click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Думайте и говорите обо мне, что пожелаете. Где вы видели кошку, которую бы интересовало, что о ней говорят мыши?  Фаина Раневская
Наследие

НАТАЛЬЯ И ЕЛЕНА ДАНЬКО

https://i.imgur.com/00JYh2I.jpg

В первый класс Строгановского центрального училища технического рисования (ныне – Московская государственная художественно-промышленная академия имени С.Г. Строганова) в 1900 году пришла восьмилетняя Наташа Данько. В отличие от остальных одноклассников, она не была москвичкой. В старейшее российское учебное заведение по подготовке специалистов промышленного, монументально-декоративного, прикладного искусства и интерьера девочка приехала из южной провинции громадной империи – Грузии. И несмотря на то, что она проучилась в знаменитой «Строгановке» всего пару лет, ей суждено было стать одной из самых значительных скульпторов советского фарфора.
Родилась она в небольшом деревянном доме тифлисского района Вере, в Колючей балке, названной потом Федосеевской улицей (ныне – улица Сараджишвили). Там же было и первое в грузинской столице жилище Алексея Пешкова. Будущему Максиму Горькому сдал комнату знакомый ему по распространению нелегальной литературы в Нижнем Новгороде «политически неблагонадежный» служащий Закавказской железной дороги Яков Данько. Не проходит и года после выезда основателя соцреализма из этого дома, как у Якова и Ольги Данько в 1892-м рождается дочь Наташа.
Находящаяся под надзором полиции супружеская пара на одном месте долго не задерживается, а увлечение дочери лепкой и рисованием поощряет. Ведь Яков сам хорошо рисует и пишет стихи, а Ольга – знаток живописи, поэзии, музыки. Так, после двух лет учебы в Москве девочка оказывается в Вильно и начинает учиться в городской художественной школе, а с 1906-го – в студии местного художника Яльмара Янсона. Еще через пару лет она переезжает в Санкт-Петербург, занимается сначала в мастерской первой в России женщины-профессионального скульптора Марии Диллон, затем в студии модерниста Леонида Шервуда. И навсегда связывает свою судьбу с городом на Неве.
А в 1909 году в жизни семнадцатилетней Натальи происходит событие, определившее всю ее дальнейшую судьбу. Она приходит в декоративно-монументальную скульптурную мастерскую Василия Кузнецова, заведующего скульптурным отделом Петербургского Императорского фарфорового завода, основанного еще Елизаветой Петровной как «Невская порцелиновая мануфактура». Девушке везет – ее учит большой мастер, по проектам которого созданы скульптуры ко многим архитектурным сооружениям в Питере и Киеве.
Под его руководством она в том же году выполняет свою первую работу – декоративные фронтоны из цемента для Городского училищного дома имени Петра Великого по эскизам основателя и главного идеолога объединения «Мир искусства» Александра Бенуа. А кроме этого выдающегося художника, в жизнь Данько входят и знаковые фигуры архитектуры того времени. В мастерской Кузнецова она с еще двумя молодыми скульпторами с 1909 по 1914 годы делает почти полтора десятка монументально-декоративных скульптур для зданий Петербурга, Москвы и Киева по проектам выдающихся представителей неоклассицизма в архитектуре Ивана Фомина, Александра Таманяна и Владимира Щуко.
В 1910-м Наталья участвует в создании барельефов и фигур для оформления входа в Русский павильон на Всемирной выставке в Риме. А в 1911 году для установки барельефов и скульптур в павильоне России на Международной выставке в Турине ее на несколько месяцев посылают в Италию, так что она получает отличную «подпитку» от памятников и музеев Рима, Флоренции, Венеции, Милана. И спустя три года Кузнецов, назначенный заведовать художественными мастерскими Императорского фарфорового завода, приглашает Наталью работать его помощницей.
Но за окном – Первая мировая война, строительство в стране прекращается, соответственно, исчезают и заказы на скульптуры как украшения зданий. Завод переходит на миниатюры, создает вазы, шкатулки с декором, возрождая в производстве старинную технику.  Первые свои работы здесь Данько выполняет в керамике по эскизам Кузнецова (ваза с дельфинами) и выдающегося художника Евгения Лансере (скульптура «Хоровод»).  А первая полностью самостоятельная работа в фарфоре – серия фигур «Пляшущие бабы», созданная в 1916-1917 годах. В 1918-м завод переходит в ведение Народного комиссариата просвещения, его изящная продукция становится на службу пропаганды новой власти.
В следующем году Кузнецов уезжает в Саратовскую губернию – не выдерживает тяжелые условия жизни в Петрограде. И продолжает работать, как сегодня говорят на каждом шагу, дистанционно – присылает модели, по которым создаются миниатюры, даже отмеченные золотой медалью на Всемирной выставке в Париже 1925 года. А его должность руководителя скульптурной мастерской предприятия, которое называется уже Государственным фарфоровым заводом (ГФЗ), с 1919-го занимает Наталья Данько. А через двенадцать лет она становится еще и ответственной за выпуск скульптуры на экспорт. Это большая ответственность: неведомый Западу фарфор, нареченный «агитационным», вызывает огромный интерес за границей.
На Первой выставке советского фарфора летом того же года в Петрограде Данько   представляет скульптурную миниатюру «Партизан в походе», с которой начинается галерея ее героев.  И вот парадокс: в стране – Гражданская война, разруха, голод, а в искусстве фарфора – впечатляющие достижения. Хрупкий материал красочно воплощает эпоху, миниатюрные скульптуры и расписанная посуда искусно отражают происходящее. Успех им приносит сочетание нового содержания произведений с национальными традициями. Все образы взяты из окружающей действительности и поражают отточенностью мастерства, выразительностью фигур, точностью деталей, подобранных не только для работниц и партизан, физкультурников и шпаны, колхозниц и матросов, но и для представителей различных национальностей.
Искусствоведы называют все это «советским агитационным фарфором». Он ценен тем, что относится к памятной эпохе, выполнен в уникальном художественном стиле, является одним из проявлений русского авангарда, и его не так уж много. Наталье удается возродить утраченные к тому времени традиции русской фарфоровой пластики, созданные ею фигурки – удачный синтез символов, информации и аллегорий.
Каждая работа поражает сочностью красок, хотя Наталье Яковлевне нравится чисто белый фарфор. Но она прислушивается к мнению о том, что «роспись наделяет фарфорового человечка взглядом внимательным или дерзким, грустным или веселым». Это – слова ее сестры Елены, которая младше художницы на 6 лет. Она родилась в 1898 году в селе Парафиевка Черниговской губернии, когда судьба забрасывает ее непоседливых неблагонадежных родителей на Украину. Так что растет она в украинской столице, где и поступает в 1908 году в частную женскую гимназию с пансионом Екатерины Крюгер.
«Учение было моей страстью, – рассказывала она. – Окончив с золотой медалью школу живописи А.А. Мурашко, в 1915 году переехала в Москву и училась живописи сначала у И.И. Машкова, потом у Ф.И. Рерберга. В 1916 году мне пришлось поступить на канцелярскую службу в Земгор. Днем я работала, вечером училась в студии и слушала лекции по искусству и литературе, ночью читала и изучала языки». Уточним, что Машков и Рерберг – известные московские художники, а странное название Земгор – сокращение   от «Главный по снабжению армии комитет Всероссийских земского и городского союзов». Это – посредническая структура по распределению государственных оборонных заказов на базе земств и городских дум
После пары лет в канцелярии Инженерно-строительного управления Земгора, Елена переходит в Народный комиссариат просвещения, и с тех пор ее любовь к искусству поровну разделяется между живописью и литературой. Она знакомится с замечательными писателями Ольгой Форш и Константином Фединым, которые помогают ей в литературной работе, посещает лекции выдающегося поэта-символиста Андрея Белого, а навсегда переселившись в Петроград в 1918-м вместе с матерью Ольгой, через четыре года выпускает сборник стихов. Хотя работает в то время художницей на заводе у сестры.
Живут они в небольшой квартире на Шлиссельбургском тракте (ныне – проспект Обуховской Обороны), которая становится своеобразным салоном, собирая художников, литераторов, музыкантов. Там не только читают свои новые произведения, но и обсуждают происходящее в стране. С Ольгой Форш – беседы на исторические темы, с Анной Ахматовой – обмен стихами. А потом наступают 20-е годы, самые плодотворные для работы сестер Данько в фарфоре. Практически все фигурки, созданные Натальей, раскрашивает Елена. Завод даже ходатайствует о зачислении ее в Академию художеств, в класс профессора по живописному отделению, знаменитого Кузьмы Петрова-Водкина.
Однако больше двух лет Елена там не выдерживает – она не согласна с методикой преподавания живописи. Но после ухода из Академии в 1924-м приходится покинуть и фарфоровый завод – ее попросту увольняют. А ведь она два года до этого изучает историю керамики, в 1923-м году печатает статью о советском художественном фарфоре в журнале «Художественный труд», через год после увольнения пишет книги по истории фарфора «Ваза Богдыхана» и «Фарфоровая чашечка». Это – только начало литературной деятельности, основные темы которой – история науки, искусства, театра.
Самуил Маршак, с которым знакомится Елена, советует ей написать научно-художественную повесть об истории фарфора для детей. «Для того, чтобы написать эту книгу, нужно было прочесть уйму книг на четырех языках – о монахах, о рыцарях, об алхимиках, о китайцах и русских царицах; нужно было автору самому многое видеть и поработать на фарфоровом заводе и побродить по Шлиссельбургскому тракту, отыскивая следы старины и думая о прошлых временах», – делилась она. В итоге в 1929 году выходит в свет повесть «Китайский секрет». Одновременно пишется книга об истории фарфорового завода для монументальной серии «История фабрик и заводов», задуманной Максимом Горьким.
Другая большая тема в литературном творчестве Елены – кукольный театр. С февраля 1919 года она работает еще и помощником техника, а затем кукловодом в кукольном театре «Студия», руководительница которого Любовь Шапорина становится близким другом сестер Данько. Именно по ее предложению Елена пишет инсценировки «Красная шапочка», «Сказка о Емеле-дураке», «Гулливер в стране лилипутов», «Пряничный домик», «Дон-Кихот» и другие, с успехом идущие в питерских кукольных театрах. Она становится членом литературной коллегии Театра юных зрителей.
Вообще, после расставания с фарфоровым заводом Елена Данько с головой уходит в мир литературы. Вступает в литературное общество «Ленинградская Ассоциация Неоклассиков», заседающее на квартире видного поэта-символиста Федора Сологуба, а потом пишет воспоминания о нем. Продолжает встречи с Ахматовой и делает несколько ее портретных зарисовок. В Ленинградском отделении Всероссийского союза советских писателей работает секретарем сначала секции детской литературы, а потом правления всей этой организации. Выпускает книгу для самых маленьких «Настоящий пионер», иллюстрированную знаменитым Борисом Кустодиевым, для ребят постарше – повесть в стихах «Иоганн Гутенберг».
Потом для взрослых она пишет книги о фарфоре и о Вольтере, детям – повесть «Деревянные актеры» о европейских кукольных персонажах Пульчинелле, Кашперле и Полишинеле. А затем приходит черед самого популярного кукольного героя. Написав в 1938 году пьесу по своей сказке «Золотой ключик», Алексей Толстой заканчивает ее приездом Буратино и его друзей в… СССР. Дальше сюжет не развивается, и Данько, убедившись, что «красный граф» не будет писать продолжение, делает это сама. И сначала появляется кукольная комедия в четырех действиях с прологом «Буратино у нас в гостях», а следом за ней – повесть «Побежденный Карабас».
Но всем перечисленным Елена Яковлевна, которую любимый детьми писатель Виталий Бианки называет «умнейшей женщиной Ленинграда», не ограничивается. Она работает и над архивными документами о Михаиле Ломоносове, пишет для академического издания статью «Изобразительное искусство в поэзии Державина», рисует героев руставелевского «Витязя в тигровой шкуре» и лермонтовского «Демона». А главное в том, что рисунки эти – для фарфорового завода, куда она все-таки возвращается все в тех же 1930-х. И как художница уже становится классиком миниатюрной фарфоровой скульптуры.
За 25 лет работы на заводе Наталья Данько создает более трехсот социально направленных фигур и композиций фарфоровой малой пластики – жанровых и портретных, декоративных и сатирических. Да еще варианты некоторых из них повторяются в архитектурных скульптурах, в работах из терракоты, бронзы, фаянса. Это – подлинная летопись эпохи. Причем в ней не только милиционерка, работница, вышивающая знамя, конники, физкультурники, рабфаковцы, моряки, папанинцы на льдине... Прямо с улиц на стенды и витрины шагнули из того времени гадалка, шпана, дама-трусиха, хулиган и торговка яблоками, прачка, голодающие…
А рядом с ними – изображения тех, кто вошел в историю мировой культуры: балерины Анна Павлова и Софья Федорова, актриса Зинаида Райх и режиссер Всеволод Мейерхольд, танцовщик Вацлав Нижинский, поэт Анна Ахматова. В этот ряд надо поставить и ее портрет. Когда Ахматова позирует Наталье, у нее есть время увидеть, как та работает над фигурками. И она спрашивает, не колдует ли скульптор над ними – так и кажется, что они вот-вот оживут. А в 1932 году Анна Андреевна продает эту статуэтку – нужны деньги, чтобы помочь Осипу Мандельштаму… Не забывает Наталья Яковлевна и свою родину. Ей посвящены две скульптуры «Грузинка с корзиной фруктов» и  «Грузинка с кувшином», часы «Грузинка с виноградом», бюст Шота Руставели, часы и чернильница с изображением великого поэта. Есть статуэтки и жителей Средней Азии из серии «Пробуждающийся Восток»,  украинцев…
Особый разговор – о серии «Персонажи комедии У. Шекспира». Сестры Данько в восторге от спектакля «Двенадцатая ночь», поставленного в Театре Комедии режиссером Николаем Акимовым. Они одиннадцать раз приходят на этот спектакль и не только смотрят его, но и работают над воплощением актеров в миниатюрных фигурках. Наталья лепит из пластилина эскизы героев в различных мизансценах, а Елена делает в блокноте зарисовки костюмов. Работают они и дома, не зря главный инженер Ленинградского фарфорового завода Григорий Ефремов говорил про Наталью, что «отдых без творческой работы она не мыслила, дома она отдыхала за работой…».
И вот что вспоминает о результате такого «отдыха» актриса Елена Юнгер: «В свое двенадцатое посещение спектакля Наталия и Елена попросили всех актеров собраться за кулисами в нашем актерском фойе. Они принесли с собой деревянный ящик, который всех нас заинтриговал, и стали вынимать из него свои скульптурки… Это было удивительно… Восторгу актеров театра не было предела…» Каждому участнику спектакля преподносится фигурка, изображающая его в роли, а режиссеру Акимову – полный комплект со всеми исполнителями. И актеры пишут каллиграфическим почерком послание сестрам от имени жителей Иллирии – страны, в которой происходит действие шекспировской пьесы. В нем есть такие строки:
«За все время существования древней Иллирии ее обитатели не были так глубоко потрясены ни одним кровавым событием или ликованием беспечной радости, как проявлением безграничного благородства двух гениальных ваятелей, увековечивших своим творчеством несовершенные образы скромных «Иллирийцев». «Иллирийская» фантазия бессильна достойным образом ответить на Ваш бесценный подарок, но искренняя горячая благодарность, наполняющая наши сердца, повергает нас ниц перед Вашим вдохновленным искусством и беспримерным великодушием… Ваше внимание отняло рассудок у лишенных ласки незадачливых «Иллирийцев».
Успех этих и остальных миниатюрных скульптур несомненен, но Наталья Данько ищет новые формы применения фарфора и одна из первых в стране использует его в архитектуре. Для станции метро «Площадь Свердлова» (ныне – «Театральная») она в 1936-1937 годах делает 14 барельефов на тему «Искусство народов СССР» с танцорами и музыкантами семи союзных республик. Два из них представляют Грузию. О том, как непросто делать почти метровые фарфоровые фигуры, она рассказывала: «Ни у нас, ни на Западе эта технология еще не была разработана. Чтобы фигуры не трескались и не коробились, применяли новый, комбинированный способ формовки. В гипсовую форму, снятую с барельефа, вливали жидкую фарфоровую массу и оставляли, пока она не застынет. Потом на оставшуюся в форме массу вручную накладывали необходимое количество фарфорового теста».
В те же годы руководимая ею бригада скульпторов и художников выполняет фарфоровые барельефы для речного Химкинского вокзала в Москве, нынешнего Северного речного вокзала российской столицы. Они из майолики – разновидности керамики.  На 24-х дисках диаметром в полтора метра Данько изображает сцены из современной ей действительности. Успех этой и остальных работ Натальи приносят ей золотые медали и дипломы крупнейших советских и международных выставок.
А потом – война. Большая часть оборудования ГФЗ эвакуируется в Свердловскую область, в город Ирбит. У сестер Данько работы нет, они мужественно пытаются вместе с матерью пережить блокадную зиму. В августе 1941 года Ленинградский отдел художественного фонда СССР ходатайствует об эвакуации Елены в Ташкент, но она не хочет уезжать в одиночку. Замечательный драматург Евгений Шварц записывает в дневнике: «Однажды днем зашел я по какому-то делу в длинный сводчатый подвал бомбоубежища. Пыльные лампочки, похожие на угольные, едва разгоняли темноту. И в полумраке беседовали тихо Ахматова и Данько, обе высокие, каждая по-своему внечеловеческие. Анна Андреевна – королева, Елена Яковлевна – алхимик. И возле них сидела черная кошка. Пустое бомбоубежище, день, и в креслах высокие черные женщины, а рядом черная кошка. Это единственное за время блокады небудничное ощущение».
Пережив самую тяжелую, голодную и смертельную зиму, три изможденные женщины в феврале 1942-го все-таки вырываются в Ирбит. Но поздно – блокада делает свое страшное дело. Наталья с матерью умирают от истощения в поезде между Москвой и Ярославлем. Их хоронят на каком-то полустанке, и место захоронения неизвестно.  Елена добирается до Ирбита, но организм так ослаблен, что в больнице умирает и она. Такие яркие судьбы и такой страшный конец…
А на престижнейших международных аукционах Christie’s и Sotheby’s коллекционеры и музеи всего мира и сегодня готовы отдать немалые деньги за работы Данько. И цены постоянно растут.


Владимир ГОЛОВИН

 
Те имена...

https://i.imgur.com/H3rJst9.jpg

Этим подарком жители грузинской столицы начали пользоваться 110 лет назад. И по сей день горожане называют его тем же именем, что и в начале ХХ века.  В Тбилиси совсем немного топонимов, сохранивших в народе свои исконные названия, несмотря на официальные переименования: дворец Орбелиани, Воронцовская площадь, дома Мелик-Азарянца и Бозарджянца, район Земмель… В одном ряду с ними – больница Арамянца, не меняющая свое имя со дня появления первых пациентов в 1910 году. А вот другие символы Тифлиса начала прошлого века, появившиеся благодаря нефтяному магнату, промышленнику и щедрому меценату Миакаэлу Арамянцу, мы знаем уже под изменившимися названиями.
В 1858-м пятнадцатилетний сын старосты карабахского села Кятук отправляется за знаниями. Сначала в приходскую школу в Шуши, потом в уездное училище, и, наконец, в Тифлис. Но учиться в гимназии центрального города Закавказья не довелось – в семье финансовые трудности, необходимо зарабатывать деньги. И Микаэл поступает учеником, а затем помощником к Мугдуси Тарумяну, владельцу ковроткаческой мануфактуры в Шуши. А тот успешно торгует с заграницей, в том числе с Персией. Так Микаэл оказывается в Тавризе. Там он встречается и начинает дружить с ровесником-тифлисцем, тоже  начинающим предпринимателем Александром Манташевым, помогающим своему отцу торговать хлопком и текстилем. Пройдут годы, и эта дружба сыграет немаловажную роль в развитии… нефтяной промышленности Закавказья.
Через пару лет Арамянц возвращается в Шуши и, уже имея опыт, становится управляющим в другой мануфактурной фирме – Ованеса Хубларяна. А у нее – представительства в Дербенте и на Нижегородской ярмарке. Там дела у Микаэла идут намного лучше, чем за границей, он за четыре года зарабатывает три тысячи рублей. А еще через несколько лет уже живет в доме стоимостью в 45 тысяч рублей, и его доход таков, что можно позволить себе первую благотворительность. Да еще с размахом – по случаю 70-летия шушинской приходской школы, Арамянц дарит ей свой далеко не дешевый дом, берет на себя расходы по его переустройству и строительству дороги.
Потом, в 1871-м, Микаэл все-таки приезжает в Тифлис. Но уже не ради учебы. Он торгует пряжей, шерстью и натуральным шелком, посредничает в торговле сахаром с Марселем, Тавризом, Тегераном. И через пять лет тифлисской жизни у него уже состояние в миллион рублей – эпоха нарождающегося в Российской империи капитализма становится поистине золотым веком для предприимчивых людей. Правда, если не вмешиваются внешние факторы. А в 1877 году таким фактором становится очередная русско-турецкая война.
С ее началом Микаэла подводят партнеры, оказавшиеся нечистоплотными в бизнесе, и за короткий срок от миллионного состояния остаются лишь 7.000 рублей. Он решает полностью вложить их в новую торговую затею и риск на грани банкротства оправдывается – 40.000 рублей дохода за четыре года. Но это так мало по сравнению с тем, что было! Плюс – азарт игрока. И в 1884-м Арамянц перебирается с семьей в Баку, сначала продолжает торговать сахаром, его привлекает нефтедобыча и вместе с тремя партнерами, он создает нефтяную компанию со стартовым капиталом в 200 тысяч рублей, потом открывает собственное «Балаханское товарищество».
Но в этом бизнесе в Баку правят бал Ротшильды и Нобели, а конкурировать с ними ох как непросто, нужны большие финансовые вложения. В том числе и в родившийся проект строительства нефтепровода Баку-Батуми. И Микаэл решает обратиться к давнему другу Александру Манташеву – уже крупнейшему акционеру и вице-председателю Коммерческого банка в Тифлисе. Тот давно приглядывается к нефтяным делам, хочет участвовать в них, но демонстрировать этот интерес считает ниже своего достоинства: «Не думаю, что из этой затеи что-то получится, но будь что будет, ради тебя выброшу в Каспийское море каких-нибудь 50 тысяч рублей».
Так Манташев становится одним из акционеров нефтяной компании и через несколько лет, на выгодных для пайщиков условиях, скупает их доли. С Микаэлом такое не получается, тот заявляет: «Не забывай, кто привел тебя в это дело». И в июне 1899 года утверждается устав акционерного нефтепромышленного и торгового общества «А.И. Манташев и Ко», согласно которому учредителями общества являются «тифлисский 1-й гильдии купец Ал. Манташянц, бакинский 1-й гильдии купец М. Арамянц», а основной капитал составляет 22 миллиона рублей (88 тысяч акций по 250 рублей каждая). Это –  гигант, по экономическим показателям занимающий третье место в мировой нефтяной промышленности. Оба предпринимателя подписывают пояснительную записку, в которой представляется имущество фирмы.
Имущество же это немалое: 189 гектаров нефтеносных земель на Апшеронском полуострове, в Баку – керосиновый завод с хранилищами нефти и мазута, завод смазочных масел с 213-метровой пристанью и элеватором для перекачки нефти, в поселке Забрат – специальная механическая мастерская и более чем 50-километровый нефтепровод. В Батуми – завод по производству металлических и деревянных ящиков, а также хранилища керосина и смазочных масел, в Одессе –  станция, откуда 100 цистерн компании развозят нефтепродукты по юго-западу России, конторы, агентства и склады в Смирне, Салониках, Константинополе, Александрии, Каире, Порт-Саиде, Дамиете, Марселе, Лондоне, Бомбее и Шанхае.
Доли владельцев компании распределяются так: у Манташева – 75%, так как он скупил доли трех партнеров, у Арамянца – 25%, причем он не может вмешиваться в ведение дел и не получает прибыли от зарубежных сделок. Но Микаэл Овсепович не тужит: это позволяет ему не углубляться в сложнейшие дебри нефтяного бизнеса и жить обеспеченной, даже беззаботной жизнью. Когда он, по семейным обстоятельствам, продает свою долю в компании, то получает за нее 10 миллионов рублей, затем продан роскошный особняк в Баку, и Арамянц с солидным капиталом переезжает в Тифлис. Там обладатель многомиллионного состояния, владелец доходных имений, дач, домов, пансионатов, источников целебных минеральных вод в Кисловодске и Ахтале может позволить себе снова заняться благотворительностью.
Масштабы благотворительности Арамянца распространяются на все Закавказье. В Армении 70 тысяч рублей жертвуются Эчмиадзину, покупается и дарится Ахпатскому монастырю село Ахпат вместе с 500 десятинами леса и 10.000 десятин пахотных земель, финансово поддерживается строительство дороги Горис-Шуши, родному селу Кятук – помощь в ремонте церкви и прокладке водопровода. В Баку закладываются основы Армянского гуманитарного общества, членом совета которого становится Арамянц, создающий фонд с личным вкладом в 10.000 рублей. В городскую управу для подкомиссии в пользу голодающих жертвуются 4.000 рублей.

В Грузии вносятся крупные суммы на реставрацию церквей во Мцхета и Гори. В Поти 37.500 рублей жертвуются на строительство церкви, организацию металлообрабатывающего и лесопильного производств, создание деревообрабатывающего завода. Голодающим из армянских и азербайджанских сел Горийского региона выделяются денежные средства и пособия. В Борчалинском уезде Тифлисской губернии на берегу реки Алгети меценат строит для армянских беженцев, живущих в нищете, 80 домов с удобствами, школу, церковь, широкие улицы и оросительные каналы, раздает им землю, сельхозорудия, семена. Благодарные беженцы называют поселок, в котором обрели нормальную жизнь, именем своего благодетеля – Арамашен.
А в Тифлисе миллионер создает типографию «Эсперанто», в которой на высоком техническом уровне издаются книги и журналы, причем многие из них – бесплатно. Значительная сумма выделяется Тифлисскому училищу слепых, на строительство второй мужской гимназии жертвуются 50.000 рублей, оказывается финансовая помощь Нерсесяновской семинарии, образованной из первой армянской средней школы на Кавказе. А еще Арамянц оплачивает обучение десятков студентов в российских и зарубежных высших учебных заведениях, передает 35 тысяч рублей газете «Новое обозрение», финансирует все раскопки выдающегося кавказоведа Николая Марра, основывает «Армянское этнографическое общество».
Согласитесь, это немало. Но Микаэл Овсепович считает, что, так сказать, по месту жительства он должен и может сделать больше. «В чем еще нуждается Тифлис?» –  спрашивает он в 1902 году у князя Александра Аргутинского-Долгорукого, члена городского правления, занимающегося вопросами народного образования, здравоохранения, благотворительности. И слышит в ответ: «Нужд у города много, но главная – это больница. Михайловская больница содержится на земские средства, а потому обязана обслуживать весь край, естественно, что она не может удовлетворить и десятой части нуждающихся в лечении. У города нет средств для постройки больницы».
Проходят четыре месяца, и Аргутинский-Долгорукий получает от Арамянца письмо: «Имею честь заявить Вашему сиятельству, что я жертвую на постройку городской больницы сто тысяч рублей. При этом я позволю себе выразить желание, чтобы на жертвуемую мною сумму было устроено на городской земле помещение приблизительно на сто кроватей для хирургических и для больных внутренними болезнями или же для душевнобольных, и чтобы помещению этому было присвоено мое имя». После этого в тифлисских городских Управе и Думе закипает работа, больницу хотят создать с расчетом на целый больничный городок в будущем.
В 1904-м меценат передает первые 25 тысяч рублей на строительство больницы и заверяет, что остальные деньги внесет, когда город выделит специальный участок земли. В городской Управе создается комиссия из чиновников, врачей и инженеров, которая выбирает на Авлабаре участок более 10 гектаров на высоком плато. Городские власти тратят 50 тысяч рублей на выравнивание площадки под строительство, обносят его железобетонным забором и разбивают на квадраты. Вокруг забора создается сквер – отличный пример многим нынешним строительным компаниям. Проект заказывается двум всеми уважаемым гражданам: архитектору Павлу Зурабяну и санитарно-врачебному инспектору Герасиму Степанову. Оба, как теперь говорят, «профи» в своих сферах.
Их задача – не только создать архитектурный проект, но и технически оснастить здание. Так что Зурабян отправляется в командировку для ознакомления с лучшими лечебными учреждениями: Морозовской больницей в Москве, венской, берлинской и другими лечебницами. Их и берут за образец при составлении проекта в Тифлисе. А проект этот рассматривается самым тщательным образом в различных инстанциях – санитарно-врачебном совете, технической комиссии врачей, Императорском Кавказском медицинском обществе. Его утверждают, Арамянц вносит еще 65 тысяч рублей, и по строго намеченному плану начинается строительство больничных учреждений. Оно постоянно сопровождается консультациями с лучшими врачами.
Больница спланирована так, что может разделиться на 4 изолированных учреждения, если возникнет эпидемия и часть больных надо будет изолировать. В больничный комплекс, рассчитанный на 120 коек и оснащенный новейшей вентиляционной системой и центральным отоплением, входят хозяйственный корпус, электростанция, кухни, прачечные, прозектура. Закупается новейшее оборудование, больница оснащается по последнему в те дни слову техники, и это обходится в 250 тысяч рублей. В частности, Арамянц привозит из Европы рентгеновское оборудование – одно из первых в Российской империи. Всего же на создание больничного городка затрачивается свыше полумиллиона рублей. Для работы приглашаются лучшие специалисты. И всему медперсоналу Арамянц платит из своего кармана так же, как оплачивает содержание, лечение и оперирование больных.
Первых пациентов здесь принимают в начале 1910 года, а в конце декабря 1909-го мэр города, врач Александр Хатисов произносит речь на торжественной церемонии в честь окончания строительства. Начинается она так: «К кому должно быть обращено первое слово признательности от имени города, от лица бедного населения, как не к Михаилу Осиповичу Арамянцу, своим щедрым пожертвованием положившему первый камень городской больницы. Во всяком деле важно начало, дорог первый толчок, ценна инициатива – и всем этим город обязан М.О. Арамянцу. В этот дом завтра войдет душа, начнет тут биться пульс больничной жизни». С продолжением речи можно ознакомиться в 309-м номере газеты «Тифлисский листок». Заканчивается она как наказ на все времена:
«Пусть, господа, никогда страдания ближнего не послужат для вас источником корысти… Пусть в этом доме слезы отчаяния сменятся радостью жизни, бодростью здоровья. Вы должны все от первого до последнего знать, что честь учреждения держите вы все в своих руках – и врач, делающий операцию, и фельдшерица, дежурящая ночи, и служитель, ухаживающий за тяжело раненными – все вы должны быть носителями одних идей, одних традиций, одной любви!»
Ну, а Микаэл Овсепович начинает осваивать и центр Тифлиса. Все в том же 1910-м он покупает у княжеской семьи Джамбакур-Орбелиани участок на Головинском проспекте. Там – двухэтажное здание 1840 года, с большой историей. В 1866-м здесь разместилась гостиница, достойная книги Гиннесса из-за количества своих переименований. Всего год она существовала как «Лира», затем стала «Америкой», а к началу ХХ века успела побывать и «Номерами Сабадури», и «Бетания», и «Боярскими номерами», и «Боярской гостиницей». Затем, основательно обновившись, получает название «Европейская» и рекламируется как «высший аристократический дом».
В 1905 году при ней открывается первый в городе зимний кинотеатр с модерновым названием «Электрический прожектор», известный прогульщикам школьных занятий в советское время как «Спартак». А при Арамянце он получает странное название АРФАСТО. Это – аббревиатура из первых букв имен его детей: Арам, Флора, Анна, Согомон, Тамара (жена старшего сына) и Ованес. Гостиницу же миллионер создает заново, поручив это знаменитому тифлисскому архитектору Александру Озерову. И в 1914-м здесь открывается фешенебельная гостиница под очередным новым названием – «Палас Отель». С надстроенным третьим этажом, лифтом, центральным отоплением, ванными комнатами в номерах «люкс» и двухэтажным рестораном, сразу ставшим модным.
И еще одна характерная деталь. Над гостиницей поднялись шпили, как на готических замках. Такой замок Арамянц увидел в Швейцарии и так поразился его красоте, что построил в том же стиле особняк в Ахтале. Теперь шпили «под замок» появились и в Тифлисе. Они, как говорится, обедни не портят, и в номере 122 газеты «Кавказское слово» за 1915 год почтенной публике сообщается, что «за выразительность архитектуры» здание удостоено приза «Лучший фасад». Существует «Палас Отель» всего четыре года, после пожара 1918-го от него остается только фасад. А восстановили здание лишь в 1923-24 годах. В советское время в нем было Министерство культуры, сейчас там Университет театра и кино. В бывшем кинотеатре – учебный театр этого вуза.
Все в том же 1910-м, когда больница имени Арамянца принимает пациентов, градоначальник Хатисов одобряет очередную идею миллионера – создать гостиницу, равной которой не будет не только на Кавказе, но и во всей Европе. Покупается земля на углу Головинского проспекта и Барятинской (потом – Джорджиашвили, Г.Чантурия) улицы, сносятся там три дома, и архитектор Озеров, перестраивающий по соседству «Палас Отель», берется за создание еще одной арамянцевской гостиницы. Однако заказчик придирчив, он дважды бракует озеровские проекты и, в конце концов, приглашает известного архитектора Габриэла Тер-Микелова, весьма успешно работающего в Баку и Тифлисе. Но по городу ползут слухи: Арамянц не поладил и со вторым архитектором. И это уже после того, как финансировал его поездку в Европу для изучения архитектуры лучших гостиниц.
Результатом этой поездки стал проект, будто бы отклоненный Арамянцем. Его автор учел неровность местности, встроив в уклоны этажей рестораны, кинотеатр, внутренний дворик и повторил в форме фасада полукруг поворота проспекта. Именно эта округлость здания, якобы и стала камнем преткновения. Говорили, что Арамянц потребовал выровнять ее, дабы избежать лишних затрат, а Тер-Микелов утверждал: тогда гостиница не будет выглядеть роскошной. Говорили, что спор решался в суде, и архитектор выиграл дело. Но мы позволим себе не поверить, что в той среде и при тогдашних взаимоотношениях, два уже не чужих друг другу человека стали судиться по такому поводу. А посудачить, народить слухи на такую тему желающие всегда найдутся.
Как бы то ни было, красавец-отель, оправдывающий свое название «Мажестик» (по-английски – величественный, волшебный), поднялся на углу главного проспекта города вместо невзрачного двухэтажного дома Ротинова. Для отделки поражающего роскошью интерьера из Санкт-Петербурга приглашены художники-декораторы известной мастерской «Тарусин и Прусецкий», вместе с ними работают и лучшие тифлисские мастера фирмы Антона Новака. Детали фасада изготовлены под руководством представителя знаменитой династии мастеров обработки камня Лаврентия Агладзе. В гостинице – лучшее оборудование того времени, услуги способны удовлетворить запросы самых требовательных клиентов. Неслучайно в Париже «Мажестик» удостаивается Гран-При и Золотой медали как лучшая европейская гостиница, построенная в 1915 году.
Увы, из-за Первой мировой войны вся эта роскошь достается, в основном, совсем не тем, кому предназначалась. В июне 1916 года здесь размещается военный лазарет, с 1918-го располагаются Германский торговый банк, высшие чины британской армии, находившиеся в Грузии, комитет партии «Дашнакцутюн», редакции газет, Армянский национальный совет… После 1921 года почти все тифлисские гостиницы закрываются, как ненужные пролетарскому государству, «Мажестик» становится «Дворцом рабочих», в нем поселяются профсоюзы Грузии. А кинотеатр в подвале цокольного этажа называется не иначе, как «Роза Люксембург».
Лишь во второй половине 1930-х в реставрированном здании вновь размещается гостиница, вскоре названная «Тбилиси». Для восстановительных работ приглашается… все тот же Тер-Микелов. Уже в званиях  члена-корреспондента Академии архитектуры СССР, заслуженного деятеля искусств Грузинской ССР и профессора Тбилисской академии художеств. После этого с «Тбилиси» связаны и громкие имена обитателей, и примечательные моменты жизни грузинской столицы.
Здесь останавливались гостившие в СССР американцы – писатель Джон Стейнбек и хореограф Джордж Баланчин, французский философ Жан-Поль Сартр, британцы – политик и разведчик Фицрой Маклин, ставший прообразом Джеймса Бонда, и премьер-министр Маргарет Тэчер. С началом Второй мировой войны здесь жили политэмигранты, которые вели радиопропаганду на Италию, Югославию, Венгрию, Грецию, Румынию, Болгарию, и генсек Коммунистической партии Испании Хосе Диас. Но, если остальные жильцы благополучно выехали из гостиницы, то Диас, о многом споривший с Кремлем, из нее… выпал. С четвертого этажа. Освободив тем самым место для Долорес Ибаррури, любимицы Сталина.
В 1970-е годы ресторан гостиницы стал тем самым местом, где в последний раз работала официанткой знаменитая Джуна Давиташвили перед тем, как окончательно податься в экстрасенсы. А хинкальная в подвале, куда заходили с улицы Джорджиашвили, именовалась в народе «дамской»  только здесь, в отличие от остальных подобных заведений представительницы прекрасного пола могли появляться без сопровождения мужчин, не боясь косых взглядов и нескромных предложений.
В тбилисской войне 1991-1992 годов гостиница оказалась в эпицентре боев и сильно пострадала. Через три года ее начинают реконструировать и делают это целых семь лет. А в 2002-м в здании открывается отель «Тбилиси Марриотт», поддерживающий славу сервиса «Мажестика» уже на современном уровне. Подтверждение этому хотя бы то, что здесь в 2005-м останавливался единственный президент США, посетивший Грузию за всю ее историю – Джордж Буш-младший.
Но вернемся к Арамянцу, которому в начале прошлого века завидуют очень и очень многие: хороший доход от ренты, уважение в обществе, возможность исполнить любой свой замысел, красавица жена, пятеро прекрасных детей. Но на деле семейная жизнь далека от благополучия. Сына Согомона похищают и приходится платить огромный выкуп. Другой сын – Ованес смертельно заболевает, и лучшие врачи оказываются бессильны. Ну, а жена Ехизабет, как бы это сказать поприличней… оказывается излишне любвеобильной, причем вне семьи. И доказывает это еще в Баку.
Она допоздна «гуляет» в увеселительных заведениях, устраивает пьяные дебоши, меняет любовников. Муж урезает ей сумму на расходы – она ворует у него деньги, он запирает секретер – она несет в ломбард фамильные украшения. В ее измены Арамянц отказывается верить, мол, это слухи, распространяемые недругами. Но всему Баку известна ее связь с кандидатом в губернаторы Варламовым. Брат Микаэла, взбешенный бесстыдством невестки, стреляет в нее, промахивается и попадает в психушку.
Есть у Ехизабет любовник и в Тифлисе – некий Жорж, Геворг Шаламян, и письма, написанные ему, попадают в руки Арамянца. Текст уже не вызывает сомнений: «Голос твой постоянно звучит у меня в ушах. Никогда не забуду тех сладких дней, которые я провела с тобой. Прости, что и на этот раз не прислала своей фотографической карточки, пришлю после, когда уедет муж. Надо устроить так, чтобы я переселилась в Тифлис. Я буду любить тебя до гроба»… «Летом мы с семьей должны поехать в Боржоми, я сделаю так, чтобы на две недели остановиться в Тифлисе и оказаться в твоих объятиях. Целую тебя тысячу раз». Вот тогда-то униженный Арамянц продает в Баку свою долю в бизнесе и уезжает в Тифлис. Бракоразводный процесс длится аж восемь лет.
Нет, не везет Микаэлу с любимыми женщинами. Вскоре после развода он сближается с красавицей Евгенией Шхиянц и представляет ее всем как вторую жену. Покупает участок земли у князей Бебутовых и строит для нее трехэтажный особняк на Ольгинской (ныне – Костава, 12) улице, на крыше которого поднимаются столь любимые им шпили замка. Во дворе дома устанавливается заказанная у парижского литейщика А. Рудье бронзовая статуя «Олени». В 1935-м она перекочевала на строящуюся Комсомольскую (Сололакскую) аллею, стала одним из символов Тбилиси и под ней росли поколения сололакских детишек. В лихих 1990-х она исчезает навсегда… Ну, а Евгения сбегает от Микаэла с его врачом, появляется спустя годы, истощенная неизлечимой болезнью, и умирает на руках простившего ее Арамянца.
На улице Костава, 23 сохранился еще один дом миллионера – доходный, построенный все тем же Озеровым, напротив особняка Евгении. Именно в его дворе был знаменитый Верийский базар. Большевики дом отбирают и заселяют «ответственными товарищами». Впрочем, у Микаэла Овсеповича «власть трудящихся» отбирает все имущество. Он убеждает сыновей уехать во Францию, а сам остается в любимом Тифлисе, но прожить под советской властью может лишь 22 месяца. Умирает он в полной нищете, в подвале, оставшемся у его дочери Флоры в некогда подаренном ей доме.
У этой женщины была замечательная юность. Она училась в Зальцбургской художественной академии Леопольдса Крона, владела двенадцатью языками, занималась творчеством. И, как гласит городская молва, влюбилась в Федора Шаляпина, от которого остался портрет с надписью: «Дорогая Флора, я покидаю Тбилиси, но оставляю здесь свое большое сердце для тебя». В страшное время она до конца рядом с любимым отцом.  И вот, в 1922 году в N156 газеты «Заря Востока» появляется последняя публикация о меценате: «В ночь с 18 на 19 декабря скончался МИХАИЛ ОСИПОВИЧ АРАМЯНЦ, о чем извещают дочь его Флора Михайловна Корганова с мужем и детьми. Вынос тела из квартиры покойного (Сергиевская 6, вход с Сололакского переулка) сегодня 21 декабря, в 10 час. утра в Могнинскую церковь, погребение на Ходживанкском кладбище».
…Больницы Первая городская и Amtel hospital, медицинские центры Давида  Метревели, «Мзера» и Oxford Medical, Национальный центр урологии имени Манагадзе,  Научно-практический центр клинической патологии имени Джорбенадзе, клиники Патриархии Грузии, «Гули», имени Бориса Ципурия, Enmedic, две церкви… Это лишь часть того, что находится сейчас на территории построенной Микаэлом Овсеповичем лечебницы. А вместе с аптеками и лабораториями здесь около тридцати зданий, служащих медицине. В отличие от больницы Арамянца бесплатных среди них нет.



Владимир ГОЛОВИН

 
ТАСО ОРБЕЛИАНИ И АЛЕКСАНДР ГАГАРИН

https://i.imgur.com/f97GuqR.jpg

Что оставляют новым поколениям знаменитые красавицы своего времени? Славу светских салонов, перечни именитых возлюбленных, афоризмы, портреты, сделанные знаменитыми живописцами, драматические любовные истории, названия нарядов и деликатесов. Эта княгиня оставила потомкам… замок. Украсивший и без того живописный крымский пейзаж.  Его до сих пор называют замком Гагариной. И очень немногие знают, что за этим именем стоит грузинка Анастасия Орбелиани, как и Нина Грибоедова-Чавчавадзе десятилетия хранившая верность трагически погибшему мужу.
История их любви напоминает матрешку – чтобы дойти до сути, надо раскрыть еще несколько историй, каждая из которых достойна стать сюжетом романа. Так что не будем торопиться и обратимся к веку, который не устает удивлять нас характерами своих героев – девятнадцатому.
В середине того века литературный салон княгини Мананы Орбелиани славился не только в Тифлисе. Правда, после смерти мужа урожденная княжна Эристави-Ксанская, помимо воспитания троих детей, поначалу занялась делами не столько литературными, сколько политическими. Ее дом стал главным местом встреч грузинских дворян, недовольных российским имперским правлением. Так созрел знаменитый заговор 1832 года, с участием тех, кого с полным основанием можно назвать цветом нации. После краха заговора светская львица Орбелиани не стала скрывать от властей, что знала о готовящемся перевороте, но при этом категорически отрицала свое участие в его подготовке. В итоге она на несколько лет угодила под надзор полиции, но арест ее миновал.
А в 1840-50-х годах ее дом собирал уже и политических деятелей, и лучших литераторов, и блестящую молодежь, и иностранных гостей.  Неслучайно ее называли «наша мадам Рекамье», сравнивая с хозяйкой знаменитого литературно-политического салона, ставшего интеллектуальным центром Парижа. Ее имя было символом хорошего воспитания, блестящего вкуса, высокой образованности.  В салоне Орбелиани звучали новые произведения грузинских поэтов, здесь знакомились со всем лучшим в русской и зарубежной литературах.
Даже из-за пределов Тифлиса сочинители отправляли рукописи на рецензию в салон княгини Мананы, где завсегдатаи зачитывали и обсуждали полученное. Самые интересные произведения рецензировала лично хозяйка салона, оповещавшая потом авторов о результатах обсуждения. Она была весьма требовательна. И уж если что одобряла, то произведение получало «знак качества» и становилось популярным. Достаточно прочесть два письма, связанные с грузинскими поэтами-романтиками. Первое – посланное Мананой родственнику Григолу Орбелиани, на три года высланному в Прибалтику за участие в заговоре1832-го.
Издалека он «подкалывал» владелицу салона: «Ваш блестящий салон полон англичанами, французами, индийцами; воистину, я завидую их счастью и все твержу: «Ах, если бы и мне оказаться в их числе! Но что проку в несбыточном желании, а если бы оно каким-то чудом исполнилось, кто знает, был бы я Вами принят с таким же вниманием, окружен такой же заботой, как они? Разумеется, я не могу надеяться занять столь же заметное место в вашем ближнем кругу, каковое отвоевали для себя чужестранцы».
А потом Григол прислал в этот салон на рецензию мухамбази (любовный стих, форма которого сложилась в грузинской лирике под влиянием восточной поэзии). И получил в ответ от взыскательной родственницы: «Ничего из себя не представляет это твое «типлипито». В жизни своей не писал ты стихов безвкуснее». Позволю себе напомнить, что типлипито (или диплипито) – ударный инструмент из пары маленьких глиняных горшков, на которые натянута кожа, они различной ширины и скреплены ремнем. Согласитесь, это – отнюдь не лучшее сравнение для возвышенного мухамбази.
Второе письмо послано Николозом Бараташвили все тому же Григолу Орбелиани после того, как в салоне Мананы прочли его перевод с немецкого: «Наша литература обрела два хороших перевода. Кипиани перевел «Ромео и Джульетту» Шекспира, а я перевел «Юлия Тарентского», трагедию Лейзевица; может, ты читал ее, она напечатана в библиотеке. Очень она мне понравилась, и наши просвещенные дамы (читай: завсегдатаи салона Мананы Орбелиани), слушая ее, прослезились».
И вполне естественно, что Манана становится своим человеком в домах известнейших семей тифлисского бомонда. В том числе не только своего родственника, грибоедовского тестя генерала-поэта Александра Чавчавадзе, но и самого наместника царя на Кавказе, покровителя искусств Михаила Воронцова. И именно благодаря ее хлопотам перед этим прогрессивно мыслящим человеком, становятся реальностью два замечательных культурных начинания.
Слово – поэту Луке Исарлишвили: «В салоне Мананы Орбелиани – истоки издания журнала «Цискари» и театра. В один из вечеров просто сказали – давайте издавать – так и было. Воронцов часто посещал салон Мананы. Здесь он узнал о Георгии Эристави (грузинский писатель и драматург, режиссер, общественный деятель – В.Г.) и был впечатлен, оказал поддержку изданию журнала, основанию театра». А Лев Толстой в «Хаджи-Мурате» включил княгиню Орбелиани, с которой он познакомился в Тифлисе, в число гостей званого обеда у Воронцова, описывая ее, как «высокую, пухленькую, сорокапятилетнюю красавицу восточного типа».
В общем, легко представить, в атмосфере каких интеллектуальных изысков взрослеют два сына и дочь Мананы Орбелиани (еще трое детей умерли в младенчестве). Да вот дочка-любимица Тасо огорчает княгиню – никак не может выбрать себе жениха. Аж до 28 лет, как говорится, «засиделась в девках». Это теперь девушка может позволить себе и в более старшем возрасте не думать о замужестве – ради карьеры, из каких-то принципов, да и мало ли чего еще подскажет эпоха эмансипации. А в те времена 28-летняя незамужняя княжна была как бельмо на глазу у светского общества. Манана очень переживала, сама она вышла замуж в 16 лет, ее родственница Нина Чавчавадзе венчалась с Александром Грибоедовым пятнадцатилетней…
Но вот, наконец, в записках приближенного к наместнику председателя Закавказской казенной палаты Алексея Харитонова можно прочесть: «…Для тифлисского общества наступило несколько событий, о которых стоит упомянуть. Прежде всего, в феврале 1851 года, мы узнали, что князю М. С. Воронцову удалось склонить бывшего своего адъютанта, а тогда уже кутаисского военного губернатора, князя А. И. Гагарина, на вступление в брак с княжною Настенькой Орбельян, которая долго крепилась, отказывала всем местным женихам и наконец дождалась, чего хотела – русского князя. Это тот князь Гагарин, который впоследствии был кутаисским генерал-губернатором…»  
Свадьба состоялась через два года. До нее у нас есть время поближе познакомиться с князем Александром Гагариным и особенно – с удивительной, трагической историей его первой жены. Начнем именно с нее.
Генерал-лейтенант Андрей Бороздин, генерал-губернатор Таврической губернии и сенатор, никак не может примириться с тем, кого его старшая дочь выбирает в спутники жизни. И дело не в том, что отставной штабс-капитан, участник Отечественной войны 1812 года на 12 лет старше 22-летней Марии – и не такая разница в годах никого не удивляла в то время. Но Иосиф Поджио – не русский, он итальянского происхождения, да еще католик, да еще вдовец с четырьмя(!) детьми на руках. Но Марию не останавливает ни это, ни то, что родители лишают ее наследства за ослушание. Встретившись в 1824-м, влюбленные через год справляют свадьбу, а Иосиф еще и успевает вступить в Одессе в… декабристское Южное общество. Через год его арестовывают, приговор: 12 лет каторги. Тогда же попадает за решетку и муж младшей дочери Екатерины – поручик Владимир Лихарев. Его приговаривают к двум годам каторжных работ с лишением чинов и дворянства. В общем, «удружили» доченьки генерал-губернатору со своими замужествами…
Подобно своей подруге-тезке княгине Волконской, Мария стремится отправиться за мужем в Сибирь, но ее отец, как в пьесе о злодее, принимает свои меры. Втайне от дочери он едет в Санкт-Петербург использовать многочисленные связи. И добивается, чтобы Поджио не этапировали в Сибирь, а заключили в одиночный каземат самой страшной тюрьмы России – Шлиссельбургской крепости без права переписки. При этом все сведения об узнике исчезают. А Мария продолжает искать супруга, пишет лично Николаю I: «Знаю всю великость преступления мужа моего, бывшего гвардии штабс-капитана Осипа Поджио, и справедливое наказание, определенное ему, не смею и просить о помиловании его; но будучи его несчастною женою, зная всю священную обязанность моего союза, самая вера и законы повелевают мне разделить тяжкий жребий его… Повели объявить мне местопребывание преступного, но несчастного мужа моего, дабы я могла, соединясь с ним, исполнять до конца жизни моей данную пред богом клятву…»
В конце концов, Бороздин признается дочери, что по его настоянию все эти годы Поджио держат в одиночной камере, что он тяжело болен. И чтобы спасти несчастного, она должна повторно выйти замуж. Ведь Николай I издал указ о том, что жены декабристов официально считаются вдовами. В этом случае генерал гарантировал дочери, что ее муж выйдет из каменного мешка и отправится на поселение в Сибирь, «на свежий воздух и натуральную пищу», к друзьям, дожидаться помилования.
Так и происходит. Мария, чтобы спасти супруга, выходит замуж за друга семьи, который все это время был рядом – князя Александра Гагарина, адъютанта графа Воронцова, тогдашнего генерал-губернатора Новороссии. А Поджио отправляется на поселение. Так же выходит замуж и младшая сестра Екатерина. А Воронцов берет сестер, «овдовевших» при живых мужьях, под свое покровительство, «они считались непременными членами его одесского дома, и весь город был ими занят». И именно он способствует их повторному замужеству с людьми из своего окружения. А вскоре граф назначается наместником на Кавказе и в 1845 году отправляется в Тифлис. С ним едет и чета Гагариных.
Князь Александр участвует в экспедициях против горцев, становится дербентским градоначальником, а затем – военным губернатором Кутаиси. Для этого города он делает немало: строит гимназию и два моста через Риони, как заядлый садовод создает бульвар и сады, в том числе городской, организует ферму с редкими деревьями и лучшими сортами винограда, именно благодаря ему в Грузию попадает «изабелла». А вот княгине Марии местный климат не подходит, она хворает все чаще, и в «Записках моего времени» декабриста Николая Лорера, направленного из Сибири на Кавказ, можно прочесть: «Княгиня Гагарина, урожденная Бороздина, после бала взяла холодную ванну нарзана и тут же умерла от удара». Происходит это в 1849-м.
Гагарин вдовствует четыре года, становится за это время своим человеком в светских кругах Грузии, знакомится и дружит со многими местными аристократами. В том числе и с Мананой Орбелиани, в салоне которой встречает ее дочь Тасо, ухаживает за ней, делает предложение, и в 1853 году они справляют свадьбу. Но живут вместе совсем недолго – всего четыре года. За это время князь участвует и в боях с турками, получает тяжелое ранение при штурме Карса, его без сознания выносят с поля боя. В итоге он вынужден лечиться за границей. Гагарины живут в Париже и на водах и, думается, это – самая счастливая пора в их семейной жизни. В 1856-м они возвращаются, и новый наместник царя на Кавказе князь Александр Барятинский предлагает Гагарину снова поработать в Кутаиси, но уже в должности генерал-губернатора всей Кутаисской губернии. На этом посту Александр Иванович пробыл с февраля по октябрь 1857 года – до тех пор, пока в его резиденции не появляется владетельный князь Сванети, ротмистр лейб-гвардии Казачьего полка Константин (Мурзакан) Дадешкелиани.
В Кутаисской губернии в то время остро стоит вопрос о введении русского правления в «княжествах Мингрельском и Сванетском». В Самегрело удается мирным путем отстранить от реальной власти правительницу Екатерину Дадиани-Чавчавадзе, но в Сванети не все так гладко. Там две ветви княжеского рода Дадешкелиани борются между собой за власть, а царское правительство старается использовать их вражду в своих целях. В конце 1850-х укрепляет свои позиции Константин Дадешкелиани. Присоединив к себе поместья убитого двумя его братьями главы другой ветви, он претендует и на свободные сванские общины, которые русским властям удалось склонить к вступлению в свое подданство еще в 1853 г.
Стремление владетельного князя укрепить мощь и независимость не устраивает царское правительство – географическое положение Сванети делает ее неприступной, и в ней могут найти убежище противники царизма. Бороться с Россией князь не собирается. Он сдается начальнику штаба Гагарина полковнику Петру Услару, который командует войсками в Самегрело и собирает сведения о свободных общинах Сванети, чтобы их упразднить. Братьев Константина, убивших конкурента из другой ветви, ссылают в одну из отдаленных губерний России. А самому ему официально разрешают вернуть владения, но на деле не хотят выпускать из Кутаиси – доверия ему все же нет. Полковник Услар доказывает наместнику, что возвращать Константина в Сванети нельзя. К князю приставляют «опекуна»-чиновника, который отравляет жизнь человеку, и без того измученному неопределенностью своего положения.
В итоге участь сванского князя должен определить лично император, а пока это не произошло, Барятинский распоряжается временно отправить его в Ереван. И об этом решении Константину объявляет генерал-губернатор Кутаисской губернии Гагарин. Дадешкелиани просит разрешения вернуться в Сванети на несколько месяцев, чтобы привести в порядок домашние дела и обещает повиноваться любым распоряжениям наместника. Но у Гагарина нет полномочий на это возвращение, разговор переходит на повышенные тона, и сван выхватывает кинжал. Он успевает убить чиновников Ильина и Ардишвили, пытавшихся защитить губернатора, ранить телохранителя, а самому Гагарину наносит смертельное ранение. Губернатор умирает через пять дней. Константина Дадешкелиани казнят.
Справедливости ради надо сказать, что некоторые источники предлагают еще одну версию гибели Гагарина. Ее излагают в стиле лубочных представлений о кавказской экзотике авторы, незнакомые с реалиями и политической обстановкой того времени. Вот она: «Константин Дадешкелиани правил княжеской Сванетией, правил сурово. Его подданные начали роптать. Особенно их возмущало, что князь слишком прилежно пользуется правом первой ночи. Его вызвал в Кутаиси генерал-губернатор Гагарин.
Наместник русского царя сидел за большим письменным столом, когда князь вошел к нему в сопровождении восьми своих джигитов. За спиной губернатора висел портрет государя во весь рост. У дверей стояла охрана. Генерал не поднялся приветствовать князя. Сидя за столом, он начал сразу же отчитывать Дадешкелиани за его недостойное поведение.
Князь стоял перед ним с высоко поднятой головой и слушал. Это был красивый и очень сильный человек. О силе Константина Дадешкелиани до сих пор рассказывают в Сванетии легенды. Говорят, он мог, стоя на балконе своего дома, держать на весу одной рукой трехгодовалого бычка, пока с того снимали шкуру. Кроме того, князь был весьма образованный для своего времени человек. И, как всякий сван, очень гордый. Он долго стоял и слушал молча. Потом, так же ни слова не говоря, выхватил саблю и одним ударом рассек Гагарина пополам. Перебив бросившуюся на них охрану, сваны вскочили на коней и ускакали в горы».
Вот такие «знатоки» истории. У них и Гагарин «наместником русского царя» оказался, и один удар сабли «рассек его пополам», и откуда-то появляются «восемь джигитов», которые сопровождают сванского князя, они перебили «бросившуюся на них охрану… вскочили на коней и ускакали в горы». А Константин Дадешкелиани, который «ни слова не говоря, выхватил саблю», может долго держать на весу одной рукой трехгодовалого бычка (для уточнения: уже в один год бык весит до 400 килограммов)…  В общем, нелепица в «псевдоэкзотическом» орнаменте. Хоть и красивая.
Но вообще-то Бог судья авторам таких цитат. Нас должна больше заинтересовать другая цитата – из воспоминаний служившего на Кавказе военного писателя Мелентия Ольшевского о Гагарине: «Он был добр, обходителен и вежлив…Будучи мало сведущ в военной администрации, князь Гагарин по необходимости вверялся таким людям, которые не заслуживали его доверия, а по мягкости характера не мог останавливать их в злоупотреблениях и направить на истинный путь их вредные действия». Что же должно было произойти между таким человеком и сванским князем, чтобы пролилась кровь?
Впрочем, все это досужие разговоры. Главное: по какой бы причине не был убит Александр Гагарин, это неожиданное и страшное происшествие становится переломным моментом в жизни его овдовевшей супруги. После смерти мужа она замыкается и два месяца практически не выходит из своих покоев. Опасаясь за ее психику, Манана молит Бога, чтобы дочь не потеряла рассудок. Потом вместе с родственниками пытается подыскать ей жениха, но Тасо остается навсегда верна человеку, с которым прожила четыре самых счастливых года своей жизни и которому родила дочь. Она живет воспоминаниями, среди которых – и рассказы князя об унаследованном от первой жены имении Кучук-Ламбат в Крыму. О его заветной мечте: навсегда вернуться в это имение, построить там необычный дворец и жить в нем долго и счастливо вместе с Анастасией.
История обустройства этого красивейшего места, в котором сейчас увековечена память о грузинской княгине, началась сразу после того, как в XVIII веке Крым был завоеван Россией. Екатерина II щедро раздает земли и русским, и иностранным дворянам. Участок от подножия знаменитой горы Аю-Даг до горы Кучук-Ламбат она дарует входящему в ее свиту бельгийскому принцу, австрийскому фельдмаршалу и дипломату, знаменитому мемуаристу и военному писателю эпохи Просвещения Шарлю-Жозефу де Линю. Несмотря на всю свою просвещенность, австро-бельгиец возжелал организовать здесь плантаторское хозяйство с использованием… рабов и каторжан. Это уже чересчур, и де Линя вынуждают продать земли русской казне.
В 1813 году хозяином этих мест становится отец первой гагаринской жены Андрей Бороздин, который, кстати, организовал в Ялте первый государственный ботанический сад, ныне – Никитский. Он вовсю занимается ландшафтным парком в своем имении, причем, поселившись в Крыму с 1828 года, делает это весьма рьяно. Свидетельствует генерал-штаб-доктор Кавказской армии, основоположник российской курортологии Эраст Андреевский: «Служа таврическим губернатором, Бороздин занимался меньше своим губернаторством, чем своими дачами, потому его попросили выйти в отставку, чтобы не отвлекать его от любимых занятий. Он… занимался исключительно Кучук-Ламбатом. Он насадил здесь пропасть прекрасных растений, но уже не имел средств, чтобы воздвигнуть барские чертоги. Он исправил кое-как татарские дома и избы рабочих. Бороздин жил в доме ниже домика, занимаемого женой, где все было устроено как по струне». Кстати, здесь в разное время гостили Александр Грибоедов, Адам Мицкевич, Василий Жуковский, Александр Пушкин и другие знаменитости.
В 1838 году Бороздин – уже глубоко больной человек с огромными долгами. Выкупает их дочь Мария, к ней переходит и роскошное имение отца, за благоустройство которого берется ее второй муж Александр Гагарин. После смерти Марии завершить это дело он не успевает – уезжает в Грузию, там, после женитьбы делится своими планами с Тасо Орбелиани. И вот, став после его гибели наследницей крымского имения, она объявляет родственникам, что уезжает именно туда. И никакие уговоры родни не помогают.
Взяв с собой управляющего и дочь, княгиня Гагарина-Орбелиани все в том же 1857-м переселяется в Кучук-Ламбат, ведет там уединенный образ жизни, иногда в гости к ней наведываются родственники. Она уличает управляющего в воровстве и все дела поместья берет на себя. Разбивает большой Александро-Невский сад, лелеет надежду выполнить мечту мужа о красивом замке. Но набрать денег на столь масштабный проект нелегко. Ведь большую часть своих доходов она тратит на благотворительность. Открыла бесплатную больницу для местных жителей, на свои средства содержала там медперсонал и закупала лекарства. А еще бескорыстно помогает очень многим деньгами, советами, устройством на работу… Она мчится на помощь своим подопечным даже в Алушту, Ялту, Симферополь.
Вот и приходится часть земель имения сдавать в наем, часть выставлять на торги. А судьба готовит новые испытания: от костного туберкулеза умирает одиннадцатилетняя дочь, единственная наследница Гагариных. Анастасия вообще не выезжает за пределы Крыма. Она усердно занимается делами имения вместе с племянницей (дочерью брата матери Якова) Еленой Тархан-Моурави, переехавшей к ней, чтобы скрасить ее и свое одиночество.
После отъезда из Тифлиса проходит 45 (!) лет, за это время с помощью одного из племянников удается наскрести денег на свершение мечты о замке. Сначала возводится небольшая домовая Александро-Невская церковь в честь небесного покровителя князя Гагарина. А затем известный ялтинский архитектор Николай Краснов, использующий передовые технологии, начинает возводить по своему проекту рядом с храмом трехэтажный красавец-дворец. Тогда, в 1902-м, Анастасии уже 77 лет…
Строительство идет быстро. Материалы завозят в основном из-за границы: облицовочную керамическую плитку и мрамор – из Италии, черепицу – из Германии, венецианские стекла – из Франции… Из разных концов России привозят опытных плотников, каменотесов, столяров, облицовщиков. И в 1907 году дворец в мотивах модернизированной древнегерманской архитектуры уже готов, рядом с ним –  парк и смотровая площадка. В архитектуре удивительного замка – элементы и романского стиля, и ампира, и готики. Над центральным входом – фамильный герб Гагариных с девизом на латинском языке: «Аantiquis temporibus – robore!» («В древности – сила!»). Интерьер дворца –  по последней моде, в стиле «арт нуво», в главном холле – сочетание строгого классицизма и веселого модерна.
А потом… Потом нельзя не вспомнить расхожую фразу из пьесы Шиллера «Заговор Фиеско в Генуе»: «Мавр сделал свое дело, мавр может уходить». В том же 1907-м, в год окончания строительства замка, завершив главное дело своей жизни, Анастасия Гагарина-Орбелиани умирает. Хоронят ее во дворе Александро-Невской церкви. А имение наследует другая грузинская княгиня – ее племянница Елена Тархан-Моурави, которая при большевиках доживает свой век в двух комнатах бывшего дворца, превращенного в дом отдыха. Примечательно, что на открытии этой здравницы княгиня дарит администрации составленный ею каталог богатой библиотеки. Скончалась она в 1922-м.
А в 1929 году на территории бывшего имения открывают санаторий «Утес», который продолжает работать и сегодня, дворец стал административным корпусом, там же и библиотека, которая уже далеко не та, какой оставила ее Елена Тархан-Моурави. Ценнейшие княжеские книги исчезли во время немецкой оккупации и заменены советскими изданиями. Вообще замку повезло: объявившие «войну дворцам» большевики не создавали в нем ни складов, ни конюшен, не заселяли «уплотненных» пролетариев. Наверное, потому, что тамошний санаторий всегда был одним из лучших в Крыму. А после большого землетрясения 1927 года его восстановили, и он обрел первозданные черты. В нем все те же мозаика на полу, парадная мраморная лестница, диоритовые ступени, лепнина из позолоты на стенах и потолке…
И сегодня, словно сойдя со страниц рыцарских романов, стоит между холмами у Черного моря замок в старогерманском стиле, восхищая каждого, кто его видит. Зубчатые стены, узкие круглые башенки, остроконечная крыша с флюгерами создают образ волшебного миража из сказки. А через 100 лет после создания всей этой красоты перед дворцом появилась… Тасо Гагарина-Орбелиани. Памятник ей посвятил заслуженный художник Украины, скульптор Виктор Гордеев. И стоит грузинская княгиня на крымской земле символом женской любви и верности.


Владимир ГОЛОВИН

 
Старый Тифлис

https://i.imgur.com/0kOQWqD.jpg

(Отрывок из романа «Легенда о Пиросмани»)

Несмотря на то, что родители Нико – Аслан и Текле – трудились не покладая рук, семья Пиросманашвили все же жила впроголодь, перебиваясь жалкими крохами. Бывали дни, когда у них не было ничего, кроме хлеба с сыром. А когда и последнего не находилось, то пищей служили хлеб с луком или со слабым кисленьким вином, – хлебец мочили в вине и так ели…
Отец, обладая недюжинной силой и трудолюбием, перебивался случайными заработками. Мать и дети фактически батрачили, а сам Нико пас телят и овец. В жестоком сражении за жизнь, в борьбе против нужды и голода, семье пришлось покинуть родные места и перебраться в Шулавери, большое село в пятидесяти верстах к югу от Тифлиса. Здесь, в имении «Иверия», принадлежавшем богатому тифлисскому землевладельцу армянину Ахверду Калантарову, Аслан нанялся ухаживать за виноградниками.
Хозяйство в Шулавери вела жена господина Калантарова, престарелая и добрая душой Эпросине-ханум, со своими многочисленными детьми – тремя дочерьми и троими сыновьями. Хозяйка была щедра и платила исправно, и, казалось, жизнь семьи должна была наладиться на новом месте. Но злосчастия всегда приходят не вовремя, нанося в спину свои нещадные удары. Внезапно и скоропостижно умер старший сын Аслана и Текле, Гиоргий. Ему только исполнилось пятнадцать. Когда это случилось, Текле, вся в черном, билась в горьких рыданиях, низко опустив голову над мертвым телом, все ударяла себя в грудь и во все горло кричала:
– Вай ме, швило! Ги-ор-гий!
Чуть не обезумела от великого горя. Похоронив сына, она долго оставалась безутешной, ведь несчастье ее было просто сокрушительным.
Спустя два года, поздней осенью 1870 года, умер отец. Расплатился-таки смертью за свое неуемное трудолюбие. Вслед за ним ушла и мать. Она, высыхая от горя, скорби и тоски, уходила тихо и медленно. Казалось, после того как легли в эту землю ее сын и муж, ей не хотелось больше по ней ходить. Сначала она прекратила петь сыну перед сном колыбельную «Иавнана», потом перестала ждать его у калитки, а только все больше лежала в доме, до тех пор, пока навсегда не исчезла из виду.
Самая старшая из детей, Мариам, к тому времени вышла замуж за какого-то заезжего землемера по имени Алекси и уехала в соседнюю с Мирзаани деревню Озаани. Там она разродилась дочерью, но, будучи от рождения слабой здоровьем, внезапно захворала, а вскоре уснула, чтобы больше никогда не проснуться. Покинула этот мир, сошла в сырую могилу, и воссоединилась на том свете с родителями и братом.
Была семья и уже нет ее! Вот так, от большого и дружного семейства Аслана Пиросманашвили из шести человек остались только две круглые сироты – сестра и брат – Пепуца и Нико.
Чтобы решить судьбу детей, из Мирзаани приехали родственники. Сели посудачить, выпили по чарочке доброго вина, погоревали и решили, что Пепуца вернется в родной дом в Мирзаани, где, под присмотром родни, будет заниматься хозяйством. Нико же останется в Шулавери, в имении «важных господ» Калантаровых, у которых ребенку будет и тепло, и сытно.
– Оставайся здесь, Никала. Тебе ведь хорошо у нас? – пожилая Эпросинэ-ханум, обняв мальчика, ласково посмотрела на него своими внимательными и сострадательными глазами. Для каждого жило в ней доброе слово, а ее мягкий покладистый характер делал ее другом для любого, кто только желал этого.
– Ты не отчаивайся, швило-джан! Милосердный Святой Гиоргий привел тебя к друзьям, которые будут любить тебя и постараются заменить тебе утраченное. Вот и матушка твоя бедная, Текле, да упокой Господь ее душу, предчувствуя близкую кончину, просила меня позаботиться о тебе, чтобы мы стали тебе семьей… Так и сказала, мол, поручаю моего Никалу прежде всего Богу, а потом вам, Эпросинэ-ханум. Что тебе подарить, сынок, чтобы ты позабавился?
– Я хочу рисовать, Эпросинэ-ханум, – сказал он, и слезы навернулись на его глаза.
– Не называй меня «ханум», Никала. Говори просто «бабушка». И не плачь, ты ведь мужчина! Шени чири ме! Привезем тебе из Тифлиса красок и бумаги, рисуй, сколько душе угодно!
На том и порешили. Добрая женщина оставила мальчика у себя и заботилась о нем, как о родном человеке.
Бывало, по вечерам Эпросинэ-ханум садилась за старинный карточный стол со своей взрослой дочерью, и они с азартом и без плутовства играли в какую-то странную игру. Увлеченные, они с такой прытью и возбуждением кидали кости, выкрикивали непонятные слова: «чари-ек», «шешу-беш», «чару-ду», «дубара», «беш-дорт», и так грозно стучали фишками по деревянной, богато инкрустированной поверхности, что мальчику становилось жаль эту несчастную доску, что стойко выдерживала подобные удары. Судя по всему, дочь постоянно была в проигрыше, поскольку обсуждая вслух каждый свой ход, досадовала, что не так он был сыгран. Женщины спорили и громко бранились, пока случайно Эпросинэ-ханум не заметила Нико, тихо стоявшего уже долгое время за ее спиной.
– Поди сюда, сынок! – мягко сказала она, завидев его любопытство. – Чего смотришь? Тебе интересно? Я научу тебя играть, если хочешь… Игра эта старинная называется «нарды», и досталась она мне от любимой бабушки Нектаринэ. Великим была она знатоком в этом деле! С любым мужчиной могла сразиться, и не помню, чтобы она кому-нибудь проиграла, даже самому достойному противнику. Вот, смотри, это «зари» – игральные кости, – она стала показывать ему белые кубики из слоновой кости с черными точками на них и объяснять правила. Мол, цель игры – бросать кости и передвигать камни в соответствии с выпавшими очками, пройти ими полный круг по доске, зайти в свой «дом» и, наконец, выбросить их за доску раньше, чем это сделает противник…
– А что это за слова, бабушка, которые вы произносите криком? – заинтересованно спросил мальчик.
– Это цифры, Никала. Здесь смешались разные языки – индийский, персидский, турецкий…
– А почему же нельзя говорить на понятном языке: «один-пять», «четыре-три»?
– Э-э-э, швило, так не пойдет! Это было бы недостойно, неуважительно по отношению к этой древней игре… Да не тычь ты пальцем, считая ячейки, которые прошел «камень». Смотри, как делаю я. – И она, театрально изобразив на добром своем лице орлиный взгляд, охватила им все поле и мгновенно перебросила «камень» на нужное место. – И не думай, что соперник не следит за правильностью твоих ходов, как бы быстро ты их ни делал. Еще как следит!
Эх, хорошо ему жилось в этом милом доме в Шулавери, где он впервые услышал от домочадцев армянскую и русскую речь. Здесь, с утра и до вечера, его окружали уют и тепло. А когда приходила ночь, ему непременно снилась Кахетия, благодатный край Грузии – живописные горы, суровые древние монастыри и царство бесконечных виноградников, в котором к осени с вьющегося винограда уже тяжело свисали налитые гроздья, на рассвете покрытые росой, как слезинками, и готовые утолить и опьянить своим соком жаждущего. Под солнцем их лиловые ягоды становились настолько прозрачными, что сквозь тонкую их кожицу просматривались твердые косточки.
Ему снилось родное село Мирзаани, что раскинулось на холме прямо над Алазанской долиной, с бескрайними своими полями и пасущимися на них отарами овец, деревенский двор, их крикливый петух Мамало и рябая курица с пушистыми цыплятами. Грезилась исхудавшая мать, стоявшая у калитки в ожидании сына. И та девочка в желтой шляпе – Иамзэ – с веселым воздушным шариком в руках, что так приглянулась его душе…

* * *
Спустя пару лет один из сыновей Эпросинэ-ханум, Гиоргий, увозил мальчика в Тифлис:
– Пусть Никала поживет в столице, матушка. В Тифлисе ему будет интереснее. Хоть свет повидает! Хватит ему сидеть тут, в этой глуши… оглохнет здесь вконец от ваших нардов, зачахнет…
И вот, спустя всего несколько дней, мальчика, привыкшего к деревне, и не видевшего в своей короткой жизни ничего, кроме крестьянского быта, усадили в восьмиместный дилижанс на конной тяге, куда вместе с ним уложили его небогатый скарб, и он, в сопровождении дяди Гиоргия, тронулся в путь.
Всю дорогу он смотрел в окно и с сожалением наблюдал за тем, как мало-помалу менялся ландшафт, как стали исчезать поля и становиться безжизненными холмы. Добродушный Гиоргий, заметив испуганность мальчика, старался веселить его на протяжении всего путешествия. Они проехали сады Крцаниси и Ортачала, затем миновали кривые домики в Харпухи и серные бани, чьи купола торчали прямо из земли и источали густой пар и такой странно-удушливый запах, что Нико, чтобы защититься от него, пришлось зажмуриться и закрыть нос и рот обеими руками.
– Смотри, Никала, это Метехская крепость, – рука дяди указывала направо. Там, на высокой скале над Курой, возвышалось здание, окруженное какими-то постройками. – Сейчас это царская тюрьма, – прошептал он, наклонившись к уху мальчика. – А площадь эта есть татарский Мейдан. Самое «сердце» нашего Тифлиса.
Взгляд мальчика уловил разгоряченные и лукавые глаза купцов и торговцев, в подвижной выразительности следивших за своим товаром и жадно выискивавших новых муштари на этой небольшой площади, сжатой со всех сторон кривыми и косыми «карточными» домиками.
Их дилижанс двинулся в сторону Армянского базара, вечно шумного и деятельного. Эта улица начиналась с самого Мейдана и шла вверх, заканчиваясь на Эриванской площади. Они проезжали мимо развалин, на которых всесокрушающее время нарисовало узоры глубоких трещин, и мимо домов новой архитектуры с прекрасной лепниной в причудливом восточном вкусе. В одном месте путь им преградило множество арб, ведомых нерасторопными, вечно жующими буйволами, а затем – караван из нескольких десятков диковинных животных. Дядя Гиоргий пояснил, что это верблюды. Они, мерно покачиваясь и гремя бесчисленным множеством бубенчиков, несли на своих горбах пестрые ковры Персии и богатые шали Индии.
Наконец, дорога освободилась. Возничий стегнул лошадей и дилижанс со скрипом тронулся с места. Пробираясь взглядом по этим улицам и закоулкам, Нико на каждом шагу встречал ремесленников, работающих не в мастерских, а под открытым небом, на солнце, раскаляющем своими прожигающими насквозь лучами груды камней, сложенных в дома и сакли. Все самое лучшее, что производил Восток, все это было собрано здесь, на этой улице, деловитыми армянами: различных оттенков сукно, кожаные ремни, косматые черные бурки, оружие горцев. И персидские узорные ковры, шелковые ткани и расписной фарфор из самого Китая…
– Устал, сынок? – голос дяди Гиоргия отвлек Нико от путаных мыслей. – И проголодался, должно быть? Потерпи немного… и скоро увидишь свой новый дом. Вот приедем, сядем за стол и поедим горячую чихиртму с курицей и горячим лавашом… Ты ведь любишь хорошую чихиртму?
Нико утвердительно кивнул. Действительно, он впервые испробовал этот густой суп в имении Калантаровых, и он ему очень нравился. Особенно, когда его мастерски готовила сама Эпросинэ-ханум.
Недавно отстроенный двухэтажный родовой дом Калантаровых располагался в Сололаки, на Садовой улице. Здесь многие дома выстроены богачами. Все они каменные, в стиле ампир, с грифонами и купидонами на фасадах, с аккуратными железными балкончиками, и с нарядными, порой помпезными, подъездами, где на столбах, рядом с лестницей, установлены фонари, которые торжественно освещают всю парадную с ее лепниной и пилястрами. Это было типично тифлисское жилище – гостеприимно распахнутое, щедрое и шумное. Здесь, в этом дворянском гнезде, поселилось большое и дружное семейство: три брата – Гиоргий, которого, как потом узнал Нико, в Тифлисе звали на русский манер Егором, Мелик и Калантар. Первые двое были крупными предпринимателями, владели конным заводом в Шулавери, маслобойнями. А Калантар был владельцем большого караван-сарая. Хозяйством в доме управляли в основном женщины – в нем часто рождались дети, и маленький Нико рос вместе с ними на правах родственника и понемногу постигал основы тифлисских дворовых игр.
– Разве ты не умеешь играть в «авчалури», Никала? Все дети знают эту игру!
– Нет, не умею, – ответил мальчик. – Зато я умею играть в нарды.
– Смотри, – говорил один из домочадцев, озороватый Михо, – видишь мешочек?
– Ну, вижу, и что?
– Этот сделан из старого маминого чулка. А иногда – из наших порванных носков. Внутрь зашивают горсть сухого красного лобио или кукурузных зерен. Или гороха.
– Потому от него такой шум?
– Да. Подбрасываешь его вверх, ударяешь снизу ботинком – сначала правым, потом – левым. А ребята пусть считают, сколько раз он взлетит, да так, чтобы земли не касаться. Выигрывает тот, кто сделает это большее число раз…
Было видно, что Михо, да и другие мальчики в доме Калантаровых, были виртуозами в этой забаве, умудряясь подбрасывать «авчалури» несколько десятков, а то и сотен раз, перебрасывая мешочек с ноги на ногу, поддавая его то носком ботинка, то пяткой, а то и вовсе лодыжкой. И Нико вскоре с досадой признал, что ему никогда не победить их в этом странном развлечении, которое он сразу же окрестил «летающим носком».
А еще он научился играть в «кочи», поначалу искренне удивляясь тому, что дети в Тифлисе деловито бросают в воздух эти причудливой формы бараньи косточки, покрытые лаком, шкодливо выкрикивают непонятные слова: «алчу-кочи!» или «тохан – бабои похан!», и находят в этом озорстве большое удовольствие. Михо сообщил ему, что право первого хода получает тот, у кого эта косточка встанет на ребро:
– Это называется «алчу», Нико. Я вот сейчас выброшу свой кочи вперед, а ты должен в него попасть своим кочи. Если не попадешь, тогда придет моя очередь целиться. И если я попаду, то получу в приз твой кочи. Понял?
В некоторые забавы можно было играть вместе с девочками. В жмурки, ловитки, семь камешков или «кучур – на место». А в паузах между играми они мимоходом злили печального дворника Шамо, что ежедневно мел всю Садовую от начала и до самого ее конца, при этом напевая зычным голосом:
«Любил я очи голубые, теперь влюбился в черные.
Те были нежные такие, а эти непокорные…».
Он был небольшого роста, мускулистый и чернявый. Ежедневно, после работы, он надевал на себя странное приспособление, похожее на «козу» из набитой шерстью ковровой ткани под названием «куртан», и шел подрабатывать носильщиком. Говорили, что с помощью куртана, в лямки которого он просовывал свои большие руки, он в одиночку поднимал пианино на третий этаж, перехлестнув груз ремнем.
Так вот, когда Шамо входил в маленькую будку, чтобы спрятать там свою метлу и огромный жестяной совок, сорванцы запирали будку снаружи и дразнили его на тифлисском наречии из смеси русского, грузинского, армянского, курдского языков. До поры до времени муша Шамо терпел их наскоки, лишь устало улыбался детворе, но и его терпению пришел конец. Первым под его горячую и сильную руку попал сорвиголова Михо.
– А-ах шени, бемураз ты такой! – поймав того за шиворот, дворник с легкостью затащил сопротивлявшегося безобразника в будку и усадил на табурет напротив себя. Михо с ужасом следил за его правой рукой, крепко сжимавшей рукоять метлы. Но Шамо прочел мальчугану краткую лекцию на тему «старший-младший», а в конце произнес фразу: «Сынок, – сказал он, – если не можешь сделать ничего хорошего, то и плохого не делай!». С этими словами муша Шамо выпустил его из будки, одарив на прощанье горстью конфет. Притихшие дети, ожидавшие суровой расправы над товарищем, были озадачены, когда он делился с ними сладостями и жизненной философией муши Шамо.
Калантаровы держали детей, по мере возможности, в строгости. Бывали дни, когда глаз с них не спускали. Именно по этой причине предпочитали неуемные сорванцы обитать не в своем, а в соседних дворах, что победнее, с легкостью находя там новых друзей для своих игр и шалостей. Во дворах этих была особая прелесть – длинные и широкие деревянные резные балконы-галереи изнутри опоясывали дом ярусами, нависшими над маленькой площадкой двора, и на эти ярусы с ажурными перилами открывались двери комнат, расположившихся здесь анфиладой. Лестницы же здесь были часто винтовые и пристраивались к зданию снаружи.
Во дворике, куда повадилась ходить детвора Калантаровых, росли три дерева – акация, гранат и тута. И стоял «крант» для общего пользования. Солнце появлялось здесь только на балконах, в комнаты к жильцам оно никогда не заглядывало. Зато попадало оно на третий этаж, где в глубоких многокомнатных квартирах жили «большие люди»: семьи старого доктора Шнитмана и инженера-железнодорожника Донцова, а также сухопарая учительница французского мадам Тер-Акопова, никогда не бывавшая замужем. Вход к ним был только с улицы, с парадного подъезда. Во второй ярус можно было попасть или через двор, вверх по деревянной лестнице, или по лестнице подъезда. В комнаты же первого яруса можно было войти только со двора. И стояли эти темные комнатушки, сиротливо прижавшись друг к другу так, что сосед всегда знал не только, какой обед у соседа, но и о чем он думает, ведь в старом Тифлисе думать принято громко. Все знает сосед, все слышит и видит! По звуку определяет, чья дверь вдруг предательски скрипнула и догадывается – «с чего бы это? да что ты говоришь? а, ну конечно! как же это мне сразу на ум не пришло!». Подмечает внимательный сосед даже то, чья жена и когда… ходила… душной тифлисской ночью… расфуфыренная… поливать цветы! А цветы, несмотря на такую заботу, отчего-то не политые стоят месяцами и вянут…
Жизнь била ключом в этом мирке. То и дело разносилось с первого яруса:
– Ануш, бала-джан, поднимись к мадам, постучись культурно, спроси который час.
– Мама, потерпи, сейчас наш Арсен придет, будет кричать «яйса, свежи яйса!», значит ровно десять часов.
– Ах ты, ленивая такая! – ворчала мать. – Ничего тебе поручить нельзя!
И тут во двор входит громкий голос продавца Арсена, протяжно поющий:
– «Яйса, свежи яйса!»
Тут же, на первых двух этажах появляются красные, желтые, синие халаты женщин в чустах, выстраивающихся в очередь к Арсену. Каждая накладывает яица в свою корзину, предварительно просматривая их на солнце, и проверяя таким образом их свежесть.
– Что смотришь? Что там ищешь? – привычно ворчит Арсен. – Курица сегодня снесла…
А с другой комнаты доносится:
– Витик, вставай, лежебока. Арсен уже был! Завтракать пора!
Очередь у «кранта» занимали с самого утра. Знали, что сын портнихи, Арам, проснись он, будет полчаса в нем мыться, фыркая от удовольствия и подтягивая свои то и дело сползающие кальсоны. Керосинки на балконах уже шипели, вокруг них хлопотали хозяйки.
– Марго-джан, шакар чунес?
– Марили момеци ра, Жужуна-генацвале!
А старая Вартуш, высохшая от ветра времени, сидя на табурете возле окошка, пела свою любимую песенку:
«Ми пучур бабушка, нстела акушка, утума семушка, наюма дедушка…».
Толстый, неповоротливый Витик, завидев «братву» из Калантаровского дома, выбегал из комнаты, не доев свою кашу. За ним бежала его мать, крича и плача, что она «похоронит папу» и сама умрет, если он не съест еще одну ложку хотя бы ради нее.
После завтрака во двор, поближе к «кранту», выставлялись лоханки и начиналась стирка. В мыльной пене копошились женские руки. Они что-то усиленно оттирали, выжимали, затем полоскали, и снова отжимали. А потом заполняли отстиранным бельем веревки, что протягивались через весь двор, от туты до акации, и от столбика к балкону. А на перила «выбрасывались» подушки, одеяла, коврики, которые предварительно хлестались рукоятками веников или швабрами. Детям нравились эти «занавеси», они помогали при игре в прятки.
А потом во дворе раздавался хриплый голос бойкой Нази-бебо, приводившей во двор своего старого ослика, на спине которого висели хурджины:
«Мацони! Ма-ла-ко-о!», – и опять хозяйки спешили вниз, на этот призыв.
– Почему этот мацони такой желтый? – спрашивала одна.
– Это «камечис», буйволиный, очень полезный. От всего лечит.
Спустилась и француженка, мадам Тер-Акопова. Но, увидев бедного ослика, у которого от старости уже провис хребет, она схватилась обеими руками за свое бледное лицо и с жалостью прошептала: «О, Mon Dieu!  Несчастное существо!» и удалилась, наотрез отказавшись покупать целебный кисломолочный продукт у бесчеловечной мацонщицы. Нико тогда показалось, что мадам пустила слезу, иначе отчего это она вдруг достала из кармашка кристальной белизны платочек и коснулась им своих глаз?
– Дрянная старая дева! – прошипела ей вслед, блеснув глазами, мацонщица Нази-бебо. – Ишь ты, бла-га-род-ная какая нашлась, осла пожалела! Лучше себя пожалей! Прожила ты свою безгрешную жизнь, поэтому и не знала ни одного счастливого дня! – а потом, переключив взгляд на детвору, которая обступила со всех сторон света вьючную скотину и гладила ее до полного одурения, она завопила диким голосом:
– А ну-ка, руки свои уберите от моего осла!
Ребятки же, казалось, напрочь оглохли и продолжали свое дело, лаская ишачка и невзирая на громкие подзатыльники своих матерей.
Вдруг во дворике появляется зелень: киндза, петрушка, укроп, реган, тархун. Ее катит перед собой на тачке сам продавец. Фрукты тоже едут, но не на тачке, а верхом на человеке. На голове его громадная плоская деревянная чаша с товаром. Настоящий кинто!
Раз в неделю, где-то в середине дня, вся Садовая на несколько часов теряла спокойствие. Женщины и мужчины хватали пустые бидоны и по гулким деревянным балконам, по гудящим деревянным лестницам взапуски неслись на улицу:
– Кэ-ра-син! – такое необходимое всем зажигательное слово.
Лошадь, железная бочка с керосином, пожилой армянин с колоколом в руке еще только на подходе, а чье-то чуткое ухо уже уловило звон, значит, лети поскорее, пока улица в неведении дремлет. Вот люди и бегут, громыхая бидонами и клича любимых соседей.
А когда садилось солнце во дворе, появлялся завсегдатай по имени Шакро. Он нес на спине два мешка. Один был доверху наполнен воздушной кукурузой, слепленной подкрашенным сиропом в шары размером с яблоки. Сквозь другой просматривались очертания бутылок.
– Бады-Буды! На бутылки! Бады-Буды. Ме-ня-ю на бутылки!
Шакро был любимцем всех детей и злющим врагом их родителей.
– Ма-ма-а-а! – кричал Витик истошным голосом, будто во дворе начался пожар. – Дай три бутылки. Быстро! Наш Шакро бады-буды принес!
– Ва-а-ай! – вырвалось из женской груди. – Не дам тебе никаких бутылок! Ишак ты карабахский!
Тот искривился и издал странный звук, похожий то ли на смех, то ли на плач.
– Ах, ты плут! Делай одно дело: или кричи и плачь, или не смейся, когда плачешь! Сто раз повторяла: хватит тебе уже эту заразу кушать! Намучилась я с тобой! Сдохнешь в один день, освобожусь от тебя! – Витикина мама подробно перечислила все беды, какие обрушились на нее со дня его рождения и по сей день. Сверкая глазами и хватаясь за голову, она в то же время зорко следила за тем, какое впечатление производит не столько на непослушное дитя, сколько на соседей, и, в зависимости от этого, то сгущала краски, то смягчала их.
Но хитрый Витик давно смекнул, что не нуждается в ее благоволении. Точно зная, где в доме хранятся бутылки, он хватал их своими пухлыми руками в охапку, и, гремя стеклом и очертя голову, бежал менять их на сладкую кукурузу, чтобы поделиться хрустящими и сладкими шарами с другими мальчишками. Ведь иначе его, толстяка, не брали в игру.
А порой в этот шумный двор захаживал старик с пестро расписанным ящиком на скрюченной спине. Звали его Шалико и был он потомственным шарманщиком. Переступив за кованую дверь, он снимал с плеча музыкальную шкатулку и располагался под акацией, чтобы завести «кормилицу». Шарманка была старой и страдала хрипотой, монотонным кашлем и перенесла на своем веку не одну починку. Да видно мастера попадались все никудышные, потому что в некоторых местах поющий «органчик» вдруг начинал заикаться, издавать печальный и дрожащий звук, точно старческий вздох, и все плакал, плакал. И старое небо плакало вместе с ним моросящим дождем. А иногда он тянул одну и ту же ноту, сбивая все другие звуки, что делало музыкальное произведение фальшивым и нестройным.
Первыми на звуки плачущей шарманки бежали любопытные дети. Пока Шалико размеренно вращал рукоятку своего агрегата и скрипучим голосом пел подряд две песни о несчастной любви, с верхних ярусов дома, привязанные на веревках, опускались булки, рогалики, кусковой сахар и конфеты. А тонкая душой мадам Тер-Акопова, торопливо стуча каблучками, всегда являлась публике в нарядном виде: в длинной черной юбке и кремовой шелковой блузе с брошью, и уважительно погружала монетки в его засаленный серый картуз. Собрав «урожай», мужчина накрывал шарманку старым чехлом из синего холста, взваливал на спину и тяжелым шагом шел дальше…
Однажды тетушки Калантаровы повели детей на прогулку по Михайловской улице, в парк, носивший странное название «Муштаид». Тетушка объяснила, что некий выходец из Персии по имени Ага-Мирфетах Муштаид получил эту территорию от властей и построил здесь дом. И была у него наложница, грузинская красавица по имени Нино. Мол, купил он ее на невольничьем рынке в Константинополе, влюбился и женился на ней. После возвращения в Грузию Нино заболела и умерла. Супруг сильно скорбел по ней и похоронил ее тело рядом с домом, а вокруг могилы посадил много роскошных розовых кустов и реликтовых деревьев, которые и стали фундаментом для этого парка.
В этом «Гульбищном саду для тифлисцев» царила обстановка праздника: продавали ситро и сладкую вату. А на одной из аллей усатый старик с перекинутым за сгорбленной спиной ящиком кричал зазывным голосом на тифлисском диалекте:
– Аба, пломбир в стака-анчике, цхел-цхели шоколадни маро-ожниии!
Нико еще не знал вкуса мороженого, и тетушки, что сопровождали детей на этой прогулке, решили устроить им праздник.
– Аба, свежи-и-и, гариачи-и-и, маро-ожни-и-и! На раз-ре-ез!
Тетушки переглянулись, заулыбались, и одна из них, остановив мороженщика, попросила показать, какое такое у него мороженое «на разрез»?
– Сначала купи, а патом я тэбэ пакажу, барышня! – ответил тот, вытирая пот со лба.
Тифлисец рассуждает как? Сначала поверим, потом проверим! Не оттого ли люди живут здесь весело, легко и долго…
Когда мороженщик получил деньги, то взял нож, воткнул его в один из стаканчиков, и спросил:
– Папалам резат? – его глаза плутовски созерцали красивую барышню, которая, конечно же, никогда бы не согласилась, чтобы ее стаканчик с мороженым был изуродован ножом.
Но даже изумительный вкус сливочного мороженого, быстро тающего и превращающегося на языке в капельки сладкого парного молока, не мог оторвать взгляда Нико от художников, что с кистями в руках стояли за своими, расставленными на ножках, мольбертами. Рядом с ними, на траве, лежали краски, бутыли оливы. Одни рисовальщики сосредоточенно что-то изображали на своих холстах, накладывая на них краски так, что становились заметными мазки кисти. Другие – только пришли и выбирали себе подходящее, хорошо освещенное, место, расставляли мольберты, посмеивались, перебрасывались шуточками и фразами…
Нико вздохнул, представив себя на их месте: «Когда же закончится это глупое детство?».
А еще он учился русской и грузинской грамоте, по воскресеньям ходил с семьей в Сионский собор поставить свечку Сионской Божьей Матери, по праздникам – в Казенный Театр, или оперу, что был построен в роскошном мавританском стиле и представлял собой совершенно очаровательное сооружение. В нем шли «Фауст» и «Аида». Но Нико, казалось, интересовало только рисование. Взяв в руки красный карандаш или уголь, он каждую минуту изображал всех живущих в доме и соседей. Везде: на бумаге, на заборах, на стенах домов и даже на склонах Сололакского хребта, у подножия которого располагался дом его благодетелей. А порой он забирался на крышу и начинал углем зарисовывать прямо на жестяной кровле все, что оттуда видел: Метехи, неприступную крепость Нарикала, Святую гору Мтацминда, Ботанический сад и горделивую Куру, разделившую город надвое. Его рисунки очень нравились домочадцам, они с гордостью показывали их своим частым гостям.
После убогих Мирзаани и Шулавери, взор мальчика не переставал дивиться шумному колориту старого Тифлиса, служившему мостом между Европой и Азией. Узкие кривые улочки с маленькими домиками, что прижимались друг к другу, носили удивительные названия – Винный ряд, Угольная, Армянский базар, Башмачный ряд, Сионская, Банная, Ватный ряд, – они змейками ползли по склонам гор, вмещая в себя причудливо кипевшую городскую суету, включая всхлипывающее пение муэдзина с минарета незабвенной лазурной мечети на Мейдане.
Он бродил среди уличных лавок, что неровными рядами выпирали из домов и вытесняли прохожих на проезжую часть улицы. В этом месте, под лязг сотен весов с металлическими чашками, подвешенными к коромыслу на цепочках, можно было купить все, что только могло возжелаться душе – персидские ковры, кувшины местные и привозные, фрукты, сукно.
Здесь трудились, зарабатывая себе на хлеб, добропорядочные мастера с подмастерьями и ремесленники, пользовавшиеся большим уважением и соблюдавшие свои законы чести: гончары, оружейники, войлочники, сапожники и башмачники, кузнецы, ювелиры и слесари. Этих вольных мастеровых и мелких торговцев называли в Тифлисе одним емким словом «карачохели», и многие из них отличались поистине рыцарской натурой, беззаботностью и хорошими манерами. Люди эти были плечисты и сильны, облачены в черные шерстяные чохи, обшитые по краям тесьмой. Под чохой у них ахалухи из черного атласа в мелкую складку. И такие же черные шерстяные шаровары, широкие книзу и заложенные в сапоги со вздернутым носком, голенища которых перевязаны шелковой тесьмой. Они подпоясаны серебряным ремнем, имеют расшитый золотом кисет и шелковый пестрый платок «багдади», заложенный за пояс, а головы их венчает островерхая папаха из шерсти ягненка, под названием «цицака», или «перец». В зубах же, для пущей солидности, некоторые карачохели дымят трубку, инкрустированную серебром.
Прямо на улице здешние портные умудрялись находить новых клиентов, снимали с них мерки, и вот, глядишь, они уже утюжат новую рубаху, размахивая в разные стороны утюгом, наполненным горящими углями:
«Снимай свою старую сорочку! Отдай в духан, пусть там ею полы моют. Такой уважаемый человек как ты должен выглядеть достойно. Вот, бери, примеряй эту! Не жмет нигде? Ну, тогда носи на здоровье, дорогой! Как сносишь – приходи еще! И друзей приводи! Все довольны будут!».
Пройдешь еще пару шагов – новая встреча – цирюльник рад привести любого в человеческий вид, постричь или побрить, и даже предложит зеваке «кровь пустить» для омоложения, для чего мигом извлечет из банки противных черных пиявок и приложит их к нужному месту на теле.
Тут и пекари, круглосуточно пекущие горячий хлеб «шоти» в круглых печах «тонэ» из огнеупорных кирпичей. И при этом еще и поют, ведь хлеб это любит, от этого он становится хрустящим и приобретает особый душистый аромат. Именно так должен пахнуть настоящий хлеб в старом Тифлисе. А там, глядишь – повара, как змеи-искусители, со своими мангалами, где томятся мучительно ароматные куски шашлыка, нанизанные на шампуры, дух от которых одурманивал и будил аппетит. Краснощекие мангальщики, пританцовывая, ловко орудовали над ними, как будто совершали магический ритуал: то крутя над огнем, то поднимая вверх шампуры, нанизанные трескающимися от жара и истекающими соком бадриджанами и помидорами. А с подрумяненных и нежных кусков мяса сочились в огонь капли жира, от чего угли приятно шипели и от них поднималось облако дурманящего дыма. Оно обволакивало прохожих, дразнило им ноздри, призывало замедлить шаг и влекло отведать блюдо, впиться зубами в обжигающее мясо.
Винные погреба, духаны, харчевни и чайханы – «утром – чай, вечером – чай, душка моя, не серчай!». Отовсюду доносилось благоухание доброго кахетинского вина на любой вкус – старого и молодого, черного и белого, кислого, сладкого, сухого. И кваса, чачи, водки, чая или лимонада, выбирай что угодно настроению, чтобы запить вкусную еду. Но прежде чем ввязаться в разговор с торговцем, убедись, что ты все еще слышишь звон шаури и абази (шаури равнялось 5 копейкам,а абази – 20 копейкам) в своем кармане…
Жизнь здесь начиналась задолго до рассвета, шумно кипела и была наполнена стуками молотков, звуками дудуки и зурны, песнями бродячих музыкантов, жалобными хрипами шарманок, перебранками торговцев с покупателями, свистками городовых, криками разносчиков, воплями извозчиков скрипучих фаэтонов, танцами кинто и болтовней зевак, что толкались на перекрестках. Среди них были и персы в аршинных шапках, и лезгины в мохнатых бурках, и курды, и татары, и турки в чалмах. Они продавали свои пряности, «заморские специи» и фрукты из Азии.

Но увидел наш Нико и новый Тифлис, совершенно европейский, что расположился в равнинной части города. Начинался он с Эриванской площади и продолжался хорошо освещенным Головинским проспектом с величественным Дворцом Наместника российского царя на Кавказе и Штабом командования войск Кавказского военного округа. А неподалеку, на Гунибской площади, вырос громадный Военный собор в византийском стиле. Параллельно Головинскому проспекту двинулись и другие улицы, вверх, на Мтацминда, и вниз – к Куре, где на Михайловской, Елисаветинской, Александровской и Воронцовской улицах возвышались ампирные или ренессансные постройки двух и трехэтажных зданий. Здесь находились новенькие магазины, музеи, всевозможные учебные заведения, банки, конторы деловых людей и доходные дома. А также – редакции газет и журналов, что выходили на грузинском, русском, армянском и других языках. Господа, гулявшие по Головинскому, по внешнему своему виду почти ничем не отличались от живущих в Париже или Петербурге, холодно демонстрируя модные европейские новинки. И если в старом городе карачохели запивали свою печаль кахетинским вином, то здесь аристократия потягивала французский коньяк под звуки французского шансона. «Кавказский Париж» – именно так называли тифлисцы свой город. И коли кому выпадало счастье попасть сюда, волею судьбы или по службе, он тотчас же покорял всех своим неповторимым колоритом и духом. Не обошла эта участь и нашего Никалу. Этот удивительный город с его узкими улочками и широкими проспектами, отдал мальчику свою теплоту и привязал к себе навсегда…


Валериан Маркаров

 
Тифлисские приюты художников и поэтов

https://i.imgur.com/TS1YP4O.jpg

На берегах Куры, на горячих серных источниках, некогда возник Тбилиси (до 1936 г. Тбилиси назывался Тифлис). Этимология названия города восходит к слову «тбили» – «теплый». Город имеет свою мифологию – легенду о царе-охотнике и фазане, сварившемся в горячей серной воде.
Здесь издавна поклонялись разным богам, уживались разные культуры, сообща восстанавливали разрушенное алчными завоевателями. Тбилиси, как двуликий Янус, всегда был обращен одним лицом к Азии, другим – к Европе. Таким он оставался и в 1910-1920-х гг.
Сложный организм города напоминал человека в модном европейском костюме, из-под которого выглядывал азиатский кафтан. По словам писателя Эраста Кузнецова: «Запад тут встречался с Востоком... Христианство тут сталкивалось с исламом. Север с Югом. Патриархальная деревня – с наступающим на нее городом, XIX век, уютный век позитивизма, – с XX веком, апокалиптичность которого уже ощущалась».
Илья Эренбург отмечал, «в этом городе, где потребность выражать себя в творчестве почти сравнялась с потребностью есть, спать, утолять жажду, где каждый третий – художник или поэт, или музыкант.., – привыкли почитать художественный талант за нечто само собой разумеющееся, обыденное, а искусство – за естественную  часть повседневной жизни». А писатель и поэт Григол Робакидзе называл Тифлис «странным городом», «фантастическим».
Несмотря на тяжелый политический и экономический кризис в Грузии в первой четверти ХХ в., накал литературно-художественной жизни в Тифлисе не снижался: в духовной атмосфере столицы пересекались и мирно уживались, прекрасно дополняя друг друга, разнообразные художественные и литературные интересы. В бурной разнородности и живительной экзотической силе города искали вдохновение многие и многие местные и приезжие поэты, писатели, художники. Они нарушили покой городских улиц, а тбилисские духаны превратили в «парижские» кафе, где под звуки национальных инструментов велись горячие споры об искусстве.
В соответствии с духом мятежной эпохи, бунтари от искусства испытывали потребность придать жизни новый смысл. Их, отважных и дерзких, объединяла исполненная достоинства одержимая устремленность вперед, не дававшая пасть духом в смуте времени. Они не помышляли о славе. Она пришла к ним сама. Они работали напряженно и плодотворно, избегая реальности и желая вольной жизни, придумывая новые мифы и символы, утверждая новую эстетику, вопреки ощетинившейся эпохе.
Тифлис 1910-1920 гг. напоминал Ноев ковчег: местные и приезжие, обманутые и все потерявшие, идеалисты и циники, богатые и бедные, талантливые и выдававшие себя за гениев, купцы, военные и гражданские, художники, композиторы, поэты – все смешалось под внешней благопристойностью Востока и патриархальностью быта.  Музу гостей вдохновляла атмосфера одухотворенной дружбы и творческого братства, которую создали хозяева. Вокруг рушился старый мир, а здесь с мудрой беспечностью и восторгом, порожденным свободой от норм и традиций, расцветала своя субкультура.
В Тифлисе грузинский гедонизм процветал в десятках духанов и увеселительных садов с самыми экзотичными названиями: «Гамлет», «Сюр Кура», «Не уезжай, голубчик мой», «Шантеклер», «Монплезир», «Маленькая вошка», «Эльдорадо», «Фантазия», «Загляни дорогой», «Сам пришел», «Сухой не уезжай», «Сан-Суси», «Джентльмен», «Ноев ковчег», «Бедни Ладо», «Вино, закуски и разний горячи пищ», «Париж», «Арарат», «Дариал», «Кинь грусть»… Вокруг Воронцовской площади расположились духаны «Дарданеллы», «Зайдешь – отдохнешь у берегов Алазани», «Вершина Эльбруса», а на площади Майдан – «Варяг» с вывесками Нико Пиросмани. Именно в этом духане художники Михаил Ле-Дантю и Кирилл Зданевич впервые увидели картины художника Пиросмани в 1912 г. На Солдатском базаре находились духаны «Добри Васо», «Шантеклер», «Джентльмен» и др. Лексика названий духанов и вывесок вобрала в себя пряный остроумно-ироничный дух старого Тбилиси. В каждом названии – меткий словесно-художественный образ.
Поэт Иосиф Гришашвили писал: «В Тбилиси было немало духанов, вроде чайной «Родина», каваханы «Саят-Нова», закусочной «Гамлет», где устраивались целые поэтические состязания, а у духанщика Абрагунэ кормилась вся тбилисская богема»( И. Гришашвили. «Литературная богема старого Тбилиси». Тбилиси, 1977, стр. 83). Духаны и их владельцы сослужили хорошую службу литературе, искусству и… революции.
Традиция тифлисской богемы восходила к прошлому, и она еще сохранялась в старой части города, где в кофейнях и духанах Майдана пели свои стихи народные певцы-ашуги Скандар-Нова, Гивишвили, Иэтим Гурджи. Но их язык – удивительно живой и красочный сплав многоязыкой пестрой городской речи, по-восточному цветистой – уже  перебивался мелодией новой поэзии, которую утверждали поэты-голубороговцы («Голубые роги» – литературная группа грузинских символистов, созданная Паоло Яшвили в 1915 г. Просуществовала до 1930-х гг.) во главе с Тицианом Табидзе: «Розу Гафиза я бережно вставил в вазу Прюдома, Бесики сад украшаю цветами Злыми Бодлера».
Для молодых искателей нового искусства многочисленные духаны Тифлиса (В 1864 г. в Тифлисе функционировал 441 духан, но с появлением европейских ресторанов и столовых в 1887 г. их оставалось не более 151) стали долгожданным прибежищем. Здесь традиционно царил мир празднества, здесь люди общались независимо от возраста, происхождения и жизненной позиции – поэтому посещение духанов являлось важным моментом бытия. Вино и хлеб, освященные словом и смыслом, имели важнейшее значение в жизни грузина. За трапезой он становился добрым, веселым и мудрым, а застолье превращалось в почти мистическое действо, праздник, временный выход в лучший мир без страдания, страха и горя.
«Духан имел функции более широкие и многообразные, чем это следовало из его прямого назначения. Духан был своего рода маленьким клубом, обладавшим определенной индивидуальностью: постоянное место и связанные с ним особенности (специфический район города и квартал, достопримечательности разного рода и т.д.), индивидуальность владельца (его происхождение, вкусы, дружеские и родственные связи), постоянный круг посетителей со своими привычками и, наконец, постепенно зарождающаяся некая общность людей со своей социальной психологией» (Эраст Кузнецов. «Пиросмани». Санкт-Петербург, 2012, стр. 282).
В духанах старого Тбилиси не только пили и ели, здесь читали наизусть строки из поэмы Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре», цитировали героико-приключенческий роман XVIII в. «Караманиани», один из значительных памятников грузинской художественной прозы XVII в. «Русуданиани».
Посетители знали репертуар тифлисских театров, в духанах можно было услышать стихи и песни местных ашугов, и устраивались даже поэтические состязания ашугов. Любители чтения приходили с дешевыми изданиями народных поэтов: «Ах, глаза, глаза», «Эта Нина, которая лучше той Нины», «Не простудись, барашек-джан», «Восхваление Верийской Вареньке»…
Тифлисские духаны привлекали посетителей и своими вывесками, стенными росписями и картинами на стенах. Владельцы духанов пользовались услугами живописцев и маляров из тифлисского амкара (цеха) (В 1914 г. в тифлисском амкаре состояло 109 мастеров (живописцев, маляров, иконописцев), имевший специальный аттестат амкара. В исторических документах амкар живописцев и маляров упоминается с 1770 г. Просуществовал он до 1920 г. Его работе покровительствовали грузинские цари Ираклий II и Георгий XII. Подробнее см.: И. Дзуцова, «Амкар живописцев в Тифлисе», журнал «Сабчота хеловнеба», 1984, N12, на грузинском языке).
Создателями вывесок и духанных настенных росписей были члены амкара живописцев и маляров: Карапет Григорянц, А. Мусаилов, Иванэ Вепхвадзе, Густав Гельфлинг, Гиго Зазиашвили, Жозеф Жуен, Александр Маисурадзе, Алекси Мчедлидзе, Абрам Гарибов, Бено (Бенедикт) Телингатер, Иван Беридзе, Михака Грубеладзе, братья Агароян, Базал Бадалов и другие. Осип Мандельштам, не раз бывавший в Грузии, писал по поводу тифлисских вывесок: «Чудесный случай наблюдать развитие языка живописного доставляют нам вывески, в частности, тифлисские».
Старожилы Тбилиси помнили духан «Симпатия» в подвале дома на Пушкинской улице, просуществовавший до 1956 г. «Симпатия» славилась своей вывеской работы Нико Пиросмани и портретами выдающихся людей всех времен и народов кисти художника-самоучки Карапета Григорянца: Александра Пушкина, Шота Руставели, Христофора Колумба, Вильяма Шекспира и др.
Для духанов писал свои картины Нико Пиросмани. Именно в духанах открыли его шедевры Михаил Ле-Дантю, Кирилл и Илья Зданевичи. В духане «Карданахи» Сандро Кочлашвили, на ул. Молоканской N23 (ныне ул. Пиросмани) он написал известный портрет юного Ильи Зданевича в студенческой форме. Здесь же будущие художники Сигизмунд (Зига) Валишевский и Кирилл Зданевич познакомились с самим Пиросмани (их привел Илья Зданевич). Увлечение живописью Пиросмани было связано с антибуржуазной программой молодых художников и литераторов, с их тоской по эстетическим ценностям народного творчества. По словам грузинского критика Лео Эсакия, футуристы называли своим «морфологическим источником» творчество Пиросмани.
В своем дневнике встреч с Пиросмани (1913 г.), в процессе поиска картин художника Илья Зданевич называет духаны, где он их обнаруживал: «Варяг» недалеко от вокзала, духан Бего Яксиева на Песковской улице N40, духан Месхиева на Черкезовской улице N70, Озашвили на Молоканской улице N50, духан Баядзе на Вокзальной улице N24, «Дарданеллы» на Воронцовской площади, «Белый духан» на Манглисском шоссе, «Новый свет» в районе Верэ, «Фантазия» и другие. В результате поисков Илья Зданевич собрал свыше ста картин Нико Пиросмани, которые ныне стали экспонатами музеев и национальным достоянием Грузии, страна ими по праву гордится.
В тифлисских духанах, а позже и в литературно-художественных приютах города рождались новые истины, новые идеи, вырабатывались концептуальные платформы будущих талантливых художников, поэтов, артистов. Век литературно-художественных подвалов был краток, но они стали таким же знамением бурлящего времени в жизни Тифлиса, как и Москвы, Петрограда, Киева. Подвалы создавались под влиянием и наподобие аналогичных заведений в Европе, в частности в Париже, где огромной популярностью пользовались кафе «Гидропаты», «Циферблат», «Белая лошадь», «Ротонда», «Эльдорадо», «Ша нуар», «Проворный кролик» и др.
«Трамвай выбивался в Европу из Майдана», утверждал поэт Игорь Терентьев в стихотворении «Тифлис». Илья Эренбург писал: «Мы бродили по нескончаемому Майдану, нам продавали бирюзу в смоле и горячие лепешки, английские пиджаки и кинжалы, кальяны и граммофоны, портреты царицы Тамары и доллары, древние рукописи и подштанники...». В кофейнях и духанных подвалах пели свои стихи ашуги Скандар-Нова, Гивишвили, Иэтим Гурджи. Со временем, Головинский проспект, центральная артерия столицы, «вытеснил» Майдан, и утвердил славу города – «маленького Парижа».
С благодатной почвы Тифлиса тифлисский литературно-художественный авангард (и особенно его русская диаспора) сосредоточился на пути в Европу. В то же время его представители помнили и о ценностях и достижениях прошлого, не игнорируя национальные традиции. В столице Грузии цвела традиционная поэзия розы и соловья, но вместе с тем Илья Зданевич горячо отстаивал заумный язык. После эпатажных прогулок Владимира Маяковского, Владимира Каменского и Давида Бурлюка, одетых в желтое и с раскрашенными лицами, многие в Тифлисе принимали футуристов за клоунов. В связи с этим И. Зданевич вспоминал: «В дни нашего будоражного пребывания в Тифлисе мы ходили без конца по гостям, по духанам, по кофейням, по улицам, по базарам и всюду сплошь читали стихи».
В Тифлисе возникла своеобразная мода на литературно-художественные кафе-клубы: «Кривой Джимми», «Би Ба Бо», «Павлиний хвост», «Ладья аргонавтов», «Фантастический кабачок», «Химериони».
«Фантастический кабачок» был задуман поэтами Юрием Дегеном и Сандро (Александром) Короной по образу «Бродячей собаки» в Петербурге. Его открытие в ноябре 1917 г. (в одном из дворов на нынешнем проспекте Ш. Руставели, в самом центре города) стало значительным событием в жизни поэтического Тифлиса. Стены кабачка расписали всевозможными фантасмагориями сами участники тифлисского авангарда: Ладо (Владимир) Гудиашвили, Зига Валишевский, Яков Николадзе, Илья Зданевич и Юрий Деген.
«Фантастический кабачок» стал символом тифлисского Парнаса, ярким явлением культурной и артистической его жизни. Здесь господствовала полная свобода идей, творческих исканий.
«Фантастический кабачок» вдохновлял поэтов. Так, Паоло Яшвили писал: «Бродячих и худых собак, Пригнали с северной столицы, И в «Фантастический кабак» Кузмин желает вновь вселиться».

В марте 1919 г. тифлисский журнал «Феникс» (N2-3, стр. 1-6) сообщал о росписи «Фантастического кабачка». О Л. Гудиашвили – одном из авторов росписи – газета «Тифлисский листок» (1919 г., N43) писала в том же году: «Художник не забывает, а, наоборот, все с большей ясностью осознает в себе свое национальное лицо – голос народа и страны. Этот голос и чувство, наполняющее молодость художника, заставили обратиться к изучению тех художественных реликвий старых грузинских мастеров миниатюры и фресок, в которых сохранилось по сей день народное искусство грузинского народа» (В газетной статье имелась в виду композиция Л. Гудиашвили «Чтение стихов», 300х200, 1918 г.). Не поддавшись крайностям художественного авангарда, грузинское искусство (и его яркий представитель Л. Гудиашвили) не отрывалось от национальной почвы, т.к. особенностью его было устойчивое равновесие между Востоком и Западом.
Не менее активной и привлекательной была деятельность участников театра-студии «Ладья аргонавтов», функционировавшего в 1918-1920 гг. в подвале здания 1916 г. постройки, так называемого «Дома офицеров» на Головинском проспекте N10. Стены театра-студии расписал в 1919 г. Кирилл Зданевич. В «Ладье аргонавтов» шли пьесы, устраивались музыкальные вечера, художественные выставки. С ней связаны имена поэтов Тициана Табидзе, Паоло Яшвили, Валериана Гаприндашвили – писателей Григола Робакидзе и Серго Клдиашвили, художников Ладо Гудиашвили, Давида Какабадзе, Зигмунда Валишевского и многих других деятелей культуры Грузии и России. При театре-студии функционировали ресторан и американский бар.
Поэт Юрий Деген отмечал: «Как приятно, что нашлись, наконец, в Тифлисе энергичные люди, устроившие здесь своего рода петроградскую «Бродячую собаку» или второе издание ее – «Привал комедиантов». Именно такого учреждения, проникнутого богемным искусством, начиная со сцены и стенной живописи и кончая маленькими  чашечками, в которых вам подают черный кофе, недоставало многим тифлиссцам».
Накал художественной жизни Тифлиса взлетел до «41°». Так Илья Зданевич, Игорь Терентьев, Алексей Крученых и Колау (Николай) Чернявский назвали свою группу футуристов. И. Зданевич связывал название с мистическим значением числа «41». На этом градусе широты находятся крупнейшие столицы и города: Пекин, Стамбул, Мадрид, Неаполь, Нью-Йорк и… Тифлис.
Участники группы проводили эпатажные вечера и выставки работ, в частности, Кирилла Зданевича, Ладо Гудиашвили и Давида Какабадзе, издавали книги под знаком «41°» и одноименную газету (увы, вышел лишь один номер). Уехав в ноябре 1920 г. в Париж, И. Зданевич открыл в кафе «Хамелеон» на Монпарнасе «Университет «41°». Идеи «Университета» активно циркулировали среди парижской богемы.
Вновь открытые литературно-художественные приюты стали примечательным фактом в культурной жизни Тифлис первой четверти ХХ в. Но еще более прекрасным событием ее стало открытие кафе «Химериони». Члены литературного объединения грузинских поэтов «Голубые роги» пожелали иметь место для встреч и дискуссий. «Химериони» расположился в помещении бывшего ресторана «Анонна». Поэт Тициан Табидзе вспоминал, как «голубороговцы» искали помещение, как подбирали ему название: «Понадобилось десять заседаний, чтобы дать название кафе… Победило название «Химериони».
Паоло Яшвили и Тициан Табидзе обратились к находившемуся в это время в Тифлисе художнику Сергею Судейкину. Сразу же по приезде в Тифлис (из Петербурга через Крым), супруги Судейкины стали непременными и желанными участниками литературно-художественной жизни города. Со всей страстью творческого темперамента Судейкин окунулся в гостеприимную и доброжелательную атмосферу городской культурной жизни, стал завсегдатаем вечеров в «Фантастическом кабачке», «Братском утешении», «Химериони».
Художник с энтузиазмом взялся за роспись стен «Химериони», предложив сотрудничество Ладо Гудиашвили и Давиду Какабадзе. Несколько озадаченные перспективой столь масштабной работы, молодые художники вдохновились уверенностью мастера Санкт-Петербургского Императорского театра и одного из оформителей Дягилевских сезонов в Париже. Они принялись за работу. И вот уже на стене «Химериони» появилась композиция Ладо Гудиашвили «Степко» (4х3 метра). Позже, Т. Табидзе писал о ней: «Это шедевр грузинского искусства». А С. Судейкин подчеркивал: «Все, что делает этот художник, наполнено той национальной мощью, которой не хватает Западу…».
На одной из стен «Химериони» Д. Какабадзе написал композицию с изображением выдающегося грузинского скульптора Якова Николадзе (творчество которого высоко ценил и Сергей Судейкин) и грузинского писателя Василия Барнова (Барнавели).
Для работы в «Химериони» С. Судейкин пригласил и молодого Зигу Валишевского, впоследствии выдающегося польского художника. З. Валишевский изобразил пейзаж и натюрморт в медальонах.
По воспоминаниям Т. Табидзе, одна из стенных росписей в «Химериони» выглядела следующим образом: на балконе старого тифлисского дома стояла группа людей в национальных одеждах с несколько стилизованными лицами. На другой стене – также сценка из грузинской реальности с изображением молодых грузинок, обнимающих лань и внемлющих музыкальному трио – зурначам и барабанщику. Композиции вокруг оживлялись изображением цветов и птиц. Так, С. Судейкин стремился передать яркие особенности грузинского быта, вдохновлявшего его романтическими настроениями и элементами театральности. Художник был очарован Грузией, которая «была для него Нико Пиросмани, необъяснимый гений, хлеб и вино, пир и радость». Судейкин признавался Тициану Табидзе, что Грузия привела его в восторг и, если ему «понадобится расписать все улицы Тифлиса», он это «сделает непременно, даже под обстрелом неприятеля».
С. Судейкин называл своими «грузинскими братьями» Тициана Табидзе, Паоло Яшвили и Валериана Гаприндашвили. На стене «Химериони» художник изобразил Тициана Табидзе в костюме Пьеро, а его жену Нину Макашвили – в костюме Коломбины. Другого своего «брата по искусству», поэта Паоло Яшвили он изобразил в широком плаще и испанской шляпе, с голубым рогом в руке (намек на литературную группу «Голубые роги», в которой состоял П. Яшвили). Голубые голуби над головой поэта символизировали его доброту. Символика в росписи «Химериони» перекликалась с лейтмотивом творчества грузинских поэтов-голубороговцев: призрачность, недосягаемость любви, ирреальность мира.
На одной из стен «Химериони» С. Судейкин написал женский образ – портрет своей жены Веры Судейкиной. Он был точным повторением «Портрета жены» 1919 г. В 1921 г. портрет экспонировался на выставке русских художников в Париже. В Доме-музее Т. Табидзе в Тбилиси хранится фотография портрета с дарственной надписью: «Муза – музе. Вера Судейкина». Под другой музой имелась в виду Нина Макашвили, супруга Т. Табидзе.
Современники единодушно восхищались сюжетами и стилистикой росписей «Химериони», их яркой декоративностью, эстетической системой оформления. Стены и низкие крестообразные своды помещения были украшены стилизованными изображениями цветов, птиц и звезд, масок, козлоногих химер с жутким оскалом, сирен… В росписи «Химериони» нашли отражение прежние увлечения С. Судейкина гротескно-фантастическими образами, трансформированные под влиянием грузинской действительности.
Безудержный фантазер, создатель множества ярких и пряных композиций, Судейкин творил их с любовью к грузинским поэтам и художникам. Эти росписи – символ совместной плодотворной работы, укреплявшей творческую и духовную связь мастеров русского и грузинского искусства.
Уже в 1921 г. современники называли «Химериони» художественным памятником, равному которому по художественной ценности Тифлис не имел. Грузинский общественный деятель и писатель Давид Касрадзе писал: «Перед нами факт, который нельзя отрицать: «Химериони», который надо признать прекрасным памятником в истории нашего искусства». В романе «Фалестра» Григол Робакидзе упоминал роспись С. Судейкина с ее фантасмагориями и мистико-иррациональной тональностью, перекликающейся с мировоззрением самого писателя.
«Химериони» стал своеобразным приютом для многих известных и не очень писателей, художников, поэтов и артистов. Из всех пристанищ тифлисской богемы «Химериони» был самым популярным и живописным. Как и «Бродячая собака» в Петербурге, также расписанная С. Судейкиным, «Химериони» отразил пылкий вольный дух 1910-х гг. Здесь каждый преподносил в дар свою фантазию и парадоксальность, самобытность, эксцентризм и вдохновение.
Здесь любили собираться. Об одном вечере в «Химериони» рассказал в своих воспоминаниях журналист Николай Стор (Стороженко): «Через несколько дней после восхождения на Давидовскую гору, во время ужина в ресторане «Химериони» Есенин прочел только что написанное стихотворение «На Кавказе». В подвальчике было, как всегда, многолюдно, за поэтическим столом сидели В. Гаприндашвили, П. Яшвили, Т. Табидзе, Г. Леонидзе, режиссер К. Марджанов, писатель и артист Ш. Дадиани, Коля Шенгелая, впоследствии ставший отличным кинорежиссером. Есенину пришлось дважды прочитать свое стихотворение. И, когда он вновь начал читать, все, кто был вокруг, поднялись и стоя прослушали эту есенинскую исповедь… Расходились в пятом часу ночи».
Сам Сергей Судейкин высоко ценил своих собратьев по кисти – соавторов росписей «Химериони», Л. Гудиашвили и Давида Какабадзе: «Ладо Гудиашвили – наивысшая точка видения грузинского духа, который неосознанно воспринял западную культуру – для возрождения восточной. Гудиашвили – художник с внутренним видением и волнует так, как лучшие современники Бодлера. Все, что делает этот художник, наполнено той национальной мощью, которой не хватает Западу… Он большой мастер и художник».
О Давиде Какабадзе С. Судейкин отзывался так: «Мыслящий художник, и мастерски использует свое умение. Влюблен в старое искусство Дюрера и преподносит картины, стоящие на высоком уровне… Тем более странны по отношению к этому художнику-позитивисту футуристические тенденции. Это – настоящий футуризм».
Росписи в «Химериони» стали первым значительным шагом в становлении новой грузинской монументальной живописи. Участие в их создании Л. Гудиашвили и Д. Какабадзе имело для них важное значение – помогло им уверенно выступать в этом сложном жанре изобразительного искусства.
Несмотря на краткость своего пребывания в Грузии, С. Судейкин много и плодотворно работал. Новые впечатления, общение и творческое содружество с деятелями грузинского искусства и литературы послужили ему сильным стимулом. Помимо «Химериони», он расписал стены домашнего театра в доме Туманишвили (друзья тифлисской богемы) в Тифлисе и создал станковые картины. Они экспонировались на выставке «Малый круг» в 1919 г., а две из них – «Карнавал»  и «Молочный час, Коджори» – хранятся в Государственном музее искусств Грузии им. Ш. Амиранашвили, другие – в Доме-музее Т. Табидзе в Тбилиси.
Страницы альбома Веры Судейкиной (в 1995 году в университетском городе Принстон (США) было выпущено факсимильное издание альбома Веры Судейкиной-Стравинской. Автор предисловия и научного комментария – известный исследователь русского литературно-художественного авангарда профессор Джон Боулт. «The salon album of Vera Sudeikin-Stravinsky». Edited and translated by John E. Bowlt, Princeton University Press, 1995) – свидетельство насыщенной жизни супругов в Грузии. В альбоме помещены автографы, стихи, рисунки и фотографии почти всех участников тифлисского авангарда. Несомненной ценностью альбома являются зарисовки Л. Гудиашвили из жизни «Химериони».
Под впечатлением живописи С. Судейкина Григол Робакидзе поместил в альбоме свое стихотворение (лето 1919 г.):

Офорт

«Негры в белых париках»
Из декорации Сергея Судейкина

Дремотный сон в золе томлений.
Струи червонных тяжких кос.
И рдеют белые колени
На лоне бледных смятых роз.
Блудница лунного азарта –
Сапфирно-яркая в лучах:
На солнце нежится Астарта
Средь негров в белых париках.
Кровавый хмель гранатов зноя
Зовет всех женщин на разгул.
И слышен, слышен темный гул
Любовных помыслов нагноя.
Горит тигрица Саломея:
В садах у дикого куста.
Зовя любовь, янтарно млея,
Целует мертвые уста.
Желанный яд в изгибах торса:
Земля вся в блуде в тайный час.
И реет бред изживших рас
В плаще из крыльев альбатроса.
И вдруг мертвеет страстный шепот:
И слышен лет шумя, звеня.
Все ближе, ближе смертный топот
Апокалипсиса коня.
И будет встреча двух страстей:
Огня копыт и жала тела.
Конь-Блед заржет еще бледней.
Жена возжаждет до предела.
И сладострастна будет пытка
Обезумевшей блудницы.
Но там, в венках, крутым копытам
Нагое тело будет сниться.

На создание «Офорта» грузинского поэта вдохновило знакомство с С. Судейкиным и его живописью. Эпиграф – «Негры в белых париках» – намек на декорации, реализованные Судейкиным для конкретной постановки. К сожалению, уточнить, к какой именно не удалось, хотя известно, что Судейкин в Тифлисе осуществил декорации к нескольким литературным вечерам и театральным постановкам. Например, в подвале «Ладья аргонавтов» героем вечеров был певец-негр Джимми.
Под впечатлением живописи С. Судейкина поэт Сергей Городецкий написал стихотворение «Судейкин»:

Полупрезрительной улыбкой озирая
Пустой реальности беснующийся ад,
Ты открываешь двери золотого рая,
В невиданный никем из смертных вводишь
сад.
Там девы, от истомы ласково сгорая,
В боскетах душных ищут трепетных услад.
Там Шумана влечет любовница вторая
К фантазии безумья, к песням без преград.
Там музы в зорях погребальных Аполлона,
И персиянину кальян дает Амур.
Там Соломону Суламифь раскрыла лоно,
Ласкается к купцу красотка в душегрейке,
И средь таинственно-пленительных фигур
Стоит никем еще не понятый Судейкин.

Стихотворение, написанное 27 февраля 1920 г. в Баку, впервые было напечатано в журнале «Братство» (Тифлис, 1920, n°1). Тема карнавала и навеянные музыкой Роберта Шумана мотивы постоянно присутствовали в творчестве С. Судейкина.
Как писал грузинский художник и коллекционер Владимир Цилосани (1885-1971) в статье «Химерион», после отъезда С. Судейкина из Грузии в помещении «Химериони» обосновалось кабаре с румынским оркестром, а позже – обычный ресторан. Когда С. Судейкин узнал об этом, «он заболел от огорчения и в его присутствии просил не упоминать это название». «Неужели это так останется, неужели не найдут грузинские поэты, художники и писатели возможности охранять этот памятник искусства, оставленный им с такой любовью и искренней дружбой?», вопрошал В. Цилосани. Спустя десятилетия, в 1970-1980 гг., в бывшем помещении «Химериони» были осуществлены реставрационные работы.
Удивительная по экспрессивности, эстетически прекрасная живопись «Химериони» продолжает радовать, как воспоминание о той эпохе, когда среди химер и цветов, под декламации стихов и звуки грузинской музыки из рук присутствовавших дам доверчиво брали зелень грациозные лани. Так в парижском «Проворном кролике» («Le Lapin Agile») на Монмартре ослица Лоло выпрашивала между столиками коньяк.
Непременными участницами тифлисских артистических приютов были прекрасные дамы – музы поэтов и художников. Им посвящали стихи и рисунки, а темой докладов была не только заумная поэзия, но и прекрасная улыбка, и чарующая женственность. Юные красавицы располагали к себе умением слушать и вдохновлять. Вопреки мятежной жизни, и музам, и их поклонникам, увлеченным дружбой и творчеством, пора была жить, творить и любить. Красивая женщина оставалась осколком легенды в Тифлисе начала ХХ в., – ведь Грузия, по словам Александра Дюма, «это одухотворенная Галатея, преображенная в женщину».
Документальных сведений о духанах и литературно-художественных приютах Тифлиса сохранилось немного. Лишь воспоминания (редкие и скупые) некоторых современников подтверждают, что на однообразие творческой жизни в столице Грузии 1910-1920 гг. жаловаться не приходилось. В напряженные и голодные годы самой большой ценностью оставалось духовное общение. Молодые творцы поддавались волне идей нового искусства, в поисках своего пути – отвергали рутину, шаблон, консерватизм. Старт был равным для всех. Задиристые, но бескорыстные, голодные, но гордые, местные и приезжие, – все были неутомимы в борьбе с филистерскими вкусами. И хотя Григол Робакидзе считал, что заумь может быть понятой только астральным духом, клич «Сарынь на кичку» из поэмы Василия Каменского «Стенька Разин» (1915 г.) разносился повсюду.
Заброшенные волею судьбы на тифлисский Парнас поэты и художники сотрудничали, ожесточенно спорили и дружили с гостеприимными хозяевами. Участники этого сообщества единомышленников были не только активными участниками вечеров и диспутов, но и художественного оформления артистических подвалов, стены которых были едва ли не единственным полем приложения их таланта и энергии.
Местная пресса охотно сообщала о росписях в театре и столовой клуба Грузинского общества журналистов, выполненных К. Зданевичем в 1919 г., о росписях в ресторане «Мартышка» Самсона Надареишвили, Давида Какабадзе и Аполлона Кутателадзе. Они же расписали и стены кафе-ресторана «Шампань» композициями на грузинские темы, пейзажами Тифлиса и сюжетами из поэмы Ш. Руставели «Витязь в тигровой шкуре». Художник С. Надареишвили рассказывал мне, как однажды он сидел за столиком под своими фресками и наблюдал за любующимся его работой В. Маяковским. Подозвав официанта, поэт о чем-то его спросил. Официант указал на художника, и тогда поэт бесшумно поаплодировал ему. «Я так растерялся, что даже не пытался заговорить с ним, а вечером я слушал стихи поэта», вспоминал художник.
Тифлисский авангард с его национальными оттенками сегодня можно квалифицировать как своеобразное и многогранное явление культуры. Следы участников тифлисской литературно-художественной жизни рассеялись по дорогам мира. По-разному сложились их судьбы, но у всех сохранилась жажда созидания, эмоциональная энергия и стремление утвердить новый дух, новый эстетический канон в литературе и искусстве. Тифлис навсегда остался для них дорогим сердцу воспоминанием, и они вслед за Осипом Мандельштамом наверняка повторяли: «Мне Тифлис горбатый снится…».


Ирина ДЗУЦОВА

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 23
Четверг, 21. Января 2021