click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Наша жизнь – это  то, что мы думаем о ней. Марк Аврелий

Палитра

ФРЕСКИ МЕРАБА АБРАМИШВИЛИ

https://scontent-sof1-1.xx.fbcdn.net/v/t1.0-9/17796355_269609403498158_3807703430759102684_n.jpg?oh=273c87455bff74c1bf7cf9c7565ff792&oe=59554EE1

Мераб Абрамишвили (1957-2006) – видный представитель современного грузинского искусства. Его стиль относит нас к древности, это необычная и оригинальная трансформация грузинской фрески, которая признается необыкновенным и удивительным явлением в пространстве современного мирового искусства. М.Абрамишвили в своих произведениях достиг потрясающего эффекта, присущего средневековым фрескам. Он писал на доске, загрунтованной левкасом, темперными красками, создавая тонкую, летящую размытость линий. Это чрезвычайно сложный, долгий и трудоемкий процесс. Работы художника овеяны религиозной и исторической атмосферой.
В 2013-2014 годах работы М.Абрамишвили были успешно представлены на региональных выставках известного лондонского аукционного дома «Сотбис», «На Перекрестке», «Современное искусство Центральной Азии и Кавказа» и «От Стамбула до Кабула», а также на различных аукционах «Сотбис» 2014-2016 годов.
Мераб Абрамишвили вырос в семье известного грузинского искусствоведа Гурама Абрамишвили – специалиста по истории средневекового грузинского искусства, доктора философии. С детства участвовал в экспедициях, возглавляемых отцом по изучению храма Атенский Сион (храм Успения Богородицы VII века). До поступления в Тбилисскую академию художеств занимался в студии Александра (Шуры) Бандзеладзе. В Академии учился на факультете графики под руководством Динары Нодия и Теймураза Кубанеишвили.
Он – один из ярких грузинских художников-«восьмиде-сятников», являлся членом творческой живописной мастерской Тбилисского дома художника.
Работы художника находятся в частных коллекциях Грузии и других странах. В 2016 году «Байя Галерея» организовала наиболее полную ретроспективную выставку его живописных работ в Тбилисском музее современного искусства Зураба Церетели, которая функционировала успешно в течение нескольких месяцев.
«Насади непостижимые сады»
Иозеф Бойс

Мераб Абрамишвили «насаждает» сад Мир, для него желанный сад, точнее, архетипическую модель сада – «райский сад». Все его творчество связано с топосом рая, с удовольствием «пребывания» в саду и с опасными приключениями в существовании вне сада. Основная тема его живописи посвящена истории «сада-рая», изгнания из рая и возвращения туда. Он не рисует сада, находящегося в мире или являющегося его частью; рисует сад, в котором пока еще размещается весь мир; в его творчестве мир сам является садом, он оказывается в границах этого сада, в видимой образности которого подразумевается невидимое присутствие его Творца.
Структура и законы созданного им мира определены «законодательством» райского сада, точнее, они могут быть осмыслены в контексте библейского Эдема, как места вечного обитания человека, как определенная схема мира, модель идеального мира, места возникновения жизни, как пространственно-временная точка отсчета.
Тема любого мотива, персонажа или объекта живописи Мераба Абрамишвили пронизана удовольствием от пребывания в саду и драматизмом, вызванным его потерей. Поэтому во всем существует единство связи рая-голгофы и таких полярных понятий, как экзистенциальный вопрос «бытия-небытия». С этой точки зрения его творчество контрастно и по эмоциональной настроенности: мотивы рая и сада спокойны и гармоничны, а мир, существующий вне сада, является враждебным, полным опасности и, соответственно, драматичным.
Художник ведет себя подобно средневековым писателям, которые являются «садовниками», а книги, ими написанные, «садами» и «лимонариями», когда Библия – модель мира, а мир – идеограмма сада, сама же книга представляется садом слов и букв. Этот процесс – «создание сада» Мераб начинает в 80-х годах прошлого века, когда мир вне сада на территории Грузии принимает самые страшные для человеческого существования формы и становится пространством войн и несчастья. Волна разрушения захлестывает и Мераба Абрамишвили: в 1991 году во время гражданской войны сгорел Тбилисский дом художника с его мастерской, в которой погибли 20 его работ.
Поэтому существование вне сада для художника всегда связано с опасностью, опасность же связана с жертвой, а жертва – со смертью. Смерть же опять предполагает возвращение в сад. Таким образом, эта цепь трансформаций завершается там же, где начинается; актуальная для творчества художника тема смерти почти всегда проходит по пути жертвы или героизма: «Распятие», «Оплакивание», «Шавлего», «Раненый бизон», «Тевдоре», «Принесенные в жертву» и др. Он до такой степени актуализирует эту тему, что отождествляет себя с персонажами – жертвами или героями, как будто он сам участвует в «акте» смерти, ставит себя лицом к лицу со смертью, сближается с нею; персонаж «Шавлего» очень похож на самого художника. А  произведение «Преисподняя», созданное за два года до смерти, это презентация собственной смерти. В центре композиции изображен покойник в гробу, на котором надпись: Мераб Абрамишвили.
Дилемму жизни и смерти, бытия и небытия он рассматривает в религиозном контексте. Вообще его память художника направляется мифологически-религиозными архетипными моделями и питается импульсами летописца культуры. Но у него нет умозрительной или имитационной модификации архетипов; в большей степени это интуитивное постижение необъятных и скрытых слоев мира. Поэтому любое изображение в его творчестве приобретает значение символа, является одновременным процессом идентификации объектов различных культур и дистанцирования от них. Именно поэтому изображения животных у него напоминают рисунки на стенах первобытных пещер, на воротах Иштар в Вавилоне, рельефы Персеполиса, композиции с животными Пиросмани; то есть те объекты, в которых изображение животного превращается в символическое обобщение и имеет ритуальное или сакральное содержание. Растения же он рисует с семантикой «космического древа», как космогонический символ структуры Вселенной; дерево – вертикаль, которая одновременно разъединяет и объединяет небесное и  земное пространство, как их сакральную свадьбу. Он рисует дерево как мифологическую формулу космоса, резко разделяет небесную, земную и преисподнюю части; не только в композициях сада, но и тогда, когда он изображает отдельное дерево, он рисует его целиком, с корнями и ветвями, поэтому в его творчестве сад никогда не бывает «ландшафтным», частью пейзажа, а изображения растений никогда не умещаются в понятие натюрморта. Все обретает значение символа. Художнику удается такая стилистическая модификация, что одно и то же изображение вмещает свое изначальное содержание и, одновременно, наполняется многими значениями; является палимпсестом архетипов и ассоциаций; древо жизни, животворящий столп, древо распятия; дерево как символ жизни, сезонного обновления и плодородия, ориентир мифологических святилищ и ритуальных действ: рождения-смерти, «лестницы восхождения богов» и атрибут принесения в жертву; символ, объединяющий биполярность космоса и первичный центр космизации Вселенной, разделяющий хаос на преисподнюю и на то, что выше небес; поэтому он изображает «рану» преисподней в композиции сада и этим намеком снова возвращается к связи рая и голгофы и к вечной теме бытия и небытия. Художник использует архаические версии культурологической модели древа: геральдическую и нарративную. Геральдическую модель дерева – изображение деревьев вместе с животными в позе воздания почестей богам – помещает в антураж сада и создает множество интерпретаций этой темы. Развивает ее до композиций, темы которых снова связаны с архетипными моделями: сбор плодов, жертвоприношение, погоня хищника за жертвой, в которой жертва уже не животное и жертвенная роль переходит на человека – «Тевдоре», «Принесенные в жертву», «Шавлего» и религиозные сюжеты: «Снятие с креста», «Оплакивание», «Распятие» и т.д.
Семиотическая система знаков-изображений создается, если изображение имеет не только свое стандартное содержание, а действует по значению, по коду, приданному ему художником, поэтому в иконографических «образах» так же утверждаются в грузинском культурном пространстве его «Черный барс», «Пианино», «Шиповник», «Шелковый путь», «Гефсиманский сад», как «Черный лев», «Рыбак», «Ортачальская красавица» Пиросмани, «Имеретинские пейзажи» Давида Какабадзе и т.д.
Эти визуальные символы невидимой и парадоксальной связью сочетаются друг с другом, но, в конце концов, они приводят к главной теме художника – к возвращению в сад.
С этой точки зрения довольно интересно изображение барса, множество версий  которого создает художник. В античном мире барс был известен своим специфическим запахом, который выполнял для других животных роль смертоносного капкана, так как этим запахом барс завлекал их. На барса ни одно животное не охотится, охотиться может лишь человек. Его аромат – орудие привлечения других животных, смертельная приманка. В этом случае жертвами выступают животные, околдованные ароматом. У греков барс являлся и символом красивой куртизанки, и его запах отождествлялся с околдовывающим совращением гетеры. Эта удивительная параллель создает парадоксальную связь между персонажами художника «Барсом» и «Проституткой», стилистика которых – доведение до совершенства изображения  посредством пластики рисунка – очень схожа, так как совершенство – еще одно орудие соблазнения. Позднее в христианской эстетике барс трансформируется в символ Спасителя, а его запах – в символ душ, очарованных словами Христа, т.е. идея соблазнения-жертвы превращается в контекст спасения-блаженства.
Эта не бросающаяся в глаза, скрытая связь между различными персонажами, объектами и мотивами художника еще раз демонстрирует, что они представляют такие же контекстные версии основной темы его творчества, как буквы – слова, а сами слова – составные части текста. Таким образом, основные «тексты» его живописи подобны потокам, в которых, подобно звездам в воде, отражаются сознательные и бессознательные импульсы мышления и чувствования художника.
Совершенство – орудие, которое используется им как художником. Все модели, которые он выбирает, им доводятся до совершенства, до той крайности пластики, динамики, чтобы изображение становилось «идеально» совершенным. Он проявляет подход перфекциониста, так как пытается быть максимально точным и довести ресурс модели до совершенства с точки зрения физической и эмоциональной выразительности.
Он удивительно рисует растения – целиком, с корнями, будто следует за их скрытым, подземным образом. Подобная модель изображения выражает его позицию в живописи. Он, как художник, так же следует за культурными корнями – за координатами не только грузинской, но и мировой культуры. С этой точки зрения он фигура постмодерна, для которого значительны «источники» и «архив» культуры. То, что Мераб Абрамишвили «рассказывает» нам своими картинами – это ностальгия по совершенству, которого в реальном мире уже не существует и его постижение подразумевает возврат к мифологическим и религиозным началам – туда, где существует покой, красота и странное онемение. Потому мир его картин напоминает нам то райские сады, то индийскую мандалу – «карту» мира, то ареопагическую модель Вселенной. Так как из контекста «сотворения мира» для художника самым значительным является тема рая и попытка его восстановления, «объекты» для своих картин он тоже подбирает из рая – животных и растения, религиозных персонажей, обладающих легкостью первозданности и бестелесностью. В частности, он создает диаграмму растения, следует за корнями и листьями, исследует его структуру. В каждой картине он фиксирует «не-обыкновенность» окружающих нас объектов, напоминает нам о красоте обычных предметов. Он рисует так, будто впервые видит куст клена, сеть ветвей папоротника, гроздья сирени, крону пальмы. Образы животных он так же рисует подобно зооморфным святым Египта и Двуречья. Религиозные сюжеты он подбирает с этой же позиции.
Такими объектами и религиозными темами создает Мераб Абрамишвили «сценарий» своей живописи, который не детерминирован ареалом одной какой-либо религиозной культуры.  В его живописи достигнуто странное согласие контраста таких радикально отличающихся культур, как западная и восточная, христианская и исламская... Он, как художник «культурной глобализации», является последователем универсальных ценностей. Поэтому его значение как художника разрушает границы национального стиля и обретает международный статус. На «территории» его полотен представлены визуальные знаки первобытного, античного или средневекового искусства, которые сосуществуют совершенно «мирно» и как раз их контрастное сопоставление создает специфичность полотен Мераба Абрамишвили. Рай, который иногда принимает форму и облик индийской мандалы, наполняется христианской символикой; он напоминает нам то индийские сады, то живопись Помпеи. Изображения оленей и павлинов повторяют восточные образы раннехристианского искусства и мотивы византийской мозаики; стоящая перед восточным орнаментом женская фигура, изображенная со спины, похожа на античную «Сафо»; танцующие женщины и персонажи «Шелкового пути» напоминают каджарскую живопись; стилистика персидской миниатюры странным образом сочетается с традициями ренессансной живописи. Художник в виде пиктограмм использует визуальные знаки различных культур и именно этими «инструментами» создает фенотекст (термин постмодернистского текстового анализа) своей живописи, фенотекст, в котором интертекст проступает таким образом, как графический рисунок из живописных слоев его работ. «Архив» визуальных цитат проистекает из культур архаического и средневекового христианского мира, т.е. оттуда, где в художественных и мировоззренческих системах фиксировались мифологическая и религиозная модели: центр Вселенной, ее начало и конец, причинно-следственная связь, что само собой определяло психологическую защищенность человека в мире, что было обусловлено гарантией духовного существования после ухода из жизни.
Подобный контекст проектирования мира характерен не только для Мераба Абрамишвили. Это – позиция его поколения – «восьмидесятников», их художественно-типологический признак. 80-е годы прошлого века были для грузинского искусства странным временем: они были началом конца – реально и катастрофически завершалась советская эпоха, у порога нового, совершенно неопределенного будущего – в искусстве – оказались «восьмидесятники», в их числе и Мераб Абрамишвили. Процессы, идущие вокруг, были тяжелейшими: война, хаос, экономический кризис создавали пространство несчастья, в которое вовлекло всех людей. Историческая судьба определяла судьбу людей, персональный желанный выбор своей судьбы, желанных объективных условий был исключен... Единственным выходом оставалось бегство из нежеланной среды, попытка «переселения в некое другое»... Созданное Мерабом Абрамишвили «Великое переселение народов», видимо, выражало именно это желание. Творчество «восьмидесятников» – фетишизация желания бегства, точнее, желание создания другого, идеального мира и «переселения» туда. Это позиционная потребность создания «пространства спасения», творимое персональными мирами художников этого поколения. Несмотря на различия между ними, проступает общая позиция – противопоставить окружающему, существующей в пространстве и времени, деконструктивности универсальную модель ценностей, т.е. хаос заменить космосом. Грузинские «восьмидесятники» посредством этой позиции создали грузинскую модель европейского «трансавангарда». «Восьмидесятники» пришли не с протестом – пришли с позицией... В постсоветском пространстве почти везде протест против объективной реальности в искусстве проявлялся реакционно. Он был таким же агрессивным, рефлексивным, плакатным, как и окружающая действительность... Здесь же, в Грузии, наоборот, чем более кризисной становилась действительность, тем стабильней, гармоничней, уравновешенней был художественный мир. Художники разрухе и хаосу сопротивлялись посредством создания универсальной модели мира, посредством визуальных образов уравновешивали происходящие в действительности радикальные процессы, создавали визуальные образы спокойствия, уравновешенности, красоты и стабильности, утверждали их преимущества; хотя в этом внешне, эстетически привлекательном мире драматизм, существующий в окружающей реальности, потаенно проявлялся и в творчестве Мераба Абрамишвили, проявлялся в картинах «Шавлего», «Оплакивание», «Распятие», «Тевдоре», «Раненый бизон».
В своих работах Мераб Абрамишвили восстанавливает приоритетную для него информацию, которая связана с универсальными религиозными и человеческими ценностями; понятиями героизма жертвы, самопожертвования, смерти и жизни. Манифестацию того или иного понятия он производит с удивительной точностью; «формулу», образ понятия он создает изображением... Писать его заставляет идея, а не сюжет, поэтому изображение – идеограмма, она служит идее.  Она интерпретирована как «икона», и вообще он иконописец, его позиция – религиозная, у него везде присутствует возвеличивание объекта, близкий подход к нему, восторг, любознательность, «полная узурпация», влюбленность... Он пишет настолько удивительно, что его восторг заразителен, любовь – поглощает... Рисование для него – ласка, влюбленность... «Текст» картины составлен алфавитом рисунка; он «сажает» листья на ветви, орнамент на ткани, перья на крылья, плод на деревья как буквы в слова... Он будто не рисует, а пишет... И часто он действительно пишет текст вокруг изображения... С терпением и вниманием средневекового каллиграфа создает он рисунок: ветви растений, листья, зерна подсолнуха, ветви пальмы, жемчуга, плоды шиповника, цветы, пятна леопарда, орнамент ткани, контур фигуры...
В своем творчестве он использует традиции технологий фрески и иконописи, причем в этом у него по сей день нет последователей. «Технику» он тоже берет из прошлого. Изучает опыт грузинской фресковой живописи. Технологию монументальной живописи и левкаса с некоторыми изменениями переносит в станковый формат. Пишет темперой на фанере, загрунтованной гипсом, создает имитацию фрески, окончив писать картину, ее поверхность он покрывает яичным желтком. В процессе работы он несколько раз «моет» поверхность картины водой. В живописных слоях он фиксирует графический рисунок таким образом, что пятно краски «поддерживает» рисунок и, наоборот, контур выделяет живописные пятна подобно мозаике. Создается эффект палимпсеста не только концепцией, но и посредством техники... Переплетение слоев создает удивительный эффект, так как нижние слои обусловливают структуру поверхности.
...Корни растений подобны арабескам, следуют за «жилами» листьев. При изображении растений художник передает эффекты цветения, вибрации жизни и, кажется, даже запахи. Производит манифестацию святости создания: красоту доводит до крайности, динамику – до предела экспрессивности, ритм – до кульминации... Достигается удивительный эффект – одновременно реального и иреального; изображения «фактурны», убедительны фигуративно и в то же время прозрачные и как бы ломкие... Объекты создаются как будто перед нашим взором, не до конца «одеты», подобно леопарду, на теле которого как звезды вспыхивают пятна... Эта прозрачность полностью объемлет его картины, производит впечатление ткани. Прозрачностью передается единство Вселенной, ее загадочность, иллюзорность, мгновенность рождения, смерти. Как будто все объекты Вселенной – светила, растения, животные и люди, земля имеют одинаковый состав, созданы из одного материала. Художник передает нам однородность и различие «творений»... Мир един, легок и прозрачен, находится на границе бытия-небытия... Создается эффект ткани, иллюзия вышивки, восточный «метод» – сокрытия и проявления, существования за этой Вселенной следов наличия и силы других вселенных. Существует попытка проникновения и сокрытия, она трансцендентна, подразумевает постижение и вынесение на поверхность. Даже тогда, когда обращается к нерелигиозным сюжетам, он все равно действует таким образом, как художник с религиозным мировоззрением: объекты у него всегда «творения», за многообразием которых всегда подразумевается единство истоков, т.е. мир созданий для него является многообразием «одного». Поскольку «Бог – причина единства, так же как он причина многообразия»... Именно потому его подсолнух является аналогией Солнца, куст ежевики излучает холодное сияние Луны, плод шиповника похож на красный коралл, ветви же растений выглядят как языки огня. Существуют единство и различия и их таинственная связь – земли, воды и растений, животных, светил, людей, связь между существованием и несуществованием.
«Существующее» за гранью этого единства и различия художник уже выражает в религиозных сюжетах, применяя христианскую модель и иконографию. Время и среда картин универсальны, действует «время безвременья», условность иконы и фрески.
Эти религиозные сюжеты объемлют «информативность» грузинской фрески, но эти композиции более «аскетичны», драматичны, лишены характерной для других картин праздничной презентативности и детализации. Религиозные цитаты переходят в такие картины по полной схеме таким образом, чтобы не нарушился их иконографический и канонический образ.
И наконец, не имеет принципиального значения, как создается работа: с использованием различных культурных кодов или привычной фиксацией темы. Все трансформируется в категорию красоты, которая вызывает такое же переживание восхищения, какое их автор испытывал относительно Вселенной.


Байя ЦИКОРИДЗЕ

 
ПРАВДА ПОД ЗОНТОМ

https://fbcdn-sphotos-g-a.akamaihd.net/hphotos-ak-xfl1/v/t1.0-9/14484708_137911563334610_3863757149639611368_n.jpg?oh=ce930e59cac274141a58f2cd7293ccf0&oe=587A7F24&__gda__=1484540710_47933d15e34c330ab0c1400fed81cae9

Остановленное мгновение. Нет ничего правдивее профессиональной фотографии. Ей мы верим, как собственным глазам! А когда профессиональных фотографий сотни, то вся правда мира перед глазами.
Фотофестивали сегодня очень модное явление, собирающее огромные, в основном молодежные аудитории. Во-первых, потому, что не требуют от зрителя специальных знаний, как выставки живописи, во-вторых, действие только отталкивается от стендов с фотографиями и креативно продолжается вокруг. И это весело! И конечно же – это информация, профессиональные знакомства, бесплатные workshopы для всех желающих. Во все это вкладываются огромные деньги. Почему?
В мае в Тбилиси в пятнадцатый раз прошел фотофестиваль «KOLGA – 2016». Было любопытно наблюдать, как можно ангажировать правду и манипулировать молодежным сознанием. Но режиссура была настолько интересной, что становилось совсем не досадно и даже весело. Почему нет, если это делается так мастерски.
Фестиваль начался в гигантском цеху бывшей шелкоткацкой фабрики. На облезлых кирпично-штукатурных стенах сплошным полотном плакатов в два ряда были представлены серии фотографий из разных стран мира. Каждую серию сопровождала краткая эмоциональная аннотация автора о месте съемок. Мода на современные выставки в цехах старых фабрик докатилась и до нас. В этом проекте много символики. Старая жизнь ушла, и пустое пространство наполняется новой красотой. Есть и другой посыл молодых – мы остановились, чтобы заглянуть в себя, разобраться, прежде чем строить новый мир.
Все прибывающие зрители, в основном модная молодежь и рафинированная солидная публика, встраивались в плотную стену, которая рассматривая, читая и фотографируя, медленно скользила вдоль цеха. По мере движения, этот человеческий конвейер погружался в трагический бульон современного мира. Плачущие дети-беженцы в Европе, дым и смрад киевского Майдана, обугленный скелет ливийского дворца, радиоактивная дыра Чернобыля, разрушенные районы Донбасса, умственно отсталые школьники, трагедия публичных домов Индонезии и т. д. Ни мгновения, ни крупицы счастья, нежности, радости. Лишь смеющиеся в обнимку российские солдаты, каждый из которых сверху перечеркнут красным крестиком, и сноска «погиб». Все движение происходило под долбящие низкочастотные звуки, очевидно, работающего цеха. Сойдя с конвейера, можно было рассмотреть огромные версии лучших фотографий, подвешенные под потолком.
Мир ужасен, трагичен и безнадежен! А мы еще смеем роптать на свою жизнь! – это единственное ощущение от просмотра, которое должно было возникнуть.
Когда молодежная аудитория полностью заполнила цех, на сцене началась процедура награждения победителей в четырех номинациях – документальный цикл, репортаж, концептуальное фото, лучшее фото. Премиальный фонд в этом году составил 6000 долларов. Была новая номинация для участников до 25 лет с призовым фондом в 500 евро. Автор лучшей фотографии с мобильного телефона был награжден последней моделью модного айфона.
Как легко предположить, премиями были отмечены: беженцы в Европе (Матэи Повсе), киевский Майдан (Максим Дондюк), психический надлом девушки, попавшей в автокатастрофу (Марта Згиерска), и вынесенная в анонс конкурса фотография – празднование дня святого Георгия в Африке (Фаусто Подавини). Выпала из контекста лучшая фотография с мобильного телефона – ее получила Луиза Чалаташвили за жизнерадостный взлет ребенка над плавательным бассейном.  Приятным событием стало награждение внеконкурсным призом старейшего грузинского фотодокументалиста Серго Эдишерашвили. Все завершилось рок-концертом.
От первого дня осталось недоумение – точно такие фотографии будут отмечены на любом фотофестивале в мире. Но организаторы грозились представить грузинских фотографов.  Почему они не участвовали в конкурсе? Где наши собственные документальные кадры, репортажи и концептуальные предложения? Где наше лицо? И самое удивительное – старое здание шелкоткацкой фабрики прошлым летом оказалось в центре наводнения. Эти стены слышали крики о помощи, стоны погибающих людей и вой животных. В подвалах фабрики скрывались тигры, а на площади тысячи молодых людей и даже детей голыми руками выгребали грязь, чтобы очистить свой город. Почему конкурс не начался с этих фотографий? Неужели не хватило бы документальности, информационности репортажа или концептуальности?
Ответ напрашивается только один – в тех страшных кадрах был сильнейший жизнеутверждающий посыл. Это сегодня не модно!
Во второй день высокий вал KOLGA стал разливаться по разным районам в разные галереи.
В музее Карвасла открылась первая в Грузии персональная выставка Серго Эдишерашвили – классика черно-белой документальной фотографии. Мудрый взгляд на жизнь – эмоциональный, показывающий трагическую красоту момента, но дающий надежду и с уместным чувством юмора. Легко смотреть на разрушенный проспект Руставели, зная, как он красив сегодня. Но это исторический факт. Достойный взгляд Жиули Шартава, возможно, в последний раз выходящего из сухумского офиса. Доволен и спокоен за будущее двух народов Эдуард Шеварднадзе между русским Патриархом и грузинским Католикосом. Тихо «пилит» своего мужа короля испанская королева. Как на летающей тарелке улетает Пицунда. Увы!
Хочется подолгу вглядываться в каждую фотографию, но сценарий другой. Без одной минуты семь смотрительница зала гасит свет, давая понять, что пора перемещаться в другое место.
Следующие две выставки грузинских фотографов происходят в модном отеле Rooms.
Одна легкая изящная черно-белая – посещение Нью-Йорка – происходит в вестибюле ресторана. Посетители выставки после осмотра с бокалом шампанского выходят в изумительный зеленый двор отеля полюбоваться на зацветающую глицинию, выросшую в специально оставленной шахте старого лифта. На розы, оплетающие высокие металлические конструкции. Молодежь располагается на траве, солидная публика за столиками маленького кафе и на удобных диванах. Вокруг резвятся дети. Это райское место в центре загазованного машинами города радует каждого. Иностранцы, выпившие шампанское на каждой выставке, чрезвычайно оживлены в предвкушении последнего аккорда второго дня. В восемь часов вечера вся эта разморенная публика начинает спускаться в подземелье отеля – в подвалы под парковкой. В темном полуосвещенном сыром помещении между шуршащими целлофановыми шторами проходит выставка, которую коротко можно назвать «смерть». На фотографиях могильные памятники и цветы, разложенные на могилах. Чиатурские шахтеры, на ржавой вагонетке уезжающие под землю без всякой надежды вернуться, и наряженный в бальное платье гомосексуалист в грязной глухой деревне, которого наверняка убьют свои же.  А еще фотографии раздавленных трупов животных.
Это массовое сошествие из райского места в могилу было логичным завершением заказа на трагическую фотографию. На этот раз публика была в шоке!
Очень захотелось на воздух, подальше от модной тусовки. К живым людям на проспекте Руставели, которые любят и ценят жизнь.


Ирина МАСТИЦКАЯ

 
МАСТЕР ПРИТЯГАТЕЛЬНОГО ИСКУССТВА

https://fbcdn-sphotos-a-a.akamaihd.net/hphotos-ak-xpf1/v/t1.0-9/14322388_117566838702416_6869215855700247421_n.jpg?oh=5ff228cd3026ff2ab7eb4756be490834&oe=58384209&__gda__=1484094307_56ff897bfe3e68cfe86c8510b21c38f0

100 лет со дня рождения исполнилось видному
грузинскому художнику-карикатуристу
Андро Канделаки

Притягательным и эмоциональным искусcтвом издавна величают необъятный мир графики. Пишу, рисую – именно так переводится с греческого слово «графика». Китайцы считали, что линия в графических работах – это движение мысли и сердца. Притягательность объясняется тем, что глаза зрителя неотрывно следуют за движением мысли, а эмоция возникает от сути изображаемого. Искусство  графики многообразно: это карикатура и политический плакат, газетно-журнальный рисунок, книжные иллюстрации, рисованные фильмы, рекламы. И если в наше время в газетах и журналах редко встретишь рисунки и карикатуры, то еще в недавние времена это был, пожалуй, один из самых популярных жанров как в специализированных юмористических изданиях, так и в газетах, и журналах. Работы Андро Канделаки были не просто узнаваемы, их ждали, о них писали и рассказывали. Его произведения были меткими, злободневными, остро реагировали на события, они жили в ритме действительности и именно это придавало им особую ценность.
Андрей Канделаки родился 15 марта 1916 года. Но прежде чем мы расскажем о нем, хотелось бы вспомнить его родителей, их окружение и время, в которое им выпало жить.  Чем дальше отодвигается от нас, сегодняшних, прошедшая эпоха, тем интереснее вглядываться в судьбы людей, в то, как устанавливался новый режим, как порой беспощадно рушилось все привычное, как исчезали люди, неугодные власти, как часть населения вынужденно приспосабливалась к новым условиям, чтобы выжить, чтобы сохранить жизнь себе и близким.
Однако до резкого поворота колеса истории были годы, когда будущий отец Андрея Валерьян (все его называли Валико) вслед за старшим братом Виктором уехал из Кутаиси в северную столицу и поступил на филологический факультет Петербургского университета. Валико, как и его брат, прекрасно учился и в студенческие годы стремился  использовать каждую возможность увидеть и узнать мир. Он подрабатывал репетиторством, чтобы на каникулах путешествовать по Европе: только в Италии он побывал шесть раз. А в первый свой зарубежный вояж Валико отправился в качестве сопровождающего юного Петрушу Елисеева – сына известного предпринимателя Григория Елисеева,  владельца роскошных гастрономов на Невском в Петербурге и на Тверской в Москве. Они осмотрели достопримечательности Лондона и отправились в Париж, где Петруша Елисеев, улизнув от наставника, ринулся вкушать «запретные плоды» отнюдь не на Елисейских полях. Валико нашел юношу и срочно отвез в Петербург.  
Кто мог тогда предположить, что вскоре вся Европа станет ареной кровопролитной войны, а Россия будет объята пожаром революции, и придется забыть не только о путешествиях, но и о многом из привычного уклада жизни.
А пока Валерьян Канделаки после успешного окончания университета был назначен инспектором реального училища в Гатчину, небольшой город, уютно разместившийся под сенью строгого  Павловского дворца и  огромного тенистого  парка с зеркальными озерами. На улицах Гатчины еще можно было встретить прогуливающегося без всякой охраны великого князя Михаила с красавицей супругой, которую гатчинцы продолжали именовать «мадам Брасовой». Из-за морганатического брака с бывшей женой кирасирского офицера Михаил Романов лишился права на корону империи, но это не нарушало его счастья и покоя.
Гатчина еще жила спокойной и по-своему насыщенной жизнью того времени.  Недалеко от дворца находилось огромное поле, куда все от мала до велика сбегались смотреть на полеты летательных аппаратов. В свободные от полетов часы первые русские авиаторы играли с барышнями в парке в волан (так называли раньше бадминтон). В Гатчине в те годы жил Александр Куприн. Когда ему хотелось расписать пульку, он вывешивал над крышей своего домика пиратский флаг. По этому сигналу у него собирались гости, в числе которых был протоиерей Александр Александрович Калачев – известный всем в Гатчине, уважаемый и  любимый за благородство, интеллигентность и образованность.
Именно его старшую дочь – Марию Александровну полюбил с первого взгляда Валерьян Канделаки, встретив ее на балу.
Молодые поженились. В 1916 году родился Андрей.
С фронтов Первой мировой войны каждый день приходили тяжелые известия, потоком прибывали раненые Во дворце развернули госпиталь, с начала войны здесь медсестрой работала сестра Марии Александровны – Наденька. Наступил 1917-ый. Все перевернулось, жизнь словно бы потекла вспять. Гатчина несколько раз переходила из рук в руки. За спасение раненых офицеров, которых удалось укрыть от красных, Наденьку наградили Георгиевским крестом. А потом окончательно утвердилась диктатура большевиков. В суровом и голодном 1918 году в семье Валерьяна и Марии Канделаки появилась дочь Марина.
С каждым месяцем таяла надежда, что террору скоро придет конец. Семья Канделаки приняла решение ехать в независимую Грузию. Сначала обосновались в Кутаиси, где Валерьян Андреевич возглавил гимназию. После советизации Грузии, опасаясь репрессий,  семья приняла решение переехать в  Тифлис.
Валерьян Андреевич преподавал в промышленно-экономическом техникуме, работал над составлением русско-грузинского словаря железнодорожных терминов. В семье появилась еще одна дочь – Наталья.
– Папа скончался, когда мне было всего шесть лет, – рассказывает педагог русского языка и литературы на пенсии Наталья Валерьяновна Канделаки, – мама говорила, что если бы в 1933 году был стрептоцид, его удалось бы спасти. Мама, Мария Александровна, в течение лет ежедневно поднималась на Верийское кладбище, но и в безутешном горе она часто повторяла: «Это чудо, что Валико не арестовали, что мы можем пойти на его могилу».
Такое уж было время. Памяти отца Александра Калачева  правнуки могут поклониться на Мемориале жертвам сталинских репрессий в Левашовской пустыне в Санкт-Петербурге. Несмотря на гонения церкви, он продолжал вести службу, но в 1938 году с большой группой священнослужителей был арестован в возрасте 78 лет и погиб в тюремных застенках.
...Воспоминания о детстве, юности и молодых годах с числом прожитых лет расцвечиваются все новыми подробностями. Маленький эпизод давно прошедшего и, казалось бы, забытого вдруг наполняется деталями и красками, и понимаешь, откуда берет начало та или иная черта характера, та или иная склонность к чему-либо. Когда младшая сестра Андрея Канделаки Наталья вспоминает, каким был ее брат, что ей рассказывали о нем домочадцы, становится ясно, что умение фантазировать и видеть мир вокруг себя несколько иначе, чем другие, безусловно, крылось в его художественных способностях. И проецируя эти рассказы на обстоятельства того времени, когда не было карандашей и бумаги в достаточном количестве, когда игрушки заменялись ветками и камнями, а игры со сверстниками выявляли качества лидера, смелость и отвагу, яснее представляешь, каким был Андрей Канделаки.
Дворовые игры требовали не только физических качеств лидера, но и фантазии, вымысла. Умеющий придумать что-то интересное и необычное становился предводителем. Вот традиционных казаков-разбойников вытеснила новая игра «в кино»: перед «камерой» «артисты» разыгрывали мизансцены с погонями,  драками, перестрелками. Самой популярной была сцена убийства Бэлы Казбичем. Лермонтовскую героиню соглашалась играть сестра Марина, которая обычно претендовала  на роли атаманов и  других сорви-голов. Но после «съемок» начиналось самое интересное – просмотр «отснятого» материала. Андрей на длинной бумажной ленте рисовал картинки. Эту ленту он вставлял в коробку от папирос «Казбек» и медленно откручивая эти «кинокадры», рассказывал своим завороженным зрителям содержание фильма.  В домашнем архиве сохранился детский рисунок Андрея: настолько точно выполнены движения скачущего коня и всадника, что можно представить, с каким интересом дети воспринимали рисованное «кино» Андрея.
Естественно, что с таким ярко выраженным влечением к рисованию, он по окончании школы решил поступать в Академию художеств Грузии. 30-е годы. Все еще определяющим фактором являлась графа «происхождение». Андрей обозначил себя так: «из интеллигентов». Да еще пришел на экзамен в костюме и с галстуком. К экзаменам его не допустили. И он поступил в Закавказский институт инженеров путей сообщения. Однако рисовать продолжал. Веру в свои способности укрепляли уроки, которые он в юности получил от Иосифа Шарлеманя – известного графика и театрального художника, одного из основателей Академии художеств Грузии, профессора, руководителя факультета графики. Шарлемань был одним из представителей знаменитой династии художников и архитекторов. Именно его одобрительные отзывы о работах юного Канделаки вселили уверенность, что рисование – его призвание, его будущее. Общение со столь известным и очень интересным человеком много дало Андрею. Уроки Шарлеманя стали незабываемым периодом в жизни Андрея.
В 1935-ом его первую карикатуру приняли и напечатали в журнале «Нианги» (это был грузинский собрат всесоюзного «Крокодила») – популярнейшем издании того времени. Вполне можно считать этот год началом его последующей и очень успешной профессиональной деятельности, так как именно с этой карикатуры рисунки Андро Канделаки стали появляться почти в каждом номере журнала.
После смерти отца Андрею пришлось стать главой семьи. Чтобы заработать, он много, очень много работал: рисовал плакаты, лозунги. Художественные способности у него, конечно,  были от отца – большинство листов из сохранившихся в домашнем архиве бумаг Валерьяна Андреевича украшены рисунками. К тому же он был остроумным и очень веселым человеком. Андрей унаследовал обе эти черты – чувство юмора и дар рисовальщика.
В июне 1941 года Андрей Канделаки вместе со своими сверстниками ушел воевать. Воевал он не только как солдат, офицер с оружием в руках, он рисовал. Где мог и когда появлялась минутка и клочок бумаги – листок из записной книжки, пачка из-под крупы, конверт, обрывок письма – тут же рисовал. Для  многих вокруг него это был захватывающий процесс – появление на бумаге знакомых лиц и предметов. Он выхватывал из  военных будней самое главное – ежедневный солдатский труд, минуты отдыха, напряженное ожидание боя, драматичные минуты битвы. А еще – то, что вызывало особый восторг, – сатира на врага. Он рисовал под восхищенные оценки своих соратников, дарил им настроение. В архиве Андрея Канделаки – десятки зарисовок военного времени, на многих из них – даты. Незабываемые дни, месяцы и годы страшного испытания. Первый рисунок датирован летом 1941 года. Подмосковье, село Нахабино, август.  Впереди были долгих и трудных четыре года – до Победы. Закончил войну Андрей Канделаки в чине капитана.
И сразу после демобилизации вернулся к своему любимому делу – рисованию. И, как всегда, работал очень много и с большой отдачей. Годы труда отдал журналу «Нианги», заведовал отделами иллюстрации газет «Вечерний Тбилиси» и «Заря Востока», журнала «Дроша». Успешными и многолюдными были его персональные выставки в Тбилиси, Москве, далеко за пределами Грузии. Два альбома его работ «В шутку и кроме шуток» и книга «Улыбка художника» не задерживались на прилавках магазинов.
«Улыбка художника» – это точное определение сути его творчества. Потому что даже критические рисунки, скажем так, обличающие те или иные человеческие пороки, подсвечены улыбкой художника. Юмористические истории, которые сейчас назвали бы комиксами, наполнены забавными сюжетами. Все это «талантливо, зорко, взято из жизни», – как сказал на открытии персональной выставки в Москве известный художник-карикатурист Борис Ефимов.  Взято было из жизни родного Тбилиси, типажи его героев, их колоритные лица, манеры, особые жесты – все было знакомо, все играло и запоминалось. Это были смешные рассказы в картинках – курьезные и трагикомичные: бытовые сценки, случаи на улице, дома, на работе, в пивной и ресторане. Что важно: они понятны человеку любой национальности и даже возраста.
Пожалуй, одну из самых ярких по признательности оценок своего творчества Андрей Канделаки получил от знаменитого датского художника-карикатуриста Херлуфа Бидструпа. Побывав в Тбилиси, Бидструп познакомился с работами коллеги и в знак полного с ним «родства» оставил ему свой автопортрет-шарж с такой шутливой надписью: «Моему дорогому коллеге Кандструпу от вашего друга Биделаки».
Творчество Андрея Канделаки не ограничивается юморесками. Мир графики действительно необъятен и художник работал, можно сказать, почти во всех жанрах этого богатого по выразительности искусства. Великолепные книжные иллюстрации – с любимыми персонажами грузинских и русских народных сказок, героями произведений Чуковского, Маршака, Перро, братьев Гримм, создание рисованных мультфильмов. Пожалуй, достаточно назвать один из самых известных грузинских мультфильмов – «Свадьба соек», в создании которого художник принимал участие. Андрей Канделаки создавал красочные и очень привлекательные туристические карты, оформлял экспортные образцы винной и чайной продукции. В творческом портфеле художника и политическая карикатура – «едкая, разящая, большой обличительной силы. Карандаш А. Канделаки – карандаш реалиста, ему чужды стилизаторство и нарочитость. Ясность мысли, лаконичность и убедительность формы характеризуют стиль художника...». Так оценивал творчество Андро Канделаки академик, народный художник Уча Джапаридзе.
Рассказывая об Андрее, нельзя не сказать о семье, которую он создал. 12-летним мальчиком он влюбился в девочку, приезжавшую из Батуми в гости к его соседям. И эту любовь пронес через всю жизнь – жена Наталья Владимировна – стала его судьбой, его музой.  Старший сын Владимир – известный художник-живописец, младший Юрий – журналист, он автор и составитель сборника «Улыбка художника», подготовленного к 100-летию отца при содействии Министерства культуры Грузии. В книге представлено художественное наследие А. Канделаки, его биография, статьи о нем и его произведениях.
И все же рассказ о нем был бы неполным без упоминания огромного круга лиц, которые окружали его всю жизнь. Среди его самых близких друзей – друг с детских лет, известный художник-карикатурист Гиви Ломидзе,  блестящий иллюстратор «Витязя в тигровой шкуре» Серго Кобуладзе, искусствовед Игорь Урушадзе. Сколько теплых воспоминаний, сколько слов любви и искреннего расположения посвятили ему дружившие с ним люди искусства и спорта, литераторы и музыканты!  
С творческим наследием художника можно познакомиться в Интернете благодаря деятельности сотрудников Национальной парламентской библиотеки Грузии. В рамках проекта «Пиросмани» в цифровом музее искусств Национальной библиотеки представлены два обширных сайта художника.
Светлое, полное юмора и любви к людям, к родным лицам, любимому городу с его неповторимым колоритом творчество Андрея Канделаки не подлежит старению. Жизнь художника продолжается в его творениях.

 
ИЛЬЯ ЗДАНЕВИЧ КАК НОСИТЕЛЬ ИДЕИ АВАНГАРДА

https://lh3.googleusercontent.com/E8JhAlN8Y5pSoss6dZsBFfn3msxwDB1Ly38fpVLTwjbKl5n3KP_qDhoglBuKVK-3YKNT_vzLZVE-257C7agDI-a7gbISzcRDpnQilEJEK0slWvC2QukF1x0TCzURb-y7q12alCpkhFMrlCE7XsWqaBbeg6ll7UebgY8kv6v7qaJP0bxu7ybpcNlzF66ofN6-uZ0UpQcuWI7KkgSxLaPt_uBYwT0SGm808grQaYRRD6OYSoyxry91CbT-vpaMELuvwu9ncHx6AsiD75O_f8Zjm-dEzeZlbig4XTy3L_ou_dFSDeImHjluszrGzgX-Yw6fzlkSg-VoiNsdmMECUsF1vgkzG0usNiwC48FJ-4C3JoupKzD0oGfSveUTtQvletM8zr61Kjml7q2LAUG8xnay8z7PbIwbMBsi32URCs2haZ1bGg3RovRbiOTyk8UQaGEwiU8ipj_810SxEIMP0q-z3TzG5YFdTqIUU_Un9SW_GwQzFTKqo3yUFkYRI0cTZZD-8LRm4HWhEZNSlh1CLXuUjDtf1_NGMyHEJH7VJDdfavGX_o4I5rbTIeENEgEmE_sAGzRLPVDH6ehyPsklGpx6N51JP7X5pjQ=s125-no

К Международному дню музеев, который уже полвека (с 1977 года) отмечается во всем мире 18 мая, – прославленный  Государственный музей изобразительных искусств имени Шалвы Амиранашвили приготовил сюрприз: выставку авангардистов, посвященную  поэту, писателю, художнику, издателю, одному из лидеров русского футуризма, теоретику авангардизма и дадаизма Илье Михайловичу Зданевичу.
У посетителей выставки буквально глаза разбегались – столько интересного, уже знакомого знатокам изобразительного искусства и литературы,  а также нового, впервые представленного на суд публики, было собрано в этой  экспозиции. Огромный культурный пласт,  неповторимая, дерзкая эпоха, разрушающая художественные стереотипы и каноны, прокладывающая тропы в новое, неизведанное. В этой дерзости и эпатажности, в удачных и менее удачных экспериментах, бесконечно возникающих и распадающихся творческих объединениях, в смелых декларациях был залог революционного и эволюционного развития искусства – и не только искусства...
В музее изобразительных искусств (в структуре Национального музея Грузии ), которым в течение 30 лет руководил выдающийся грузинский ученый-искусствовед Шалва Амиранашвили, собрана поистине уникальная коллекция русского авангарда, в том числе – тифлисского. Ее истоки – в 1918-20-х годах, когда Тифлис стал убежищем, «Ноевым ковчегом», «ладьей аргонавтов» для самых талантливых и свободных духом. Как пишет Т.Никольская, «за годы революции и Гражданской войны в гостеприимную Грузию съехалось множество поэтов, художников, актеров из российских городов – в том числе немало и знаменитостей из столиц. На короткое время Тифлис превратился в европейский культурный центр, очаг русской культуры за пределами России».
Выдающуюся роль в культурной жизни этого периода сыграл тифлисец Илья Зданевич (по-футуристски  – Ильязд), вместе со старшим братом, художником Кириллом Зданевичем  возглавивший после революции тифлисский  авангард и организовавший группу футуристов «41°», в которую входили также поэт Алексей Крученых и поэт, художник, театральный режиссер Игорь Терентьев. К ним примыкали  поэт Колау (Николай) Чернявский, армянский поэт, называвший себя восточным футуристом, Кара-Дарвиш (Акоп Генджян) и молодые тифлисские художники.
Так что определенная часть экспозиции  отражала, естественно, деятельность самого Ильи Зданевича и его товарищей-футуристов. Уникальные дневниковые записи Ильязда,  посвященные Нико Пиросмани и содержащие длинный список вопросов легендарному  художнику-примитивисту – увы, так и не заданные ему, а также различные издания, афиши...  Одна из них, датированная 20 января 1918 года, от имени творческого объединения «Синдикат футуристов» оповещает о вечере заумной поэзии, на котором Илья Зданевич должен был прочитать доклад на тему «Заумная поэзия и поэзия вообще», а Софья Мельникова – выступить с чтением стихов поэтов-футуристов Давида Бурлюка, Елены Гуро, Василиска Гнедова, Ильи Зданевича, Алексея Крученых, Велимира Хлебникова. После доклада о заумной поэзии предполагался диспут под председательством грузинского поэта Сандро Канчели. В диспуте принимали участие художник Зигмунд Валишевский, поэт Сергей Городецкий, организовавший в Тифлисе в 1918 году «Цех поэтов», «голубороговцы» Григол Робакидзе, Тициан Табидзе, Паоло Иашвили и другие. Другая афиша объявляет о четырех лекциях «футурвсеучбища», которые проводились в аудитории «Фантастического кабачка»  по понедельникам в феврале и марте 1918 года. Лекции об итальянском футуризме читал все тот же Ильязд.    
Среди экспонатов – объявление об открытии подписки на ежемесячный журнал искусства и литературы «Аrs» (1918-1919 гг.). Он объединял на своих страницах литераторов России, Грузии и Армении, относившихся  к различным направлениям  – символизм, акмеизм, футуризм. Среди авторов этого издания – один из его редакторов Сергей Городецкий, Нико Бараташвили, «голубороговцы» Валериан Гаприндашвили, Григол Робакидзе, символист Андрей Белый.   
Украшение музейной экспозиции – знакомые, любимые всеми работы Пиросмани, которого авангардисты называли «совершенным французом» и сравнивали с  французским художником-примитивистом Анри Руссо.
Обратили на себя внимание посетителей портреты поэта-символиста Константина Бальмонта работы Льва Бруни и футуриста Колау Чернявского кисти Кирилла Зданевича. Обе работы довольно известны в художественной среде.
Удивительно, что, используя только голубой цвет, Лев Бруни создал точный психологический портрет Бальмонта – выразил его чуткость, нервность, высокомерие и некоторую отчужденность. Глаза-щелочки, как бы отталкивающие и не впускающие в душу, заставляют вспомнить его стихотворение, в котором есть такие строки: «Можно жить с закрытыми глазами, Не желая в мире ничего, И навек проститься с небесами, И понять, что все кругом мертво...»
Любопытная информация: именно под влиянием Константина Бальмонта художник-авангардист Лев Бруни создал иллюстрации к поэме Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре».  Две акварели, «Плач Тариэла» и «Бой Автандила», экспонировавшиеся на выставке объединения «Мир искусства» в 1915 году и принесшие автору первую известность и первый коммерческий успех, приобрел некий грузинский князь. Там же выставлялся и «голубой  портрет» К.Бальмонта. Лето 1915 года Лев Бруни провел в горах Хевсурети, где создал серию рисунков «Воспоминания о Хевсурети» и посвятил ее своему другу поэту Михаилу Зенкевичу.
Несколько первоклассных  работ Кирилла Зданевича – создателя «оркестровой живописи» – позволяют оценить масштаб дарования художника, полифонию «звучания» его красок. Особенно впечатлили два его натюрморта, совершенно разные по настроению и манере письма.
Первый, датированный 1919 годом, – это невероятная радость бытия, чувственность, опьянение жизнью, ее запахами, цветовой палитрой. Яркие цветы, свежие фрукты – нам кажется, что мы ощущаем их дурманящие летние ароматы  – и бутылка вина. Это ли не мечта эпикурейца?
А вот другой натюрморт, написанный в нежных тонах (20-е годы прошлого столетия). Легкий, воздушный, рождающей ощущение акварельности. Здесь не брызжущая через край радость жизни, а скорее – созерцательность и умиротворенность. Чайный прибор и стопка книг – тут читается скорее «интеллектуальный» контекст.
Десятыми годами XX столетия датируется эффектное кубистическое «Ню» Кирилла Зданевича, испытавшего, как и многие его собратья-художники, влияние кубофутуризма.
На выставке были экспонированы работы участников художественного объединения «Метод» – последователей проекционизма (направление в российском изобразительном искусстве 1920-х гг.) Климента Редько и Александра Тышлера, а также таких известных художников, как Василий Кандинский, Наталья Гончарова, Михаил Ларионов, Казимир Малевич, Адольф Мильман, Ольга Розанова, Роберт Фальк.
Картина Роберта Фалька под названием «Бумажные цветы» (1918), в которой синтезированы традиции Поля Сезанна, элементы кубизма и стиль русского примитива, и постимпрессионистический «Пейзаж» (1910-е годы) мгновенно притягивают взоры посетителей выставки насыщенной колористикой,  контрастностью красок, эмоциональностью и ощущением неуловимой грусти. Можно было сравнить эти работы и более поздний «Пейзаж с кораблем» (1929), выполненный художником в приглушенной, темной цветовой гамме.    
Гордость музея – работы одного из основателей абстракционизма Василия Кандинского: «Картина с кругом. Первая беспредметная» – из первых абстрактных работ художника, созданная в 1911 году, – и «Черный штрих» 1920 г.  «Лучшие произведения Кандинского – это поистине картины сотворения миров, где краски звучат могучим оркестром, образуя в то же время стремительно летящие, вращающиеся, вибрирующие формы. Все вместе это – сама Жизнь», – пишет автор научного исследования «Метафизика цвета» Л.Миронова. Эти слова имеют самое непосредственное отношение к картинам В.Кандинского из тбилисской коллекции.
– Такая многообразная выставка коллекции авангардного искусства проводится у нас в первый раз, – рассказывает автор проекта и куратор выставки искусствовед Нана Шервашидзе. – Раньше были отдельные выставки грузинских художников Ладо Гудиашвили, Шалвы Кикодзе, Давида Какабадзе – тогда выставлялись их авангардные работы. В 1989 и в 2009 годах были организованы выставки Ильи и Кирилла Зданевичей. Но вся коллекция, в полном объеме, представлена действительно в первый раз. Причем многие из этих работ никогда еще не выставлялись. К примеру, литографии Михаила Ларионова, Натальи Гончаровой, Казимира Малевича к футуристическим книгам Алексея Крученых и Велимира Хлебникова «Игра в аду»,  «Мирсконца», «Пустынник и пустынница».
Мы знаем,  что авангардное искусство – это всегда что-то новое, интересное, вызывающее эпатаж. Но для меня было особенно важно представить на выставке грузинских художников того периода (общеизвестно, что после 1932 года эпоха авангардистов  завершилась) в контексте западного авангардного искусства. Как они смотрятся, насколько интересны их искания? В области абстракционизма я не знаю фигуры выше Василия Кандинского – в нашей экспозиции две изумительные картины этого мастера и  рядом – работы грузинских художников Ладо Гудиашвили, Давида Какабадзе, Шалвы Кикодзе, которые смотрятся на уровне, не хуже, а может быть, в чем-то  и лучше, чем Кандинский. Что показывает: потенциал нового искусства у грузинских художников был огромным. Увы, в этом направлении данная культура не могла развиваться – она была обречена. Давид Какабадзе больше практически не делал живописных работ, переключившись на декорационное искусство и графику. Правда, в 1949 году он создал потрясающую картину «Элеватор в Поти», но это уже нечто совершенно другое –портрет эпохи тоталитаризма. Образ злого гения,  который подавляет окружающий мир, закрывает, затеняет собой море, небо, землю – все вокруг. Это способ выразить на языке соцреализма идею того, что ты не приемлешь.
Конечно, авангардисты сопротивлялись изысканному художественному языку «Мира искусства»,  импрессионизма, но создавали при этом искусство интеллектуальное. На поверхности иногда не видно, что хочет выразить художник. Кто-то может заявить самонадеянно: «А что тут такого?  Я тоже так могу!» Но за этими экспериментами – глубокая философия мира, отношение к новому порядку жизни. Эти люди мыслили свободно, что было совершенно не нужно диктаторскому режиму в Советском Союзе, Германии, Испании. Поэтому естественно, что потом они тоже оказались жертвами тоталитаризма. Как нынешняя молодежь может увидеть это, уловить нюансы? Но они видят! Если вы, к примеру, не можете поймать суть того, что хотел выразить Василий Кандинский, создавший в своем творчестве образ нового мирового порядка, то... любуйтесь цветом. Кто-то говорит: «Красиво, как радуга!» Ну, не хочешь понимать иначе, понимай хотя бы так – это красиво! Да, красивость – плохое слово. Хотя, к примеру,  тот же «Расстрел повстанцев» Франциско Гойи– ужасно, но красиво! Ужас тоже должен быть красиво передан, не так ли? Знаменитые голландские натюрморты с растерзанными тушками кроликов  –  это тоже красиво, и должно быть таковым. Но если ты постараешься и захочешь вникнуть в подтекст и если у тебя есть какое-то образование,  то в самой простой картине  –  к примеру, яблоко лежит на столе – откроются какие-то глубинные смыслы, суть вещей.
– В вашей экспозиции были представлены графические работы неизвестного автора 10-х годов прошлого века. Вы можете сделать какое-то предположение, кто он?  
– Два года назад мы проводили инвентаризацию в отделе русского искусства и неожиданно обнаружили рулон с этими графическими листами, выполненными в технике акварели и коллажа в 1910-е годы. Я думаю, эта находка как-то связана с историком искусства и археологом Дмитрием Гордеевым, который некогда возглавлял отдел русского искусства. В 1910-е годы он был очень близок к футуристам-заумникам, был редактором «Арса». В 1918 году в здании редакции этого журнала было выставлено 145 работ художников-авангардистов.  Я думаю, эти листы неизвестного художника – из архива Гордеева, он их тщательно спрятал за стеллажами. Если бы мы не разобрали этот стеллаж, то ничего бы не нашли.    
– Экспозиция, которую вы посвятили Илье Зданевичу, выходит за рамки периода авангарда...
– Да, это так. К примеру, «Бубновый валет» многие не считают авангардом, а как бы подготовительным периодом. У нас не такая уж большая коллекция авангардистов, поэтому мы решили представить не только их, но и предшественников этого направления и более поздние работы, в которых еще проявляются элементы авангардизма. К примеру, произведения Александра Тышлера, Александра Лабаса и  Климента Редько – это поздний авангард,  период группы «Метод». В нее входили С.Лучишкин, С.Никритин, М.Плаксин, К.Редько, Н.Тряскин, А.Тышлер и др. Они стремились передать живописными средствами сложные физические явления, ставшие достоянием цивилизации в результате научно-технического прогресса.
В нашей экспозиции есть одна работа Василия Шухаева – натюрморт. Он был основоположником неоклассицизма, но авангардизм был таким заманчивым, ему так хотелось выйти за рамки классицизма и почувствовать себя свободным! Так что даже Василий Шухаев не устоял. Почему-то эта работа очень редко выставляется, как нехарактерная для художника. Хотя, как мне кажется, именно нехарактерное наиболее интересно.
– В экспозиции представлены очень интересные работы Кирилла Зданевича.
– С него собственно и начинается грузинский авангард. В 1917 году у Кирилла Зданевича прошла первая выставка, где он представил свою оркестровую живопись. Кирилл – очень интересный художник, он в постоянном поиске, для него характерно стилевое разнообразие. И все-таки никого нельзя поставить рядом с Ильей Зданевичем. Он главная персона авангардного мышления, носитель идеи авангарда. В 60-е годы в искусствоведческий обиход вошел термин «авангардисты». А они в свое время называли себя футуристами. Что такое авангардная культура? Это мироощущение. Это намного глубже, чем просто сделать рисунок, – это новый подход к реальности. И его нес в себе именно Илья Зданевич. От Ильи, Алексея Крученых и Велимира Хлебникова берут начало и искусство Кирилла Зданевича, и будетляне, и заумь. В авангарде Илья Зданевич – одна из значительнейших фигур. Но для него было характерно переплетение авангарда и архаики.  Это проявляется и в его литературных произведениях, и в его суждениях. Не может существовать авангард без осмысления прошлого. Это же была игра! Но начиная игру во что-то новое, ты должен от чего-то отталкиваться. Ты стоишь на этих традициях, что замечательно проявляется у Ильи.  
У нас хранятся очень интересные материалы, связанные с Ильей Зданевичем. Большое спасибо искусствоведу Ирине Дзуцевой и супруге Ильи Зданевича Елене Дуар-Мере, которая передала в дар нашему музею очень ценные документы, дневники Зданевича, материалы парижского и тифлисского периодов. Могу утверждать, что Илья Зданевич дает вдохновение. Когда соприкасаешься с ним, у тебя начинают рождаться новые идеи и проекты, появляются силы, энергия. Для меня Илья Зданевич – словно муза, огромнейший, многогранный  человек. Он еще и создатель новой авторской книги – книги художника. Мы стараемся идти по его следам. И возникает ощущение, что ты соприкасаешься с эпохой. Несмотря на отсутствие яркой красоты, Илья влюблялся в первых красавиц Москвы, Парижа, Тифлиса, и они тоже любили его. А какие письма он пишет Софье Мельниковой! Такой авангардист и такие романтические письма! Мы хотим это тоже издать и тоже необычным образом, в стиле Ильязда.
– «Абстракция» итальянца Освальдо Личини – это единственная работа в вашей коллекции, принадлежащая художнику-авангардисту, работавшему на Западе. Расскажите о нем, пожалуйста.
– Я видела его работы в Римском музее современного искусства. У Личини очень мало абстрактных работ,  и наша оказалась одной из лучших. Личини работал в абстрактном стиле небольшой промежуток времени, а позже увлекся сюрреализмом.
У нас очень богатая коллекция именно русских авангардистов. И когда в Москве шла работа над трехтомной энциклопедией русского авангарда, я послала наши файлы. Автор этого уникального издания Андрей Сарабьянов отметил  богатство нашей коллекции,  и наш музей вошел в энциклопедию в качестве хранителя русского авангарда. Трехтомник «Русский авангард» – действительно изумительное издание, в нем содержится не только огромная информация о русском авангарде, но и о том, что соприкасалось с ним: художники французские, грузинские и т.д., разные течения  и т.п.
Выставкой не ограничивается авторский проект Наны Шервашидзе – в июне состоится  научная конференция «Идеи авангарда в литературе и изобразительном искусстве».  Проект спонсирует Министерство культуры и охраны памятников Грузии.

Картины, репродукции которых использованы в материале, хранятся в коллекции Национального музея Грузии.       


Инна БЕЗИРГАНОВА

 
АЛЕКСАНДР ФЛОРЕНСКИЙ: БЫТЬ, А НЕ КАЗАТЬСЯ

https://lh3.googleusercontent.com/htv8r1d6sps8WxtP-LeQ0N-BrtYkGAPJTT-B8_77cG8wftgerlBND6DyBlcRKVoZbVK_Sxo9u5wz69Ue0GISV8DFV61e3JNGxG076jMaCsVeZlR6JJFmbp4BBZuQZzuzeblCvOtepg0jiD5cB1EGbkfGfTi0PchO7RvtWqGzJtPCePqdYjIaa-vidcfunROcWU19AY3XJEiFe1wkuVOiBXY0dUgalq0x8UQdtqxnUHDU_UFDthuslJL2k7vOaZTW71r8V90Bte8tCuXqX-XWvb0Ny13-jCCFg32V_yI8CYsO9x9ytXKYDJ2wMmKAMoxh6Z0jCBuatsU6vAA6cmo0A5cjoye2K9PiplpkV9Si8FzgoXMqQR36q95ID5gCszolkg42u0y5GakedevyWHcT_Jan-iTw_3R1kNNIUS3VpXwmS6BXYYtyvvX4plXLGFtSOuiU-ZC1z38VH9UXBpM_j67DB6BL8fT5SwkjAw4_qZsn7DIK5XcFhqn1t6A92K0y8p0NMmUf4xj-DGvJ1ahl_uXb8x64DX7punvDAViJZSFetorTMVCDavkJvYSN1C7EI4xu=s125-no

Я познакомилась с Александром Флоренским в октябре 2011 года.  Снимала телевизионный сюжет про «Тбилисскую азбуку» и про любовь ее автора к грузинской земле. Тогда же и выяснилось, что этот известный питерский художник, который создал на родине нашумевших «Митьков», сотни притягательных своей непосредственностью и искренностью картин, а также проиллюстрировавший культовый трехтомник Сергея Довлатова, не такой уж и питерский. А больше, чем некоторые, тбилисец.                           

Случайного ничего не бывает

Прапрадед Флоренского был военным врачом во Владикавказе. А его сын, тезка художника Александр Флоренский учился в Тифлисе, в первой гимназии, после окончания которой отправился в Санкт-Петербург учиться на инженера путей сообщения.
– В Петербурге мой прадед встретился с моей прабабушкой, своей женой. Она была уроженкой Сигнахи, жила в Тифлисе. Ее звали Ольга Сапарова. Родом она была из знатной богатой армянской семьи, владеющей недвижимостью в Сигнахи и Тифлисе. Кстати, поговаривали, что приказчиком отца прабабушки в молодости был Александр Манташев, будущий миллионер. Он пытался свататься к одной из его дочерей, но ему гневно отказали. Так вот, в Петербурге Ольга Сапарова училась на курсах, тогда было модно девушкам ездить на учебу в столицу. Ей было лет девятнадцать или двадцать, наверное. И я подозреваю, что они познакомились именно на почве того, что оба были из Тифлиса.
В Петербурге Сапарова и дала согласие на брак. Но, решив выйти замуж за русского, она испортила отношения со своей семьей, – вспоминает историю своих предков Флоренский. – И всю жизнь от этого очень страдала. Вернувшись после учебы в Тифлис, они поженились, у них было семеро детей. Один из них, старший, Павел Флоренский – крупнейший представитель религиозной философской мысли, ученый-энциклопедист, священник. В 1937 году он был расстрелян на Соловках.
– А младший сын, мой дед, Андрей Александрович, был крупным военным инженером, руководителем конструкторского бюро и специалистом по корабельным и береговым орудиям. Он был лауреатом Сталинской премии, будучи беспартийным и братом репрессированного философа. Хотя все время ожидал, что его тоже посадят. Все равно же ценные кадры оказывались в тюрьмах и лагерях. Видимо, очень хорошие пушки изобретал… Кстати, жил он на улице Николаевская (она же Калинина, Джавахишвили). Там же его и отпевали в церкви Александра Невского. Ныне на этой же улице – Джавахишвили – сейчас живу я.
– Это не похоже на случайность…
– Случайно ничего не бывает. Я так считаю. Кстати, в Грузии у меня есть троюродная сестра. Это скульптор Марина Иванишвили.
– А когда вы впервые попали в Грузию?
– В Грузию я впервые попал в 1982 году, как только закончил институт. Тогда мы с женой и одним приятелем объехали всю Грузию. Я познакомился со своими родственниками. Нам все очень понравилось. Мы даже были в Сванети. А потом в Грузии наступили тяжелые времена. Но в 1994 году, кажется, в Петербурге обосновался художник Котэ Джинчарадзе. Мы с ним очень подружились. Жил он там лет пять. И все это время я говорил ему: «Костя, надо поехать в Грузию!» А он отвечал: «Нет, еще рано! Там у нас света нет, воды». Но вскоре он вернулся на родину и в 2007-ом написал мне: «А теперь уже можно! Теперь у нас свет горит, вода идет!». И мы с женой и еще одним художником отправились в Грузию.
Котэ Джинчарадзе принял питерских художников в своем знаменитом доме в Раче. Это столетний дом деда Котэ, который он превратил в т.н. гостевой дом для художников и назвал его Arteli Racha. Флоренские провели в этом месте 10 дней. Там же гостили и работали грузинские художники. Позже в Тбилисском музее «Карвасла» состоялась их коллективная выставка. После того визита в Грузию у Александра Флоренского созревает мысль обосноваться в Грузии.
– Мы решили обзавестись тут скромной квартиркой. Стали просматривать интернет. В это время Костя искал квартиру для своей сестры, и заодно интересные варианты показывал и нам. Таким образом совершенно случайно, но я считаю, абсолютно логично, он прислал фотографию одной квартиры на улице Джавахишвили и сказал, что надо брать.
Позже выяснилось, что дом стоит в ста метрах от жилья художника Михаила Шенгелия, а еще в этом районе живут художники Ушанги Хумарашвили и Олег Тимченко. Так что недолго думая, Флоренские купили эту квартиру.
Шел 2008 год. Александр Флоренский приехал делать ремонт в своей новой тбилисской квартире как раз в разгар августовского конфликта.
– Садясь в самолет, я совершенно не знал, что идет война. Это был последний прямой рейс из Петербурга. Прилетел, меня встречает Вахо Бугадзе и объясняет, что началась война. А у меня рабочие с апреля работают, ну так по-грузински – выпьют, закусят, песни споют и уйдут (улыбается). Они все клялись, что к моему приезду все будет готово. Приезжаю, стоят все в краске, ничего не готово. Ну я стал жить у Миши Шенгелия и подгонять их. При этом шла война. А у меня комплекс вины. «Вдруг танки на Тбилиси пойдут...» Я говорю им: «Давайте бросим ремонт, война ведь!» А они – «Зачем, все нормально, работаем». Так что закончили ремонт ровно к концу войны. И 21 августа я улетел обратно. В аэропорту огромные пробки были, ничего не летало две недели. И я был даже уверен, что мне в аэропорту придется спать неделю на полу. Но приезжаю – все в полном порядке. Стоит мой самолет. Думаю, ну сейчас мне в рожу плюнут в этой будке с моим паспортом или в спину что-нибудь скажут. Нет, говорят, счастливого пути! И улыбаются. Это, конечно, запомнилось…

Рождение «Тбилисской азбуки»

С тех пор ежегодно Александр Флоренский весной и осенью приезжает в Тбилиси и работает здесь. А в 2011 году даже решил подарить горячо любимому городу особенный подарок – «Тбилисскую азбуку». Это своеобразный и занимательный путеводитель по самым известным местам столицы Грузии, начинающийся на все 33 буквы грузинского алфавита. Простые и увлекательные зарисовки карандашом были снабжены полезными и остроумными справками и комментариями автора.
– Как появилась идея создать «Тбилисскую азбуку»?
– Все началось с Иерусалима. Идея была не моя, я ее украл. Поэтому я пишу в каждой книжке об этом.
– У кого?
– У иерусалимского поэта и гида Михаила Короля. Мы с ним подружились в Иерусалиме. Он замечательный гид, знает в Иерусалиме абсолютно все. Т.е. благодаря ему я теперь знаю в Иерусалиме такие места, о которых не подозревают даже местные, живущие там десятки лет. И, когда мне пора было уезжать, он говорит: давай, мол, какую-нибудь совместную книгу сделаем. Ты – художник, я – поэт. В итоге Король сочинял стихи и выбирал объекты, а я их рисовал. И как-то я подумал: как странно – я в Иерусалиме второй раз в жизни, и я рисую «Иерусалимскую азбуку». А в любимый Тбилиси я летаю два раза в год – надо бы сделать «Тбилисскую азбуку».
Подумал и сделал. Но к «Тбилисской азбуке» Флоренский решил не привлекать поэтов, а сам написал авторские тексты. Друзья помогли ему с грузинским алфавитом. После чего Флоренский вдоль и поперек обошел Тбилиси и зарисовал любимые места в своей книге. Выставка этих рисунков состоялась в кафе «144 ступеньки». Именно тогда нашелся и издатель «Тбилисской азбуки» – издательство «Диогене». А позже печать дополнительного тиража профинансировали и питерские меценаты.
Почти следом появились «Азбуки» Санкт-Петербурга, Воронежа, Черногории. В октябре, по словам художника, будет издана «Нью-Йоркская азбука». Кроме того, Флоренский нарисовал книжку «Путешествие из Мурманска в Киркенес». В ней художник немного отошел от формата азбуки и сконцентрировался на интересных маршрутах путешествия, не привязываясь к алфавиту. Такой же проект он планирует сделать о Грузии и назвать его «Путешествие по Грузии». В планах Флоренского переиздание «Тбилисской азбуки», потому что тираж весь был молниеносно распродан.
– А «Азбуку» какого города вы с удовольствием написали бы?
– Список бесконечен. Но моя мечта – Марокко.
– Почему?
– Не знаю. То есть, я знаю. Потому что Матисс очень много рисовал в Марокко, а мне очень нравится Матисс. И я бы хотел поехать, к примеру, в Танжер и нарисовать «Путешествие по Марокко».

«Митьки»: от фурора к позору

Но задолго до всего это Александр Флоренский был известен у себя на родине, как один из создателей группы «Митьки». Эта группа из Санкт-Петербурга сложилась в 1980-е годы и быстро переросла в массовое движение, объединив художников, музыкантов, поэтов и писателей. «Митьки» стали некой визитной карточкой ленинградского неофициального искусства последних десятилетий XX века. Их живопись представляла собой такой «городской фольклор», с открытым и несколько простодушным взглядом на жизнь, в котором раскрывалась поэтичность и красота повседневности. «Митьки» экспонировались на выставках, снимали фильмы, выпускали газеты, писали музыку, гастролировали по миру.
– Александр, а что стало с «Митьками» сегодня?
– Сегодня с «Митьками» полный позор. Из тех, кто когда-то был «Митьками», остался один Митя Шагин, который прочно сел в середину, набрал каких-то новых левых людей и смешит народ непритязательными шутками. Причем он на самом деле не глупый человек. А когда-то это была компания утонченных, интеллигентных, образованных людей. Но вот некоторые черты характера, такие как любовь к славе, затмили разум когда-то талантливого художника, я бы так сказал. И Господь за это наказывает – лишает таланта, как со всеми это бывает. Поэтому от сегодняшних «Митьков» я стараюсь открещиваться как только могу, уже лет десять.
– А правда, что у вас хранится запись концерта Виктора Цоя у «Митьков»?
– Да. Это был концерт у меня в мастерской, который я записал на советский кассетный магнитофон. Как оказалось, там была пара песен, которые нигде не были записаны. Эту запись я передал сыну Вити, которого я в последний раз видел, когда Витя кормил его с ложки. Ему было 6 месяцев. И вот спустя двадцать семь с половиной лет звонок в дверь. Входит человек, метра два ростом, с такой легкой сединой и объясняет, что он Саша. Он оцифровал эту запись и передал мне диск уже в оцифрованном виде. Так что теперь уже не пропадет! Но пока издавать не спешит. Я пообещал ему, что не буду выкладывать в интернет, он просил. Думаю, что это должен быть диск тиражом около тысячи экземпляров – для узкого круга друзей, чтобы раздать всем участникам события. Ведь в тот день у меня собралось очень много друзей. Это был апрель 1985 года.

Никогда раздельно

Несколько ранее, а точнее в 1977 году, Александр Флоренский встретил свою супругу, тоже художницу Ольгу Флоренскую. Молодые люди познакомились в институте, на первом курсе. С тех пор рука об руку успешно идут как по жизни, так и в творчестве.
Эту любовь к живописи переняла и их дочь Екатерина Флоренская – также известная питерская художница. С недавних пор семья Флоренских приобрела в исторической части грузинской столицы мастерскую с великолепным видом на город, где все члены творческого семейного коллектива трудятся над созданием своих произведений.
– Александр, не трудно уживаться с супругой-художницей?
– Да нет! У нас как-то это решилось. Потому что каждый из нас делает собственные вещи. Рисуем на бумаге и на холстах самостоятельно, а вот объекты всегда делаем вместе. Никогда раздельно. И это не из вежливости, а потому что там все очень сложно и должен быть двойной контроль качества.
– А что вам ближе всего? Графика, живопись, скульптура, арт-объекты…
– А над тем и другим я работаю с одинаковым тщанием. Это упрощенно преподносил Лев Толстой: вот человек сначала попашет, посеет, покосит траву, а потом пойдет, напишет симфонию (что-то в этом роде). Потому что объекты часто связаны с физическим трудом и очень серьезной работой. Живопись – в меньшей степени. Но, чтобы подняться в мастерскую на Мейдан порисовать, тоже труд нужен – высоко очень. И в Петербурге у нас мастерские в мансардах, куда подниматься надо на шесть этажей, без лифта. А для объектов, которые мы делаем на даче под Петербургом, у нас в сарае дрели, болгарки, электрические пилы, дисковые пилы…
– Внушительный арсенал!
– Да, потому что иногда надо использовать и такие инструменты для создания наших объектов. В основном мы работаем со старыми вещами, найденными на помойке или купленными на блошином рынке или в антикварном магазине. Это обычно ящики, цилиндры, сосуды, жестяные банки. Бывает, что-то тут прикуплю на тбилисском Сухом мосту и везу в Питер. Создание некоторых объектов занимает несколько лет. А потом наша задача не распродать их по одиночке, а передать какому-то музею целиком, а это непросто. Но удается иногда.  В квартире и мастерских они уже не помещаются, поэтому их, как котят, куда-то надо пристроить. Когда за деньги, когда бесплатно, если музей – то можно подарить.
– А привезти эти объекты в Грузию не думали?
– А в Грузии пока такого музея нет. Вот я и жду появления такого музея, который захочет принять в подарок какие-то наши произведения. Да и вообще, все, что я делал в эти годы в Грузии, я увозил в Петербург. А вот с прошлого года мои работы уже назад не увозятся. Потому что я принял решение: все, что здесь делаю – не увозить. То есть сформировать грузинскую часть наследия. Чтобы, если я помру, здесь что-то осталось. Потому что это абсурдно: я здесь живу и здесь нет моих работ. Если только в частных коллекциях, и то немного... Тем более в глубине души я уже считаю себя отчасти тбилисским художником.

Дань Пиросмани

За последние годы Флоренский и правда стал неотъемлемой частью грузинских живописцев. Дружбой с художником, чьи работы хранятся в Русском музее и Третьяковской галерее, гордятся такие известные тбилисские мастера живописи, как Ушанги Хумарашвили, Темо Джавахишвили, Мамука Цецхладзе, Вахо Бугадзе, Михаил Шенгелия, Михаил Гогричиани, Котэ Сулаберидзе, Муртаз Швелидзе и другие.
– Александр, кто, на ваш взгляд, самый интересный современный грузинский художник?
– О! Это все мои друзья.
– А из молодого поколения?
– Двух молодых художников я считаю очень серьезными, которые, может быть, я много беру на себя, но считаю, что в какой-то момент они были даже моими ученицами. Это Туту Киладзе и Тина Чхиквишвили. Я считаю, что у них большое будущее. Особенно развернулась Туту Киладзе. Она совершенно никому не была известна. Мы с ней познакомились, я восхитился ее работами и стал ее коллекционировать.
– Кто же вам близок из ныне покойных грузинских художников?
– Пиросманашвили.
– Кстати, у вас с ним просматривается некая связь…
– Так я этого и не скрываю (причем странно, что это просматривается у меня и совершенно не просматривается у современных грузинских художников). Но это же отчасти такое, как говорят в современном искусстве – не подражание, а как бы цитирование. Я же это сознательно делаю. Знаете, есть такое французское словечко – hommage, что значит уважение. Это такая дань Пиросмани.
В подтверждение сказанного Флоренский показывает мне серию своих картин, которые сильно напоминают легендарные вывески Пиросмани. Овощи, фрукты, вино, боржоми, хинкали, наивные женские портреты…
– Во-первых, если приглядеться, не такой уж он примитивист, – продолжает Флоренский. – Потому что у него такие мастерские композиции, такое мастерское владение цветом… Конечно же, формально, этот человек был необразованным художественно. Но и слава богу. Потому-то он и стал гением. Если бы он попал в Академию художеств, у него бы эту дурь вышибли бы мгновенно. Но он просто безукоризненно чист и честен. Обычно же фальшь лезет всем в глаза. Люди любят все напыщенное, надутое. «А не все золото, что блестит», гласит русская поговорка. Вот Пиросманашвили вообще не блестел при жизни и никому не был нужен. А потом справедливость все же торжествует. Выясняется, что дороже его ничего в Грузии не существует. И лучше его художника нет и не было никогда. Кроме фресок. Вот фрески в Грузии гениальны. Не знаю, правда, все ли они написаны грузинами. Потому что, например, в Сванети самые лучшие фрески создал мастер Тевдоре, а он был из Греции.
– А кто заслуживает внимания в России?
– Иван Сотников, Ира Васильева, Таня Сергеева – в Петербурге это самые любимые мои художники.
– Кто же ваш абсолютный кумир в живописи?
– Это место делят у меня Матисс и Пиросмани. Есть, кстати, тоже гениальный польский примитивист Никифор. Тоже нищий человек был, всю жизнь рисовал дворцы и домики. Пятьдесят лет рисовал одно и то же акварелью и карандашом. Это их Пиросмани. А в Англии был Альфред Уоллис, бывший рыбак, такой английский Пиросмани. Тоже чудесный художник.
– Так в чем же, по-вашему, загадка успеха этих художников?
– Успех примитивистов не в том, что мода какая-то – а в честности, в первую очередь. И в подлинности, что самое главное в искусстве. А вовсе не в профессионализме, который может быть, а может не быть. Рембрандт обладал высоким профессионализмом и тем не менее он гениальный художник. Или Веласкес. А у Пиросманашвили не было профессионализма такого, как у Веласкеса – и он гениален.
– Честность художника – значит писать то, что ты думаешь?
– Да. Не вставать на цыпочки, не тянуться куда-то… Вот есть философская категория, не помню, кем из философов предложенная. Она говорит, что есть две вещи – «быть» и «казаться». Когда идет человек, одетый в лучшую одежду, на лучшем автомобиле, с золотой кредитной картой или личным самолетом. Он «кажется». Потому что, если его раздеть и посадить в обезьянник, в полицию, то он, может, самый первый всех предаст, продаст и окажется ничтожеством. А тот, кто в объедках роется, может быть, окажется порядочным человеком. И это очевидно! Вот это «быть» и «казаться» в искусстве – то же самое. Да и в литературе, в кинематографе, в журналистике, где угодно. Так вот, Пиросмани «был», а кто-то хочет «казаться»… Многим испорченным людям, людям-потребителям, кажется, что раз художник учился в Европе – это хорошо. А Пиросмани, например, даже в Батуми ни разу не был. Какая тут заграница?! Он прожил всю жизнь около вокзала. Глупые люди говорят: мол, раз выставлялся на Венецианской биеннале – значит, хороший. Очень хороший проект сделал однажды один художник на этой самой Венецианской биеннале. Он на стенах одной комнаты просто написал разные фамилии. И эти фамилии никому ничего не говорили, ровным счетом ничего. И оказалось, что это были лауреаты золотых медалей Венецианской биеннале прошлых лет. А Венецианская биеннале – самая престижная в мире выставка. И эти люди получили ее золотые медали. А их имена на стенах ничего людям не говорили.  Среди них не было ни Матисса, ни Пиросмани, ни Уоллиса, ни Никифора, ни многих других прекрасных авторов. Всех тех, о ком снимают фильмы, чьи жизнь и творчество изучаются...
В завершение нашего с Александром Флоренским разговора он попросил разрешения нарисовать меня – еще одним портретом пополнить свою серию картин под названием «Грузинские красавицы». Перед рисованием художник предупредил, что портрет иметь сходство с моделью не будет. Оказалось, слукавил. Сходство есть, потому что честно рисовал меня.


Анастасия ХАТИАШВИЛИ

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 8
Воскресенье, 28. Мая 2017