, как И. Репин, В. Суриков, Джованни увидел свою дипломную работу. Считалось, что в советских художественных вузах продолжились традиции Петербургской Академии художеств.
Джованни Вепхвадзе принимал участие почти во всех всесоюзных выставках, в тематических, групповых, выставках грузинского искусства в Грузии и за границей. Многие его картины оставались там, где были представлены к экспозиции – в музеях, либо в частных коллекциях.
На свой электронный адрес он неоднократно получал письма от людей разных профессий, писали музейные работники, деятели культуры, искусствоведы. Вот строки из одного письма (автор О. Лопатин): «Ваши работы мне знакомы со студенческой скамьи, на последнем курсе Академии художеств в Петербурге Вам была посвящена лекция и Ваше творчество было включено в экзаменационные билеты по советскому искусству. Я очень люблю Ваши работы, особенно те, которые связаны с темой интеллектуального труда. Никому другому в советское время, на мой взгляд, не удавалось воплотить эту тему так гибко и красиво. Эти картины на все времена. Что касается произведения «Синтез», на мой взгляд, это шедевр, в нее заложены смыслы и в разные времена эта картина будет современна». Подобные отзывы он получал часто, и, конечно, мнение и оценка специалистов доставляли радость.
По окончании Тбилисской Академии художеств он продолжил учебу, учился в творческой мастерской профессора Учи Джапаридзе при Академии художеств СССР, которую окончил в 1977 году. Дипломная работа – «Реставрация храма Гелати». С 1973 года Джованни был уже сложившимся художником, он принимал участие почти во всех значительных выставках в Грузии, во всесоюзных, зарубежных и других. Вепхвадзе создавал картины реалистические, на высоком профессиональном и эстетическом уровне. Он не прибегал к хитрым уловкам, чтобы поразить особой фактурностью, он все доверял кисти, а кисть была послушна руке мастера и творила великолепные произведения. Атлас, металл, кожа были лишь средством передать мысль автора, а не самоцелью. На первый взгляд кажется, что композиция натюрморта «Старый альбом» проста, но при такой лаконичности художник создает особое настроение – ауру поминания жертв трагедии геноцида армян в 1915 году. Это круглый небольшой стол с раскрытым старым альбомом, где на двух фотографиях начала прошлого века изображены сидящие пожилые люди – прабабушка и прадедушка. Есть что-то трогательное в этих лежащих на столе предметах: бусы, свисающие из пиалы, старинная кружевная лента, которую не успели сложить в сундучок, положенные здесь предметы дополняют друг друга, они часть той эпохи, чьей-то оборванной жизни, они поясняют смысл, раскрывают сюжет.
Натюрморты Вепхвадзе всегда красивы, здесь и мастерство в передаче материала, и скомпонованность предметов, причем предметов художественных, старинных, раритетных.
Он часто посещал блошиные рынки, которыми изобиловал в 90-е годы Тбилиси, находил что-то на Сухом мосту, в антикварных лавках. Собирал старинные музыкальные инструменты, европейские и азиатские. Это был материал для натюрмортов с мандолинами, лютнями, банджо, гитарами и др. Джованни создал целую серию натюрмортов, которые он назвал «итальянскими». Здесь предметы завораживают своей исторической и эстетической ценностью. Есть у Вепхвадзе «польские» с характерным фраже, «китайские», «баварские». В натюрморты со старинными предметами художник часто добавлял какой-то новый, сегодняшний предмет, чтобы связать с настоящим временем. Когда речь идет о натюрмортах с восточными музыкальными инструментами, то сама их конфигурация с сильно удлиненным грифом подсказывает другое композиционное решение. Он часто изображает тар, кеманчу или другие инструменты висящими на стене, а иногда помещенная среди них репродукция той или иной картины является составной частью задуманного художником композиционного целого. На этих «репродукциях» он изображал жанровые сцены с играющими музыкантами.
Джованни рассказывал, как долго и безуспешно искал скрипку – никто не хотел продать инструмент не музыканту и с каким большим трудом «добыл» он наконец... детскую. Но натюрморты со скрипкой (увеличенной до нормального размера) не оставляют зрителя равнодушным. Натюрморты со скрипкой представляют большую серию работ – здесь он изображал смычок, раскрытые рядом ноты, книги и опять «репродукция», как составная часть целого. Ткани жаккардовые, атласные, льняные разного цвета, тональности и фактуры часто умело и органично вкомпонованы в композицию.
Находясь в Италии, Вепхвадзе создал серию натюрмортов. «Мой Неаполь», где на столе стоит бутылка кьянти, лежат карты, яркие, необычные, разложены музыкальные инструменты, рядом карнавальная маска, а на стене висит картина с видом Неаполя. В этой же серии «Флоренция», где разложены атрибуты, принадлежащие художнику – раскрытый этюдник, палитра, краски, пустая рама на стене и картина с изображением Флоренции.
Портретов Джованни создал немного, однако ряд портретов вызывает интерес. Большая их часть создана им в начале творческого пути. «Портрет бабушки» в серебристой гамме и «Роковая женщина» написаны мастерски. «Жермена», «Дама с чернобуркой», «Портрет Доменики в детстве», «Автопортрет в красной феске» и много других работ могли бы достойно украсить любую коллекцию. В женских портретах, особенно в «Роковой женщине», он передал внутренний мир человека и его психологическую сущность.
Любовь к родному городу была в нем слишком сильна. Основная тема его работ – Тбилиси и прежде всего «Старый Тифлис». В ранней молодости, будучи в туристической поездке по Италии, уже зная итальянский язык, он планировал остаться. У него была договоренность, и Эрминия, которая должна была помочь, ждала его. Она постаралась создать условия для этого. Джованни собрал вещи, но в последнюю секунду повернулся, догнал группу и поехал в аэропорт. Он не смог оставить свой родной Тбилиси.
В грядущие годы Джованни много раз бывал в Италии и по приглашению, и в командировках, но никогда не пытался остаться.
Пейзажи, особенно старый Тифлис, владели его помыслами. Джованни до конца жизни оставался верен этой теме. Он создал более двух сотен картин, посвященных родному городу.
Он писал пейзажи в любое время года, в любое время суток: и в дождь, и в солнце. Писал одно и то же место или строение с разных ракурсов. Писал с любовью, получая удовольствие.
Вепхвадзе старался запечатлеть то, что осталось, что он видел, а когда каких-то строений уже не существовало, искал старые фотографии в архивах, в частных коллекциях и переносил на полотно. Уже более 60-ти лет не существует Голубой мечети и ее голубого минарета, так же, как и узкого моста «Вирис хиди» (Ишачий мост), но Джованни изобразил их на полотне «Авлабарский мост». В небольшой, до одного метра картине, красочно воссозданы уже не существующие строения. Прежде всего привлекает цветовая гамма, она насыщена, розово-лиловатый воздух окутывает исторические строения. Слева пространство картины замыкает скала с храмом Метехи ХIII века, с пристроенным к нему тюремным комплексом, а в правой части картины видна часть крепости Нарикала с взбирающимися по горе домишками. Слева и справа под мостом дома, фундаменты которых были заложены в русле Куры в сезон обмеления, а в остальное время года эти дома, которых также уже нет, стояли в воде. Вепхвадзе изобразил плот на реке с сидящими карачохели, с расстеленной скатертью, с кувшином вина на этой скатерти. Все мелкие детали, фигурки людей, детали строений и сами архитектурные памятники прописаны тщательно, с любовью. Голубая мечеть и голубой минарет композиционно связаны цветом с голубыми ажурными балконами. Красная охра, переходящая в розовые и сиреневые оттенки создает колорит привлекательный и умиротворяющий.
В подобной гамме создана другая композиция «Мейдан – Тифлис». Картина изображает площадь с людьми, стоящими небольшими группами. Это целый рассказ из обыденной жизни Тифлиса конца ХIХ или начала ХХ века. Вот слева тулухчи – водонос с кувшинами, наполненными водой, неподалеку расположились верблюды, отдыхающие от долгого пути, в глубине стоит пролетка, ожидающая клиента, справа – крытая паласом телега, запряженная волами с грузной фигурой возницы, чуть поодаль стоит городовой перед торговцем, держащим за узду навьюченную ослицу. Все происходит на историческом месте – слева Голубая баня со стрельчатой полуаркой входа, площадь окружают дома с ажурными балконами, сзади крепость Нарикала. Красные оттенки охры, переходящие через полосы холодного розового краплака в синие тени создают цветовую динамику. И что важно – изумрудное пятно балкона является той завершающей доминантой композиции, собирающей все в единое целое, о чем не раз говорил Джованни в своих заметках о композиции, о «золотом сечении».
Кто сегодня помнит, что раньше ходили от дома к дому музыканты, были бродячий цирк и кукольный театр. Это изобразил Джованни Вепхвадзе на своем полотне «Кукольный театр». Сам театр – это балконы, опоясывающие замкнутое пространство двора, т.е. открытые галереи трехэтажного дома, они заполнены зрителями-жильцами, а во дворе растянута ширма, перед ней толпа детей, а за ширмой кукольник с поднятыми руками. На руках перчатки-куклы. Документальность в картине сочетается с художественной выразительностью произведения.
Ряд картин посвящен тбилисским ремесленникам. Особенно привлекает внимание работа, где на фоне черного проема мастерской представлен целый каскад восточных музыкальных инструментов – всевозможные дайры, тары, кеманчи, бубны, трубы, барабаны, диплипито – двойные барабаны и др. Мастера и покупатель облачены в соответствующую тому времени одежду. Картина носит жанровый характер. Покупатель выбирает инструмент, а мастера подобострастно стараются угодить, предлагая инструменты. Фигуры прорисованы досконально, в деталях.
К этой серии относится картина «Жестянщик». Здесь, кроме всевозможных металлических изделий, привлекающих внимание своей формой и цветом, фигура сидящего ремесленника, помимо достоверности, точности рисунка, отличается живописностью.
Грустью веет от картины «Старый Тбилиси» с одинокой фигурой в черном, стоящей у стены старого дома. Вокруг положены подрамники, приставлена к стене картина. Печальная фигура мужчины в черном напоминает Пиросмани. Золотистый теплый фон старого тбилисского дома подчеркивает холодную грусть одинокого художника.
Джованни изображал и веселые сцены из жизни города. Это картины – «Кееноба в Тифлисе», «Веселый Тифлис», «Перенесение приданого», «Тифлисский мотив» и др.
«Веселый Тифлис» и «Перенесение приданого» – это вертикально поднимающиеся вверх крутые улицы, заполненные людьми. В первом случае нарядно одетые люди готовятся к празднику, к какому-то торжеству, а в картине «Перенесение приданого» толпа людей спускается по крутой улице вниз, неся на головах свертки, корзины, тюки. Толпа яркая, играет полным спектром красок. Это тоже достопримечательность Тифлиса, страница из истории города.
Вепхвадзе тщательно прописывал детали архитектуры, одежды, предметы. В его картинах присутствуют люди, они не только для пропорции или масштаба. Художник создает миниатюрные композиции, где люди чем-то заняты – конюх, кучер, водонос, торговец, погонщик овец, жестянщик и т.д. В его пейзажах всегда есть мастерство и законченность, по существу – это классические картины, вне времени.
Две картины Вепхвадзе находятся в собрании Третьяковской галереи. Многие его работы хранятся в частных коллекциях почти во всех странах Европы, много картин также в США.
Существует большое количество копий с его картин, их продают как сувениры на улице, на «Сухом мосту». Когда Джованни говорили об этом, он отмахивался, говоря, что уровень копий никогда не будет идентичен оригиналу.
Быть художником сложно, нет уверенности в завтрашнем дне, в гарантированных заказах. Джованни понимал, что помимо своей основной профессии необходимо зарабатывать в других областях. Для него другим способом было знание языков. Он владел итальянским, также неаполитанским диалектом, испанским, французским, английским, португальским. Помимо переводческой практики, преподавал итальянский язык для вокалистов в Тбилисском музыкальном училище и в католическом колледже. Работал в «Гороформлении», в студии военных художников и преподавал технологию живописи в Тбилисском художественном училище им. Я. Николадзе.
Он работал на киностудии, в Доме кино, затем в кинотеатре «Газапхули», где проходили кинофестивали, синхронно переводил итальянские фильмы. В его кабине переводчика побывал Марчелло Мастрояни с разъяснением и советами по поводу фильма, в котором он участвовал. Таким же образом Джованни познакомился и побеседовал с Тонино Гуэрра, выдающимся сценаристом и поэтом, по сценариям которого создавал свои фильмы великий Федерико Феллини.
Фильм Пазолини «Царь Эдип» смотрели тысячи зрителей. Показы таких фильмов проходили в Тбилиси только в одном кинотеатре.
Он проработал несколько лет синхронным переводчиком итальянских фильмов, перевел около 70 фильмов. В Италии в 1993 году на кинофестивале грузинских фильмов перевел на итальянский язык 10 грузинских фильмов.
После развала Советского Союза Джованни приглашали переводчиком в разные коммерческие фирмы по грузино-итальянскому сотрудничеству. Благодаря этому он часто бывал в Италии. Он посетил многие города, ознакомился с великим искусством древнего Рима, произведениями эпохи Возрождения (Ренессанса), барокко. Но  у него всегда оставалось время заниматься живописью. Писал пейзажи и на заказ портреты. Фирма располагалась в Карраре, местности, где издревле добывали мрамор. Добывают его и теперь. Именно пейзажи Каррары привлекают внимание – белые мраморные горы с южной растительностью.
Работал он также с другой фирмой в Бусто-Аренцио по сотрудничеству в области сельского хозяйства, но фирма распалась, не внеся существенного вклада в развитие производства в Грузии.
Джованни Вепхвадзе издал две книги рассказов: «Записки художника» 2007 г. (77 рассказов) и «Джованни рассказывает» 2013 г. (88 рассказов).
Это лаконично изложенные сюжеты, с юмором и искринкой доброжелательности, есть автобиографические зарисовки.
Автобиографию Джованни начал с прадедушки, Алекси Вепхвадзе, обедневшего дворянина, который, женившись на богатой невесте Марии Маисурадзе, дочери промышленника, значительно улучшил материальное положение. Имел нескольких детей, один из сыновей, Вано, был дедушкой Джованни. Дедушка был женат на Елизавете Демуровой, мать которой  Анна была дочерью осетинки и Мирзы Аббас хана – потомка Шаха Аббаса. Сын Вано – Алекси был отцом Джованни Вепхвадзе. В семье Вепхвадзе долгое время хранился, как реликвия, персидский орден «Лев на солнце».
Рассказы, написанные Джованни, правильнее было бы назвать новеллами: «Картон от Сороса». В этом рассказе описана, казалось бы, недавняя история – «революция роз». Проходит акция, в которой должны были принять участие художники, чтобы «запечатлеть исторический поворот государства».
Идея принадлежит Джорджу Соросу – надо увековечить момент. Всем художникам раздали краски, кисти, по листу мебельного картона. Художников поставили вдоль деревянного забора, который отделял от пустыря, на его месте когда-то находилась гостиница «Интурист», в дальнейшем переоборудованная в Дом художника, сгоревшего в ходе тбилисской войны 1992 года. После пожара его разобрали по кирпичикам и продали. Художников поставили напротив того здания, откуда стреляли по Дому художников. В то время проходила манифестация на фоне Дома правительства. Люди шли с флагами и транспарантами. Обилие флагов белых с красными крестами не оживило картину, она получилась мрачной.
Ценная информация для истории грузинского искусства заключена в новелле «Голос». Джованни описал встречу с художницей-самоучкой, работы которой очень высоко ценятся, Гаянэ Хачатурян. Джованни отметил, что работы художницы произвели на него сильное впечатление. «Дилетанты редко пишут натуру, ее картины – плод ее воображения, ее фантазии. Я не мог не отметить психологической нагрузки ее композиций».
Друг Джованни стал просить ее спеть. Оказалось, что она поет в хоре армянской церкви. «Она пела какую-то религиозную песню на армянском языке, которая ассоциировалась с армянским геноцидом». «Сейчас, когда Гаянэ уже нет, когда ее картины так высоко ценятся, издаются каталоги ее выставок и альбомы с репродукциями ее работ, интересно, приходила ли кому-нибудь мысль записать на магнитную ленту ее пение?»
В одной из новелл подробно описана встреча с народным художником, профессором  Учой Джапаридзе.
Рассказ о мемориальной доске архитектору Джованни Скудиери, автору Воронцовского моста, от которого на сегодняшний день остался лишь Сухой мост.
В книге много юмористических зарисовок.
Юмористические рассказы о деревенском способе найти жениха – «Сватовство по-зестафонски», «Дворник или поклонник Пиросмани» и много других интересных новелл.
К сожалению, книга издана на средства автора мизерным тиражом.
Джованни прожил не одну жизнь, а несколько – жизнь художника-живописца, известного, популярного, оставившего огромное творческое наследие.
Жизнь полиглота, владевшего шестью языками, особенно любившего итальянский язык и Италию.
Писатель, мастер коротких рассказов, он автор двух книг.
Он ушел из жизни 3 мая 2016 г. внезапно, даже не почувствовав перехода от бытия в небытие...
Светлая память Джованни Вепхвадзе.


Генриетта ЮСТИНСКАЯ

 
«ТЕАТР П.И. ЧАЙКОВСКОГО» – В ТБИЛИСИ

https://scontent-sof1-1.xx.fbcdn.net/v/t1.0-9/19437392_309898712802560_8497903986239192634_n.jpg?oh=76f9c55ccacf77a5b59a8ad24b7c9741&oe=59D6BFCE

«Что за чудная страна! Будь я помоложе, я устроился бы здесь навсегда!», – эти строки письма Петра Чайковского, содержащие признание в любви к Грузии, знакомы многим. И в первые весенние дни нынешнего года, во время открытия выставки, посвященной композитору, они вновь всплыли в памяти...

Еще в 2016-м в Тбилиси был задуман интересный, познавательный проект – выставка, посвящается театральным постановкам по произведениям Петра Ильича Чайковского. Ее инициаторы и организаторы – две стороны: Государственный музей театра, музыки, кино и хореографии Грузии и Государственный дом-музей П.И. Чайковского – музей в городе Клин Московской области. Через год блестящая идея нашла наконец свое воплощение – передвижная экспозиция «Театр П.И. Чайковского» была развернута в любимом горожанами Дворце искусств, как иногда называют Музей театра, музыки, кино и хореографии. К сожалению, на выставке были представлены не оригиналы, не подлинники, а копии, точнее, искусно выполненные постеры, основанные на материалах из коллекций Государственного музея-заповедника П.И. Чайковского и рассказывающие о постановках опер и балетов композитора, его фотографии. Тбилисская культурная инициатива – часть обширного концертно-выставочного проекта «Театр П.И. Чайковского», приуроченного к его 175-летнему юбилею. Автор проекта – ведущий сотрудник Клинского музея, доктор искусствоведения, музыковед Полина Ефимовна Вайдман (недавно ее не стало).
– Выставка «Театр Петра Ильича Чайковского» представляет в хронологической последовательности все сочинения композитора, созданные для театра, – рассказала главный хранитель фондов музея Татьяна Шаповалова. – Особое место занимают отечественные интерпретации опер и балетов Чайковского, ставшие знаковыми в истории музыкального театра. В экспозиции – дирижерские партитуры опер, материалы и документы неосуществленных замыслов, эскизы декораций, костюмов, выполненные знаменитыми художниками, сами театральные костюмы, а также макеты. Нам очень хотелось привезти все это в Грузию, в Тбилиси. К сожалению, пока такой возможности нет из-за отсутствия дипломатических отношений между нашими странами. Главный хранитель фондов Музея театра, музыки, кино и хореографии Грузии Ирина Моисцрапишвили предложила интересную идею, которую можно реализовать в перспективе, – совместный проект двух музеев. Конечно, хочется сделать полноценную выставку «Театр П.И. Чайковского», основанную на подлинных документах. Тбилисский музей обладает действительно уникальными материалами, они могли бы дополнить нашу экспозицию, и это может быть замечательный, масштабный проект.
– Когда еще год назад в Тбилиси приехали представители Клинского музея Чайковского, им очень понравились наши материалы, связанные с этим великим именем, – рассказала Ирина Моисцрапишвили. – И у гостей возникла мысль привезти к нам свою выставку. Конечно, то, что представлено, – это не оригиналы, но сотрудники музея Чайковского создали очень компактные, информативные, продуманные коллажи, в которых всесторонне представлен каждый спектакль. У нас есть надежда, что в будущем, когда позволят экспозиционные площади, мы организуем совместную выставку. Ведь в нашем музее действительно хранится огромное количество экспонатов, связанных со спектаклями, поставленными на музыку Чайковского. Их хватит на три зала! Ведь наш театр оперы и балета им. З. Палиашвили на протяжении долгих лет, ежегодно, выпускал оперные и балетные спектакли по произведениям Петра Ильича.
– Как и Петр Ильич, я совершенно в восторге от Тбилиси, от людей, которые здесь живут, от здешнего климата и красоты природы, от вкусной кухни, – поделилась впечатлениями директор музея Чайковского Галина Белонович. – Приятно общаться со своими коллегами из Грузии, обмениваться с ними опытом. Мы знаем, что они мечтают о расширении площадей, что рядом с музеем есть здание, которое, я надеюсь, в скором времени будет передано нашим грузинским друзьям, и тогда будут расширены выставочные площади. Тогда и у нас появится возможность привезти сюда подлинные театральные костюмы. Ведь мы обладаем большой коллекцией костюмов, среди них много работ известнейших театральных художников, которые работали в крупнейших театрах мира. Сможем привезти эскизы костюмов и декораций, подлинные рукописи Чайковского, его дневники, другие бесценные документы. Так что нынешняя экспозиция – это лишь пробный шар. Кстати, в июне в столице Казахстана Астане будет открыта выставка из собрания нашего музея, пройдет Десятый международный юношеский конкурс имени композитора. Наш музей – один из его учредителей и организаторов. Еще раньше – в апреле-мае нынешнего года в Клину пройдет традиционный музыкальный фестиваль, приуроченный ко дню рождения Петра Ильича.

– В представлении многих музей – это нечто застывшее и незыблемое. Так ли это на самом деле? – задаю вопрос главному хранителю музея Татьяне Шаповаловой.
– Начну с того, что наш музей уникален сам по себе. Дело в том, что это фактически квартира, оставленная Петром Чайковским, и его родственники приложили максимум усилий для того, чтобы увековечить память композитора. К сожалению, дом, в котором сейчас находится музей, не принадлежал Петру Ильичу. Он был построен как загородная дача, которая время от времени сдавалась. Композитор стал арендовать этот дом в Клину в 1891 году. Фактически это его последний адрес. Хотя на клинской земле он поселился намного раньше. Жил в городских усадьбах в окрестностях Клина. В его распорядке дня были длительные прогулки: Чайковский черпал вдохновение в природе. Петр Ильич присматривался к этому дому, он ему нравился, и когда дом освободился, композитор его арендовал. Он считается домом Шестой симфонии. Потому что именно здесь было полностью написано это сочинение. Оно было оркестровано, в Клину проходили прослушивания, и из этого дома Чайковский уехал в Петербург дирижировать премьерой Шестой симфонии и уже не вернулся обратно: скоропостижно скончался. Поэтому дом остался в нетронутом виде. Мы считаем основателем дома-музея брата композитора Модеста Ильича Чайковского. Разумеется, он не один принимал участие в создании музея и приобретении этого дома. Тем не менее именно Модест Ильич – основатель нашего музея. Сразу после кончины Петра Ильича он пишет слуге Чайковского Алексею Софонову, которому композитор оставил по завещанию все свое движимое имущество (авторские права Чайковский завещал своему племяннику), что дом необходимо выкупить. И он был приобретен на имя слуги... Когда Чайковского спросили, почему он завещает все свое движимое имущество слуге, Петр Ильич ответил: «Алексей настолько избалован, что не сможет нигде служить!» Конечно, их связывали дружеские отношения. Тем более, что Чайковский не мог заниматься бытовыми вопросами, которые его тяготили. Все это было в обязанностях Алексея Софонова...
Датой основания музея Чайковского считается 9 декабря1894 года. Но на самом деле он существовал гораздо раньше. Была сделана пристройка, в которой жили Модест Петрович и племянник композитора Владимир Львович Давыдов, чтобы не нарушать мемориальность личных комнат композитора.
В 1916 году по завещанию М.И. Чайковского музей перешел в ведение Московского отделения Русского музыкального общества, с условием, что он будет сохраняться и поддерживаться. Тогда же ответственность за сохранение и приумножение раритетов Клинского центра по рекомендации Модеста Ильича взял на себя первый директор музея Николай Тимофеевич Жегин – знающий, опытный человек, обладающий удивительной стойкостью и преданностью своему делу. С огромным трудом ему удалось сберечь музей и его коллекцию в смутные революционные времена. Николай Жегин внес огромный вклад в комплектование музея. В этот период очень многие артисты, музыканты считали своим долгом передать личные фонды нашему музею.
Как сообщают источники, на протяжении многих лет существования в музее исторически сложились и продолжают формироваться фонды рода Чайковских-Давыдовых, русских музыкантов из окружения П.И. Чайковского.
Сегодня музейное собрание насчитывает около 200 тысяч предметов. На территории музея находится административный корпус, включающий в себя концертный зал, два выставочных зала, архивный фонд и аудиотеку.
Как рассказала Т. Шаповалова, в музее ведется очень активная выставочная деятельность.
– Ежегодно осуществляются различные крупные выставочные проекты, проходят межрегиональные выставки. В октябре 2015 года в музейно-выставочном комплексе «Новый Иерусалим» прошел юбилейный литературно-музыкальный вечер по письмам и дневникам П.И. Чайковского. В программе вечера было открытие выставки «Театр Петра Ильича Чайковского» и концерт «Грани Чайковского». Проводится большая экскурсионная работа. Сейчас интерес к культуре, в том числе музейной, повышается, и это очень ощутимо. В нашем концертном зале на 300 мест удивительная акустика, здесь проходят концерты и фестивали Чайковского, к нам приезжают известные музыканты.
Напомним, что Центр российской культуры в Грузии и МКПС «Русский клуб» выпустили в разное время два издания, посвященные Петру Ильичу Чайковскому, довольно длительному и плодотворному периоду его пребывания в Грузии. В 2000 году появилась книга «Петр Чайковский в Грузии» Гулбата Торадзе, а в 2014-м в серии «Русские в Грузии» – «Полтораста дней Петра Ильича» Владимира Головина. На открытии выставки в Тбилиси директор театра имени А.С. Грибоедова, президент «Русского клуба» Николай Свентицкий передал эту книгу в дар российским гостям и обратился к ним с теплыми словами приветствия. Руководители музея Петра Ильича, в свою очередь, подарили «Русскому клубу» уникальное, ценное издание – «Театр Петра Ильича Чайковского», в которое вошли материалы и документы из коллекции Клинского музея. Книга богато иллюстрирована. В ней цитируются письма, дневники П.И. Чайковского и воспоминания о нем современников.


Инна БЕЗИРГАНОВА

 
ФРЕСКИ МЕРАБА АБРАМИШВИЛИ

https://scontent-sof1-1.xx.fbcdn.net/v/t1.0-9/17796355_269609403498158_3807703430759102684_n.jpg?oh=273c87455bff74c1bf7cf9c7565ff792&oe=59554EE1

Мераб Абрамишвили (1957-2006) – видный представитель современного грузинского искусства. Его стиль относит нас к древности, это необычная и оригинальная трансформация грузинской фрески, которая признается необыкновенным и удивительным явлением в пространстве современного мирового искусства. М.Абрамишвили в своих произведениях достиг потрясающего эффекта, присущего средневековым фрескам. Он писал на доске, загрунтованной левкасом, темперными красками, создавая тонкую, летящую размытость линий. Это чрезвычайно сложный, долгий и трудоемкий процесс. Работы художника овеяны религиозной и исторической атмосферой.
В 2013-2014 годах работы М.Абрамишвили были успешно представлены на региональных выставках известного лондонского аукционного дома «Сотбис», «На Перекрестке», «Современное искусство Центральной Азии и Кавказа» и «От Стамбула до Кабула», а также на различных аукционах «Сотбис» 2014-2016 годов.
Мераб Абрамишвили вырос в семье известного грузинского искусствоведа Гурама Абрамишвили – специалиста по истории средневекового грузинского искусства, доктора философии. С детства участвовал в экспедициях, возглавляемых отцом по изучению храма Атенский Сион (храм Успения Богородицы VII века). До поступления в Тбилисскую академию художеств занимался в студии Александра (Шуры) Бандзеладзе. В Академии учился на факультете графики под руководством Динары Нодия и Теймураза Кубанеишвили.
Он – один из ярких грузинских художников-«восьмиде-сятников», являлся членом творческой живописной мастерской Тбилисского дома художника.
Работы художника находятся в частных коллекциях Грузии и других странах. В 2016 году «Байя Галерея» организовала наиболее полную ретроспективную выставку его живописных работ в Тбилисском музее современного искусства Зураба Церетели, которая функционировала успешно в течение нескольких месяцев.
«Насади непостижимые сады»
Иозеф Бойс

Мераб Абрамишвили «насаждает» сад Мир, для него желанный сад, точнее, архетипическую модель сада – «райский сад». Все его творчество связано с топосом рая, с удовольствием «пребывания» в саду и с опасными приключениями в существовании вне сада. Основная тема его живописи посвящена истории «сада-рая», изгнания из рая и возвращения туда. Он не рисует сада, находящегося в мире или являющегося его частью; рисует сад, в котором пока еще размещается весь мир; в его творчестве мир сам является садом, он оказывается в границах этого сада, в видимой образности которого подразумевается невидимое присутствие его Творца.
Структура и законы созданного им мира определены «законодательством» райского сада, точнее, они могут быть осмыслены в контексте библейского Эдема, как места вечного обитания человека, как определенная схема мира, модель идеального мира, места возникновения жизни, как пространственно-временная точка отсчета.
Тема любого мотива, персонажа или объекта живописи Мераба Абрамишвили пронизана удовольствием от пребывания в саду и драматизмом, вызванным его потерей. Поэтому во всем существует единство связи рая-голгофы и таких полярных понятий, как экзистенциальный вопрос «бытия-небытия». С этой точки зрения его творчество контрастно и по эмоциональной настроенности: мотивы рая и сада спокойны и гармоничны, а мир, существующий вне сада, является враждебным, полным опасности и, соответственно, драматичным.
Художник ведет себя подобно средневековым писателям, которые являются «садовниками», а книги, ими написанные, «садами» и «лимонариями», когда Библия – модель мира, а мир – идеограмма сада, сама же книга представляется садом слов и букв. Этот процесс – «создание сада» Мераб начинает в 80-х годах прошлого века, когда мир вне сада на территории Грузии принимает самые страшные для человеческого существования формы и становится пространством войн и несчастья. Волна разрушения захлестывает и Мераба Абрамишвили: в 1991 году во время гражданской войны сгорел Тбилисский дом художника с его мастерской, в которой погибли 20 его работ.
Поэтому существование вне сада для художника всегда связано с опасностью, опасность же связана с жертвой, а жертва – со смертью. Смерть же опять предполагает возвращение в сад. Таким образом, эта цепь трансформаций завершается там же, где начинается; актуальная для творчества художника тема смерти почти всегда проходит по пути жертвы или героизма: «Распятие», «Оплакивание», «Шавлего», «Раненый бизон», «Тевдоре», «Принесенные в жертву» и др. Он до такой степени актуализирует эту тему, что отождествляет себя с персонажами – жертвами или героями, как будто он сам участвует в «акте» смерти, ставит себя лицом к лицу со смертью, сближается с нею; персонаж «Шавлего» очень похож на самого художника. А  произведение «Преисподняя», созданное за два года до смерти, это презентация собственной смерти. В центре композиции изображен покойник в гробу, на котором надпись: Мераб Абрамишвили.
Дилемму жизни и смерти, бытия и небытия он рассматривает в религиозном контексте. Вообще его память художника направляется мифологически-религиозными архетипными моделями и питается импульсами летописца культуры. Но у него нет умозрительной или имитационной модификации архетипов; в большей степени это интуитивное постижение необъятных и скрытых слоев мира. Поэтому любое изображение в его творчестве приобретает значение символа, является одновременным процессом идентификации объектов различных культур и дистанцирования от них. Именно поэтому изображения животных у него напоминают рисунки на стенах первобытных пещер, на воротах Иштар в Вавилоне, рельефы Персеполиса, композиции с животными Пиросмани; то есть те объекты, в которых изображение животного превращается в символическое обобщение и имеет ритуальное или сакральное содержание. Растения же он рисует с семантикой «космического древа», как космогонический символ структуры Вселенной; дерево – вертикаль, которая одновременно разъединяет и объединяет небесное и  земное пространство, как их сакральную свадьбу. Он рисует дерево как мифологическую формулу космоса, резко разделяет небесную, земную и преисподнюю части; не только в композициях сада, но и тогда, когда он изображает отдельное дерево, он рисует его целиком, с корнями и ветвями, поэтому в его творчестве сад никогда не бывает «ландшафтным», частью пейзажа, а изображения растений никогда не умещаются в понятие натюрморта. Все обретает значение символа. Художнику удается такая стилистическая модификация, что одно и то же изображение вмещает свое изначальное содержание и, одновременно, наполняется многими значениями; является палимпсестом архетипов и ассоциаций; древо жизни, животворящий столп, древо распятия; дерево как символ жизни, сезонного обновления и плодородия, ориентир мифологических святилищ и ритуальных действ: рождения-смерти, «лестницы восхождения богов» и атрибут принесения в жертву; символ, объединяющий биполярность космоса и первичный центр космизации Вселенной, разделяющий хаос на преисподнюю и на то, что выше небес; поэтому он изображает «рану» преисподней в композиции сада и этим намеком снова возвращается к связи рая и голгофы и к вечной теме бытия и небытия. Художник использует архаические версии культурологической модели древа: геральдическую и нарративную. Геральдическую модель дерева – изображение деревьев вместе с животными в позе воздания почестей богам – помещает в антураж сада и создает множество интерпретаций этой темы. Развивает ее до композиций, темы которых снова связаны с архетипными моделями: сбор плодов, жертвоприношение, погоня хищника за жертвой, в которой жертва уже не животное и жертвенная роль переходит на человека – «Тевдоре», «Принесенные в жертву», «Шавлего» и религиозные сюжеты: «Снятие с креста», «Оплакивание», «Распятие» и т.д.
Семиотическая система знаков-изображений создается, если изображение имеет не только свое стандартное содержание, а действует по значению, по коду, приданному ему художником, поэтому в иконографических «образах» так же утверждаются в грузинском культурном пространстве его «Черный барс», «Пианино», «Шиповник», «Шелковый путь», «Гефсиманский сад», как «Черный лев», «Рыбак», «Ортачальская красавица» Пиросмани, «Имеретинские пейзажи» Давида Какабадзе и т.д.
Эти визуальные символы невидимой и парадоксальной связью сочетаются друг с другом, но, в конце концов, они приводят к главной теме художника – к возвращению в сад.
С этой точки зрения довольно интересно изображение барса, множество версий  которого создает художник. В античном мире барс был известен своим специфическим запахом, который выполнял для других животных роль смертоносного капкана, так как этим запахом барс завлекал их. На барса ни одно животное не охотится, охотиться может лишь человек. Его аромат – орудие привлечения других животных, смертельная приманка. В этом случае жертвами выступают животные, околдованные ароматом. У греков барс являлся и символом красивой куртизанки, и его запах отождествлялся с околдовывающим совращением гетеры. Эта удивительная параллель создает парадоксальную связь между персонажами художника «Барсом» и «Проституткой», стилистика которых – доведение до совершенства изображения  посредством пластики рисунка – очень схожа, так как совершенство – еще одно орудие соблазнения. Позднее в христианской эстетике барс трансформируется в символ Спасителя, а его запах – в символ душ, очарованных словами Христа, т.е. идея соблазнения-жертвы превращается в контекст спасения-блаженства.
Эта не бросающаяся в глаза, скрытая связь между различными персонажами, объектами и мотивами художника еще раз демонстрирует, что они представляют такие же контекстные версии основной темы его творчества, как буквы – слова, а сами слова – составные части текста. Таким образом, основные «тексты» его живописи подобны потокам, в которых, подобно звездам в воде, отражаются сознательные и бессознательные импульсы мышления и чувствования художника.
Совершенство – орудие, которое используется им как художником. Все модели, которые он выбирает, им доводятся до совершенства, до той крайности пластики, динамики, чтобы изображение становилось «идеально» совершенным. Он проявляет подход перфекциониста, так как пытается быть максимально точным и довести ресурс модели до совершенства с точки зрения физической и эмоциональной выразительности.
Он удивительно рисует растения – целиком, с корнями, будто следует за их скрытым, подземным образом. Подобная модель изображения выражает его позицию в живописи. Он, как художник, так же следует за культурными корнями – за координатами не только грузинской, но и мировой культуры. С этой точки зрения он фигура постмодерна, для которого значительны «источники» и «архив» культуры. То, что Мераб Абрамишвили «рассказывает» нам своими картинами – это ностальгия по совершенству, которого в реальном мире уже не существует и его постижение подразумевает возврат к мифологическим и религиозным началам – туда, где существует покой, красота и странное онемение. Потому мир его картин напоминает нам то райские сады, то индийскую мандалу – «карту» мира, то ареопагическую модель Вселенной. Так как из контекста «сотворения мира» для художника самым значительным является тема рая и попытка его восстановления, «объекты» для своих картин он тоже подбирает из рая – животных и растения, религиозных персонажей, обладающих легкостью первозданности и бестелесностью. В частности, он создает диаграмму растения, следует за корнями и листьями, исследует его структуру. В каждой картине он фиксирует «не-обыкновенность» окружающих нас объектов, напоминает нам о красоте обычных предметов. Он рисует так, будто впервые видит куст клена, сеть ветвей папоротника, гроздья сирени, крону пальмы. Образы животных он так же рисует подобно зооморфным святым Египта и Двуречья. Религиозные сюжеты он подбирает с этой же позиции.
Такими объектами и религиозными темами создает Мераб Абрамишвили «сценарий» своей живописи, который не детерминирован ареалом одной какой-либо религиозной культуры.  В его живописи достигнуто странное согласие контраста таких радикально отличающихся культур, как западная и восточная, христианская и исламская... Он, как художник «культурной глобализации», является последователем универсальных ценностей. Поэтому его значение как художника разрушает границы национального стиля и обретает международный статус. На «территории» его полотен представлены визуальные знаки первобытного, античного или средневекового искусства, которые сосуществуют совершенно «мирно» и как раз их контрастное сопоставление создает специфичность полотен Мераба Абрамишвили. Рай, который иногда принимает форму и облик индийской мандалы, наполняется христианской символикой; он напоминает нам то индийские сады, то живопись Помпеи. Изображения оленей и павлинов повторяют восточные образы раннехристианского искусства и мотивы византийской мозаики; стоящая перед восточным орнаментом женская фигура, изображенная со спины, похожа на античную «Сафо»; танцующие женщины и персонажи «Шелкового пути» напоминают каджарскую живопись; стилистика персидской миниатюры странным образом сочетается с традициями ренессансной живописи. Художник в виде пиктограмм использует визуальные знаки различных культур и именно этими «инструментами» создает фенотекст (термин постмодернистского текстового анализа) своей живописи, фенотекст, в котором интертекст проступает таким образом, как графический рисунок из живописных слоев его работ. «Архив» визуальных цитат проистекает из культур архаического и средневекового христианского мира, т.е. оттуда, где в художественных и мировоззренческих системах фиксировались мифологическая и религиозная модели: центр Вселенной, ее начало и конец, причинно-следственная связь, что само собой определяло психологическую защищенность человека в мире, что было обусловлено гарантией духовного существования после ухода из жизни.
Подобный контекст проектирования мира характерен не только для Мераба Абрамишвили. Это – позиция его поколения – «восьмидесятников», их художественно-типологический признак. 80-е годы прошлого века были для грузинского искусства странным временем: они были началом конца – реально и катастрофически завершалась советская эпоха, у порога нового, совершенно неопределенного будущего – в искусстве – оказались «восьмидесятники», в их числе и Мераб Абрамишвили. Процессы, идущие вокруг, были тяжелейшими: война, хаос, экономический кризис создавали пространство несчастья, в которое вовлекло всех людей. Историческая судьба определяла судьбу людей, персональный желанный выбор своей судьбы, желанных объективных условий был исключен... Единственным выходом оставалось бегство из нежеланной среды, попытка «переселения в некое другое»... Созданное Мерабом Абрамишвили «Великое переселение народов», видимо, выражало именно это желание. Творчество «восьмидесятников» – фетишизация желания бегства, точнее, желание создания другого, идеального мира и «переселения» туда. Это позиционная потребность создания «пространства спасения», творимое персональными мирами художников этого поколения. Несмотря на различия между ними, проступает общая позиция – противопоставить окружающему, существующей в пространстве и времени, деконструктивности универсальную модель ценностей, т.е. хаос заменить космосом. Грузинские «восьмидесятники» посредством этой позиции создали грузинскую модель европейского «трансавангарда». «Восьмидесятники» пришли не с протестом – пришли с позицией... В постсоветском пространстве почти везде протест против объективной реальности в искусстве проявлялся реакционно. Он был таким же агрессивным, рефлексивным, плакатным, как и окружающая действительность... Здесь же, в Грузии, наоборот, чем более кризисной становилась действительность, тем стабильней, гармоничней, уравновешенней был художественный мир. Художники разрухе и хаосу сопротивлялись посредством создания универсальной модели мира, посредством визуальных образов уравновешивали происходящие в действительности радикальные процессы, создавали визуальные образы спокойствия, уравновешенности, красоты и стабильности, утверждали их преимущества; хотя в этом внешне, эстетически привлекательном мире драматизм, существующий в окружающей реальности, потаенно проявлялся и в творчестве Мераба Абрамишвили, проявлялся в картинах «Шавлего», «Оплакивание», «Распятие», «Тевдоре», «Раненый бизон».
В своих работах Мераб Абрамишвили восстанавливает приоритетную для него информацию, которая связана с универсальными религиозными и человеческими ценностями; понятиями героизма жертвы, самопожертвования, смерти и жизни. Манифестацию того или иного понятия он производит с удивительной точностью; «формулу», образ понятия он создает изображением... Писать его заставляет идея, а не сюжет, поэтому изображение – идеограмма, она служит идее.  Она интерпретирована как «икона», и вообще он иконописец, его позиция – религиозная, у него везде присутствует возвеличивание объекта, близкий подход к нему, восторг, любознательность, «полная узурпация», влюбленность... Он пишет настолько удивительно, что его восторг заразителен, любовь – поглощает... Рисование для него – ласка, влюбленность... «Текст» картины составлен алфавитом рисунка; он «сажает» листья на ветви, орнамент на ткани, перья на крылья, плод на деревья как буквы в слова... Он будто не рисует, а пишет... И часто он действительно пишет текст вокруг изображения... С терпением и вниманием средневекового каллиграфа создает он рисунок: ветви растений, листья, зерна подсолнуха, ветви пальмы, жемчуга, плоды шиповника, цветы, пятна леопарда, орнамент ткани, контур фигуры...
В своем творчестве он использует традиции технологий фрески и иконописи, причем в этом у него по сей день нет последователей. «Технику» он тоже берет из прошлого. Изучает опыт грузинской фресковой живописи. Технологию монументальной живописи и левкаса с некоторыми изменениями переносит в станковый формат. Пишет темперой на фанере, загрунтованной гипсом, создает имитацию фрески, окончив писать картину, ее поверхность он покрывает яичным желтком. В процессе работы он несколько раз «моет» поверхность картины водой. В живописных слоях он фиксирует графический рисунок таким образом, что пятно краски «поддерживает» рисунок и, наоборот, контур выделяет живописные пятна подобно мозаике. Создается эффект палимпсеста не только концепцией, но и посредством техники... Переплетение слоев создает удивительный эффект, так как нижние слои обусловливают структуру поверхности.
...Корни растений подобны арабескам, следуют за «жилами» листьев. При изображении растений художник передает эффекты цветения, вибрации жизни и, кажется, даже запахи. Производит манифестацию святости создания: красоту доводит до крайности, динамику – до предела экспрессивности, ритм – до кульминации... Достигается удивительный эффект – одновременно реального и иреального; изображения «фактурны», убедительны фигуративно и в то же время прозрачные и как бы ломкие... Объекты создаются как будто перед нашим взором, не до конца «одеты», подобно леопарду, на теле которого как звезды вспыхивают пятна... Эта прозрачность полностью объемлет его картины, производит впечатление ткани. Прозрачностью передается единство Вселенной, ее загадочность, иллюзорность, мгновенность рождения, смерти. Как будто все объекты Вселенной – светила, растения, животные и люди, земля имеют одинаковый состав, созданы из одного материала. Художник передает нам однородность и различие «творений»... Мир един, легок и прозрачен, находится на границе бытия-небытия... Создается эффект ткани, иллюзия вышивки, восточный «метод» – сокрытия и проявления, существования за этой Вселенной следов наличия и силы других вселенных. Существует попытка проникновения и сокрытия, она трансцендентна, подразумевает постижение и вынесение на поверхность. Даже тогда, когда обращается к нерелигиозным сюжетам, он все равно действует таким образом, как художник с религиозным мировоззрением: объекты у него всегда «творения», за многообразием которых всегда подразумевается единство истоков, т.е. мир созданий для него является многообразием «одного». Поскольку «Бог – причина единства, так же как он причина многообразия»... Именно потому его подсолнух является аналогией Солнца, куст ежевики излучает холодное сияние Луны, плод шиповника похож на красный коралл, ветви же растений выглядят как языки огня. Существуют единство и различия и их таинственная связь – земли, воды и растений, животных, светил, людей, связь между существованием и несуществованием.
«Существующее» за гранью этого единства и различия художник уже выражает в религиозных сюжетах, применяя христианскую модель и иконографию. Время и среда картин универсальны, действует «время безвременья», условность иконы и фрески.
Эти религиозные сюжеты объемлют «информативность» грузинской фрески, но эти композиции более «аскетичны», драматичны, лишены характерной для других картин праздничной презентативности и детализации. Религиозные цитаты переходят в такие картины по полной схеме таким образом, чтобы не нарушился их иконографический и канонический образ.
И наконец, не имеет принципиального значения, как создается работа: с использованием различных культурных кодов или привычной фиксацией темы. Все трансформируется в категорию красоты, которая вызывает такое же переживание восхищения, какое их автор испытывал относительно Вселенной.


Байя ЦИКОРИДЗЕ

 
ПРАВДА ПОД ЗОНТОМ

https://fbcdn-sphotos-g-a.akamaihd.net/hphotos-ak-xfl1/v/t1.0-9/14484708_137911563334610_3863757149639611368_n.jpg?oh=ce930e59cac274141a58f2cd7293ccf0&oe=587A7F24&__gda__=1484540710_47933d15e34c330ab0c1400fed81cae9

Остановленное мгновение. Нет ничего правдивее профессиональной фотографии. Ей мы верим, как собственным глазам! А когда профессиональных фотографий сотни, то вся правда мира перед глазами.
Фотофестивали сегодня очень модное явление, собирающее огромные, в основном молодежные аудитории. Во-первых, потому, что не требуют от зрителя специальных знаний, как выставки живописи, во-вторых, действие только отталкивается от стендов с фотографиями и креативно продолжается вокруг. И это весело! И конечно же – это информация, профессиональные знакомства, бесплатные workshopы для всех желающих. Во все это вкладываются огромные деньги. Почему?
В мае в Тбилиси в пятнадцатый раз прошел фотофестиваль «KOLGA – 2016». Было любопытно наблюдать, как можно ангажировать правду и манипулировать молодежным сознанием. Но режиссура была настолько интересной, что становилось совсем не досадно и даже весело. Почему нет, если это делается так мастерски.
Фестиваль начался в гигантском цеху бывшей шелкоткацкой фабрики. На облезлых кирпично-штукатурных стенах сплошным полотном плакатов в два ряда были представлены серии фотографий из разных стран мира. Каждую серию сопровождала краткая эмоциональная аннотация автора о месте съемок. Мода на современные выставки в цехах старых фабрик докатилась и до нас. В этом проекте много символики. Старая жизнь ушла, и пустое пространство наполняется новой красотой. Есть и другой посыл молодых – мы остановились, чтобы заглянуть в себя, разобраться, прежде чем строить новый мир.
Все прибывающие зрители, в основном модная молодежь и рафинированная солидная публика, встраивались в плотную стену, которая рассматривая, читая и фотографируя, медленно скользила вдоль цеха. По мере движения, этот человеческий конвейер погружался в трагический бульон современного мира. Плачущие дети-беженцы в Европе, дым и смрад киевского Майдана, обугленный скелет ливийского дворца, радиоактивная дыра Чернобыля, разрушенные районы Донбасса, умственно отсталые школьники, трагедия публичных домов Индонезии и т. д. Ни мгновения, ни крупицы счастья, нежности, радости. Лишь смеющиеся в обнимку российские солдаты, каждый из которых сверху перечеркнут красным крестиком, и сноска «погиб». Все движение происходило под долбящие низкочастотные звуки, очевидно, работающего цеха. Сойдя с конвейера, можно было рассмотреть огромные версии лучших фотографий, подвешенные под потолком.
Мир ужасен, трагичен и безнадежен! А мы еще смеем роптать на свою жизнь! – это единственное ощущение от просмотра, которое должно было возникнуть.
Когда молодежная аудитория полностью заполнила цех, на сцене началась процедура награждения победителей в четырех номинациях – документальный цикл, репортаж, концептуальное фото, лучшее фото. Премиальный фонд в этом году составил 6000 долларов. Была новая номинация для участников до 25 лет с призовым фондом в 500 евро. Автор лучшей фотографии с мобильного телефона был награжден последней моделью модного айфона.
Как легко предположить, премиями были отмечены: беженцы в Европе (Матэи Повсе), киевский Майдан (Максим Дондюк), психический надлом девушки, попавшей в автокатастрофу (Марта Згиерска), и вынесенная в анонс конкурса фотография – празднование дня святого Георгия в Африке (Фаусто Подавини). Выпала из контекста лучшая фотография с мобильного телефона – ее получила Луиза Чалаташвили за жизнерадостный взлет ребенка над плавательным бассейном.  Приятным событием стало награждение внеконкурсным призом старейшего грузинского фотодокументалиста Серго Эдишерашвили. Все завершилось рок-концертом.
От первого дня осталось недоумение – точно такие фотографии будут отмечены на любом фотофестивале в мире. Но организаторы грозились представить грузинских фотографов.  Почему они не участвовали в конкурсе? Где наши собственные документальные кадры, репортажи и концептуальные предложения? Где наше лицо? И самое удивительное – старое здание шелкоткацкой фабрики прошлым летом оказалось в центре наводнения. Эти стены слышали крики о помощи, стоны погибающих людей и вой животных. В подвалах фабрики скрывались тигры, а на площади тысячи молодых людей и даже детей голыми руками выгребали грязь, чтобы очистить свой город. Почему конкурс не начался с этих фотографий? Неужели не хватило бы документальности, информационности репортажа или концептуальности?
Ответ напрашивается только один – в тех страшных кадрах был сильнейший жизнеутверждающий посыл. Это сегодня не модно!
Во второй день высокий вал KOLGA стал разливаться по разным районам в разные галереи.
В музее Карвасла открылась первая в Грузии персональная выставка Серго Эдишерашвили – классика черно-белой документальной фотографии. Мудрый взгляд на жизнь – эмоциональный, показывающий трагическую красоту момента, но дающий надежду и с уместным чувством юмора. Легко смотреть на разрушенный проспект Руставели, зная, как он красив сегодня. Но это исторический факт. Достойный взгляд Жиули Шартава, возможно, в последний раз выходящего из сухумского офиса. Доволен и спокоен за будущее двух народов Эдуард Шеварднадзе между русским Патриархом и грузинским Католикосом. Тихо «пилит» своего мужа короля испанская королева. Как на летающей тарелке улетает Пицунда. Увы!
Хочется подолгу вглядываться в каждую фотографию, но сценарий другой. Без одной минуты семь смотрительница зала гасит свет, давая понять, что пора перемещаться в другое место.
Следующие две выставки грузинских фотографов происходят в модном отеле Rooms.
Одна легкая изящная черно-белая – посещение Нью-Йорка – происходит в вестибюле ресторана. Посетители выставки после осмотра с бокалом шампанского выходят в изумительный зеленый двор отеля полюбоваться на зацветающую глицинию, выросшую в специально оставленной шахте старого лифта. На розы, оплетающие высокие металлические конструкции. Молодежь располагается на траве, солидная публика за столиками маленького кафе и на удобных диванах. Вокруг резвятся дети. Это райское место в центре загазованного машинами города радует каждого. Иностранцы, выпившие шампанское на каждой выставке, чрезвычайно оживлены в предвкушении последнего аккорда второго дня. В восемь часов вечера вся эта разморенная публика начинает спускаться в подземелье отеля – в подвалы под парковкой. В темном полуосвещенном сыром помещении между шуршащими целлофановыми шторами проходит выставка, которую коротко можно назвать «смерть». На фотографиях могильные памятники и цветы, разложенные на могилах. Чиатурские шахтеры, на ржавой вагонетке уезжающие под землю без всякой надежды вернуться, и наряженный в бальное платье гомосексуалист в грязной глухой деревне, которого наверняка убьют свои же.  А еще фотографии раздавленных трупов животных.
Это массовое сошествие из райского места в могилу было логичным завершением заказа на трагическую фотографию. На этот раз публика была в шоке!
Очень захотелось на воздух, подальше от модной тусовки. К живым людям на проспекте Руставели, которые любят и ценят жизнь.


Ирина МАСТИЦКАЯ

 
МАСТЕР ПРИТЯГАТЕЛЬНОГО ИСКУССТВА

https://fbcdn-sphotos-a-a.akamaihd.net/hphotos-ak-xpf1/v/t1.0-9/14322388_117566838702416_6869215855700247421_n.jpg?oh=5ff228cd3026ff2ab7eb4756be490834&oe=58384209&__gda__=1484094307_56ff897bfe3e68cfe86c8510b21c38f0

100 лет со дня рождения исполнилось видному
грузинскому художнику-карикатуристу
Андро Канделаки

Притягательным и эмоциональным искусcтвом издавна величают необъятный мир графики. Пишу, рисую – именно так переводится с греческого слово «графика». Китайцы считали, что линия в графических работах – это движение мысли и сердца. Притягательность объясняется тем, что глаза зрителя неотрывно следуют за движением мысли, а эмоция возникает от сути изображаемого. Искусство  графики многообразно: это карикатура и политический плакат, газетно-журнальный рисунок, книжные иллюстрации, рисованные фильмы, рекламы. И если в наше время в газетах и журналах редко встретишь рисунки и карикатуры, то еще в недавние времена это был, пожалуй, один из самых популярных жанров как в специализированных юмористических изданиях, так и в газетах, и журналах. Работы Андро Канделаки были не просто узнаваемы, их ждали, о них писали и рассказывали. Его произведения были меткими, злободневными, остро реагировали на события, они жили в ритме действительности и именно это придавало им особую ценность.
Андрей Канделаки родился 15 марта 1916 года. Но прежде чем мы расскажем о нем, хотелось бы вспомнить его родителей, их окружение и время, в которое им выпало жить.  Чем дальше отодвигается от нас, сегодняшних, прошедшая эпоха, тем интереснее вглядываться в судьбы людей, в то, как устанавливался новый режим, как порой беспощадно рушилось все привычное, как исчезали люди, неугодные власти, как часть населения вынужденно приспосабливалась к новым условиям, чтобы выжить, чтобы сохранить жизнь себе и близким.
Однако до резкого поворота колеса истории были годы, когда будущий отец Андрея Валерьян (все его называли Валико) вслед за старшим братом Виктором уехал из Кутаиси в северную столицу и поступил на филологический факультет Петербургского университета. Валико, как и его брат, прекрасно учился и в студенческие годы стремился  использовать каждую возможность увидеть и узнать мир. Он подрабатывал репетиторством, чтобы на каникулах путешествовать по Европе: только в Италии он побывал шесть раз. А в первый свой зарубежный вояж Валико отправился в качестве сопровождающего юного Петрушу Елисеева – сына известного предпринимателя Григория Елисеева,  владельца роскошных гастрономов на Невском в Петербурге и на Тверской в Москве. Они осмотрели достопримечательности Лондона и отправились в Париж, где Петруша Елисеев, улизнув от наставника, ринулся вкушать «запретные плоды» отнюдь не на Елисейских полях. Валико нашел юношу и срочно отвез в Петербург.  
Кто мог тогда предположить, что вскоре вся Европа станет ареной кровопролитной войны, а Россия будет объята пожаром революции, и придется забыть не только о путешествиях, но и о многом из привычного уклада жизни.
А пока Валерьян Канделаки после успешного окончания университета был назначен инспектором реального училища в Гатчину, небольшой город, уютно разместившийся под сенью строгого  Павловского дворца и  огромного тенистого  парка с зеркальными озерами. На улицах Гатчины еще можно было встретить прогуливающегося без всякой охраны великого князя Михаила с красавицей супругой, которую гатчинцы продолжали именовать «мадам Брасовой». Из-за морганатического брака с бывшей женой кирасирского офицера Михаил Романов лишился права на корону империи, но это не нарушало его счастья и покоя.
Гатчина еще жила спокойной и по-своему насыщенной жизнью того времени.  Недалеко от дворца находилось огромное поле, куда все от мала до велика сбегались смотреть на полеты летательных аппаратов. В свободные от полетов часы первые русские авиаторы играли с барышнями в парке в волан (так называли раньше бадминтон). В Гатчине в те годы жил Александр Куприн. Когда ему хотелось расписать пульку, он вывешивал над крышей своего домика пиратский флаг. По этому сигналу у него собирались гости, в числе которых был протоиерей Александр Александрович Калачев – известный всем в Гатчине, уважаемый и  любимый за благородство, интеллигентность и образованность.
Именно его старшую дочь – Марию Александровну полюбил с первого взгляда Валерьян Канделаки, встретив ее на балу.
Молодые поженились. В 1916 году родился Андрей.
С фронтов Первой мировой войны каждый день приходили тяжелые известия, потоком прибывали раненые Во дворце развернули госпиталь, с начала войны здесь медсестрой работала сестра Марии Александровны – Наденька. Наступил 1917-ый. Все перевернулось, жизнь словно бы потекла вспять. Гатчина несколько раз переходила из рук в руки. За спасение раненых офицеров, которых удалось укрыть от красных, Наденьку наградили Георгиевским крестом. А потом окончательно утвердилась диктатура большевиков. В суровом и голодном 1918 году в семье Валерьяна и Марии Канделаки появилась дочь Марина.
С каждым месяцем таяла надежда, что террору скоро придет конец. Семья Канделаки приняла решение ехать в независимую Грузию. Сначала обосновались в Кутаиси, где Валерьян Андреевич возглавил гимназию. После советизации Грузии, опасаясь репрессий,  семья приняла решение переехать в  Тифлис.
Валерьян Андреевич преподавал в промышленно-экономическом техникуме, работал над составлением русско-грузинского словаря железнодорожных терминов. В семье появилась еще одна дочь – Наталья.
– Папа скончался, когда мне было всего шесть лет, – рассказывает педагог русского языка и литературы на пенсии Наталья Валерьяновна Канделаки, – мама говорила, что если бы в 1933 году был стрептоцид, его удалось бы спасти. Мама, Мария Александровна, в течение лет ежедневно поднималась на Верийское кладбище, но и в безутешном горе она часто повторяла: «Это чудо, что Валико не арестовали, что мы можем пойти на его могилу».
Такое уж было время. Памяти отца Александра Калачева  правнуки могут поклониться на Мемориале жертвам сталинских репрессий в Левашовской пустыне в Санкт-Петербурге. Несмотря на гонения церкви, он продолжал вести службу, но в 1938 году с большой группой священнослужителей был арестован в возрасте 78 лет и погиб в тюремных застенках.
...Воспоминания о детстве, юности и молодых годах с числом прожитых лет расцвечиваются все новыми подробностями. Маленький эпизод давно прошедшего и, казалось бы, забытого вдруг наполняется деталями и красками, и понимаешь, откуда берет начало та или иная черта характера, та или иная склонность к чему-либо. Когда младшая сестра Андрея Канделаки Наталья вспоминает, каким был ее брат, что ей рассказывали о нем домочадцы, становится ясно, что умение фантазировать и видеть мир вокруг себя несколько иначе, чем другие, безусловно, крылось в его художественных способностях. И проецируя эти рассказы на обстоятельства того времени, когда не было карандашей и бумаги в достаточном количестве, когда игрушки заменялись ветками и камнями, а игры со сверстниками выявляли качества лидера, смелость и отвагу, яснее представляешь, каким был Андрей Канделаки.
Дворовые игры требовали не только физических качеств лидера, но и фантазии, вымысла. Умеющий придумать что-то интересное и необычное становился предводителем. Вот традиционных казаков-разбойников вытеснила новая игра «в кино»: перед «камерой» «артисты» разыгрывали мизансцены с погонями,  драками, перестрелками. Самой популярной была сцена убийства Бэлы Казбичем. Лермонтовскую героиню соглашалась играть сестра Марина, которая обычно претендовала  на роли атаманов и  других сорви-голов. Но после «съемок» начиналось самое интересное – просмотр «отснятого» материала. Андрей на длинной бумажной ленте рисовал картинки. Эту ленту он вставлял в коробку от папирос «Казбек» и медленно откручивая эти «кинокадры», рассказывал своим завороженным зрителям содержание фильма.  В домашнем архиве сохранился детский рисунок Андрея: настолько точно выполнены движения скачущего коня и всадника, что можно представить, с каким интересом дети воспринимали рисованное «кино» Андрея.
Естественно, что с таким ярко выраженным влечением к рисованию, он по окончании школы решил поступать в Академию художеств Грузии. 30-е годы. Все еще определяющим фактором являлась графа «происхождение». Андрей обозначил себя так: «из интеллигентов». Да еще пришел на экзамен в костюме и с галстуком. К экзаменам его не допустили. И он поступил в Закавказский институт инженеров путей сообщения. Однако рисовать продолжал. Веру в свои способности укрепляли уроки, которые он в юности получил от Иосифа Шарлеманя – известного графика и театрального художника, одного из основателей Академии художеств Грузии, профессора, руководителя факультета графики. Шарлемань был одним из представителей знаменитой династии художников и архитекторов. Именно его одобрительные отзывы о работах юного Канделаки вселили уверенность, что рисование – его призвание, его будущее. Общение со столь известным и очень интересным человеком много дало Андрею. Уроки Шарлеманя стали незабываемым периодом в жизни Андрея.
В 1935-ом его первую карикатуру приняли и напечатали в журнале «Нианги» (это был грузинский собрат всесоюзного «Крокодила») – популярнейшем издании того времени. Вполне можно считать этот год началом его последующей и очень успешной профессиональной деятельности, так как именно с этой карикатуры рисунки Андро Канделаки стали появляться почти в каждом номере журнала.
После смерти отца Андрею пришлось стать главой семьи. Чтобы заработать, он много, очень много работал: рисовал плакаты, лозунги. Художественные способности у него, конечно,  были от отца – большинство листов из сохранившихся в домашнем архиве бумаг Валерьяна Андреевича украшены рисунками. К тому же он был остроумным и очень веселым человеком. Андрей унаследовал обе эти черты – чувство юмора и дар рисовальщика.
В июне 1941 года Андрей Канделаки вместе со своими сверстниками ушел воевать. Воевал он не только как солдат, офицер с оружием в руках, он рисовал. Где мог и когда появлялась минутка и клочок бумаги – листок из записной книжки, пачка из-под крупы, конверт, обрывок письма – тут же рисовал. Для  многих вокруг него это был захватывающий процесс – появление на бумаге знакомых лиц и предметов. Он выхватывал из  военных будней самое главное – ежедневный солдатский труд, минуты отдыха, напряженное ожидание боя, драматичные минуты битвы. А еще – то, что вызывало особый восторг, – сатира на врага. Он рисовал под восхищенные оценки своих соратников, дарил им настроение. В архиве Андрея Канделаки – десятки зарисовок военного времени, на многих из них – даты. Незабываемые дни, месяцы и годы страшного испытания. Первый рисунок датирован летом 1941 года. Подмосковье, село Нахабино, август.  Впереди были долгих и трудных четыре года – до Победы. Закончил войну Андрей Канделаки в чине капитана.
И сразу после демобилизации вернулся к своему любимому делу – рисованию. И, как всегда, работал очень много и с большой отдачей. Годы труда отдал журналу «Нианги», заведовал отделами иллюстрации газет «Вечерний Тбилиси» и «Заря Востока», журнала «Дроша». Успешными и многолюдными были его персональные выставки в Тбилиси, Москве, далеко за пределами Грузии. Два альбома его работ «В шутку и кроме шуток» и книга «Улыбка художника» не задерживались на прилавках магазинов.
«Улыбка художника» – это точное определение сути его творчества. Потому что даже критические рисунки, скажем так, обличающие те или иные человеческие пороки, подсвечены улыбкой художника. Юмористические истории, которые сейчас назвали бы комиксами, наполнены забавными сюжетами. Все это «талантливо, зорко, взято из жизни», – как сказал на открытии персональной выставки в Москве известный художник-карикатурист Борис Ефимов.  Взято было из жизни родного Тбилиси, типажи его героев, их колоритные лица, манеры, особые жесты – все было знакомо, все играло и запоминалось. Это были смешные рассказы в картинках – курьезные и трагикомичные: бытовые сценки, случаи на улице, дома, на работе, в пивной и ресторане. Что важно: они понятны человеку любой национальности и даже возраста.
Пожалуй, одну из самых ярких по признательности оценок своего творчества Андрей Канделаки получил от знаменитого датского художника-карикатуриста Херлуфа Бидструпа. Побывав в Тбилиси, Бидструп познакомился с работами коллеги и в знак полного с ним «родства» оставил ему свой автопортрет-шарж с такой шутливой надписью: «Моему дорогому коллеге Кандструпу от вашего друга Биделаки».
Творчество Андрея Канделаки не ограничивается юморесками. Мир графики действительно необъятен и художник работал, можно сказать, почти во всех жанрах этого богатого по выразительности искусства. Великолепные книжные иллюстрации – с любимыми персонажами грузинских и русских народных сказок, героями произведений Чуковского, Маршака, Перро, братьев Гримм, создание рисованных мультфильмов. Пожалуй, достаточно назвать один из самых известных грузинских мультфильмов – «Свадьба соек», в создании которого художник принимал участие. Андрей Канделаки создавал красочные и очень привлекательные туристические карты, оформлял экспортные образцы винной и чайной продукции. В творческом портфеле художника и политическая карикатура – «едкая, разящая, большой обличительной силы. Карандаш А. Канделаки – карандаш реалиста, ему чужды стилизаторство и нарочитость. Ясность мысли, лаконичность и убедительность формы характеризуют стиль художника...». Так оценивал творчество Андро Канделаки академик, народный художник Уча Джапаридзе.
Рассказывая об Андрее, нельзя не сказать о семье, которую он создал. 12-летним мальчиком он влюбился в девочку, приезжавшую из Батуми в гости к его соседям. И эту любовь пронес через всю жизнь – жена Наталья Владимировна – стала его судьбой, его музой.  Старший сын Владимир – известный художник-живописец, младший Юрий – журналист, он автор и составитель сборника «Улыбка художника», подготовленного к 100-летию отца при содействии Министерства культуры Грузии. В книге представлено художественное наследие А. Канделаки, его биография, статьи о нем и его произведениях.
И все же рассказ о нем был бы неполным без упоминания огромного круга лиц, которые окружали его всю жизнь. Среди его самых близких друзей – друг с детских лет, известный художник-карикатурист Гиви Ломидзе,  блестящий иллюстратор «Витязя в тигровой шкуре» Серго Кобуладзе, искусствовед Игорь Урушадзе. Сколько теплых воспоминаний, сколько слов любви и искреннего расположения посвятили ему дружившие с ним люди искусства и спорта, литераторы и музыканты!  
С творческим наследием художника можно познакомиться в Интернете благодаря деятельности сотрудников Национальной парламентской библиотеки Грузии. В рамках проекта «Пиросмани» в цифровом музее искусств Национальной библиотеки представлены два обширных сайта художника.
Светлое, полное юмора и любви к людям, к родным лицам, любимому городу с его неповторимым колоритом творчество Андрея Канделаки не подлежит старению. Жизнь художника продолжается в его творениях.

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 9
Пятница, 28. Июля 2017