click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Гнев всегда имеет причину. Как правило, она ложная. Аристотель
Наследие

КОНСТАНТИН ОЛЬДЕНБУРГСКИЙ И АГРАФИЕНА ДАДИАНИ

https://scontent-sof1-1.xx.fbcdn.net/v/t1.0-9/19959166_317773892015042_5024442352555419232_n.jpg?oh=3aa840bf7273f4ec03dfd303376535b4&oe=5A090F3B

«О любви немало песен сложено…» И историй тоже немало. Одна из очень популярных – о том, как красавец-грузин покорил чужую жену. В нашей истории все наоборот. Жена ушла к другому от грузинского князя, причем не к горячему кавказцу, а к человеку, в котором течет кровь, которую принято считать холодной – немецкая. О том, как это произошло, существуют свои легенды. Причем радостно тиражируемые самодеятельными «исследователями» истории Грузии, для которых главное – найти «жареные» факты с «душком» и которые путают при этом титулы, даты, географию и т.д. Об этих «фактах», не имеющих документальных доказательств, мы поговорим позже. А пока – love story грузинской княжны Аграфены (Агриппины) Джапаридзе, в замужестве Дадиани и представителя российского Императорского Дома принца Константина-Фридриха-Петера (Константина Петровича) Ольденбургского.
Этот правнук императора Павла I, флигель-адъютант, участник русско-турецкой войны 1877-1878 годов приезжает в Грузию в 1881-м, чтобы принять командование Хоперским полком Кубанского казачьего войска. Штаб-квартира этой старейшей воинской части кубанцев располагается в Кутаиси, а отдельные подразделения находятся в Батуми и Абастумани. Над принцем Ольденбургским реет ореол из громких имен и титулов. Династия, к которой он принадлежит, с XV века занимала датский и норвежский престолы и состоит в родстве со многими правящими фамилиями Европы. А уж о российских Романовых и говорить нечего.
Его отец Петр – сын великой княжны Екатерины, дочери Павла I, любимой сестры Александра I. К которой, кстати, неудачно сватался сам Наполеон Бонапарт. От ее брака с рано умершим от тифа принцем Георгом Ольденбургским, генерал-губернатором поочередно Эстляндии, Тверской, Ярославской и Новгородской губерний, главным директором путей сообщения Российской империи и пошла русская ветвь Ольденбургских. Петру всего четыре месяца, когда уходит из жизни отец, и восемь лет, когда умирает мать. Растит мальчика его бабушка, супруга Павла I, вдовствующая императрица Мария Федоровна. Повзрослев, он становится близким другом Александра II, генерал-адъютантом, входит в Государственный совет и возглавляет IV отделение Его Императорского Величества канцелярии, ведающей воспитательными и другими благотворительными учреждениями. А двое из восьми его детей – Александр и Константин, в которых романтичность сочетается с бурлящей энергией, тесно связывают свои судьбы с Грузией.
В том же 1881 году, когда младший из них – Константин принимает в Кутаиси командование казачьим полком, в Грузии начинают ставить «живые картины» по поэме Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре». Главный организатор этого – княгиня Варвара Бараташвили, урожденная княжна Чолокашвили. Все зовут ее по-семейному – Бабале. В ее тифлисском доме номер 8 на Реутовской (ныне – Мазниашвили) улице постоянно собирается цвет художественной интеллигенции, она увлечена поэзией Руставели, помогает собирать деньги на памятник ему и на переводы его поэмы. Послушаем приехавшего в Грузию на полтора года придворного художника последних четырех российских императоров, первого иллюстратора «Витязя», венгра Михая Зичи:
«Княгиня Баратова, имеющая, несмотря на свой преклонный возраст, приметную красоту, попросила меня о постановке с благотворительной целью живых картин из древнейшего грузинского уникального произведения «Витязь в тигровой шкуре». В постановке живых картин главным образом участвовали князья и княгини, в общем, вся аристократия…Театр был переполнен зрителями, их восторгу не было предела… В Кутаиси тоже ждут от меня постановку живых картин «Витязя в тигровой шкуре». Ведь и там замечательные люди, особенно красивы живущие там женщины».
В справедливости этой оценки жительниц Кутаиси убеждается и принц Ольденбургский, который, по словам выдающегося государственного деятеля Сергея Витте, «был большущий весельчак, всю жизнь кутил». Он сразу же обращает внимание на исполнительницу роли Нестан-Дареджан – княгиню Аграфену Дадиани, урожденную Джапаридзе, начинает, что называется, наводить справки и узнает: ей двадцать шесть лет, но двенадцать из них она уже провела в замужестве, у нее двое детей, а муж Тариэл – заядлый картежник. Константин вдруг понимает: это – главная любовь его жизни, и он обязательно добьется, чтобы они были вместе. Так и происходит. Но именно об этом моменте в жизни принца и княгини поползли в литературу скандалезные версии.
Жила в Бельгии писательница Мари Тегюль, внучка француза, который в конце XIX века жил в Тифлисе и бежал после прихода большевиков. Пишет она о житье-бытье аристократии в дореволюционной России, основываясь на домашних рассказах деда, так как сама родилась во время Второй мировой войны. И в статье «Принц Ольденбургский и графиня Зарнекау» есть у нее такая фраза о женитьбе Константина и Аграфены: «Бытует несколько историй, рассказывающих как это произошло, в одной говорится, что князь Дадиани погряз в долгах, а принц помог ему с ними расплатиться, в другой, что княгиня была проиграна в карты, в общем, она была отпущена мужем». И все! Лишь со слов деда, без каких либо-других свидетельств или документальных подтверждений. Но этого вполне хватило, чтобы некоторые современные «исследования» запестрели смакованием выдуманных подробностей. Уж простите мне цитирования, но без них нельзя. Иначе, прочтя подобное в Интернете или на журнальных страницах, вы можете принять это за правду.
Вот, к примеру, один «исследователь», поднаторевший на вольных интерпретациях истории Грузии, сообщает захватывающие «подробности»:
«И тогда Константин Ольденбургский сделал все, чтобы оказаться с князем Тариэлом за одним карточным столом. Тем более, что сделать это было не так сложно – грузинский князь играл каждый день. Когда проигрыш Дадиани стал слишком велик, он не выдержал и воскликнул: «Даже если я продам весь Тифлис, то все равно не смогу расплатиться по своим долгам!» На что принц спокойно ответил: «Не надо продавать Тифлис, просто отдай мне свою жену. А я тебе за это еще и доплачу. Сколько там стоит ваш Тифлис?»
Дадиани, обрадованный тем, как легко разрешилась проблема, подозвал жену и сказал:
– А ведь я тебя продал!
– И кому? – только и поинтересовалась Аграфина.
– А вот принцу! – удивленный ее спокойствием (у них все-таки было двое детей) ответил князь Дадиани.
Аграфина не говоря ни слова дала теперь уже бывшему – для нее все уже было кончено – супругу пощечину, подошла к принцу Ольденбургскому, взяла его под руку и удалилась из комнаты».
Ну что сказать про такую осведомленность о деталях происходившего? Не иначе, как автор услышал все это, прячась за занавеской или под игральным столом… А другая «исследовательница» выдала на сайте «Эхо Кавказа» свой ошеломляющий вариант: «…Богатый холостяк, родственник императора Николая Второго. Избалованный вниманием дам князь предложил Аграфене провести с ним ночь, на что получил жесткий отказ… Потом история становится романтичной и закрученной. Как говорят, принц Ольденбургский пожаловал к мингрельскому принцу и в обмен на его жену предложил один миллион золотых российских рублей. Тариэл Дадиани согласился. Аграфена жутко разозлилась – пожаловавшего к ней принца Ольденбургского послала к мужу, мол, иди к тому, кому заплатил. Но принц не сдавался. Долгие ухаживания принесли плоды. Сердце Аграфены было окончательно завоевано, когда для нее был построен этот дворец. Ее можно понять: это единственное здание на Южном Кавказе, построенное в стиле исламской готики, – шедевр грузинской светской архитектуры».
Обилие нелепостей в этом небольшом отрывке просто зашкаливает. Чтобы стать родственником императора Николая II, принцу надо было ждать еще целых четырнадцать лет – Николай Александрович Романов, как известно, короновался в 1895 году… Сделано потрясающее открытие в нобилистике (науке, изучающей титулы, чины и звания): оказывается, существовал «принц мингрельский». Хотя в истории Самегрело был лишь один принц, да и то французский – Ашиль (Ахилл) Мюрат, внук наполеоновского маршала Иоахима Мюрата и Каролины Бонапарт, сестры Наполеона. Он женился на княжне Саломэ Дадиани и жил в ее поместье близ Зугдиди… Когда Ольденбургский построил дворец для Аграфены (все в том же 1895) году, ее сердце уже было давно завоевано (свадьба состоялась в 1882-м) и у них уже было шесть детей... Еще одно открытие – «исламская готика». Такого направления в архитектуре я не нашел ни в одном справочнике или словаре. Но именно оно почему-то стало «шедевром грузинской светской архитектуры».
Подобные «детали», призванные разукрасить и без того романтичную историю любви Константина и Аграфены, встречаются нередко. Пишут, что Аграфена провела в этом дворце сорок шесть лет, хотя она скончалась через тридцать один год после его постройки и постоянно в нем не жила. А еще, что ее задушили большевики, что она сошла с ума…Так что, дорогие читатели, «остерегайтесь подделок»! Легко понять представителей рода Дадиани, которые и предположить не могут, что их предок, князь, торговал женой. Да, она ушла от незадачливого мужа-игрока, но, скорее всего, ушла сама, к лучшей жизни. К той, где была большая любовь, пришедшая в двадцать шесть лет, и которую не могла знать девочка, четырнадцатилетней отданная в жены человеку на два десятилетия старше ее. Думается, если бы аморальный торг вокруг нее действительно имел место, то эта женщина, которую Витте называет «очень неглупой – очень милой, порядочной», презирала бы «покупателя» не меньше, чем «продавца». Так что неопровержимо лишь одно: Ольденбургский действительно увел чужую жену, и жили они в согласии и любви больше двадцати лет, пока смерть не разлучила их.
Бракоразводный процесс проходит стремительно, на юридические процедуры Константин денег не жалеет, и через четыре месяца после развода княгини Дадиани, в октябре 1882-го они венчаются. Брак этот морганатический: у принца и княгини – разный социальный статус, их дети и сама Аграфена не могут наследовать титулы и состояние члена Царского дома. Впрочем, состояние это таково, что Константин Петрович может позволить себе не отказывать своей семье буквально ни в чем. Ну, а без громкого титула его жена и дети не остаются: в Германии глава рода Великий герцог Ольденбургский Николаус-Фридрих-Петер жалует им графское достоинство и фамилию Зарнекау. Так в русской транскрипции звучит название местности Царнекау, принадлежащей Ольденбургам в прусской провинции Гольштиния.
Новоиспеченная графиня оказывается прекрасной хозяйкой в доме любящего покутить весельчака. Этот хлебосольный дом до сих пор сохранился в Кутаиси у нынешней площади Давида Агмашенебели, как указывает путеводитель, там «сейчас стоят два дома: TBC-банк и еще один, построенный некогда принцем Ольденбургским, он сейчас угловой с улицей Тамары». «Бурлящая энергия» Константина Петровича требует деятельности, и в Кутаиси начинает разворачиваться производство шипучих вин (многие назвали бы их шампанскими, но именоваться так имеет право лишь то, что произведено в провинции Шампань). В 1884 году принц покупает у француза Шоте небольшой винный завод, расширяет его, и уже через пять лет с большим успехом демонстрирует свою продукцию в Тифлисе на знаменитой Кавказской выставке предметов сельского хозяйства и промышленности. Вино изготовляется из винограда, который выращивается в окрестностях станции Белогоры (ныне – Харагаули). А годовой выпуск этого вина с двух тысяч бутылок при прежнем хозяине увеличивается в тридцать (!) раз. Так что принц умеет и любит не только пить вино, но и делать его.
А еще он делает любимой жене роскошный подарок. В Тифлисе, на Новосадовой (впоследствии – Пирогова, теперь – Каргаретели) улице, рядом с нынешним проспектом Давида Агмашенебели (в прошлом – Михайловским и Плеханова) покупает у некоей фрау Эмилии Титель участок земли. И заказывает возведение дворца знаменитому архитектору Павлу (Паулю) Штерну, руководившему строительными работами в Казенном (Оперном театре), перестраивавшему Городскую думу (затем – мэрия, здание Сакребуло), украсившему своими работами Головинский (Руставели) и Михайловский проспекты.
Дворец этот и сегодня одно из красивейших зданий Тбилиси.  Всего в нескольких десятках метров от современного шумного проспекта стоит удивительное воплощение то ли сказки, то ли романтики средневековья, то ли всеобщей мечты о прекрасном. В этом уникальном здании каждый зал был оформлен в собственном стиле – египетском, греческом, готическом… На стеллажах огромной библиотеки – раритетные фолианты двух-трехвековой давности, в просторной гостиной – мебель времен Людовика ХVI… Конечно, графиня Зарнекау в восторге от подарка, но уклад жизни ее семьи таков, что здесь она не живет постоянно. Константин Петрович и Аграфена Константиновна в Тифлисе бывают лишь несколько недель в году. А куда они выезжают в остальное время? Давайте последуем вслед за ними из их кутаисской резиденции.
Первый «пункт назначения», конечно же, Санкт-Петербург, у династии Ольденбургов – дворец на Дворцовой набережной и дача в Петергофе. Правда, Аграфена не очень любит светские приемы, но на одном из них она все-таки блистает. В феврале 1903 года в Зимнем дворце устраивается костюмированный бал, приуроченный к 290-летию Дома Романовых. Этот маскарад – самый известный праздник в столице при Николае II. Все триста девяносто гостей – в костюмах допетровского времени, дамы – в сарафанах и кокошниках, кавалеры – в одежде стрельцов и сокольничьих. Сорокавосьмилетняя графиня Зарнекау прекрасно выглядит в наряде боярыни XVII века.
Часто бывают принц с графиней и в горном поселке Абастумани. Там лечится от туберкулеза великий князь Георгий Александрович, младший сын Александра III. Он проводит здесь семь лет по совету двоюродного деда, великого князя Михаила Николаевича. В бытность наместником на Кавказе тот стал ярым поклонником всего, что связано с этим краем. Царская семья, конечно, навещает Георгия, чаще других приезжает мать, императрица Мария Федоровна. А еще частый гость – принц Ольденбургский. Чем же он может скрасить жизнь тяжелобольного молодого человека? Конечно же, веселым застольем. Мария Федоровна, «застукавшая» их, жалуется мужу, что такое времяпрепровождение отнюдь не способствует здоровью сына. Но Георгий, полюбивший эту чету, настаивает на ее присутствии в своем дворце. Летом 1899 года он на трицикле (велосипеде с мотором) отправляется на прогулку, которая заканчивается трагически – страшный приступ кашля с кровью, скоропостижная смерть. Спешно примчавшиеся принц Ольденбургский и графиня Зарнекау сопровождают гроб с телом своего молодого друга в долгом пути в Петербург через Боржоми, Батуми и Новороссийск…
Жить в Грузии и не побывать на Черном море невозможно, тем более, что семье принца «есть, где остановиться». Ее ждет новый курорт, основанный Александром, старшим братом Константина. Вот какую характеристику дает этому человеку Сергей Витте: «Принц Александр Петрович Ольденбургский представляет собою замечательный тип. С его именем связано устройство в Петербурге института экспериментальной медицины… большая больница душевнобольных, находящаяся на Удельной. Он является попечителем школы Правоведения и особого рода гимназии, находящейся в 12-й роте Измайловского полка… С именем принца Александра Петровича Ольденбургского связан, наконец, Петербургский Народный Дом, – одно из выдающихся учреждений.  С его именем связаны Гагры, – род санитарной станции, на берегу Черного моря. Таким образом принц Александр Петрович Ольденбургский связал свое имя с весьма полезными и благодетельными учреждениями, им самим созданными или полученными по наследству от своего отца.
Вся заслуга принца заключается в том, что он человек подвижной и обладает таким свойством характера, что когда он пристанет к лицам, в том числе иногда лицам, стоящим выше, нежели сам принц А.П. Ольденбургский, то они соглашаются на выдачу сотен тысяч рублей из казенного сундука… И если нужно сделать что-нибудь экспромтом, а в особенности сделать нечто выдающееся по своей оригинальности, то он по своему характеру к этому совершенно приспособлен… Нужно сказать, что никто из Царской семьи не унаследовал качеств Императора Павла в такой полности и неприкосновенности – в какой унаследовал их принц Александр Петрович Ольденбургский. В сущности говоря, он не дурной, хороший человек, но именно вследствие своей, – мягко выражаясь, – «необыкновенности» характера и темперамента он может делать поступки самые невозможные, которые ему сходят с рук только потому, что он – «Его Высочество принц Ольденбургский».
И вот подтверждение этим словам. Как-то, по дороге из Новороссийска в Сухуми, принц останавливается, чтобы заправиться водой в неприметном местечке под названием Гагра. И красота местности производит на него такое впечатление, что он решает построить здесь курорт. Ни больше, ни меньше. Председатель Особой комиссии для разработки законопроектов по колонизации и оживлению Черноморского побережья, фактически ведающий всем регионом сенатор Виктор Абаза поднимает его на смех: «Проще достать с неба Луну, чем превратить Гагра в стоящий курорт». Но не будем забывать, что Александр Петрович «может делать поступки самые невозможные». Слово – уроженцу Абхазии, замечательному писателю Фазилю Искандеру:
«Для создания кавказской ривьеры принц Ольденбургский выдвинул весьма действенный аргумент, заключавшийся в том, что русские толстосумы будут ездить в Гагры вместо того, чтобы прокучивать свои деньги на Средиземноморском побережье… И вот выросли на диком побережье дворцы и виллы, на месте болота разбит огромный «парк с насаждениями», как он именовался, порт, электростанция, больница, гостиницы и, наконец, гордость принца, рабочая столовая с двумя отделениями: для мусульманских и христианских рабочих. В обоих отделениях столовой кухня была отделена от общего зала стеклянной перегородкой, чтобы неряхи-повара все время были на виду у рабочих».
Примечательно, что каждый вечер принц проводит совещание, на котором любой рабочий может высказать и критику, и предложения. Ведь работы невпроворот: кроме перечисленного, Ольденбургский основывает водопровод, телеграф, субтропический техникум и климатическую станцию. День ее открытия – 9 января 1903 года считается датой основания курорта, который для миллионов людей стал символом счастливого, беззаботного, уже такого далекого и невозвратного времени. А на горе над городом поднимается роскошная вилла в стиле модерн, которую вполне можно назвать маленьким замком: башни, причудливые окна, выходящие на море, живописные крыши, дорожки и лестницы из дикого камня. А в залах и комнатах – коллекция картин Айвазовского, Брюллова, Левитана, великолепные копии работ итальянских живописцев.
В этот рай Константин с Аграфеной и приезжают из своих кутаисской, тифлисской и петербургской резиденций. А потом, в 1905-м, Константин Петрович неожиданно умирает в Ницце, и его вдова бывает в Грузии лишь наездами. Но порядок в ее тифлисском дворце поддерживается неизменно, будто ей вот-вот предстоит пройти по залам и комнатам. После прихода большевиков к власти она отказывается эмигрировать, хоть за принадлежность к царской семье расстрелять могли запросто. Но в Кисловодске, в больнице для нервнобольных, лечится ее младшая дочь Нина. И графиня остается с ней до последних дней жизни девушки в 1922-м. Дочь она пережила всего на четыре года, местом ее смерти в большинстве источников называется Кисловодск, но бытует и версия, что она скончалась в Кутаиси.
Судьбы остальных ее детей тесно переплелись с историей России. Старшая дочь Александра выходит замуж за сына императора Александра II от морганатического брака с фавориткой Екатериной Долгорукой, которой был пожалован титул светлейшей княгини Юрьевской. Мужа Александры Зарнекау зовут Георгий, и именно в нем отец видел будущего императора России. Потом повторяется история ее матери – бывший гвардеец-гусар Лев Нарышкин, род которого идет от матери Петра I, уводит Александру от мужа. Ее брат Николай первым браком был женат на Марианне фон Пистолькорс, организовавшей вместе с великим князем Дмитрием Павловичем убийство Григория Распутина в доме князя Феликса Юсупова. Самый младший из детей Константина и Аграфены – Алексей женится на родственнице жены Льва Толстого, Анне Берс. Через месяц после свадьбы его убивают революционные матросы в Кронштадте.
А у еще одной дочери принца и графини – Екатерины, которую все звали Тиной, жизнь похожа на историко-приключенческий роман. Будучи сестрой милосердия на Дальнем Востоке, она смогла уговорить самого Николая II выделить для дивизии ее первого мужа Ивана Плэна необходимые там пулеметы. Потом еще дважды была замужем за сыном знаменитого петербургского архитектора Александром Тоном и кавалерийским офицером Федором Хомичевским. Третий муж бросает ее, когда она сидит в тюрьме –  распродавала имущество, чтобы было на что жить, а советская власть расценила это как спекуляцию. Когда родственники через шведское и финское посольства стали присылать ей деньги, Тина вновь «дразнит» власти, демонстративно помогая Церкви. Наконец, она оказывается единственной оставшейся в советской России представительницей Дома Романовых, и ее кузен в Финляндии выделяет на ее защиту и побег сто тысяч марок. Как утверждает дочь ее духовника Нина Николаевская, крупная взятка, в частности, дается Максиму Горькому через его гражданскую жену Марию Андрееву. В конце концов, летом 1929 года, как в настоящем детективе, посланцы из-за границы трижды приходят к ней, предъявляя пароль – банковские ассигнации с условленными номерами. И Тина с дочерью, объявив, что едут на Кавказ, тайно переходят с проводником финскую границу.
Потомки большой семьи, зародившейся в Кутаиси, и сейчас живут на Западе, но в Грузии фамилия Зарнекау сегодня мало кому что-то говорит. Зато любой тбилисец покажет вам «дворец принца Ольденбургского». Сейчас здесь Дворец искусств, в котором разместился Государственный музей театра, музыки, кино и хореографии Грузии.  А само здание словно напоминает нам, что настоящая любовь бывает не только на экране и на сцене. Недаром принц Ольденбургский увенчал его не своим гербом, а гербом своей любимой, графини Зарнекау. На щите лишь одно изображение – белый единорог, геральдический символ духовной чистоты и исканий, благоразумия и непорочности. Что ж, благоразумной Аграфену Константиновну не назовешь, но в духовной чистоте и непорочности ее исканий вряд ли надо сомневаться. Все, что она делала, сделано по Любви с большой буквы, связавшей российского принца и грузинскую княжну.


Владимир Головин

 
СЕРГЕЙ ВИТТЕ

https://scontent-sof1-1.xx.fbcdn.net/v/t1.0-9/19511077_311491075976657_8905170798943854149_n.jpg?oh=590b98dbb509f48d8603fb42ba69e35e&oe=59C422A1

Когда в середине позапрошлого века непоседа Сережа поднимался к горе Мтацминда по родной Вадзевской улице, сбегал по ней на Головинский проспект в единственную гимназию города или уезжал в родительской карете в урочище Белый Ключ, где отдыхал летом высший свет, никто и представить не мог, что этого тифлисского мальчика ждет кресло первого в истории России председателя Совета министров страны. Тем более, что оценки в его аттестате были далеко не блестящие. Вадзевская давно носит имя Александра Чавчавадзе, Головинский – Шота Руставели, гимназия – самая престижная среди 280 средних тбилисских школ, Белый Ключ – по-прежнему популярное место отдыха, но уже под названием Тетри-Цкаро… И мало кто помнит, что эти места, как и пригородные курорты Коджори и Манглиси, шестнадцать с половиной лет были связаны с детством выдающегося российского государственного деятеля-реформатора Сергея Юльевича Витте.
О происхождении его явно нерусской фамилии сведения неоднозначные. В справочниках сообщается, что «его отец Христоф-Генрих-Георг-Юлиус Витте происходит из балтийских немцев, принадлежал к курляндскому дворянству, в молодости изучал в Пруссии сельское хозяйство и горное дело». Но сам Отто Юльевич пишет: «Я знаю, что мой отец, приехавший в Саратовскую губернию… был дворянин Псковской губернии, хотя и Балтийского происхождения. Предки его были голландцы, приехавшие в Балтийскую губернию, когда таковые еще принадлежали шведам». При этом достоверно известно: лютеранин, окончивший Дерптский университет, становится православным Юлием Витте, когда, управляя фермой под Саратовом, влюбляется в дочь местного губернатора Андрея Фадеева – Екатерину.
В 1844-м – их свадьба, а через пару лет князь Михаил Воронцов, ставший царским наместником на Кавказе, приглашает Фадеева в Тифлис, на должность члена Совета Главного управления Кавказского наместника и управляющего экспедицией государственных имуществ Закавказского края. Фадеевы и Витте переселяются в столицу Грузии, где отец будущего реформатора завершает свою карьеру директором Департамента земледелия на Кавказе. В 1849-м у него рождается третий сын Сергей, потом появляются еще две младшие дочери. У Сережи – счастливое детство, он увлекается музыкой и спортом, а через годы с ностальгией вспоминает: «В то время одним из самых больших и гостеприимных домов в Тифлисе был дом Фадеевых. Фадеев жил вместе с семьей Витте и занимал в Тифлисе громадный дом, недалеко от Головинского проспекта, в переулке, идущем с Головинского проспекта на Давидовскую гору… Жил он так, как живали в прежнее время, во времена крепостных, большие бары. Так, я помню, хотя я был совсем мальчиком, что одной дворни (т. е. прислуги) у нас было около 84 человек, - я помню отлично даже эту цифру».
Живется в этом доме совсем нескучно, тем более, что двоюродная сестра Сережи – религиозный философ и оккультист, основательница современного теософического движения Елена Блаватская.  «Хотя я был тогда еще мальчиком, помню ее в то время, когда она приехала в Тифлис… Она почти свела с ума часть тифлисского общества различными спиритическими сеансами, которые она проделывала у нас в доме. …К нам каждый вечер собиралось на… сеансы высшее тифлисское общество, которое занималось верчением столов, спиритическим писанием духов, стучанием столов и прочими фокусами. Как мне казалось, моя мать, тетка моя Фадеева и даже мой дядя Фадеев - все этим увлекались и до известной степени верили. Но эти занятия проделывались более или менее в тайне от главы семейства – моего деда, а также и от моей бабушки, Фадеевых; также ко всему этому довольно отрицательно относился и мой отец... Молодые люди из Петербургской гвардейской jeunesse doree…постоянно просиживали у нас целые вечера и ночи, занимаясь спиритизмом».
Да и за стенами дома есть, чему запомниться. В первое лето своего пребывания на Кавказе новый наместник, брат царя великий князь Михаил живет «в Белом Ключе; это место находится в нескольких десятках верст от Тифлиса и там стоит знаменитый Грузинский полк». Семейство Фадеевых-Витте приезжает туда, и двенадцатилетний Сережа, вместе с братьями с раннего детства увлекающийся верховой ездой, с гордостью демонстрирует свои навыки, да не где-нибудь, а прямо на полковом плацу. Но ездят мальчики «по-кавказски, т. е. на казачьем седле», как принято в Закавказье. И наместник не раз пытается лично научить ребят ездить «по кавалерийским правилам». Итог? «Правила эти к нам не прививались, да и вообще все кавказские ездоки относились с презрением к кавалерийской езде». Что ж, детям такое неприятие советов члена Царского Дома сходит с рук, но в том, что взрослым не стоит подшучивать даже над женой Великого князя, мальчик убеждается на примере своего дяди.
Перед тем, как наместник после отлучки прибывает в Тифлис, «крайне острый на язык, довольно откровенный» брат Сережиной матери заявляет, что супруга великого князя  Ольга Федоровна, «весьма довольна тем, что въезд наместника (который делается в экипаже через р. Веру) встречается всем населением с флагами, и экипаж наместника обыкновенно забрасывается цветами». Мол, она «будучи очень скупой, заранее уже распорядилась, чтобы все эти цветы были собраны и отправлены на конюшню, и таким образом можно будет в течение нескольких дней даром кормить лошадей». Конечно же, Великой Княгине не преминули передать эти слова, и Витте констатирует: «Ольга Федоровна из-за этого все время крайне не благоволила к моему дяде Фадееву: это и была одна из причин, почему мой дядя Фадеев после того, как Черноморская часть Кавказа была покорена, во время наместничества Вел. Кн. Михаила Николаевича совсем покинул Кавказ».
О чем еще вспоминал потом на берегах Невы министр-реформатор, когда речь заходила о Грузии? Конечно, о том, как мальчишкой охотился в окрестностях Тифлиса, ночевал в манглисском монастыре. И конечно, об интересных людях, увиденных в детстве. «Я помню, когда я был еще совсем мальчиком, экзархом Грузии был очень почтенный старец иepapx Исидор, который впоследствии очень продолжительное время был Петербургским митрополитом. Исидор, как в Тифлисе, так и потом в качестве Петербургского митрополита, пользовался совершенно заслуженной репутацией очень умного иepapxa, отличного администратора и истинного монаха по своей жизни. Исидор часто приезжал в наш дом и у нас обедал». Право слово, стоит приглядеться и к калейдоскопу других запомнившихся мальчику лиц, к срезу жизни Грузии того времени.
Вот один из представителей грузинской царской династии, полковник, которого все звали «князь Ираклий-царевич». Вот Александр Дюма-отец, который «оделся в черкеску и в таком костюме его всюду возили, заставляя пить массу вина». Вот знаменитый экономист Людвиг Тенгоборский, боровшийся против англо-французской политики. А вот известный врач Эраст Андреевский, который «оставил о себе память на Кавказе, не как «доктор», а как «доктор светлейшего князя Воронцова»; вследствие преклонных лет светлейшего князя, Андреевский имел на него значительное влияние и проявлял это влияние не без корыстных целей». Он был женат на княжне Варваре Туманишвили и выгодно выдал дочь замуж за светлейшего князя Георгия Шервашидзе. А это – генерал Василий Гейман, начальник Сухумской области, которого шестнадцатилетний Сергей видит в разгар жестокой эпидемии холеры, когда «на улицах сплошь и рядом валялись больные и мертвые». Он сидит в спальне, «окруженный целой батареей вин» и, по чисто кавказской традиции, спаивает всех приходящих… «уверяя, что это единственное средство, чтобы не заболеть холерой»…
Ну, а что же с образованием юного Витте? Бабушка учит читать и писать мальчика, который «с малолетства был отдан в руки» крепостной няни и вольнонаемной кормилицы, жены солдата квартировавшего в городе стрелкового батальона. Но обстановка среди дворни, как говорится, та еще! И детские воспоминания наполовину печальны, наполовину комичны. «Уже с самых молодых лет, можно сказать с детства, я видел некоторые примеры, которые едва ли могли служить образцом хорошего воспитания. Так, муж моей кормилицы, прекраснейшей женщины, которая затем кормила и моих сестер - был горький пьяница. Я помню, как этот солдат Вакула приходил к своей жене, моей кормилице, – которая потом осталась при мне 2-ой нянькой, – помню сцены, которые разыгрывались между ними. Муж моей няньки-крепостной был также крепостным; он служил у нас официантом и был также горчайшим пьяницей; при мне постоянно разыгрывались сцены между моей нянькой и ее пьяницей мужем».
Когда Сережа и его брат Боря подрастают, их опекают два отставника – солдат, прослуживший 25 лет, и гувернер-француз Ренье, бывший французский моряк. Они «также вели себя не особенно образцово; оба любили выпить и один из них, несмотря на то, что ему было за 60 лет, на наших детских глазах развратничал». Жена француза работает гувернанткой у директора гимназии Карла Чермака, приходя повидаться с ней, Ренье «познакомился с старшею дочерью этого Чермака и вступил с нею в амурные отношения». Директор жалуется на это наместнику, и водевильная ситуация продолжается: «После этого вдруг у нас, в нашей детской комнате, появились жандармы, которые взяли нашего гувернера, Ренье, посадили его на перекладные и административным порядком увезли к Черному морю, передав его на иностранный пароход для отправки за границу. Бедная жена его должна была оставить дом Чермака; она переселилась к нам, поступив бонною к моим сестрам… Вскоре она покинула Кавказ и уехала к своему мужу. Тогда у нас появился новый гувернер, некий швейцарец, француз Шаван, гувернанткой же моих сестер в это время была француженка Демулян». Новый гувернер тоже оказывается сердцеедом, заводит «амурные отношения с этой гувернанткой, так что, в конце концов… их обоих пришлось уволить, причем эта же гувернантка совратила с пути истинного» старшего брата Сережи… Спустя годы Витте объяснял: «Я рассказываю все эти истории, чтобы показать, как трудно уберечь детей, даже если в семействе есть материальные средства, от вещей их развращающих, если сами родители неукоснительно не занимаются их воспитанием».
Следующий гувернер посерьезнее, он занимался с братьями историей, географией и немецким языком, а «масса различных учителей Тифлисской гимназии подготовляли к поступлению в гимназию». О том, как учились тогда в гимназии дети состоятельных родителей, никто не расскажет лучше самого Сергея Юльевича. Тем более, что некоторые ситуации хорошо знакомы нам по не столь далекому прошлому:
«…В этой гимназии были интерны (ученики, которые там жили), экстерны и сравнительно меньшее количество вольнослушателей, которые допускались только в особых случаях. И вот меня и брата, в виду того положения, которое занимали мои родные, допустили в качества вольнослушателей в 4-5 классы. В это время в гимназии было всего 7 классов, и таким образом в гимназии я был в качестве вольнослушателя в течение 4 лет, при этом я прямо переходил из класса в класс, не сдавая переходных экзаменов. Занимался я очень плохо, большею частью на уроки не ходил; приходя утром в гимназию, я, обыкновенно, через 1 час – уже выпрыгивал из окна на улицу и уходил домой. Вследствие того, что мы были вольнослушателями и в виду особого, всем известного, положения, которое занимали наши родители, учителя не обращали на нас никакого внимания, потому что они не были ответственны ни за наше учение, ни за наше поведение. В бытность нашу в гимназии к нам, на дом, постоянно приходили учителя той же самой гимназии, которые давали нам параллельно уроки по тем же предметам, которым они нас учили в гимназии».
Хорошо учиться Сергею с братом мешают увлечение музыкой и верховой ездой. Игре на «различных духовых инструментах, преимущественно на флейте» их учит флейтист оркестра военного полка, потом – члены труппы итальянской оперы. «Вообще я и мой брат гораздо больше времени тратили на музыку, нежели на все остальные предметы, - признается Витте. - Кроме того, мы постоянно занимались верховым спортом, затем упражнениями на рапирах и эспадронах, чему придавал особое значение наш дядя генерал Фадеев, который требовал, чтобы к нам приходил учитель фехтования тамошних войск, который нам преподавал искусство фехтоваться, драться на рапирах и эспадронах». Ну какая же гимназия при таких замечательных занятиях!
Закономерный результат – печальная картина на выпускных экзаменах. Витте откровенен: «Я держал экзамены чрезвычайно плохо и, если бы не учителя гимназии, которые в течение 4-х лет к нам ходили, и, конечно, получали при этом соответствующее вознаграждение, то я, вероятно, никогда бы экзаменов не выдержал, а так, еле-еле, с грехом пополам, я получал только самые умеренные отметки, которые мне были необходимы для того, чтобы получить аттестат. Я нисколько не огорчался тем, что, обыкновенно, ни на одном экзамене не мог дать удовлетворительного ответа». Но когда два педагога, сами плохо говорящие на французском, ставят за знание этого языка незаслуженные «тройки» братьям, которые «дома болтали большею частью по-французски… бегло говорили на этом языке и, пожалуй, даже лучше, нежели по-русски», Сергей с Борисом не удерживаются от мести: «Так как мы были большие шалуны, то, когда учителя вышли из гимназии, мы пошли за ними по улицам и все время сыпали относительно их ругательства и бросали в них грязью». Не поплатиться за это нельзя: «После такого инцидента, хоть нам и выдали аттестаты, и мы кончили курс гимназии, но за поведение нам поставили по единице.  С таким аттестатом, когда мне было 16,5 лет, я отправился с братом в университет. До этого я на Кавказе жил безвыездно…»
Но до отъезда происходит инцидент, который мог закончится печально для юного Витте. Сдав выпускные экзамены, Сергей отправляется играть на биллиарде в гостиницу «Кавказ» на Эриванской площади. И в этот время достигает кульминации «бунт тифлисского населения против мясников». Дело в том, что гражданская администрация города почему-то сосредоточила всю торговлю говядиной в руках лишь одного подрядчика, «который эксплуатировал население». Возмущенные горожане, решив расправиться не только с самим подрядчиком, но и со всей его семьей, собираются на Эриванской. Подоспевшие пожарные ненадолго рассеивают толпу, потом подходят военные. На площади звучат выстрелы, шальные пули убивают провизора в аптеке далеко от гостиницы. А ведь они точно так же могли залететь и в биллиардную…
Вскоре после этого Сергей навсегда покидает родной город. Они с братом пытаются поступить в Новороссийский университет, который находился в Одессе, но оказывается, что с оценками в их аттестатах там искать нечего. Они отправляются в Кишинев, усиленно занимаясь, оканчивают экстернами местную гимназию, и новые аттестаты открывают путь к высшему образованию. В Новороссийском университете Сергей с кандидатской степенью оканчивает физико-математический факультет, написав диссертацию «О бесконечно малых величинах». Он хочет преподавать на факультете, готовится к профессорскому званию, начинает писать очередную диссертацию, уже по астрономии (!). Ничего из этого не получается. По двум причинам. Первая, как говорится, «шерше ля фам» – занятиям мешает увлечение хорошенькой актрисой. Вторая – категорический протест семьи, считающей, что ученая карьера – не дворянское дело. И Витте становится чиновником в канцелярии Новороссийского и Бессарабского генерал-губернатора.
Министр путей сообщения граф Алексей Бобринский, хорошо знавший его отца, в 1870 году предлагает более денежное место в управлении Одесской железной дороги, и  Витте досконально, на практике изучает железнодорожное дело: «Я сидел в кассах станционных, грузовых и билетных, затем изучал должности помощника начальника станции и начальника станции, потом контролера и ревизора движения; затем занимал должности на различных станциях». Дворянским делом оказывается даже работа конторщиком грузовой службы и помощником машиниста. А в итоге, в 21 год, Сергей – уже начальник службы, становится начальником движения. Проходит еще пять лет, и блестящий специалист оказывается…под судом. Недалеко от Одессы происходит страшная катастрофа поезда, жертв множество, и Витте вместе с начальником дороги становятся «козлами отпущения», их приговаривают к четырем месяцам тюрьмы. Но пока тянется следствие, он остается на службе и отлично организовывает перевозки войск на русско-турецкую войну. Это не ускользает от внимания главнокомандующего армией на Балканах великого князя Николая Николаевича.  И тот повелевает заменить тюремное заключение двухнедельной гауптвахтой. Однако осужденный там только ночует, так как днем работает в «Особой высшей комиссии для исследования железнодорожного дела в России».
Когда Одесская железная дорога вместе с еще четырьмя государственными переходит к частному Обществу Юго-Западных железных дорог, Витте получает место начальника эксплуатационного отдела и переезжает в Петербург, затем работает в Киеве. Он разрабатывает устав российских железных дорог, публикует книгу «Принципы железнодорожных тарифов по перевозке грузов», принесшую ему известность среди специалистов. И на глазах самого императора Александра III вступает в конфликт с чиновниками, доказывая, что нельзя использовать два мощных грузовых паровоза для разгона царского поезда. Император убеждается в его правоте после крушения в 1888 году собственного поезда. Через год после этого, по личной просьбе царя, Витте – уже директор только что созданного Департамента железнодорожных дел при Министерстве финансов. При этом, перейдя на государственную службу, он теряет в окладе, и Александр III выделяет ему доплату из своих личных средств.
Работая в правительстве, Витте проводит политику скупки государством частных российских железных дорог, добивается права назначать сотрудников за заслуги, а не «по блату» и, в конце концов, в 1892 году на два месяца становится министром путей сообщения. Среди его заслуг за этот короткий срок – ликвидация крупных скоплений не перевезенных грузов, реформа железнодорожных тарифов и новшество, без изменений дошедшее до наших дней. Признаемся: практически никому не известно, что современные подстаканники впервые ввел именно Витте, в пассажирских поездах. С августа 1892-го Сергей Юльевич становится министром финансов и остается на этой должности целых 11 лет. Именно он рекомендует великого химика Дмитрия Менделеева на должность управляющего Главной палатой мер и весов. В 1903-м действительный тайный советник Витте (чин, соответствующий полному генералу, адмиралу) возглавляет Кабинет министров, через пару лет – новый, реформированный высший исполнительный орган власти, Совет министров.
В отставку он уходит в 1906 году, но сложа руки не сидит – выступает в Государственном совете, много печатается в газетах, предсказывает, что Первая мировая война кончится крахом, пытается взять на себя миротворческую миссию с немцами. Но он уже смертельно болен… Его смертью 28 февраля 1915 года Николай II совсем не огорчен: Витте – единственный министр, стремительно вышедший из тени императорской власти и возвысившийся во время короткого премьерства, к тому же он был сторонником твердой власти во главе с Советом министров, наделенным неограниченными полномочиями.
Так каковы же главные реформы тифлисца Витте? Первая – денежная, свободный обмен бумажных банкнот на золото приносит стабилизацию рубля, чеканятся пяти- и десятирублевые золотые монеты. И пусть острословы называют их «матильдорами» (по имени жены министра) и «виттекиндерами». Реформа укрепляет внешний и внутренний курс рубля, делает его твердой валютой, привлекает инвестиции российских и иностранных капиталов.  Вторая главная реформа – винная монополия, то есть исключительное право государства на производство и продажу водки. Все остальные спиртные напитки производятся и продаются свободно, при этом российские обложены акцизом, а импортные – еще и ввозной таможенной пошлиной. Массовый потребитель, простой народ удовлетворяется казенной водкой, для состоятельных людей в свободной продаже другие напитки, казна постоянно пополняется.
А вот и другие впечатляющие результаты деятельности Витте. Когда он был министром финансов, Россия вышла на первое место в мире по добыче нефти, с 1895 по 1899 год было построено рекордное число железных дорог, в год – по три тысячи километров новых путей. Витте – инициатор строительства Транссибирской магистрали, которую проложили за десять лет и используют до сих пор.  При его активном участии разрабатывается закон об ограничении рабочего времени на заводах и фабриках. В возглавляемом им Минфине для продвижения чиновников по службе обязательным становится высшее образование. В крестьянских общинах он добивается отмены круговой поруки, порки по приговорам волостных судов, облегчения паспортного режима крестьян и условий их переселения на свободные земли. Кстати, позже этими вопросами вплотную занялся ставший премьером Петр Столыпин, а Витте был смертельно обижен на то, что реформы получили название столыпинских.
И, конечно, Сергей Юльевич был искусным дипломатом. После поражения в русско-японской войне 1905 года, Петербург соглашается на мирные переговоры с Токио   при посредничестве американского президента Теодора Рузвельта. В окружении царя никто не хочет выполнять эту нелегкую, унизительную миссию. И тогда возглавить российскую делегацию поручают Витте, уже зарекомендовавшему себя на различных переговорах с Китаем, Францией, Германией, Францией и той же Японией. В американском городе Портсмут он подписывает мирный договор, который все считают   дипломатической победой – из позорно проигранной войны Россия выходит, как отмечали современники, «с минимальными потерями и почти благопристойным миром». Не случайно, за проведение этих переговоров Витте получает графский титул.
В личной жизни Сергея Юльевича тоже все непросто. Первый его брак вскоре после переезда в Петербург в 1879-м – с Надеждой Спиридоновной, знакомой еще по Одессе. Формально она была замужем, но с мужем не живет, и Витте приходится немало хлопотать о ее разводе. Прожили они одиннадцать лет, слабая здоровьем Надежда Андреевна умирает от разрыва сердца. Следующая избранница Витте тоже замужняя – Матильда Лисаневич, урожденная Нурок. С ее мужем Витте вступает уже в открытый конфликт, побеждает, но долгожданная свадьба может… стоить ему карьеры. Женитьба на разведенной еврейке, пусть и принявшей православие – великосветский скандал! «Одного добиться ей не удалось, несмотря на настойчивое желание, это быть принятою ко двору, – вспоминал директор департамента МИД Владимир Лопухин. – Ей одной из всех жен министров упорно в этом отказывалось. Была она женщина незаурядного ума и в значительной мере влияла на мужа. Благодаря жене, Витте отучился сквернословить…» Так «словесное наследство» солдат-воспитателей и лихих гувернеров сводится на нет. Что же касается детей, то своих у Сергея Юльевича не было, так что он воспитывал дочерей своих жен от предыдущих браков – Софью Спиридонову и Веру Лисаневич.
Разъезжая по стране для решения государственных проблем, Сергей Юльевич, конечно же, бывал и в Тифлисе. Работая в Петербурге, конечно же, встречался с представителями грузинского дворянства и генералитета. И, конечно, многое, происходящее вокруг сравнивал с воспоминаниями о родном городе. В котором он запомнил грузин как людей «с большой природною честью, храбростью». В котором видел, как «грузины, армяне, татары в русских офицерских формах вели русского солдата на те бои, которые так прославили кавказскую армию». И в котором убедился, что «кавказское дворянство, по истине, массу пролило крови для пользы России и для ее чести». Он до конца жизни считал, что «решение обращать кавказцев в истиннорусских людей, которое ныне, – смею думать, временно, – царит над Poccиeй, причиняет ей гораздо более вреда и бедствий, нежели пользы». Ну, а население Тифлиса всегда состояло для него из людей, «крайне храбрых, с громадною военною честью».


Владимир Головин

 
РУБЕН МАМУЛЯН

https://scontent-sof1-1.xx.fbcdn.net/v/t1.0-9/19420725_309898552802576_2670104663579695803_n.jpg?oh=c5b5ce3231e59adaa11a26b8268a70d5&oe=59E38340

Как известно, за право называться родиной Гомера спорили семь греческих городов. В Тбилиси всего два претендента на звание родного района одного из основателей Голливуда, режиссера-новатора мирового кино, реформатора американских оперы и мюзикла. Но от этого не менее горячи споры жителей грузинской столицы о том, где именно прошли детство и юность человека, ставшего создателем нового языка в мировом киноискусстве и фильмов, в которых блистали Марлен Дитрих, Грета Гарбо, Морис Шевалье, Фред Астер, Гарри Купер и Фредерик Марч. А еще – первым постановщиком многих пьес лауреата Нобелевской и Пулитцеровской премий Юджина О’Нила и оперы «Порги и Бесс» Джорджа Гершвина. Звали этого тбилисца Рубен Мамулян
Дом номер 13 на Санкт-Петербургской лице украшает мемориальная доска, на грузинском, армянском и английском извещающая, что здесь родился и прожил двадцать три года он, «известный режиссер театра и кино». Такая оценка деятельности Мамуляна явно занижена, поэтому к этой формулировке мы еще вернемся. Но главное не в ней, а в том, что в совсем другом конце города, в старинном районе Сололаки все убеждены: именно тут мальчик Рубик рос и ходил в Манташевское торговое училище (впоследствии знаменитую 43-ю школу). Любой житель этого района покажет вам двор номер 42 на бывшей Бебутовской (ныне – Ладо Асатиани) улице, в котором и сейчас стоит особняк купца Егора Калантарова – отца матери будущего режиссера. Вполне возможно, что мальчик не только бывал здесь у дедушки, но и жил в его особняке, а не только на Санкт-Петербургской, в доме родителей, до сих пор увенчанном фамильным вензелем.
Как бы то ни было, бесспорно одно: 8 октября 1897 года у отставного полковника, владельца банка Захария Мамуляна и его жены Вергине, актрисы Народного театра, главы Армянского драматического общества, рождается сын Рубен. Крестят его в церкви Святого Григория Просветителя в селе Мухрани. Там, недалеко от Тифлиса – летний дом Мамулянов. Семья славится в Тифлисе меценатством и гостеприимством, банкир спонсирует многие спектакли, и не случайно среди его многочисленных гостей – драматург Габриэл Сундукян, актеры Ольга Книппер и Василий Качалов, другие знаменитости театрального мира. Но, похоже, в повседневном быту главное лицо в этой семье – бабушка Екатерина, по-тифлисски «бабо Като». «Мой отец был известен как сын бабо Като, мать, как невестка, я – как внук. Вечерами, почти ежедневно, все собирались у нее, чтобы слушать ее прекрасные истории, каждая из которых строилась на идее, которая оставалась с тобой навсегда. Это был своеобразный духовный витамин, который мы получали от бабо Като. Впоследствии я часто размышлял над теми вопросами, которые она упоминала. Ее рассказы, как семя, прорастали во мне», – признается спустя десятилетия знаменитый режиссер Мамулян.
Отец мечтает, что Рубен станет инженером, но тот к точным наукам не склонен, к тому же его приворожил мир театра. Поняв, что «технаря» из него не получится, на семейном совете решают дать ему юридическое образование (юристы той поры не менее уважаемы, чем инженеры и так же крепко стоят на ногах). Так что, парень поступает в Московский университет. Но целиком уйти в изучение юриспруденции не удается, романтика театра настигает и здесь – в университете появляется объявление: «Господ студентов, интересующихся театром, приглашают посещать вечерние классы в Московском Художественном театре у Евгения Вахтангова». Это, как говорится, предложение, от которого невозможно отказаться. И студент юрфака становится одним из самых прилежных учеников Вахтанговской студии.
Однако послереволюционная Москва – не самое приятное место для жизни, и Рубен возвращается на родину. Поначалу свою любовь к театральным подмосткам он выражает в журналистике – в армянской газете «Мшак» и в русском «Слове» печатает рецензии на спектакли, статьи о театре и литературе. Под псевдонимом «Рума» публикует более двадцати таких материалов, и они настолько профессиональны, что в одной из самых читаемых газет ему предлагают штатное место театрального критика. О той поре он вспоминал: «Поскольку мне только что исполнилось 20 лет, решил, что будет лучше подписываться псевдонимом… И целый год (с марта 1919 по апрель 1920 года) я писал критические статьи об армянских театральных постановках. Когда выяснилось, кто скрывается за этим «Рума», я бросил это занятие. Те актеры и актрисы, которые принимали меня за ребенка и при встрече трепали мне волосы, вскоре поняли, что я знаю то же, что знают они».
Затем – шаг от теории к практике: вместе с двумя друзьями Рубен организует в Тифлисе театральную студию. Одному из этих друзей, Левону Калантару, предстоит стать народным артистом Армянской ССР, главным режиссером различных театров в Ереване и Баку… А помимо дел театральных Рубен начинать еще и стихи писать. Причем в такой сложной форме, как акростих. Посвящены они первой большой любви Рубена – Вардануш Сарьян. Она выйдет замуж за художника Саркиса Хачатряна, возьмет его фамилию, сменит имя на псевдоним, и сама станет известной парижской художницей Вавой Хачатрян. После того, как жизнь раскидает их с Рубеном по разным странам, они не прекратят переписки. Вот в 1927-м он пишет из Нью-Йорка: «Как приятно произносить твое имя! Такая радость – чувствовать, что ты меня не забыла и думаешь обо мне и хочешь меня видеть...». А вот в 1966-м она присылает ему программку своей парижской выставки с надписью: «Буду рада видеть тебя»…
В 1922 году Рубену становится неуютно на родине – волна советизации докатилась и до нее, привычная жизнь закончилась. И молодой человек уезжает в Европу. Там, в Лондоне, есть «зацепка» – сестра Светлана, вышедшая замуж за офицера находившихся в Грузии британских войск Алекса Маккормика. Итак, жить есть где, а вот с работой… Удача является в образе приятеля Григория Макарова, раньше певшего в Мариинском театре. Тот сколачивает труппу для гастролей по Англии, ищет режиссера, и после долгих уговоров соглашается дать Мамуляну эту должность. На репетициях труппы молодого режиссера замечают менеджер одного из старейших лондонских театров St. James Theatre Александр Нетерсол и драматург Остин Пэйдж. Так Рубен получает заманчивое предложение поставить новую пьесу Пэйджа «Стук в дверь», тем более, что она из русской жизни. Режиссерский дебют привлекает внимание хозяина и директора парижского «Театра Елисейских полей» Жака Эберто. Окрыленный дебютант отправляется к нему во Францию, но внимательно изучить контракт не успевает – в гостинице его находит телеграмма с приглашением в США. Ее прислал меценат и филантроп, знаменитый изобретатель пленочной кинокамеры «Кодак» Джордж Истмен.
Этот бизнесмен, удачно вложивший деньги в кинопроизводство, владеет кинотеатром своего имени и привлекает зрителей не только фильмами, но и «живыми добавками» к ним – представлениями, в которых до и после сеансов участвуют известные актеры и музыканты. Истмен хочет включить в эти «добавки» отрывки из опер и для этого организует в городке Рочестер, где находится штаб-квартира его компании, оперную студию. Директором туда приглашен еще один бывший певец Мариинки и знакомый Рубена – Владимир Розинг. Он-то и уговаривает Истмена доверить художественное руководство Мамуляну. И выбор между Америкой и Францией делается бесповоротно.
Помня уроки Вахтангова, молодой худрук добивается многого: и помогает актерам вникать в образы, и выстраивает многолюдные живописные композиции, и применяет спецэффекты. Результат не заставляет себя ждать. Премьерный третий акт «Риголетто» в течение недели исполняется в Истмен-театре по три раза в день, «на ура» принимаются публикой и отрывки из «Севильского цирюльника», «Пиковой дамы», «Ромео и Джульетты», «Тангейзера», «Бориса Годунова», «Паяцев». Потом Мамулян уже полностью ставит «Фауста» и «Кармен». А после смерти сестры посвящает ее памяти постановку пьесы Мориса Метерлинка «Сестра Беатрис».  Многие считают ее лучшей за всю его театральную карьеру.
А потом в Рочестер приезжает глава Театральной гильдии Лоуренс Лангнер. Его восхищают не только постановки Мамуляна, но и то, как он работает с актерами. Так Рубен получает приглашение преподавать в Театральной школе Гильдии в пригороде Нью-Йорка. Это – большая ответственность, режиссер колеблется, и тут ему на помощь приходит… любимая бабушка. Во сне он видит себя на краю глубокой пропасти: «Меня охватил панический ужас. И вдруг я увидел бабо Като, которая шла мне навстречу. Она говорила мне, чтобы я не боялся, ступал по воздуху и переходил на другую сторону». Теперь сомнений в переезде нет. После трех лет работы Истмен отпускает его неохотно, заверив, что он может вернуться, когда пожелает.
И вот – Мекка театральной Америки, Бродвей. Новичку предлагают инсценировать недавно вышедший и очень популярный роман Дюбоса Хейуорда «Порги» из жизни чернокожих. Это предложение отвергли многие – боялись трудностей работы с цветными актерами. Мамулян отправляется в Южную Каролину, где происходит действие романа, потом в Гарлем и категорически заявляет продюсерам: «Я не халтурщик и не намерен гримировать белых актеров под чернокожих. Их жизнь должна быть сыграна ими же». Спектакль, премьера которого проходит 10 октября 1927 года, выдерживает еще 367 представлений! Восторженные зрители и критики удивляются, как иностранец смог прочувствовать и передать то, чем живет «черный юг» Америки. Мамулян становится признанным режиссером и позже признается, что «Порги» сделал его самого.
Следующее предложение тоже связано с пьесой, ставить которую отказываются другие. Это «Крылья над Европой» английских авторов Мориса Брауна и Роберта Николса. В ней герои беседуют, не отходя от стола, нет женщин и любовной интриги. А значит, она обречена на провал. Чтобы преодолеть статичность пьесы, Мамулян вносит в нее изменения. Один из авторов, Николс, приехавший из Лондона, по окончании репетиции вскакивает с криком: «Это невозможно!» и просит немедленно доставить его на телеграф – надо срочно сообщить соавтору об увиденном. Труппа в панике, Мамулян предлагает Николсу убрать изменения, но тот уже пишет текст телеграммы и протягивает ему. Рубен настолько расстроен, что отказывается читать, но драматург настаивает. И режиссер видит первые слова телеграммы: «Мамулян – гений»...
Еще не гением, но уже большим мастером признают тбилисца американские продюсеры. А это очень важно потому, что началась эра звукового кино, и необходимо, чтобы актеры органично заговорили на экране, отрекшись от методов «великого немого». Студия Рaramount Pictures, находящаяся еще в Нью-Йорке, приглашает Мамуляна стать преподавателем, но он предлагает попробовать его как режиссера. Хотя бы в одной картине.  И ему доверяют съемку фильма «Аплодисменты», в котором он, как говорится, разворачивается вовсю, ломая устоявшиеся каноны. Требует от оператора одновременно снимать тремя камерами, использует два микрофона и совмещает записанное с них на пленке, ставит камеру на колеса, да еще снимает вне студии, в различных уголках Нью-Йорка. Пресса единодушно отмечает, что дебютант действует в кино совершенно по-новому.
Окрыленный режиссер возвращается на Бродвей и подряд ставит несколько успешных спектаклей, лучшим из которых признан тургеневский «Месяц в деревне». Для него Рубен упрашивает знаменитого художника Мстислава Добужинского воспроизвести декорации и костюмы, созданные еще в 1908 году в Московском художественном театре. А потом – снова Paramount, уже перебравшаяся в Голливуд, и Мамулян становится одним из пионеров «фабрики звезд». Там появляется самая первая картина о гангстерах времен «сухого закона» со звездой экрана Гарри Купером – «Городские улицы». В ней впервые в истории кино звучит закадровый голос. Успех этой ленты дает Мамуляну полную свободу в работе над двумя следующими фильмами, которые критики признают его высшими достижениями в кинематографе.
В первой звуковой киноверсии знаменитого романа Роберта Стивенсона «Доктор Джекил и мистер Хайд» – тоже новации. Она снимается одним длинным куском, без монтажных склеек. Для превращения актера из доброго доктора в злобное чудовище используются зеленый и красный фильтры, высвечивающие лишь то, что надо показать в тот или иной момент. Это немало способствует тому, что исполнитель главной роли Фредерик Марч становится обладателем Оскара», а фильм в 1932-м получает приз самого престижного в мире Венецианского кинофестиваля (Каннского тогда еще не существовало) за самый оригинальный сюжет. Фантастическую музыку создало прокручивание в обратную сторону записи звуков очень низких и высоких частот, ритм при этом задавала запись учащенного биения... мамуляновского сердца. Совсем иная музыка звучит во втором из этих фильмов, одном из лучших мюзиклов 1930-х годов «Люби меня сегодня вечером». Там – песни классика американского музыкального театра Ричарда Роджерса.
А затем у Мамуляна появляется на экране Марлен Дитрих, спевшая в картине «Песнь песней» знаменитого «Джонни», ставшего затем одной из ее «визитных карточек». Говорят, что после ее успеха Грета Гарбо, звездная соперница Марлен, сама предложила Мамуляну занять ее в какой-нибудь роли. Она снимется в следующей картине Рубена «Королева Кристина», одной из самых знаменитых мелодрам в истории кино. Хлопот с капризной звездой у режиссера немало. Но, в конце концов, происходит «укрощение строптивой», несмотря на то, что после сотого дубля Гарбо бьется в истерике. Причем отношения налажены не только на съемочной площадке, но в личном плане. После съемок Грета и Рубен инкогнито отправляются в путешествие по Аризоне. Впрочем, инкогнито это остается недолгим для вездесущих журналистов, и «акулы пера» дают Мамуляну титул «Мистер Гарбо».
Но «божественной Грете» не удается окончательно приручить Рубена. В следующем фильме «Мы вновь живем» по толстовскому «Воскресению» (его консультантом стал сын писателя Николай Толстой) снимается не столь звездная русская актриса Анна Стэн (Фесак), партнерами которой в немых фильмах до ее эмиграции были Василий Качалов и Всеволод Мейерхольд. А после этого – знаменательное событие: в 1935-м Мамулян снимает первый в истории кино полнометражный цветной художественный фильм «Бекки Шарп» по «Ярмарке тщеславия» Теккерея. Этот год и принято считать годом появления цветного кино, до того лишь предпринимались попытки раскрашивать в несколько цветов отдельные кадры. «Я считаю, что цвет на экране может быть использован как эмоциональный прием», – заявляет режиссер, и его слова не расходятся с делом. Цветовая гамма фильма воздействует на зрителей так же, как звуковые новации Мамуляна. Не случайно, что эта картина получает премию Туринского фестиваля за оригинальное использование цвета.
Забегая вперед, мы увидим, как в 1940-м Рубен снова использует цвет «в драматургических целях». Кадры фильма «Кровь и песок» по роману одного из крупнейших испанских писателей XX века Бласко Ибаньеса напоминают цветовой гаммой картины известных испанских художников. Венчает их еще один приз Венецианского фестиваля – особый, за лучший цветной фильм. А между двумя «цветными» наградами Мамулян получает еще и Приз нью-йоркских кинокритиков за лучшую картину 1936 года. Веселая пародия на гангстерские фильмы коллег по Голливуду называется «Отчаянный парень». Примечательно, почему Мамулян стал ее снимать. Театральная гильдия решает ставить оперу «Порги и Бесс» на музыку гениального Джорджа Гершвина. Но вместо Мамуляна, как мы помним, блестяще поставившего это произведение как пьесу, почему-то приглашают другого режиссера. И лишь по категорическому требованию Гершвина, преклоняющегося перед Мамуляном, справедливость восстановлена. Композитор даже соглашается внести в партитуру изменения, отвечающие замыслу постановщика. После триумфальной премьеры основная слава достается Гершвину. Режиссера, конечно, тоже хвалят, но он – на втором месте. Именно тогда Мамулян решает сделать работу, успех которой будет целиком принадлежать ему. «Отчаянный парень» оправдывает это желание.
Но все-таки были музыкальные постановки, которые критики расценили, в первую очередь, как личный успех Мамуляна. Это мюзиклы «Оклахома!» и «Карусель», восторженно принятые публикой в разгар военного времени и ставшие, что называется, классикой жанра. Ну, а в кино Рубен ставит еще семь фильмов, кроме уже перечисленных. Самый известный из них – «Знак Зорро», на котором выросли миллионы мальчишек во многих странах. Последняя его картина – «Шелковые чулки». Поставленная в 1957-м, она получает в следующем году «Золотой глобус» за лучший фильм и приз лучшей актрисе в категории комедийных музыкальных фильмов. Успеху у зрителей способствует и то, что в ней снимается легендарный исполнитель степа Фред Астер.
После этого Мамулян не снимает ни одной ленты. Он начинал работать над двумя знаменитыми картинами – экранизацией «Порги и Бесс» и блокбастером «Клеопатра». Но оба раза довести съемки до конца суждено не ему. В первом случае продюсер вдруг решает, что «русский» режиссер все же не сможет вникнуть в жизнь негритянской общины, а несколько ведущих артистов ропщут, что постановщик излишне командует ими. Во втором случае, пригласив на главную роль Элизабет Тэйлор и сумев преодолеть все ее капризы, Мамулян не соглашается с изменениями, вносимыми в сценарий без его ведома. Так в 1961 году заканчивается его карьера кинорежиссера. Ему всего 58 лет – время творческого расцвета. Почему же талантливейшего человека отлучают от того, что он любит и умеет делать?
Историки и искусствоведы считают, что основных причин две. Явная: аристократизм, независимость, высокая самооценка, да и вообще весь образ жизни Мамуляна не очень вписывались в голливудские стандарты. Завистников, соперников, наконец, открытых недоброжелателей у него было предостаточно. Скрытая причина: как и многие другие американские деятели кино, Мамулян попал в поле зрения ФБР в период антикоммунистической «охоты на ведьм» в Голливуде. Поводов несколько. Контакты с советскими кинематографистами в то время, когда он играл руководящую роль в Гильдии режиссеров искусства. Присутствие на званых обедах Национального совета американо-советской дружбы и работа в Школе писателей Голливуда «Лиги Американских Писателей». А эта школа и эта лига считались в ФБР ведущими коммунистическими организациями США. Значит, звонки Рубена отслеживались, почта просматривалась, за домом следили. В 1950-м все это прекратилось, однако досье Мамуляна так и не закрыли. Как говорится в известном анекдоте, «но осадочек остался».
Последние десятилетия своей жизни великий новатор кинематографа лишь изредка работает в театре и на телевидении. Он пишет книгу для детей «Абигайл», в которой главное действующее лицо – кошка, создает большую искусствоведческую работу «Гамлет: пересмотренный и интерпретированный». Кстати, это его любимая пьеса, и ее переводу на современный английский Мамулян, говоривший на семи языках, посвящает целый десяток лет. В 70-х и 80-х годах его жизнь проходит, в основном, в переездах с одного кинофестиваля на другой и в выступлениях на ретроспективных показах своих фильмов, он читает лекции в университетах и киношколах. А под конец жизни вдруг оказывается, что его замечательное прошлое все же достойно высоких оценок. Звезда Мамуляна появляется на голливудской Аллее славы, его имя вносят в «Бродвейский зал славы», он получает высшую награду Гильдии кинорежиссеров Америки – премию Гриффита за суммарные достижения в области кинематографии.
Среди кинофестивалей, на которые его приглашают почетным гостем, – и Московский. Приехав на него в 1961-м, классик кинематографа хочет побывать еще в родном Тбилиси и на исторической родине, в Армении. Его не пускают – в «Шелковых чулках» он снял приключения в Париже большевистских эмиссаров и считался в СССР создателем антисоветского фильма. Через десять лет в Кремле смилостивились, и Мамулян отправляется на Южный Кавказ, сначала – в Ереван, где им очень гордятся. И здесь нельзя не процитировать исследовательницу жизни режиссера Светлану Гулян: «Посещение родного города входило в программу поездки. В Тбилиси он должен был ехать на машине. На границе Грузии и Армении его ждал кортеж грузинских машин.  Прием в Грузии ему был оказан на самом высоком уровне. Указание свыше – никаких помпезностей, никаких встреч с журналистами, получили обе республики. Армянское правительство проявило осторожность, свято выполнив это указание. Грузины же встретили знаменитого американского тбилисца как подобает». Кто бы сомневался!
Об этом единственным приезде Рубена на родину ходит немало историй, зачастую противоречивых. Так, Георгий Данелия пишет, что, возвращаясь «из ресторана на фуникулере, Мамулян захотел посмотреть на дом, где он жил до революции». И что «в Сабуртало (район в Тбилиси) они вошли в типично тифлисский дворик – с фонтаном посередине и верандами». Что ж, при всем уважении к Данелия, любой тбилисец может напомнить ему: в годы мамуляновского детства Сабуртало был огромным полем, а жилым районом стал лишь во второй половине ХХ века. На спуске с фуникулера типично тифлисский дворик мог быть только в Сололаки, где стоит дом рубеновского деда. Есть и другие рассказы о том, что он побывал именно там. А армянская журналистка Элеонора Малхасян утверждает: «Кортеж автомобилей въехал на Ленинградскую улицу... Мамулян остановился возле большого дома, который некогда принадлежал его родителям и фронтон которого все еще венчал их семейный вензель». Все эти истории, на какой бы улице они ни происходили, объединяет одно: везде старожилы узнавали Рубена…
Ну, а что же с личной жизнью?  В 1942-м он женится на художнице Азалии Ньюман, увидев в ней черты многих своих героинь. С годами она пристрастилась к спиртному и стала настоящей сумасбродкой. Старость оба проводят в окружении сорока (!) кошек. Пять лет после смерти Азалии режиссера поддерживает домработница Цагик Гюрджян, ставшая ему и другом, и сиделкой. Именно она добивается, чтобы его похоронили на красивейшем лосанджелесском кладбище Forest Lawn Memorial Park. Отпевают Мамуляна в армянской церкви, в последний путь его провожают пятьсот человек, среди которых – главы трех армянских епархий и голливудские звезды Керк Дуглас, Стенли Крамер, Френсис Форд Коппола, Элиа Казан, Билли Уайльдер Джозеф Манкевич, продолживший съемки «Клеопатры»…
И лишь одна женщина была рядом с Рубеном все годы его жизни, от рождения до смерти. За три дня до своего ухода девяностолетний режиссер в полузабытье делает руками странные движения и объясняет: он шьет одеяло вместе с бабо Като. Еще задолго до этого он разговаривает с ней во сне и сообщает потом, в каком она была настроении. А в гостиной его дома висит портрет бабо Като, написанный Азалией с маленькой потрепанной фотографии, привезенной из Тбилиси.
На могильном камне Мамуляна сначала значилось: «Великий режиссер». Потом камень обновили, и теперь там написано: «Выдающийся режиссер театра и кино». На мемориальной доске в Тбилиси значится, что он – «известный». Наверное, эти надписи делали люди, далекие от кино. О своем вкладе в кинематограф сам Рубен Захариевич говорил: «Самый главный критик – это время». И время доказало: он – великий!


Владимир Головин

 
КИРИЛЛ ЩЕЛКИН

https://scontent-sof1-1.xx.fbcdn.net/v/t1.0-9/17951500_273947059731059_3340366310208619020_n.jpg?oh=51b194e2f68cd20724e00785d5fcef27&oe=594FC0A2

Этот памятник поначалу был самым загадочным в истории Тбилиси. Когда он в 1982 году появился на улице Тамарашвили, и среди горожан, и в различных организациях загудели вопросы: что за человека с тремя (!) звездами Героя увековечили между Институтом физики, штабом Закавказского военного округа и ипподромом? Фамилия Щелкин, высеченная на постаменте, никому ничего не говорила (кроме, как оказалось потом, соблюдающих секретность представителей науки). Наконец, когда интерес тбилисцев достиг апогея, власти известили журналистов: бюст выдающегося ученого-атомщика Кирилла Щелкина, трижды Героя Социалистического Труда, должен быть установлен на его родине. Что и сделано по указу Верховного Совета СССР, поскольку его место рождения – Тифлис.
То, что бюст появился почти через три десятка лет после того, как Кирилл Иванович получил третью звезду Героя, еще можно понять – он был в числе самых засекреченных деятелей науки. Но ведь со дня его смерти к моменту установки памятника прошло целых 24 года, и все это время уже можно было не опасаться рассекречивания. Ответ на этот вопрос дает сын ученого Феликс Щелкин: «Он отказался от участия в самых известных и самых скандальных взрывах в истории человечества, наступил на горло своей профессии, и, вместо того чтобы быть осыпанным за эти взрывы очередными благами, стал самым «неизвестным» из первопроходцев Атомного проекта».
Итак, Тифлис 1911 года. В семью топографа по земельному устройству Ивана Щелкина приходит священник Феодосиевской церкви Михаил Гриднев, чтобы крестить новорожденного сына, которого нарекают Кириллом. Должность у главы семьи хлопотная, востребованная – «надзиратель за казенными землями и оброчными статьями». Поработав в Грузии, он переезжает в Армению, и в четыре года его сын Кирилл навсегда расстается с родным городом. Зимой семья живет в Эривани, а летом колесит по горным местам. Именно это и то, что Кирилл неплохо говорил по-армянски, породило в наши дни еще одну версию о его происхождении: он был армянином, и настоящее его имя Киракос Метаксян. Но работники Государственного архива Смоленской области обнаружили в фондах Духовной консистории метрическую книгу Успенской церкви города Красный Смоленской губернии за 1881 год с записью N9 о рождении 24 февраля и крещении 26 февраля младенца Ивана, отца будущего ученого. А то, что он и его семья знали армянский язык, исследователи объясняют еще и так: в крымском городе Карасубазаре (ныне – Белогорск), где они обосновались в 1924 году, была большая армянская община.   
Но у бывшего заведующего отделом пропаганды Ереванского горкома компартии, бывшего начальника Главного управления по охране гостайн в печати при правительстве Армянской ССР (главного цензора в советской Армении) Григора Мартиросяна, ставшего старшим научным сотрудником Института истории Национальной академии наук Республики Армения, – свое мнение. Он выпустил книгу «Щелкин Кирилл Иванович – Метаксян Киракос Ованесович». Среди его обоснований – рукописная запись, которую сделал некий «ученый-разведчик», случайно услышавший в поезде через дверь купе, как Щелкин рассказывает свою армянскую родословную. Есть и такой довод: «Метакс» – по-армянски «шелк». И производство шелковых тканей организовали в Карасубазаре именно армяне. А первые два года в карасубазарской школе будущий герой писал в тетрадках свою фамилию якобы через «Ш». И, конечно, автор обратил особое внимание на нос Щелкина «с орлиной горбинкой». Ну, а журналист газеты «Голос Армении»» Гурген Карапетян в статье «Армянский след в атомном строительстве», опубликованной 22 июня 2010 года, приводит и такой довод: «Безусловно, о том, что Щелкин – армянин, знали в высших эшелонах власти. Достаточно сказать, что работы по созданию атомной бомбы проводились под общим патронажем Лаврентия Берии, а уж он-то знал обо всех все. И смею высказать свое убеждение, что, если бы Щелкин не был настолько нужен в команде атомщиков, его судьба сложилась бы совершенно иначе».  Что ж, с последним предложением трудно поспорить. И не только относительно Щелкина.
А, впрочем, так ли уж важна национальность Кирилла Ивановича? Для тбилисцев, которые никогда не ставили во главу угла, какого рода-племени человек, главное в том, что сделал для человечества их земляк. И вот тут есть, чем гордиться. К 1953 году в Советском Союзе было лишь пятеро (все – участники Атомного проекта), по три раза (!) удостоенных самых высоких званий – Героя Социалистического Труда и лауреата Сталинской премии первой степени. И среди них – первый заместитель Главного конструктора атомного и термоядерного оружия 43-летний уроженец грузинской столицы Кирилл Щелкин. Причем все свои звезды Героя он получает в течение… четырех лет.
И еще немного «звездной» статистики – ну никуда от нее не деться в рассказе об этом человеке. За всю историю СССР было шестнадцать трижды Героев Социалистического Труда. Вычтем из этого количества получивших «блатные» награды партийных деятелей Никиту Хрущева, Константина Черненко и Динмухамеда Кунаева, показательного хлопкороба Хамракула Турсункулова, и останутся великие ученые и организаторы наук – авиаконструкторы Сергей Ильюшин и Андрей Туполев, идеолог космической программы Мстислав Келдыш, один из руководителей советской атомной промышленности Ефим Славский, специалист по созданию различных видов вооружений Борис Ванников. Ну и, конечно, великолепная семерка разработчиков и создателей ядерного оружия: Игорь Курчатов, Андрей Сахаров, Юлий Харитон, Кирилл Щелкин, Анатолий Александров, Яков Зельдович, Николай Духов. Большинство этих ученых со временем были рассекречены, они даже стали, что называется, публичными личностями, двое из них возглавляли Академию наук СССР. Сахаров получил известность, но – скандальную, после того, как впал в немилость властей и был лишен всех званий и наград. Щелкин же на многие годы остался неизвестным «широким массам»…  
Но все это будет намного позднее того дня, когда Кирилл оканчивает школу в Карасубазаре. Помимо купания в море, его любимое занятие – решение математических и физических задач. Так что, поступая в Симферополе в Крымский педагогический институт, он выбирает физико-технический факультет. На двух последних курсах одновременно с учебой работает на метеорологической, сейсмической и оптической станциях при институте. А учится он так, что вместе с дипломом о высшем образовании получает премию и заманчивое предложение. Премия по тем временам просто необходима молодому человеку, семье которого после смерти ее главы живется очень трудно. Это – брюки! Ну, а предложенной ему должностью мог гордиться любой выпускник вуза: директорство в ялтинской школе.
Но Кирилл, которому всего 21 год, принимает два судьбоносных решения. Он женится на однокурснице Любочке Хмельницкой и едет с ней в Ленинград – работать в Институте химической физики. А чтобы отправить молодоженов на берега Невы, его мать продает свое золотое обручальное кольцо и нательные золотые крестики с цепочками, принадлежащие ей и дочери Ирине. Кстати, за девять лет до Щелкина, когда пединститут именовался Таврическим университетом, тот же факультет окончил его будущий соратник Игорь Курчатов.
В ленинградском институте, занимавшемся в основном теорией горения, собеседование молодого провинциала с директором, основателем целой школы в химической физике академиком Николаем Семеновым растягивается… до конца дня. И в результате Щелкин получает должность лаборанта. Его жена становится учительницей школы в морском порту. Поначалу им негде жить, и ночуют они прямо в лаборатории, на покрытом шубой столе… Кирилл выбирает специальность «Горение и детонация газов и взрывчатых веществ», и его сын приводит такое признание отца: «В институте химической физики я обнаружил, что мое образование имеет серьезные пробелы. Для уменьшения этих пробелов я три года – с 1932 по 1935 – посещал лекции по математике и механике на инженерно-физическом факультете Ленинградского политехнического института и слушал курсы, читавшиеся для аспирантов».
Через шесть лет после появления в институте Щелкин – уже начальник отдела, защищает кандидатскую диссертацию на тему «Экспериментальные исследования условий возникновения детонации в газовых смесях». Ученый совет отмечает, что эта работа «является крупным шагом вперед в науке о горении», что «диссертант обнаружил не только высокую квалификацию… и большое экспериментальное мастерство, но и, выдвинув оригинальную и весьма обоснованную новую теорию возникновения детонации, показал себя сформировавшимся самостоятельным ученым». Для уточнения снова – слово его сыну Феликсу: «Отец предложил способ определения появления и измерения интенсивности детонации в двигателях внутреннего сгорания. Детонация – страшный враг таких двигателей. Работа отца помогла нашему двигателестроению накануне схватки с фашизмом создавать надежные двигатели. Серия дальнейших исследований закончилась работой «К теории возникновения детонации в газовых смесях». Но это было только зарождение теории. Отец продолжал поиск, провел множество оригинальных исследований».
В 1940 году Щелкин начинает писать докторскую диссертацию, которая имеет и практическое значение для техники безопасности в шахтах. Однако в работу вмешивается война. У ученого – бронь, но он рвется на фронт. И после двух отказов все-таки добивается своего – попадает на передовую, во взводе артиллерийской разведки сражается под Смоленском, обороняет Курск и Москву. Когда же немцев отгоняют от столицы, зимой 1942-го, гвардии рядового Щелкина вызывают в штаб 7-й гвардейской стрелковой дивизии. И на основании шифрованной телеграммы из Народного комиссариата обороны вручают предписание: для продолжения научной работы отправиться в Казань, куда эвакуирован Институт химической физики.
Щелкинские статьи по теории горения и детонации, которые появляются во время работы над докторской диссертацией, привлекают внимание тех, кто спешно создавал реактивные авиадвигатели в противовес немецким «Мессершмиттам». И вот что вспоминает Феликс Щелкин: «Я никогда не слышал от отца никаких претензий к разработчикам реактивных и ракетных двигателей, которые, пользуясь результатами его научных исследований, очень редко делали ссылки на его работы. Только однажды, уже в начале 60-х годов, был такой эпизод. Целый день отец сосредоточенно о чем-то размышлял, прогуливался, не садясь за письменный стол, что было необычно. Наконец он обратился ко мне: «Сделал исключительно красивую работу. Знаю, она очень нужна разработчикам ракетных двигателей. Они никогда до этого не додумаются. Рука не поднимается публиковать ее. Опять используют, и не сошлются на автора». Это был единственный случай, когда прорвалась, видимо, накопившаяся за многие годы обида. При этом отец отнюдь не был честолюбивым».
В ноябре 1946-го – защита докторской диссертации «Быстрое горение и спиновая детонация газов», а после нее – личное предложение президента Академии наук Сергея Вавилова начать работу заместителем директора Института физических проблем, созданного Петром Капицей.  Щелкин отказывается, а через полгода Курчатов, присутствовавший на защите диссертации, приглашает специалиста по внутренним механизмам взрывов в Атомный проект – разрабатывать взрывные системы атомных бомб. Так в сверхсекретном КБ-11 в закрытом городе «Арзамас-16» (ныне – Саров Нижегородской области) появляется руководитель научно-исследовательского сектора, он же – первый заместитель Главного конструктора, он же – заместитель научного руководителя Кирилл Щелкин. 29 августа 1949 года именно он в Семипалатинске принимает под роспись первую советскую атомную бомбу, обеспечивает ее подъем на башню полигона, закладывает первый капсюль-детонатор и контролирует установку остальных.
И в том же году Щелкин получает свои первые звезду Героя и лауреатскую медаль Сталинской премии первой степени. А после успешного взрыва атомной бомбы куратор проекта Лаврентий Берия предлагает Курчатову дать ей название. В документах она была засекречена как РДС («Реактивный двигатель специальный»), а большие чиновники Специального комитета при Совете Министров СССР (неофициально – Спецкомитета по использованию атомной энергии) подобострастно расшифровывают аббревиатуру как «Реактивный двигатель Сталина». Но Курчатов заявляет Берия, что именно Щелкин уже дал название, и звучит оно так: «Россия делает сама»...
Потом – новые разработки, поиски решений, испытания, научные споры…  В 1951-м – создание уже уранового заряда, вторая золотая звезда «Серп и Молот». Через пару лет, в разгаре термоядерной гонки с США, в «КБ-11» создается термоядерная бомба. Щелкин становится трижды Героем и членом-корреспондентом АН СССР.  Формулировка во всех трех Указах Президиума Верховного Совета СССР о награждении одна: «За исключительные заслуги перед государством при выполнении специального задания», на каждом – грифы «Секретно» и «Не подлежит опубликованию». А в 1954-м правительство принимает решение, сыгравшее огромную роль в судьбе Кирилла Ивановича – в глубине страны, на Урале, будет создан второй строго засекреченный ядерный центр. Курчатов предлагает назначить Щелкина его научным руководителем и Главным конструктором.
Новый центр называют Челябинск-70, и на заседании Совета Министров, утверждавшем новые назначения, Никита Хрущев сообщает, что уже обо всем договорился с первым секретарем Челябинского обкома. Под производство атомщикам выделяют новый большой цех крупнейшего в стране тракторного завода, под жилье – 10 процентов квартир в строящихся домах. В ответ на это «проявление заботы партии и правительства» Щелкин заявляет, что предприятие, производящее атомные и водородные бомбы нельзя размещать прямо в городе. Если же это произойдет, он просит освободить его от предложенных должностей. После этого от Никиты Сергеевича сильно достается первому заместителю министра среднего машиностроения (это ведомство – аналог нынешнего «Росатома») Ефиму Славскому, мол, его «кадры считают себя умнее всех». И разъяренный руководитель государства покидает заседание, приказав первому заму главы правительства Анастасу Микояну: «Дай ему все, что он просит, через год я поеду на Урал, специально заеду на объект, и тогда он мне ответит за срыв специального правительственного задания».  На объекте он так и не появился – все работы там шли строго по плану. Но врагов в высших эшелонах власти Щелкин нажил.
Челябинск-70 создается в том месте, которое полностью соответствует требованиям, предъявленным Курчатовым и Щелкиным к условиям работы ученых – отличный    климат, живописная тайга с озерами, ягодами и грибами. Новый объект называют НИИ-1011. Со временем он станет Всероссийским научно-исследовательским институтом технической физики, а город переименуют в Снежинск. Именно здесь создается серийная   водородная боеголовка, поступившая на вооружение армии в ракетах Сергея Королева. За эту работу к созвездию наград Щелкина в 1958 году прибавляется Ленинская премия. Но вот что интересно: со всеми своими звездами и лауреатскими знаками Кирилл Иванович появляется лишь раз в жизни (полный «иконостас», включавший еще четыре ордена Ленина, ордена Трудового Красного Знамени и Красной Звезды он не надевал никогда). А появление «при полном параде» происходит не потому, что он вдруг захотел, чтобы все увидели его значимость, а из-за… розыгрыша. Щелкин вместе с Курчатовым и Ванниковым избирается делегатом XXI съезда КПСС, на который те приходят со всеми своими наградами, а он, как говорится, без ничего. После первого дня работы съезда друзья-коллеги в шутку упрекают его: пренебрегаешь таким событием, такими наградами! На следующий день, сговорившись, они появляются без наград, а Щелкин – наоборот. И на него сыплются уже другие «упреки»: тебя избрали на съезд работать, а не хвастаться звездами, не думали, что ты такой нескромный… В общем, физики шутят.
Ну, а что касается несговорчивости Кирилла Ивановича, когда речь шла о вещах, представлявшихся ему недопустимыми, то примеров тому немало. Вот характерный случай с   размещением в головной части новой ракеты Сергея Королева водородного заряда Дмитрия Сахарова. Щелкин видит: система управления ракеты устроена так, что при выходе из строя любой ее части, ракета будет неуправляема. Он требует доработки, но Королев возражает: на это уйдет пять-шесть месяцев, а Хрущев с большим нетерпением ждет ракету, впервые способную донести мощнейший заряд до неуязвимых США. Спорят долго, упорно, и в итоге Королев просит Хрущева перенести срок окончания работы. Позже Щелкин рассказывал сыну, что Сергей Павлович был благодарен ему за предложенные изменения – ракета стала летать и надежнее, и точнее. В целом, этот спор не влияет на сотрудничество двух выдающихся ученых, для возвращения на Землю космических аппаратов Королев использует уникальную парашютную систему, созданную Щелкиным для термоядерных авиабомб.
Зато трагично заканчивается противостояние с Ефимом Славским, уж имевшим на Кирилла Ивановича «большой зуб» после выговора от Хрущева. Славского включают в список кандидатов на Ленинскую премию вместо ученого, которого порекомендовал Щелкин. И бесстрашный Щелкин, заявив, что «это входит в его служебные обязанности, и Ленинскую премию присуждают за творческий вклад в работу, а не за знание вопроса», вычеркивает из списка всемогущего Славского, вписав своего сотрудника. Через несколько месяцев Славский на целых 30 лет становится министром, и начинается «тихая травля» Кирилла Ивановича.
Поводом для нее становится не только непокорность ученого, но и то, что он вместе с Курчатовым и Сахаровым был убежден: основные задачи Атомного проекта уже выполнены, новые мощные взрывы для запугивания Америки не нужны, если их проводить в воздухе, могут быть огромные жертвы, любые испытания надо проводить под землей. И вообще, пора полностью переключиться на использование атомной энергии в мирных целях. Курчатов во всех публичных выступлениях, вплоть до съезда КПСС, продолжает бороться за запрещение испытаний водородного оружия. Но Хрущев отказывает ему не только в этом, но и в переводе Щелкина из Челябинска-70 в институт Курчатова для экспериментальных исследований по термоядерному синтезу. Многие специалисты считают: если бы этот перевод состоялся, Чернобыльской катастрофы могло не быть. Она произошла из-за слабой системы безопасности, а именно безопасность Щелкин обеспечивал в первую очередь при работе с ядерными устройствами.
Деятельность Кирилла Ивановича начинают ограничивать, и он, в сорок девять лет, демонстративно ложится в больницу для оформления инвалидности. Тем более, что причин для этого хватает – после работы «на износ» организм начинает сдавать, появляются затяжные болезни. В феврале 1960-го, когда Щелкин был в больнице, умирает Курчатов, а через семь месяцев Кирилл Иванович увольняется. Бывший Главный конструктор работает старшим научным сотрудником в Московском физико-техническом институте, ему удается создать там кафедру горения, его частые публикации получают всемирное признание. Он выпускает книги по газодинамике горения, по физике атома, ядра и субъядерных частиц, пишет вводную статью и редактирует сборник «Советская атомная наука и техника», вышедший к 50-летию советской власти в ноябре 1967 года. И при этом уговаривает Сахарова не уходить из науки, где ему нет равных, в политику, в которой он не специалист.
Через год после выхода последней книги Щелкина не стало. Его сын с горечью вспоминает: «На поминках отца – 12 ноября 1968 года – Ю. Б. Харитон подошел ко мне и матери и предупредил: «Если вам что-нибудь понадобится, никогда не обращайтесь в Министерство, там вам не помогут». Я был очень удивлен, так как ничего не знал, стал интересоваться и из нескольких источников восстановил причину предупреждения Юлия Борисовича. Стала ясна и причина «урезания» персональной пенсии с 400 до 200 рублей «объединенной командой» Славский-Микоян, победившей инвалида Щелкина и непонятной многолетней задержки в установке бюста отцу как дважды Герою на родине в Тбилиси. Полного молчания (напрашивается – «гробового») в атомной отрасли «удостоили» четыре юбилея отца – 50, 60, 70 и 80 лет. «Вспомнили» только о 90-летнем. 44 года забвения стоил отцу всего один мужской поступок. Отдельные попытки Н.Н. Семенова и Ю.А. Романова вспомнить Щелкина пресекались на корню». Первый из названных Феликсом Щелкиным, – вице-президент Академии наук СССР, второй – один из создателей водородной бомбы.
Сейчас имя Кирилла Ивановича носят город в Крыму, проспект в Снежинске и школа в Белогорске. К 100-летию со дня его рождения выпустили марку с его портретом и установили бюст в Снежинске. Ну, а что же с первым в СССР памятником ученому, за двадцать девять лет до этого поставленным в Тбилиси скульптором Георгием Тоидзе и архитектором Гией Чичуа? У него странная и незавидная судьба. Вот замечательное письмо мэра Тбилиси Вано Зоделава, отправленное в 2001 году в Снежинск: «Жители города Тбилиси с глубоким почтением и гордостью хранят память о своем выдающемся земляке Кирилле Ивановиче Щелкине – блестящем исследователе, трижды Герое Социалистического Труда, создателе центра «Челябинск-70». В связи с девяностолетием Кирилла Ивановича руководство города Тбилиси и представители научной общественности соберутся у памятника К.И.Щелкина, дабы еще раз почтить память выдающейся личности». А в августе 2008-го памятник исчезает. Бесследно. На запрос российского МИДа тогдашние власти Грузии отвечают, что «бюст украден, ведется расследование, а если удастся его найти, то бюст будет установлен на прежнем месте»…
Ох, как хочется верить, что справедливость восторжествует! И восстановленный памятник поможет тбилисцам узнать о том, как много сделал для науки их самый засекреченный и очень несговорчивый земляк.


Владимир Головин

 
АННА БАГРАТИОНИ-МУХРАНСКАЯ И АЛЕКСАНДР ВОРОНЦОВА-ДАШКОВА

https://fb-s-a-a.akamaihd.net/h-ak-xpf1/v/t1.0-9/16938531_250738198718612_2888565675258417419_n.jpg?oh=62d650b66cb2fb725b0ce06f59aca5ab&oe=59355555&__gda__=1495968956_69de88ca4212edab43b734fe2af6e3cd

Праправнучка последнего царя Картли-Кахети Георгия XII и правнучка крупнейшего грузинского поэта-романтика, генерала Александра Чавчавадзе, княжна Чавчавадзе, аристократка Мамацашвили (Мамацева), графиня Воронцова-Дашкова, подруга великой Коко Шанель, человек, благодаря которому парижане узнали, как на грузинском языке звучит слово «надежда»… Все это – одна и та же женщина. Родившаяся в Тифлисе, выжившая во время «красного террора» в Ессентуках, прославившаяся в Париже, похороненная в Берлине. Анна Ильинична Воронцова-Дашкова. Она прожила всего пятьдесят лет, но эти полвека вместили в себя всю нелегкую судьбу грузинской и российской интеллигенции первой половины прошлого века – Первая мировая война, большевистский переворот, выживание в эмиграции…
Она была первым ребенком в семье князя Ильи Давидовича Чавчавадзе – внука стихотворца в генеральской форме – и Варвары Аслановны (в некоторых источниках Веры Александровны), урожденной княжны Вачнадзе. Она получила имя своей бабушки по отцовской линии – светлейшей княжны Анны Ильиничны Багратиони-Грузинской, трагическая судьба которой вошла в историю и Грузии, и России, а Александр Дюма-отец даже описал ее, путешествуя по Кавказу. Вот эта история: двадцативосьмилетняя княгиня Анна в 1854 году оказалась в плену у легендарного предводителя северокавказских горцев имама Шамиля. Ее захватили во время набега на Цинандали – имение князей Чавчавадзе в Кахети. По пути в Дагестан погибла ее новорожденная дочь, а сама она была обречена на долгие восемь месяцев плена в шамилевской резиденции Ведено вместе со своими пятью детьми, сестрой, имевшей полугодовалого сына, и еще двумя десятками людей, захваченных в поместье…
Обменяли их на поручика российской армии, именующего себя так: «Его Сиятельство Господин Горец Джамалуддин Шамиль». То есть на сына Шамиля, которого, между прочим, он сам отдал в «аманат» (заложничество), надеясь, что русские отведут войска от его ставки в ауле Ахульхо. В России молодой заложник, опекунство над которым лично принял сам Николай I, учился в двух кадетских корпусах, один из которых предназначен для дворянских детей, освоил русский, немецкий и французский, имел право носить национальную одежду – черкеску. Он стал офицером Уланского полка и писал отцу, что «очень приохотился к танцам и гимнастике». Он даже собирался принять христианство, чтобы жениться на дочери гяура – генерал-майора в отставке, почетного члена Петербургской академии художеств Петра Оленина. А посаженым отцом на свадьбе должен был быть не кто иной, как Николай I. Вот такое заложничество у сына ярого врага Российской империи…
Легко понять, что отнюдь не столь приятной была жизнь несчастных женщин, оставшихся с малолетними детьми в горном ауле и не общавшихся практически ни с кем, кроме Шамиля и трех его жен. Cын столь много претерпевшей княгини Анны – Илья Чавчавадзе, которого она родила уже после освобождения из плена, дает первой дочери имя своей любимой матери, и девочка становится полной тезкой знаменитой бабушки, которая ее очень любила. В семье надеются, что уж у этой Анны Ильиничны будет светлая судьба. Поначалу так и происходит: безоблачное детство в компании с сестрой и братом, великосветские приемы и балы в юности, знакомство с красавцем-аристократом Осико (Иосифом) Мамацашвили (Мамацевым), окончившим Петербургский институт инженеров путей сообщения. Увы, брак их распадается, несмотря на то, что у них уже были две дочери, и на этом завершается спокойная полоса ее жизни: семья разрушена, за окном – Первая мировая война. Как и многие другие представительницы княжеских родов, Анна вносит свой посильный вклад в победу над врагом: работает в больнице.
Больница эта не в благоустроенном Тифлисе, а на периферии, в Боржоми. И именно там молодая женщина знакомится с человеком, которого родственники и близкие называют просто Сашка. Полное же его имя – Александр Илларионович Воронцов-Дашков. Он – граф, младший ребенок в многодетной семье генерала от кавалерии Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова, царского наместника на Кавказе, известного государственного и военного деятеля, личного друга Александра III, влиятельного царедворца. Мать «Сашки» – Елизавета Андреевна, урожденная графиня Шувалова, статс-дама императорского двора, кавалерственная дама ордена Святой Екатерины. Помимо громких титулов, у родителей молодого человека – обширные владения по всей стране. Да и сам он не из последних в высшем свете – выпускник Пажеского корпуса, друг и флигель-адъютант Николая II, полковник лейб-гвардии Гусарского полка.
В трудные годы войны он блестяще проявляет себя не только на фронте, но и при выполнении деликатных поручений. Именно его царь направляет на Кавказ уговорить постаревшего отца отказаться от наместничества. Вот что вспоминает внук Александра II великий князь Андрей Романов: «Теперь туда послан Сашка Воронцов. Мы его одели Кавказцем и поручили (я вел с ним эти переговоры), чтобы он убедил своего отца поручить Мышлаевскому командование Армией и сформировал бы ему штаб, а он пусть остается Главнокомандующим»…
В общем, в Боржоми встречаются два представителя знатнейших родов Грузии и России. Они полюбят друг друга, создадут семью, родят двух сыновей. И, как провозглашают при венчании, их разлучит только смерть. Свадьба их проходит 10 марта 1916 года, конечно, в главном городе страны, который на ура-патриотической волне уже утратил звучащее по-немецки имя и стал Петроградом. Правда, состоялась она в узком семейном кругу из-за траура по скончавшемуся в январе отцу жениха, бывшему наместнику на Кавказе. «Мы оба волновались. Я опоздала на свадьбу на целый час: но не по своей воле, а потому что за мной поздно приехали. Сашка был страшно нервен, а я не стояла на ногах», – вспоминала Анна Ильинична. Зато подарок вдовы графа Воронцова-Дашкова сыну и невестке роскошен: Елизавета Андреевна дарит им петроградский особняк на Моховой, перешедший к ней как наследство ее шуваловского рода.
Увы, это великолепное здание, построенное еще в середине XIX века, но почему-то лишь в 2001 году причисленное нынешними городскими властями к «вновь (!) выявленным объектам, представляющим историческую, научную, художественную или иную культурную ценность», семейного уюта молодоженам не приносит. Первый год совместной жизни они оба проводят… в действующей армии. Александр на передовой командует гусарами, Анна – сестра милосердия в санитарном отряде. А в их доме, впрочем, как и во всех других особняках Воронцовых-Дашковых, размещается лазарет. «У меня был какой-то особенный суеверный страх к этому дому, а обстоятельства усилили его, – признавалась Анна Ильинична… – Мы устроились в среднем этаже, а приемные комнаты и все комнаты над нами были заняты инвалидами. Их было у нас 150 человек». И не так уж часто она приезжает сюда с фронта – только для того, чтобы навестить дочерей от первого брака, живущих в семье отчима.
Недолгой была совместная жизнь супругов на Моховой и по возвращении с фронтов Первой мировой: Октябрьский переворот, Гражданская война. Муж отправляется в Добровольческую армию, сражавшуюся с большевиками на юге России, жене опасно оставаться в Петрограде с революционными матросами, «красным террором» и прочими страшными приметами того смутного времени. Так что ожидающая ребенка Анна вместе с дочками, которым нет еще десяти лет, и с семьей сестры мужа Ирины, в замужестве графини Шереметевой, бежит на Северный Кавказ. Кстати, эта графиня тоже была сестрой милосердия в Первую мировую и награждена тремя Георгиевскими медалями! Но для красных это не имеет значения – она бывшая фрейлина императрицы. И семьи двух женщин с графскими фамилиями, режущими слух большевикам, оказываются на даче «Капри» в Ессентуках. Этот дом, ставший потом корпусом санатория «Коммунист», а теперь – Краевого социально-оздоровительного центра «Кавказ», настолько красив, что его обитатели не могут не привлечь внимания красных властей. И на этих обитателей в 1918-м обрушивается кошмар Гражданской войны.
Поначалу ни Воронцовы-Дашковы, ни Шереметевы не скрывают свои фамилии и происхождение, и за это приходится расплачиваться. Обыски, допросы… Слуги «пролетарского происхождения», как могут, помогают им, но арест неизбежен. Дважды графиням удается чудом избежать расстрела, потом приходится скрываться уже под чужими именами, прятаться у свекрови Анны и матери Ирины – Елизаветы Андреевны. Но и там их всех настигает «карающая рука рабочего класса»: еще один арест, тюрьма в Пятигорске. Там они оказываются в заложниках вместе с захваченными офицерами... Вот что писал о 73-летней свекрови Анны полковник Николай Бигаев, возглавлявший конвой ее мужа в бытность того наместником на Кавказе: «Мне рассказывали, как она стойко, мужественно и достойно перенесла издевательства большевиков, арестовавших ее в Ессентуках в 1918 г. и державших ее в тюрьме на арестантском пайке». А это – уже сама Анна, родившая в Ессентуках сына Иллариона, названного в честь бывшего Кавказского наместника: «Подробно обо всех ужасах писать невозможно, столько крови, столько слез и горя кругом»…
И все же судьба благосклонна к Анне Ильиничне. Она не только выходит из тюрьмы, ей удается добраться до Крыма. А там среди офицеров, приближенных к властителю последнего оплота Белой армии генерал-лейтенанту Петру Врангелю, – ее муж. Врангель настолько ценит Александра Илларионовича, что включает его в состав Высшей комиссии правительственного надзора, созданной из самых надежных людей для рассмотрения жалоб и сообщений о всех «особо важных преступных деяниях по службе государственной или общественной и серьезных непорядках в отдельных отраслях управления», а также прошений на имя главнокомандующего. Правда, это происходит в 1920 году, когда его жены уже нет в России. Да, и в Крыму Анне с Александром недолго довелось быть вместе.
В разгар ожесточенных сражений за этот полуостров жизнь десятков титулованных семей, бежавших сюда от большевиков, становится не только трудной, но и опасной. И вот английской вдовствующей королеве Александре, матери короля Георга V, удается убедить правительство Великобритании отправить в Крым корабль, чтобы эвакуировать ее младшую сестру. А сестра эта – не кто иная, как Мария Федоровна, другая вдовствующая императрица – российская, мать Николая II. За ней и другими членами Дома Романовых в апреле 1919-го прибывает линкор «Мальборо». Однако Мария Федоровна заявляет, что и не подумает уезжать, если не будут вывезены не только все ее родные, но и друзья: «Требую, чтобы были даны в распоряжение и другие корабли!». Времени на согласование этого требования с Лондоном нет, и английский адмирал решает предоставить еще два корабля для всех, желающих покинуть родину. На одном из них и Анна Воронцова-Дашкова с детьми и семьей золовки Ирины.
С вдовствующей императрицей на «Мальборо» отплывает князь Феликс Юсупов, граф Сумароков-Эльстон, человек, непосредственно повлиявший на развитие истории России, – он участник убийства Григория Распутина. В своих воспоминаниях он выражает то, что на всех трех кораблях чувствовал каждый: «На борту броненосца народу была тьма. Пожилые пассажиры занимали каюты. Кто помоложе – устраивались в гамаках, на диванах и прочих случайных ложах. Спали где придется, многие просто на полу… Впереди над Босфором сияло солнце в ослепительно синем небе. Позади – черные грозовые тучи опускались на горизонт, как завеса на прошлое». Прочувствовав настроение беженцев, вспомним, что Анна Ильинична только что рассталась с мужем и не знала, увидятся ли они вновь.
На этот раз судьба не отворачивается от них – они встречаются в Константинополе. И затем около двадцати лет вместе делят и успехи, и лишения. А в Константинополе ежедневная газета «Вечерняя пресса», выходившая на русском языке, уведомляет всех эмигрантов о похоронах князя Чавчавадзе Ильи Давидовича на местном кладбище Шушли. Отправив овдовевшую мать в Париж, Анна с мужем совсем ненадолго появляются в Грузии, но это уже не их Грузия. И они тоже отправляются в Европу – удел тех, кого называют первой русской эмиграцией. В немецком Висбадене рождается их второй сын – Александр, и семья отправляется в «мекку» аристократических изгнанников, в Париж. О судьбах русских эмигрантов в этом городе написано много книг и снято немало фильмов. И все мы знаем, что блестящие офицеры становились шоферами, ресторанными певцами, музыкантами, танцорами, швейцарами, официантами…
Александр Воронцов-Дашков занимается тем, что называется общественно-политической деятельностью, он – член Союза пажей, объединяющего выпускников Пажеского корпуса, активист Национальной организации русских разведчиков. Но жить-то на что-то надо, после всех мытарств вывезти из России удалось не так уж много. И Анна становится светской манекенщицей у Габриэль Бонер Шанель, известной всему миру как просто Коко Шанель. Графиня не только представляет наряды на подиуме, но и появляется в театрах и на приемах в нарядах «роскошной простоты», создаваемых ее французской подругой. Тем, кто особенно восхищается, скажем, приталенными жакетами или «маленькими черными платьями» (этот термин дожил до наших дней), достаточно назвать имя их создательницы, и, как теперь говорят, пиар или раскрутка обеспечены. А вскоре она понимает, что «созрела» для самостоятельной работы.
К этому времени Париж уже покорен изгнанницами из высшего русского общества, которые создали многочисленные швейные мастерские и ателье, быстро ставшие подлинными домами моды. Аристократки, начав на чужбине борьбу за существование, доказали, что отнюдь не соответствуют образу ничего не умеющих неженок. Мало кто знает, что они с детства обучены шитью, кройке и вышиванию. Я могу пригласить любого сомневающегося к живущей в Тбилиси представительнице княжеского рода, в комоде которой хранятся уникальные кукольные наряды, созданные в детстве ее бабушкой с сестрами. К маленьким княжнам приглашали искусных мастериц, и те обучали так, что до сих пор впечатляют созданные девочками рубашки, обшитые монетками, национальные костюмы, накидки с пелеринами, кружевные юбки и всевозможные платьица. А в подтверждение того, что графини и княгини умели делать с детства, надо добавить: оказавшись в эмиграции, они проявили себя еще и, говоря по-современному, как бизнесвумен.
Правда, до 1922 года они не могли развернуться вовсю – экономическую деятельность ограничивал их неопределенный статус. Но когда нобелевский лауреат Фритьоф Нансен через Лигу наций добился введения для русских эмигрантов особого паспорта, признанного в 38-ми государствах, изгнанницы доказали, насколько они приспособлены к превратностям судьбы. Не случайно, один из парижских журналов того времени пишет: «Трудно преувеличить мужество, с которым дамы высшего русского общества, изгнанные с родины, взялись за работу». Русский стиль в одежде, обуви, аксессуарах становится необычайно популярен, большинство модных предприятий того времени основано русскими аристократками. Кстати, и престиж, который профессия манекенщиц имеет до сих пор, создали тоже они.
Одними из первых открывает свой дом моды «Ирфе» Ирина Юсупова, одновременно с Воронцовыми-Дашковыми покинувшая родину. Такие же дома у представителей царской семьи Романовых: «Китмир» принадлежит великой княгине Марии Павловне, «Бери» – жене великого князя Гавриила Константиновича, Антонине. А еще – дома мод «Шапка» – княгини Марии Путятиной, «Женевер» – принцессы Евгении Ольденбургской, «Тао» – княгинь Марии Трубецкой и Любови Оболенской, «Итеб» – баронессы Лидии Гойнинген-Гюне, «Арданс» – баронессы Кассандры Аккурти фон Кенигсфельс, «Адлербег» – графини Лидии Адлерберг…
И вот в 1924 году в доме N5 на улице Колизея открывается дом мод, на вывеске которого значится: IMEDI (по-грузински «Надежда»). От безупречного вкуса и мастерства Анны Ильиничны в восторге не только парижанки. Здесь нет отбоя от богатых дам из Англии, Голландии и даже от американских миллионерш. Так в Париж приходит мода на все грузинское, кавказское, тем более, что действует еще и дом мод княгини Нины Шервашидзе. Появляется даже ткань Tifliss, многие модельеры шьют костюмы в кавказском стиле. Но, как известно, ничто не вечно под луной. Страшный экономический кризис в Америке бьет и по эмигрантскому бизнесу в Париже…
Анна и Александр заканчивают свои жизни в Берлине, совсем не богатыми людьми. Пятидесятилетнюю графиню Воронцову-Дашкову хоронят в 1941 году на русском кладбище Тегель, в одной могиле с мужем, скончавшимся на три года раньше. Через год в Париже умирает ее мать. Дети Анны Ильиничны разъехались по всему миру. Дочери Марина и Вера, выйдя замуж, жили в Южной Америке и США. Младший сын Александр семь лет прослужил в Иностранном легионе, воевал командиром взвода в Индокитае и в тридцатилетнем возрасте умер от ран во вьетнамском плену. Старший – Илларион уехал в Калифорнию. Его сын, полный тезка своего деда, мужа Анны, впервые побывал в России в годы перестройки, потом приезжал еще.
И вот его горькое резюме: «Меня возили как американского туриста… смотреть семейные святыни… Мне пришлось совместить несовместимое: любовь и уважение родителей к прошлому России – и безжалостную свирепость, направленную против памяти моей семьи. Я увидел церкви, построенные моей семьей, оскверненными, превращенными в гаражи… Мне показывали пустые разграбленные могилы и возили в дом моего прадеда… куда меня не пустили новые «хозяева». В архивах под строгим надзором я рассматривал личные вещи бабушки и дедушки, а в Историческом музее мне разрешили сфотографировать семейный портрет – всего лишь за сто долларов!.. На этой фотографии вся семья, собравшаяся в последний раз на ступеньках дачи в Ессентуках. Это было накануне того исторического момента, когда жестокий ветер красного террора рассеял их по всему белому свету. Бабушке не удалось вновь увидеть свою родину, и это, наверное, к лучшему. Не нашла бы она там своего угасшего прошлого, не заинтересовались бы ее рассказами...»
Правда, в начале 2000-х в России опубликовали воспоминания Анны Ильничны, но напечатаны они были в двух журналах, которые вскоре перестали выходить, и сейчас они стали библиографической редкостью. А мы все равно помним грузинскую княжну, российскую графиню, которую Тифлис подарил мировой истории…


Владимир Головин

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 16
Пятница, 28. Июля 2017