click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Думайте и говорите обо мне, что пожелаете. Где вы видели кошку, которую бы интересовало, что о ней говорят мыши?  Фаина Раневская
Наследие

НИКОЛАЙ ЛОРЕР

https://i.imgur.com/VfVyLHe.jpg

«Вы, чьи широкие шинели, напоминали паруса, чьи шпоры весело звенели, и голоса». Читаешь эти цветаевские строки, посвященные генералам 1812 года, и так легко представить других блестящих военных той эпохи… Заснеженная площадь, офицеры в широких шинелях перед солдатскими шеренгами, гарцующие всадники, звон шпор, встревоженные голоса – 25 декабря 1825-го. Первая в истории России попытка революции. Не дворцовый переворот, не крестьянский бунт, а восстание образованнейших людей, стремящихся изменить весь политический строй – уничтожить самодержавие, создать конституцию и парламент, отменить крепостное право. Среди 579 дворян, привлеченных к ответственности за это неслыханное стремление к справедливости, – и два человека, в венах которых грузинская кровь. Николай Лорер и Александр Гангеблов. Познакомимся с первым из них, это будет знакомством и с примечательными судьбами грузинских эмигрантов и их потомков.
У читателей может возникнуть вполне справедливый вопрос: какая связь между немецкой фамилией Лорер и Грузией? Чтобы получить ответ, заглянем на сотню лет назад до выступления декабристов, в год 1724-й. В Москву по приглашению Петра I приезжает царь Картли Вахтанг VI. В его почти полуторатысячной свите – представители княжеских родов, фамилии которых начинают звучать на русский лад. Так капитан грузинского гусарского полка, князь Яссе Цицишвили, становится Евсеем Цициановым. У него с женой Матроной рождаются двое детей. Сын Дмитрий, знаменитый «московский Мюнхгаузен», основатель Английского клуба в Москве – личность настолько колоритная, что избежать отдельного разговора о нем просто невозможно. На официальных должностях он не служил, но бывал курьером между Екатериной II и князем Потемкиным, а это – уже немало. Свидетельствует московский почт-директор Александр Булгаков:
«Он был человек добрый, большой хлебосол и отлично кормил своих гостей, но был еще более известен, с самих времен Екатерины, по приобретенной им славе приятного и неистощимого лгуна. Слабость эту прощал ему всякий весьма охотно, потому что она не была никогда обращена ко вреду ближнего. Цицианова лжи никого не оскорбляли, а только всех смешили. У него были всегда и на все случаи жизни готовы анекдоты, и когда кто-нибудь из присутствующих оканчивал странный или любопытный рассказ, то Цицианов спешил сказать: «Да что это? Нет, я расскажу, что со мной случилось». И тогда начиналась какая-нибудь история или басенка, в которой были обыкновенно замешаны знаменитые люди царствования Екатерины II: князь Потемкин, Орловы, Разумовские, Нарышкины, Суворов, Безбородко, фавориты Екатериненские и даже сама Императрица. Граф Разумовский уверял, что известная брошюрка под заглавием «Не любо – не слушай, а лгать не мешай» сочинена князем Цициановым, но что он не хотел выставлять своего имени»
В пушкинском «Воображаемом разговоре с Александром I» читаем: «Всякое слово вольное, всякое сочинение противузаконное приписывают мне так же, как всякие остроумные вымыслы князю Цицианову». А это – уже Петр Вяземский: «Князь Цицианов, известный поэзиею рассказов… Есть лгуны, которых совестно называть лгунами: это своего рода поэты, и часто в них более воображения, нежели в присяжных поэтах. Возьмите, например, князя Цицианова…».
Его сестра, мать будущего декабриста Лорера, для домашних – Кетеван, для окружающих – Екатерина, живет совсем иной жизнью. Она скрашивает старость Яссе и Матроны в украинском местечке Санжары. «…Прелестный уголок, который утопает в роскошной зелени фруктовых дерев, длинная синяя слива так обильна, что ветви гнутся над палисадниками, из которых выглядывают огромные подсолнечники, шиповник, заячья капуста, барская спесь и душистая повилика. Дома выкрашены желтой краской, спальные ставни и крыши зеленые. Вот где поселились Евсей и Матрона Цициановы».
Это описание делает племянница декабриста, легендарная Александра Смирнова-Россет, друг и собеседница Пушкина, Жуковского, Гоголя, Лермонтова, Одоевского и Вяземского, фрейлина императорского двора. Волею судеб, имя этой внучки грузинских князей, никогда не бывавшей в Грузии музы «Золотого века» русской литературы, посмертно стало связано со столицей этой страны. После того, как ее сын женился на дочери тифлисского купца Михаила Тамамшева, получил в приданое особняк на Гановской (ныне – Галактиона) улице и перевез туда обстановку материнского салона, известнейшего в Петербурге пушкинского времени. А для нас «черноокая Россети», как называл ее Пушкин, продолжит свой рассказ о грузинских корнях Николая Лорера:
«Старики продали свою землю и копили деньги для младшей дочери. Однажды вечером приехал в Санжары военный, который спросил, где бы он мог поужинать и ночевать. Ему отвечали, что самый большой дом был у князя Цицианова и что он очень гостеприимен. Он постучался. Ему отворили и спросили, кто он и что ему угодно. Он отвечал, что он полковник фон Лорер, уроженец северной Пруссии, …и, несмотря на обещание императора дать ему земли… решил ехать на юг России искать фортуны. Пока он ужинал и готовили ему постель, он разговорился, сказал им, что немцы любят семейную жизнь, и что, если ему посчастливится, то хочет жениться… «А если ты хочешь жениться, – сказал ему старик, – у нас есть еще незамужняя дочь… Его ввели к ней. Он увидел черные курчавые волосы, черные глаза, нос a la Bourbon (с легкой горбинкой – В.Г.) и белые как жемчуг зубы и сказал, что она ему нравится. А ее спросили, согласна ли она выйти за него замуж. Она отвечала: «Почтенные мои родители! Я на все согласна, что вам угодно»… Ему сообщили, что за ней 20 000 капитала, 12 серебряных приборов и дюжина чайных ложек, лисья шуба, покрытая китайским атласом, с собольим воротником, две пары шелковых платьев, несколько будничных ситцевых, постельное и столовое белье, перины и подушки, шестиместная карета, шестерка лошадей, кучер и форейтор. Выпили по обычаю рядную. Нареченный жених отправился прямо в Херсон… встретил там князя Потемкина, который… увидел европейски образованного человека и назначил его херсонским вице-губернатором, с казенной квартирой и 1000 р. содержания. На крыльях любви он поскакал на тройке в Санжары. Там их обвенчали в приходской церкви. Князь Евсей и княгиня Матрона горько плакали, расставаясь навеки со своей милой Кетеван (Катерина), тогда путешествия были очень затруднительны».
Так появляется семья, в которой родился декабрист Николай Лорер. Правда, «черноокая Россети» слегка ошиблась, но светским красавицам прощаются и не такие ошибки. Не сразу стал Херсонским вице-губернатором Иван Лорер, чьи предки Лорейны из-за религиозных гонений переселились из французской Лотарингии в Германию. Приехав в Россию с небольшим отрядом голштинских солдат Петра III и уйдя потом с военной службы, он был коллежским советником, советником Вознесенского наместнического правления и лишь потом – вице-губернатором. А уйдя с этого поста в отставку, жил в небольшом селе Водяное Херсонского уезда. Жил, прямо скажем, не богато – тогдашним вице-губернаторам, в отличие от нынешних, и в голову не могло прийти использование должностей для того, чтобы потуже набить карманы. Поэтому «вице-губернатор сделался всем известен знанием дела, честностью и простотой».
В небольшом имении на «царском тракте» из Петербурга на юг у Ивана Ивановича и Кетеван Яссеевны рождаются, ни много ни мало восемь детей. Когда глава семьи уходит из жизни, Кетеван останавливает стрелки часов: «Закатилось солнце моей жизни…». Все дела она берет на себя, по словам Смирновой-Россет, «жизнь бабушки была вроде Пульхерии Ивановны и разнообразилась одними хозяйственными заботами». К этому прибавляется и забота о почтовой станции, где останавливаются по пути на юг многие знатные особы и даже императоры. По ее просьбе, легендарный основатель Одессы дюк Ришелье приказывает вдоль главной сельской улицы высадить деревья и заложить парк. Но при всем этом средств на содержание всех детей катастрофически не хватает. И сына Николая, будущего декабриста, забирает в свое полтавское поместье Петр Капнист, брат знаменитого тогда поэта Василия Капниста.
«Связанный тесною дружбой с моим покойным отцом в продолжение 40 лет и желая помочь матери моей, обремененной большим семейством, – вспоминает декабрист, – он, вскоре после смерти батюшки, предложил отдать ему на воспитание одного из сыновей ее, и жребий пал на меня. Так я сделался товарищем и другом его первого сына…» От Капнистов Николай и отправляется в большую жизнь: «Мне было 18 лет, когда судьба бросила меня, неопытного юношу, в бурное житейское море... Я отправился на службу, напутствованный благословением близких моему сердцу, с небольшими денежными средствами, но полный юношеских надежд».
Сначала он приезжает к дяде, «московскому Мюнхгаузену», видит Москву «в веселостях и удовольствиях» и отправляется в столицу – поступать на военную службу. Живет у старшего брата Александра, который «в то время пользовался репутацией ловкого, умного, образованного человека и отличного штаб-офицера, служившего с большим отличием кампанию 1805 года…». Брат представляет его наследнику престола, великому князю Константину Павловичу, и тот определяет юношу в Дворянский полк при втором кадетском корпусе. Так Лорер встречается с человеком, чьим отречением от престола декабристы воспользовались для восстания: «…Быв наследником русского престола, отказался впоследствии от него, чтоб жениться на польке дворянке, и был невольно причиной бедствий России… моих товарищей и меня самого».
А война с Наполеоном уже в разгаре, в гостях у старого друга отца, поэта Гавриила Державина молодой человек узнает о падении Москвы. В кадетском корпусе, «по недостатку офицеров в полках гвардии», воспитанников срочно «выпускают» в войска. Лореру сначала отказывают: «еще не унтер-офицер – всего только пять месяцев в корпусе...». Но это препятствие удается преодолеть, к великой своей радости, Николай становится прапорщиком. Сражается под Дрезденом, Кульмом. Лейпцигом, входит в Париж. В 1834-м, уже в звании майора, назначается в Вятский пехотный полк.
Оформляет это назначение Евгений Оболенский, по должности – дивизионный адъютант, а вне службы – один из создателей и руководитель революционного тайного Северного общества. Он рассказывает вызывающему симпатию боевому офицеру о целях этого общества, и тот решает присоединиться к воплощению светлых идеалов в жизнь. А полком, в который Николай прибывает на службу, командует полковник Павел Пестель, руководитель второго общества заговорщиков – Южного. Судьба майора Лорера решена. Он становится ближайшим соратником Пестеля, посвящен во все его планы, хранит составленную им «Русскую правду» – основной программный документ действий после свержения самодержавия.
После провала заговора декабристов его допрашивают высшие чины империи и даже сам Николай I. Он долго отрицает свое участие в заговоре, утверждает, что никогда не слышал о «Русской правде». И вынужден признаться лишь, когда ему предъявляют донос однополчанина Александра Майбороды и показания самого Пестеля. Но вину товарищей берет на себя. Год он проводит в сыром, населенном крысами каземате Петропавловской крепости размером меньше пяти квадратных метров, и потом признается, что это было самое тяжелое заточение за все 18 лет отбытия наказаний. А о дальнейшем свидетельствует документ:
«Сначала отрицался, а потом показал, что был принят в Южное общество в 1824 году. Знал, что цель оного состояла в введении республиканского правления с истреблением всей императорской фамилии и что положено было начать действия в 1826 году покушением на жизнь покойного императора; также слышал о сношениях с Польским обществом и о согласии Южного уступить Польше завоеванные у нее области. Действия его по обществу состояли только в том, что он ездил с поручением – один раз с письмом к Юшневскому, а другой – для словесного объяснения с Матвеем Муравьевым-Апостолом. Он принял одного члена. По приговору Верховного уголовного суда осужден к лишению чинов и дворянства и к ссылке в каторжную работу на 12 лет. Высочайшим же указом 22 августа повелено оставить его в работе 8 лет, а потом обратить на поселение в Сибири».
С января 1827-го Николай Иванович вместе с другом Михаилом Нарышкиным – в Читинском остроге, «весьма тесной и дурной крепости, откуда всякий день водили преступников на разные земляные работы». Но есть при этом и светлый момент: вместе с другими женами декабристов, последовавшими в Сибирь за мужьями, в Читу приезжает и жена Нарышкина – Елизавета, друг Лорера. Через пару лет 120 государственных преступников переводят в специально выстроенный для них Петровский завод. Там условия полегче. У каждого – комната с выходом в коридор, посылки получаются без ограничений, так что, появляются нормальная еда на общем столе, библиотеки, музыкальные инструменты…
Но от работ никто не освобожден. Летом – чистка дорог, копание рвов, строительство нового шоссе, зимой – молотьба зерна на жерновах. А в свободное время – занятия каким-нибудь ремеслом, разведение сада. И у декабристов появляются свои сапожники и слесари, портные и живописцы, садовники и огородники. Жены их снимают квартиры близ крепости, «получая от родных деньги и все нужное и нанимая прислугу».
Так проходят еще два года, и поступает указ о смягчении наказания – отправке на поселение. Лорер, «из-за невозможности получать от родственников достаточную помощь», ходатайствует, чтобы его поселили вместе с Нарышкиными, но получает отказ. Друзей привозят в Иркутск, чтобы там определить места поселений. Делает это генерал-губернатор Восточной Сибири Александр Лавинский.
«Господа, – объявляет он. – Я должен был бросить жребий между вами, чтоб назначить, кому где жить. Ежели б правительство предоставило мне это распоряжение, я, конечно, поместил бы вас по городам и местечкам, но повелением из Петербурга мне указывают места. Там совсем не знают Сибири и довольствуются тем, что раскидывают карту, отыщут точку, при которой написано «заштатный город», и думают, что это в самом деле город, а он вовсе и не существует. Пустошь и снега. Кроме этого, мне запрещено селить вас вместе, даже двоих, и братья должны быть разрознены. Где же набрать в Сибири так много удобных мест для поселения? Кто из вас, господа, Лорер? Вам досталось по жребию нехорошее местечко – Мертвый Култук, за Байкалом. Там живут одни тунгусы и самоеды, и ежели вы найдете там рубленую избу, то можете считать себя счастливым. Впрочем, в утешение ваше скажу, ежели вы любитель природы, что местоположение там очаровательное и самое романтическое».
Ничего себе смягченье наказанья! Лореру не остается иного, как ответить: «Красоты природы могут занимать и утешать свободного путешественника-туриста, но мне приходится кончать там свой век безвыездно». Правда, Лавинский уверяет, что уже попросил в Петербурге разрешения поселить его в другом месте и советует запастись чаем, сахаром, мукой, свечами, топором и какой-нибудь посудой. Все это помогают приобрести Нарышкины, добавляющие еще книги и «предметы роскоши» – пару серебряных подсвечников и коробочку курительных свечей.
По дороге в Мертвый Култук (одно названье-то каково!) казак, сопровождающий ссыльного, сообщает ему мало приятного: летом ехать по этой дороге «невыносимо или, лучше сказать, невозможно» – поперек нее ложатся медведи. А в месте поселения – лишь одна «рубленая избенка», зверолова-промышленника. В страшный мороз путники видят с перевала горный хребет, граничащий с Китаем, замерзший Байкал и «Мертвый Култук, т. е. с десяток шалашей, служащих жилищем тунгусам, самоедам и поселенцам». Изба там, действительно, единственная. Хозяин, промышляющий охотой на соболей, сдает за 5 рублей половину ее – крохотную чистенькую комнатку, которую почти полностью заполняет скарб приехавшего. Окна закрыты слюдой и бычьим пузырем – стекла не выдерживают 40-градусный мороз...
Перспектива жизни здесь – самая мрачная. Во-первых, «придется мне доживать весь мой век в этом медвежьем уголке, одному, отделенному 7 тыс. верст от родины, друзей, знакомых». А во-вторых и в главных, летом хозяин с женой уходят на промысел, оставляя избу пустой, но с хлебом и мукой: в нее приходят варнаки – беглые каторжники, «они весною, как хищные звери, идут толпами с Яблонового хребта, жгут деревни, грабят и убивают людей». Не оставишь еды – сожгут домишко. А уйти с хозяевами на охоту невозможно: «Там тебе будет больно нехорошо, еще хуже, чем здесь. Там в болотах такая мошка, муха, овод…».
Легко представить состояние несчастного ссыльного: «Этот простой рассказ показал мне во всей страшной наготе мою будущую жизнь… Я отчаивался… Скоро я потерял аппетит: ни одна книга меня не занимала, и шепот и урчание кипящего самовара одно развлекало меня…». Так продолжается трое суток. Вечером Лорер сидит «пред своим маленьким столиком грустный, задумчивый, по обыкновению». И вдруг – лай собак, звон колокольчика, крик погоняющего лошадей ямщика.
На пороге появляется казак, уехавший после того, как привез Лорера в это страшное место: «Николай Иванович, собирайтесь, вот вам письмо, едем в Иркутск». Письмо от Елизаветы Нарышкиной: «Дорогой Н... Приезжайте как можно скорее, мы будем спокойно жить в Кургане (в Тобольской губернии), на 4 тысячи верст ближе к нашему Отечеству!» Ошеломленный Лорер дарит хозяевам все свои припасы и вещи, платит за месяц вперед 5 рублей и, несмотря на ночь, спешит уехать. «Во всю дорогу я недоумевал, кто был моим избавителем и ходатаем? Кто устроил так, соединить меня с лучшими моими друзьями, Нарышкиными? Я этого не знал тогда, но во всю дорогу молил бога о здравии моего незнакомого благодетеля».
Оказывается, что благодетеля нет. Есть благодетельница – все та же «черноокая Россети». Любимая фрейлина императрицы Александры Федоровны во время своего дежурства воспользовалась тем, что Николай I был в хорошем расположении духа, и попросила его облегчить судьбу дяди – всего лишь поселить вместе с Нарышкиными. «Придворные куртизаны, – писал Лорер, – крепко боялись говорить о нас даже, но племянница моя, обладая прелестною наружностью, умом, бойкостью, пренебрегла придворным этикетом и добилась своего. Государь тут же спросил у Бенкендорфа, где я поселен, но граф, не зная места, замялся, и тогда государь сказал: «Все равно. Где поселен Нарышкин?» – «В Тобольской губернии, ваше величество». – «Так пошлите эстафету к Лавинскому с приказанием поселить дядю фрейлины Россет в том самом месте, где поселен Нарышкин». Этими короткими словами решилась моя судьба, я избавился Култука и смерти от разбойников-варнаков».
И вот Лорер с Нарышкиными живут в городе Кургане Тобольской губернии, недалеко от границы Европейской России, на квартирах, с долей свободы – можно выезжать за 20 верст от города, но вечером непременно возвращаться. Вскоре появляются другие декабристы, ссыльные поляки, «образовался свой кружок». Некоторые строят дома, занимаются пахотой и садоводством. А на пятый год этой мирной поселенческой жизни в Курган прибывает 18-летний наследник престола, будущий Александр II. Не видя нигде декабристов, он остается недоволен тем, что им «велено было удалиться, чтоб не произвести на него дурного впечатления». И посылает проведать их своего наставника, поэта Василия Жуковского.
Тот – давний друг «преступников» и проводит с ними всю ночь. Наутро он уходит будить своего воспитанника, и тут же возвращается: Александр желает, чтобы все они были в церкви. Жуковский размещает опальных друзей поближе к молящемуся цесаревичу. А тот, по окончании обедни, пристально смотрит на них и… кивает им головой. Возвратившись в Петербург, он просит отца помиловать этих поселенцев, но император непреклонен: у него положено, «что декабристы не могут возвратиться иначе, как через Кавказ», он повелевает отправить туда «солдатами до выслуги» и обосновавшихся в Кургане.
А Лорер уже «сторговал себе хорошенький небольшой домик, задумывал и о женитьбе, чтоб не кончить своего века одиноким бобылем, даже назначил день и созвал приятелей, чтоб отпраздновать новоселье». И тут появляется городничий, в отличие от всех предыдущих визитов, в мундире: «Скажу вам новость довольно неприятную, Николай Иванович. Вы назначены солдатом на Кавказ...» – «Шутите?» – «Ей-богу, нет!» – «Были вы у Нарышкиных?» – «Был... Елизавета Петровна слегла в постель от этой новости». Известие о предстоящей солдатчине Николай Иванович воспринимает не иначе, как странное: «После 12-летней жизни в Сибири, с расклеившимся здоровьем, я снова должен, навьючив на себя ранец, взять ружье и в 48 лет служить на Кавказе». Городничему он возмущенно заявляет: «Если это новое наказание, то должны мне объявить мое преступление. Ежели же милость, то я могу от нее отказаться, что и намерен сделать». Но кому он это говорит – чиновнику, лишь извещающему о решении, принятом императором?
И летом 1837-го Николай Лорер в погонах рядового оказывается в Тенгинском полку Кавказского корпуса: «Пойду воевать с бедными горцами, которые мне ничего не сделали и против которых я ничего не имею». Служится ему трудно, от усталости и страшной жары, особенно с полной выкладкой, из носа и ушей идет кровь. Но служит он так, что начальство ему благоволит, за пару лет он из рядового становится унтер-офицером, потом – прапорщиком. А физические трудности скрашивает то, что он сближается с интереснейшими людьми – штабс-капитаном Львом Пушкиным, братом великого поэта, с начальником Черноморской Береговой линии генералом Николаем Раевским, с еще одним декабристом Александром Одоевским…
А однажды письмо и книгу, переданные племянницей Россет, ему приносит молодой офицер, представившийся «поручик Лермонтов». Фамилия эта Лореру ничего не говорит: «С первого шага нашего знакомства Лермонтов мне не понравился... он показался мне холодным, желчным, раздражительным и ненавистником человеческого рода вообще, и я должен был показаться ему мягким добряком, ежели он заметил мое душевное спокойствие и забвение всех зол, мною претерпенных от правительства. До сих пор не могу дать себе отчета, почему мне с ним было как-то неловко, и мы расстались вежливо, но холодно». Потом эта холодность исчезает, они часто встречаются, и Лорер становится одним из тех, кто общался с поэтом перед дуэлью. И как представитель их общего Тенгинского полка, он несет гроб с телом Лермонтова на кладбище.
Через год после похорон, в 1842-м – очередной сюрприз от Смирновой-Россет. Она пересылает записку, полученную от директора инспекторского департамента военного министерства, графа Петра Клейнмихеля: «Спешу поздравить А.О. Смирнову. Сегодня подписана государем отставка дядюшки вашего Н.И. Лорера по болезни». Но принципиальный Лорер далек от восторга: «Отставка моя довольно оригинальна тем, что по исчислении моих подвигов на Кавказе как рядового начальство не поместило моей военной службы до ссылки в Сибирь, и в графе о происхождении прописало: «Из государственных преступников» и запретило въезд в обе столицы, подчинив меня надзору местной полиции. И тут еще не полное прощение, не полная свобода».
Действительно, о какой свободе может идти речь, если ему запрещен въезд в обе столицы, где живут все близкие ему люди? И он уезжает в семейное имение Водяное, принадлежащее теперь его брату Дмитрию, на могиле матушки Кетеван горько плачет «о потерянных счастливых днях своей юности». Женится на воспитаннице своей сестры Надежде Изотовой, живет тихой семейной жизнью. Казалось бы, теперь в его жизни «все утряслось», но судьба готовит новые испытания. Через 6 лет брака умирает жена, затем – двое из троих детей. Угнетает безденежье: «Брат мой дает мне на содержание 1500 рублей ассигнациями в год, кроме стола и квартиры. Конечно, сумма так ничтожна, что я не только прежние долги не уплатил, но с прибавлением семейства сделал новые и довольно значительные, судя по моим средствам, болезнь жены умножила долги, а доход все один и тот же».
Правда, Дмитрий просит царя после своей смерти сделать наследниками Николая Ивановича и его дочь Веру, тот соглашается «исключительно за службу на Кавказе». Потом – амнистия 1856 года, Лорер переезжает в Полтаву, берется там за перо. И оставляет нам интереснейшие, написанные живым языком «Записки моего времени». Уж кому-кому, а ему есть что рассказать «о времени и о себе»…
И знаете, как Николай Иванович в конце жизни объяснил, почему выбрал стезю, принесшую ему столько мук – физических и душевных? Очень просто: «Я не был ни якобинцем, ни республиканцем, – это не в моем характере. Но с самой юности я ненавидел все строгие насильственные меры!»


Владимир ГОЛОВИН

 
АНАТОЛИЙ ГРЕБНЕВ

https://i.imgur.com/9eI0IAY.jpg

Он – из того поколения тбилисских мальчишек, которые взрослели в предвоенные годы. И, повзрослев, откуролесив на родных улицах, ушли в большую жизнь, чтобы их имена зазвучали не только на огромную страну, но и за ее пределами. А вот его во всем мире узнали вовсе не под тем именем, которое запомнила столица Грузии, и которое осталось лишь для близких людей – Густик. Полностью – Густав Айзенберг. Под заменившим это имя псевдонимом «Анатолий Гребнев» он стал одним из символов коренных перемен в советском кинематографе, автором сценариев знаковых фильмов своего времени.
Он рос на Плехановском (ныне – Агмашенебели) проспекте, где родился в 1923-м, учился в знаменитой немецкой школе, доступной для любого юного тбилисца и закрытой во время войны, лето проводил в пионерском лагере. И там, в горном местечке Патара Цеми между Боржоми и Бакуриани, сдружился с мальчишкой на пару лет моложе себя. Того звали вполне в духе тех годов – Марлен, производное от Маркса и Ленина. Конечно, они и предположить не могли, что вскоре расстреляют их отцов, а сами они через годы сотворят фильм, вошедший в историю кино… А особая часть его жизни – находящийся недалеко от дома ТЮЗ.
Театр юного зрителя был заветным местом для тбилисских школьников, для плехановских – и подавно. У Густика там еще и мама работала. И он становится участником «детактива» – активистом-энтузиастом этого театра. А еще трудится на первой в мире детской железной дороге парка Муштаид, над которой шефствует ТЮЗ, и выпускает настоящую печатную газету «Дети Октября». Ее материалы – о ТЮЗе, его артистах, спектаклях, встречах со зрителями. Так Густав приходит в литературную работу, «кумиры-артисты здоровались со мной, каждый раз повергая в смущение». А об одной из постановок своего главного кумира, «молодого, очень серьезного человека с характерно вскинутой головой, в очках», он пишет уже в республиканской газете «Молодой сталинец». И так знакомится с Георгием Товстоноговым.
Через пару лет после этого, в 1940-м, семнадцатилетний Густав уже заведует отделом в этой газете. Вообще же, о детстве он вспоминал: «Занимался общественной работой, вместо того чтоб читать Фенимора Купера и играть в индейцев; о юных годах вспоминаю с удивлением: кто это был, неужели я? Вот только Маяковский «Облако в штанах» в исполнении Яхонтова – это уже в восьмом классе, а в десятом Пастернак, вот этот серый однотомник 33-го года издания, да еще Багрицкий и Есенин, переписанный от руки... Вообще же, кажется мне, поумнел я где-то годам к тридцати пяти…».
Задолго до этого «поумнения», в 15 лет он пишет в своем дневнике то, что так и не решается сказать девушке Манане, в которую влюблен: «Сейчас тебя провожает этот заносчивый мальчик Булат Окуджава». С Булатом он встречается на Грибоедовской улице, в доме своей старшей подруги Люлюшки, Луизы Налбандян, с которой познакомился все в том же пионерском лагере в Патара Цеми. Она – двоюродная сестра «заносчивого мальчика». На ее свадьбе Густав, «еще жалкий школьник», впервые в жизни напивается, и потом они с Окуджава долго вспоминают это событие.
Но особой дружбы у них тогда не получается: Густав раскритиковал стихи Булата, и тот долго не мог простить этого. А спустя годы никак не мог припомнить девушку по имени Манана и, тем более тот факт, что он ее у кого-то отбивал. В середине 1990-х, когда он описывает свое тбилисское детство в книге «Упраздненный театр», Айзенберг, уже ставший Гребневым, звонит ему: «А знаешь, я ведь, пожалуй, единственный твой читатель во всей Москве, кто видел и помнит твоих героев!» И это действительно так… А конфликт, связанный с юношескими окуджавскими стихами происходит в литературном объединении МОЛ – «Молодом обществе литераторов».
Оно возникает вскоре после начала войны при республиканской газете «Заря Востока», руководит им бывший акмеист, поэт Георгий Крейтан, редактор одного из отделов газеты. Вокруг него собирается замечательная молодежь. С приставкой «в будущем» – литературный критик Гия Маргвелашвили, театровед Этери Гугушвили, переводчик европейской поэзии Борис Резников, писатели Николай Шахбазов и Федор Колунцев (Тадеос Мелик-Бархударян), автор детских книг Виль Орджоникидзе, пламенная диссидентка Элла Маркман… Первый среди них – Густав Айзенберг, его стихи признаются лучшими. При этом он успевает работать и в газете Закавказского фронта «Ленинское знамя». Кстати, в МОЛ входит и его будущая жена Галя Миндадзе.
Все они беззаветно любят свой город. «Он одарил нас, как и всех наших земляков-ровесников, одними и теми же понятиями, привычками и даже словечками, целым лексиконом, по которому тотчас узнаешь в человеке своего, – вспоминал Гребнев. –  Национальность тут совершенно ни при чем, в это никто не вникал, словечки же были непонятного происхождения, скорее всего тюркского. Например, «скес», что означало «жадный», или «пинач», то есть «неумеха» в переводе на русский; «битур», то есть «обман», «обитурили» – значит, обманули… Или еще ласково-снисходительное «тутуц». И больше того – «тутуц-джан». Это то, после чего невозможно держать обиды на друга, а кавказский человек, заметим, обидчив и горд. Ты ему: «Зло на тебя имею», а он в ответ: «Тутуц-джан» – и тут не захочешь да рассмеешься, и все как рукой сняло».
А эти воспоминания относятся уже к 1944-му: «В тот год пятеро из нас перебрались в Москву, в Литературный институт – «тбилисский десант», как окрестил нас позднее в своих воспоминаниях Юрий Трифонов; остальные сподвижники до поры обретались еще в Тбилиси»… «Сентиментальная любовь к родному городу и верность его традициям не помешали многим из нашего круга перебраться в свое время в Москву, и здесь наши ребята тбилисцы на удивление прижились и процвели на самых разных поприщах, можно сказать, все как один. Не хочется сыпать именами, скажу, не называя, что среди друзей-земляков один стал знаменитым кардиохирургом, другой – знаменитым русским поэтом, третий – государственным деятелем, сразу несколько человек – журналистами и партийными функционерами. Не обделили мы и кинематограф: вот здесь назову того же Хуциева, Кулиджанова, сценаристов Добродеева и Храбровицкого, режиссера Сергея Параджанова, с которым я учился в школе, и это еще не все».
К тому времени уже нет Густава Айзенберга – есть Анатолий Гребнев. И это можно понять. О том, как относились в те годы к слову «немец», разъяснять не надо, родители репрессированы... Сам сценарист не любил вспоминать об этом, не будем этого делать и мы. Зато «расшифруем» друзей-земляков, именами которых ему «не хочется сыпать: Владимир Бураковский, Булат Окуджава, Евгений Примаков. Журналистов же и партийных функционеров не перечислить.
В Москве Гребнев учится аж в двух престижных творческих вузах: в Литературном институте имени А. М. Горького на курсе замечательного поэта Ильи Сельвинского и на театроведческом факультете ГИТИСа (Государственного института театрального искусства). Оба вуза оканчивает в 1949-м. За три года до этого к нему в Москву приезжает Галя Миндадзе. Денег на дорогу нет, и она устраивается работать медсестрой, сопровождающей вагон с ранеными… Живут они, мягко говоря, небогато. Но главное –  Анатолий продолжает жизнь в журналистике уже на всесоюзном уровне.
Газета, в которой он работает, называется «Советское искусство», потом ее переименовали в «Советскую культуру». Заместитель заведующего отделом Гребнев, по его собственным словам, «поездил в свое время по алтайской целине в пору ее освоения, побывал на «великих стройках» под Куйбышевым и Сталинградом, потом занесло меня в Иркутск, где также строилась новая ГЭС, и наконец в Братск». О кино он и не думает: «Сценаристом я стал волею случая, на четвертом десятке жизни, будучи отцом двух детей и не имея оснований бросать работу, которая меня кормила. К тому же, сказать по правде, большого интереса к кинематографу никогда не питал».
Но в 1957-м, когда он «прочно засел в газете», они с Федором Колунцевым (тем самым, из тбилисского МОЛа) рассуждают «на вечную тему, где бы раздобыть денег». За год до этого создается Сценарная студия, в которой «молодые, подающие надежды писатели под приглядом опытных руководителей должны были освоить сценарное дело, чтобы затем двинуть вперед наш возрождавшийся кинематограф». В ней оказываются Федор с женой Алой Беляковой и ее подругой, поэтессой Юлией Друниной. Тбилисский друг, который «по-своему поднаторел в сценарных делах… знал замечательный способ заработать деньги». Способ этот таков: «Кинематограф и был, оказывается, тем золотым дном, которое до сих пор не просматривалось в нашей с ним жизни, а между тем было рядом и ждало нас. Что может быть проще: пишешь заявку, пять-шесть страничек текста, получаешь за них аванс, потом за месяц-два пишешь сценарий, и если даже он почему-либо не проходит, аванс все равно остается за тобой. А это – 1500…». Деньги, прямо скажем, немалые по тем временам.
Сценарий Колунцева с треском проваливается, его признают «идейно порочным», автора даже исключают из студии. А Гребнев, замыслив «актуальное сочинение», опирается на личный опыт, накопленный в поездках по стране: «Всюду можно было наблюдать энтузиазм молодежи – пишу это без кавычек – двинувшейся на освоение новых мест, навстречу новой судьбе, как пелось в песнях. О том и был мой сценарий «Ждите писем». В этом сценарии – отсидевший в лагере парень, лихой московский таксист, девушка, преданная любимым человеком, десятиклассник из интеллигентной семьи. Их истории «как бы уравновешивали друг друга, создавая в некотором роде «полотно».
Но от сценария до фильма – дистанция огромного размера: «После нескольких месяцев работы, завершив наконец свой труд, автор с удивлением обнаружил, что труд этот… никем не ожидаем и никому не нужен». Редакторы студий «Мосфильм» и имени Горького «отфутболивают» никому не известного автора до тех пор, пока жена его друга Алла Белякова не встречает режиссера, «который автоматически спросил у нее, нет ли на примете хорошего сценария, он это спрашивал… всегда и у всех, вместо «Как живешь?», то есть, не ожидая ответа». Но Алла отвечает ему конкретно: «Есть!».
«Так возник в моей жизни первый мой режиссер – Юлий Карасик, – вспоминал Гребнев. – Если верить его словам, он как раз и искал нечто подобное тому, что написал я, и отверг целую кучу сценариев, прежде чем набрел на мое гениальное сочинение. Словом   «гениальное» Юлий оперировал с легкостью, приложив его не только к моему сценарию, но и к себе, а главное, к нашему будущему фильму, который должен потрясти мир». Текст представляют на обсуждение в Министерство культуры РСФСР, «что было уже некоторым успехом: по крайней мере, сценарий прочли и готовы были о нем поговорить».
Собравшиеся в кабинете заместителя министра чиновники лютуют: «Воспроизвести то, что там говорилось, не хватит никакой фантазии. Был, замечу, 1959 год, время хрущевской оттепели. Какая уж там оттепель! В невинном моем сочинении нашли попытку ревизии каких-то основ (тогда это было модным), принижение, а точнее низведение нашей славной молодежи на уровень воровской малины и т. д. Особенно, как я уже говорил, досталось мне за разговорную речь моих героев. И не случайно в сценарии ни слова о комсомоле, о коммунизме как идеале наших людей. Я цитирую так подробно, чтобы дать представление сегодняшнему читателю о том абсурде, в котором мы жили». А заместителем министра, курирующим кинематограф, оказывается Александр Филиппов, бывший сталинградский партийный функционер, с которым Гребнев познакомился в командировках от газеты. Его поведение непредсказуемо:
«Выслушав все это обсуждение, длившееся, помню, часа полтора и увенчавшееся полным разгромом сценария, Александр Гаврилович все с тем же невозмутимым видом поблагодарил товарищей за полезный, как он выразился, разговор. Был высказан, добавил он, целый ряд замечаний. Будем надеяться, автор и режиссер учтут их в дальнейшей работе. Сколько вам понадобится времени на это? Недели хватит? Надо, товарищи, поторопиться с запуском, лето не за горами. Самое замечательное, что никто не удивился, кроме нас с Карасиком, столь странному повороту событий. Чиновники расходились, как ни в чем не бывало, пожимая нам руки на прощание. Сам Александр Гаврилович, только что показавший нам высший класс аппаратного маневра, в чем, как видно, уже поднаторел, смотрел на нас с каким-то, как показалось, веселым интересом, относившимся, по-видимому, к нашей наивности».
Итак, работа над фильмом все-таки начинается, но из-за этого приходится уйти из газеты: редактор не опускает Анатолия в отпуск, а ему необходимо быть на съемочной площадке. «Чтобы из-за этого грохнуть редактору на стол заявление об уходе и мчаться в аэропорт, такое возможно только на первой картине, да и то не от большого ума, в чем должен себе сейчас честно сознаться», – говорил он позже. Но как не мчаться в аэропорт, если съемки, ко всему, еще и проходят в родной Грузии:
«Прекрасная группа, прекрасный городок Боржоми и леса, где мы снимаем сибирскую тайгу, и гостиница, куда возвращаемся замерзшие и грязные, в тулупах, а рядом за столиками гуляет коммерческий бомонд из самого Тбилиси, а наш полупьяный официант Бидзина с выражением снисходительной симпатии на упитанном лице носит нам чай в подстаканниках – с одним и тем же всегда вопросом: «Ты что, в баню пришел?»
А съемочная группа, действительно, прекрасная: в главной роли – Анатолий Кузнецов, будущий красноармеец Сухов, второй режиссер – Владимир Мотыль, «мечтавший о самостоятельной постановке» и блестяще исполнивший эту мечту культовыми фильмами «Женя, Женечка и «катюша», «Белое солнце пустыни», «Звезда пленительного счастья». А режиссер-дебютант Карасик создаст, пусть не гениальные, но очень хорошие картины «Дикая собак динго», экранизации чеховской «Чайки» и «Стакана воды» Эжена Скриба…
Фильм «Ждите писем» выходит на экраны летом 1960-го, Гребнев признается: «Режиссер мой обещания своего не сдержал, картина гениальной, как ни прискорбно, не получилась. Но критика приняла ее хорошо…  Впрочем, в картине нашей была, наверное, какая-то своя привлекательность. А в кинотеатрах был даже некоторый успех. Количество зрителей мерялось тогда десятками миллионов». В общем, первый блин – не комом, и Анатолий считает себя «уже свободным художником, то есть, попросту говоря, безработным». Ведь он уже «чувствовал себя заправским киношником… и не мыслил для себя другого занятия, кроме как писать сценарии и ездить на съемки, если повезет». Однако все повторяется: следующая его заявка на сценарий «так же лениво и безрезультатно блуждала по редакторским кабинетам, то и дело теряясь где-то у кого-то».
Он и впрямь безработный, но тут на помощь приходит друг-земляк Евгений Примаков, «в ту пору еще не известный широким кругам общественности». Как арабист, он работает в радио-редакции, вещающей на Ближний Восток, и предлагает Анатолию раз в неделю писать три-четыре страницы обозрений культурной жизни СССР. В результате – «деньги небольшие, но были они тогда очень кстати, других не было». Проходит год, пока не появляется второй фильм, в титрах которого значится фамилия Гребнева.
Снимает его в 1962-м все тот же Карасик. Это – «Дикая собака динго», дебют замечательной актрисы Галины Польских. Сценарий пишется на основе одноименной повести Рувима Фраермана. И повесть, рассказывающая о первой любви и взрослении подростков, становится одной из самых популярных в СССР именно после выхода этого фильма, хотя написана она еще в 1939 году. Высоко оценивают картину и за рубежом – главный приз «Лев святого Марка» и премия «Золотая ветвь» Национального центра фильмов для юношества на Кинофестивале детских фильмов в Венеции, звание «Выдающийся фильм года» на Фестивале лучших фильмов 1962 года в Лондоне, диплом жюри Международного кинофестиваля в Вене. Словом, несомненный, большой успех.
Этой картиной Гребнев начинает многолетнюю работу на «Ленфильме» и пишет для этой киностудии сценарии тринадцати фильмов. Далеко не у всех из них счастливые судьбы. Например, сценарий «Два воскресенья» печатается в журнале «Искусство кино», знаменитый театральный режиссер Анатолий Эфрос хочет реализовать его на «Мосфильме». Но обоим сразу объясняют, что «Кинематограф тоскует по «Великому гражданину», а у них – мелкотемье: провинциалы, случайно встретившиеся в Москве.
Гребнев, так и не принявший законы кинематографического закулисья, пишет письмо главному редактору «Мосфильма». А таковым оказывается Лев Шейнин, следователь сталинских времен, чьи творения основаны на деятельности «органов»… «Кончилось тем, что Анатолий Эфрос взялся за другую работу, мои «Два воскресенья» повисли в воздухе, затем перекочевали на «Ленфильм», где их благополучно, а если точнее, то неблагополучно поставил мой друг Владимир Шредель», – вспоминал сценарист. От этого фильма в памяти советских людей осталась только песня о «голубых городах, у которых названия нет». А следующий сценарий и вовсе зарублен. Назывался он «В этом городе я не был двадцать лет». И уже из названия нетрудно понять, что о «Великом гражданине» речь не шла и в нем.
Но лента, вписавшая имя Гребнева в историю кинематографа, все-таки появляется. На «Мосфильме», в 1966 году. Это – «Июльский дождь», снятый Марленом Хуциевым, на счету которого уже «Весна на Заречной улице», «Два Федора» и искромсанная, разруганная Хрущевым, переименованная в «Заставу Ильича», но оставшаяся эпохальным событием картина «Мне двадцать лет». «Июльский дождь» начинается с бессюжетной истории, рассказанной Хуциевым: «Парень и девушка. Стоят оба под дождем, не знакомы. Девушке надо куда-то бежать, и парень одалживает ей свою куртку, берет у нее телефон. Начинает звонить, но куртку забирать не торопится. Чтобы был повод позвонить еще. Такой вот телефонный роман...».
Гребнев и его, как говорят в Тбилиси, «друг с коротких штанишек» работают над сценарием в Доме творчества в Болшеве, «в домике-коттедже близ основного корпуса». Работа идет нелегко, многое отметается, многое появляется экспромтом: «Сочинив сцену, придумывали следующую, почти ничего не зная наперед. Это, вообще-то говоря, не дело, так не работают. Но зато, какое удовольствие, кайф, как сказали бы теперь». Споры идут вовсю: «Случались у нас ситуации, когда сакраментальное «тутуц-джан» шло в ход то с одной, то с другой стороны»... Так появляется фильм, пронзительно-лирический, заставляющий задуматься о себе и о времени, в котором живешь, с документальными  вставками, песнями в исполнении Юрия Визбора. Фильм об исходе «оттепели», о том, как выбираются жизненные пути и разбиваются надежды. Неслучайно Хуциев говорил, что это – вторая часть задуманной им дилогии, первая – «Мне двадцать лет», а вторую можно назвать «Мне тридцать лет»…
В 1967-м – картина «Сильные духом» о легендарном разведчике Николае Кузнецове, предвосхитившая «17 мгновений весны». А в 1970-е годы самый «громкий» сценарий Гребнева – «Старые стены». Его героиня – директор текстильной фабрики, но он вовсе не производственный, он – вновь о человеке, ищущем свое место в жизни. В картине Виктора Трегубовича главную героиню играет Людмила Гурченко, считавшая эту роль поворотной в своей актерской судьбе. А в пьесе «Деловая женщина», созданной по этому фильму, – другие замечательные актрисы: в ленинградской Александринке (театре имени Пушкина) – Нина Ургант, в Вахтанговском – Юлия Борисова. Лишние билетики спрашивают задолго до подхода к этим театрам.
В те же 1970-е по гребневским сценариям Ян Фрид снимает «Прощание с Петербургом» о пребывании в России великого Иоганна Штрауса, Юлий Райзман – «Визит вежливости» о военных моряках, Борис Фрумин – «Дневник директора школы» с великолепным Олегом Борисовым. Сценарий комедии «Ни слова о футболе» Гребнев показывает Отару Иоселиани, который по старой дружбе интересуется, нет ли у него «чего-нибудь». Автору «Листопада» сюжет нравится, он хвалит несколько сцен, но признается, что для Грузии сценарий не подходит: «Сестра ополчилась на старшего брата, грозится вывести его на чистую воду – ни один грузин этого не поймет!». И фильм снимает режиссер Исаак Магитон, в одной из ролей – будущая футбольная звезда Федор Черенков.
А в 1982 году сразу три бывших тбилисских подростка, Анатолий Гребнев, Борис Добродеев и Лев Кулиджанов, получают высшую премию страны – Ленинскую. За несколько лет до этого автор известных документальных фильмов Добродеев приходит к другу, как к знатоку игрового кино, с заманчивым предложением: сценарий для художественно-документального многосерийного телевизионного фильма, никаких связей с кляузным Госкино. Гребнев сначала соглашается и лишь потом спрашивает, о чем фильм. «Услышав ответ, слегка поперхнулся. О Карле Марксе. – Нет-нет, – быстро пришел мне на помощь Добродеев. – Не то, что ты подумал. Никакой политики. Семейная хроника. «Сага о Форсайтах»! Представь себе, на этом материале!»
Киноэпопея о создателе «Капитала» должна называться «Неизвестный Маркс». Соответственно, сценаристы отправляются на поиски фактов, не особенно известных широким массам. В Германии, Франции и Англии (неплохая поездка в 70-е годы!) оказывается, что дома, в которых обитал главный герой, сохранились, но нынешние жильцы слышали о нем краем уха. Даже правнук Маркса, который в Париже рассказывал лишь о том, как «каждый год ездит по приглашениям в Советский Союз и какой прием ему оказывают, в частности, в Грузии, в Кахетии». Кто бы сомневался… Зато в современной западной литературе о Марксе – немало. И сценаристы, знающие биографию Маркса «по одной-единственной доступной книге Франца Меринга, вгонявшей в тоску не одно поколение советских студентов», погружаются в чтение.
В итоге оказывается, что «неизвестный Маркс был, разумеется, намного интереснее хрестоматийного и… позволял себе иной раз нечто, не подобающее классику марксизма». У верной служанки семьи появился от него незаконнорожденный сын, которого отправили в деревню, в редкие приезды к матери дальше кухни не пускали, а дочери Маркса его так и не признали. Отцовство взял на себя… конечно же, Энгельс, открывший тайну лишь на смертном одре. Жил Карл на деньги, которые каждый месяц отправлял все тот же Фридрих, управлявший фабрикой своего отца. О том, что этот «доход» Маркса был постоянным, в СССР не уточняли. Как, впрочем, и то, что обе дочери Маркса совершили самоубийства. А Энгельс даже просит друга «как-то соразмерить свои траты с его, Фреда, жалованьем или, по крайней мере, предупреждать о них заблаговременно, ведь и так уже приходится просить деньги вперед».
Оба друга были убеждены, что один просто обязан помогать другому как гению, который «должен завершить главный труд своей жизни на благо человечества – книгу «Капитал». Но Энгельс всерьез обижается, когда на сообщение о смерти его жены (которую, кстати, в доме Маркса не принимали как невенчанную) друг Карл вскользь соболезнует и посвящает ответ тому, что он на мели, и надо срочно прислать дополнительные деньги. При этом на чужие деньги Маркс распивает дорогие вина и заводит породистых собак, а его жена Женни заказывает в Лондоне роскошные визитные карточки. Они с нетерпением ждут смерти богатых родственников, одного из которых Карл называет не иначе, как старой собакой.
Конечно, экранизировать это и еще многое другое для страны, строящей коммунизм, невозможно, хотя Гребнев прекрасно знает, что «великий основоположник давно уже был в массовом сознании фигурой анекдотической». Поэтому решено снимать не 12, а лишь 7 серий, только о молодости «основоположника» и его жены, где не было столь неприглядных фактов. Эта, и впрямь семейная сага, так и называется: «Карл Маркс. Молодые годы». Сценарист вспоминал, как, «объяснял знакомым, спасая свою репутацию», что делает нечто вроде очень популярного тогда английского сериала «Сага о Форсайтах», не более того. Но «в ответ сострадательно ухмылялись: знаем, мол, что за «сага».
Фильм о молодой семье без педалирования политики получился и впрямь интересным. По словам Гребнева, он «увлекал население целой страны, подобно сегодняшним популярным сериалам… тогдашний одержимый юноша с его любовью и страстью, необузданным стремленьем к избранной цели, ради которой он мог, не думая, принести в жертву себя и других, вызывал скорее симпатию, чем отторжение. Что поделаешь, фанатики все еще милы нашему сердцу».  И еще одна цитата: «Думал, будет тоска смертная, «Капитал». А вот же, оказывается, как интересно, надо же! Примите мои поздравления!» Это сказал Кулиджанову… Брежнев. И Гребнев резюмирует: «Вожди КПСС имели о Марксе такое же смутное представление, как и простые смертные».
А вот в Германской Демократической Республике фильм не понравился, в первую очередь, главе страны Эрику Хоннекеру. Для немецких товарищей во всем нужен орднунг, порядок: если звучит имя Маркса, то должна быть хвалебная ода каждому деянию основоположника. И в ЦК КПСС отправляется «телега», в которой авторам фильма вменяется «намеренное, в пользу буржуазной пропаганды, принижение образа Маркса и его учения» и предлагается «переработать сценарий, а съемки приостановить». Не помогло. И пресса ГДР практически молчит о картине, по берлинскому телевидению ее показывают лишь один раз, и то – в дневное время... А Ленинская премия, присужденная трем тбилисцам, полностью уходит на банкет, «почет на некоторое время еще оставался».
Среди фильмов 1990-х, по сценариям Гребнева самые заметные – знаменитый сериал «Петербургские тайны» и продолжение «Прохиндиады» с Александром Калягиным и Людмилой Гурченко. А XXI век отмечен фильмами о новой реальности «Мамука» и «Кино про кино», получившим премию «Ника» за лучший сценарий. Первый поставлен еще одним тбилисцем Евгением Гинзбургом о земляке (которого играет Михаил Джоджуа), унаследовавшем московский особняк. Второй, со Станиславом Любшиным, Татьяной Лавровой и Федором Бондарчуком снят Евгением Рубинчиком о том, как продюсер  в угоду развлекаловке изменяет уже снимающийся серьезный фильм.
Анатолий Гребнев уходит из жизни нелепо, в 78 лет – его сбивает машина. Он оставил театру дочь Елену Гремину, режиссера и драматурга, стоявшую у истоков театрального направления «новая драма». Кинематографу дал сына – знаменитого сценариста и режиссера Александра Миндадзе. А зрителям оставил 40 кинолент. «Такое ощущение, что у него не было завистников, потому, что он так легко и ненавязчиво нес груз своего таланта, что не вызывал зависти. Удивительное качество в нашей, киношной среде», – сказал о нем писатель, режиссер, правозащитник Алексей Симонов.
А это – из статьи, опубликованной в Москве в связи с гибелью Гребнева: «Блестящий рассказчик, душа компании, мудрый, веселый. Такими бывают только люди из Тбилиси».

 

ВЛАДИМИР ГОЛОВИН

 
АРКАДИЙ СТРУГАЦКИЙ

https://i.imgur.com/kGc5NGE.jpg

В 1925 году главную газету Аджарии «Трудовой Батум» переименовывают в «Трудовой Аджаристан», и обновленное издание возглавляет уволенный в запас заместитель начальника политотдела 5-й Ставропольской кавалерийской дивизии Северо-Кавказского военного округа. Армейские сослуживцы звали его уважительно, всегда по имени-отчеству – Натан Залманович. Ведь, в отличие от многих других красных командиров, он образован и начитан – из семьи адвоката, учился на юридическом факультете Петроградского университета, правда, учебу не завершил, уйдя в политику. Приезжает он с молодой женой Саней, Александрой Литвинчевой, всю жизнь проработавшей учительницей русского языка. И в августе того же года у них рождается сын, которого по-домашнему называют Арок. Так грузинский черноморский город дарит миру Аркадия Стругацкого, вместе с братом Борисом ставшего выдающимся писателем, классиком научной и социальной фантастики.
В самом начале жизни новорожденному батумцу не везет – в послевоенном городе антисанитария, и в роддоме мальчика заражают какой-то гадостью, он весь покрывается гнойниками. Некоторые врачи считают, что он уже не жилец, но замечательный доктор по фамилии Фролов делает двухнедельному Аркадию операцию. И на первой в своей жизни фотографии тот выглядит уже совсем здоровым на руках улыбающейся мамы.
А на своем первом официальном, то есть, сделанном в фотоателье, снимке Аркадий – в позе, обычной для младенцев того времени. Батумский фотограф, как и все его коллеги, считал тогда, что малышей лучше всего запечатлевать именно так. Снимок этот иллюстрирует письмо, отправленное Александрой своему брату в Москву:
«Дорогие Женя и Санек, вот вам наш Арок. Просим любить да жаловать и непременно к нам пожаловать.
Ему здесь 6 месяцев, 8 дней, весит он больше 25 фунтов. Избалован, чертеныш, до крайности, сидит, но ленится. Беспрестанно лепечет дли-дя-дя, для, ля-ля, дай (приблизительно в этом роде). Ест каши, кисели, пьет с блюдца чай, за всем и ко всему тянется. Все тащит в рот. Слюняй ужасный (в результате зуб). Клички домашние: «зык», «карапет», «бузя». Много и хорошо смеется, Меня узнает и хнычет. Отца любит. Саня».
Первенец Стругацких растет в атмосфере южного города, насыщенной солнцем, запахами субтропиков и топонимами, которые навсегда вошли в жизнь многих поколений батумских мальчишек: крепость Бурун-Табие, речка Барцхана, Зеленый мыс с Ботаническим садом, завод БНЗ… А потом семья перебирается в Ленинград – ее главу назначают в тамошний Главлит, параллельно он учится на Государственных курсах искусствоведов. Аркадий идет в первый класс школы, в которой начинает преподавать его мать, в 1933-м рождается Борис. А Натан начинает мотаться по всей стране – его перебрасывают на разные должности из города в город. И эти странствия могли закончиться трагически в Сталинграде, где Натана назначили начальником управления искусств Сталинградского краевого исполкома.
На этой должности искусствовед Стругацкий делает «кощунственные» заявления: Николай  Островский – щенок по сравнению с Пушкиным, а советским художникам надо бы поучиться у иконописца Рублева. Но больше всего неприемлемо то, что он посягает на привилегии партийных и советских чиновников: в театральных и кинозалах запрещает бесплатные места для начальников всех мастей, обязав их покупать билеты, обнаруживает перерасходы средств и фальшивые накладные… В итоге, его обвиняют в «раболепном преклонении перед устаревшей классикой, неуважении к современному советскому искусству» и исключают из партии «за притупление политической бдительности». А на дворе – 1937 год, чем заканчиваются такие обвинения, нетрудно представить.
Но Стругацкий не смиряется, хлопочет о возвращении партбилета, и это продолжается до тех пор, пока дворник не предупреждает: за ним приходили. И Натан сразу же, не заходя домой, спешит на вокзал и уезжает в Ленинград. Такое помогало в ту страшную пору, если удавалось исчезнуть из виду и затеряться на необъятных просторах страны. «Репрессии часто имели облавный характер, – говорил об этом через годы его сын Аркадий, – брали списками, по целым предприятиям, сферам деятельности, райкомам; и если кто-то успевал уйти из данной сферы, в соответствующем списке на расстреляние его вычеркивали и вносили кого-то другого. В облаве часто важны были не фамилии, а количество. Известная нам всем старуха работала тогда не косой, а косилкой…».
Новое место работы – Щедринка, Государственная библиотека имени М. Е. Салтыкова-Щедрина. Там свои мнение Натан уже держит при себе. И дорастает от простого библиотекаря до начальника отдела эстампов – искусствовед он действительно хороший. В свет выходят его работы о Репине и советском плакате эпохи Гражданской войны, указатель портретов Салтыкова-Щедрина и большая книга о художнике-монументалисте Александре Самохвалове.
Еще когда он работал в Главлите, ему выдавали «книжный паек», то есть, всю выходившую в Ленинграде художественную литературу, он получал бесплатно. Так что, два шкафа в его доме, набитые книгами, стали заветной и счастливой частью детства его сыновей. «Библиотекой интеллигента» назвал их Борис Стругацкий, вспоминая: «Все это мы… каждый в свое время переворошили, и вкусы у нас образовались не одинаковые, конечно, но близкие». В общем, счастливая интеллигентная семья, в которой про детей можно сказать словами Владимира Высоцкого: «Нужные книжки ты в детстве читал».
А это – уже Аркадий Стругацкий: «…Именно отец приобщил меня к литературе и к фантастике – в детстве рассказывал мне бесконечный роман, созданный им самим по сюжетам книг Майна Рида, Жюля Верна, Фенимора Купера… Это дало сильный толчок развитию моего воображения… Каким я был в шестнадцать лет? Ленинград. Канун войны. У меня строгие родители. То есть, нет: хорошие и строгие. Я сильно увлечен астрономией и математикой. Старательно отрабатываю наблюдения Солнца обсерватории Дома ученых за пять лет. Определяю так называемое число Вольфа по солнечным пятнам. Пожалуй, все. Хотя нет, не все. В шестнадцать лет я влюблен…».
Война разрушает этот, ничем не омрачаемый мир подростка. Заглянем на чудом сохранившуюся страничку его дневника – в первые, дошедшие до нас строчки будущего писателя. Там – и первоначальный настрой, и сменившее его сухое, страшное перечисление фактов:
«25/XII – 1941 г. Решил все же вести дневник. Сегодня прибавили хлеба. Дают 200 г. С Нового года ожидается прибавка еще 100 г., но я рад и тому, что получил сегодня. Такой кусок хлеба! Впрочем, я на радостях съел его еще до вечернего чая с половиной повидлы. В уничтожении повидлы принимала участие вся семья (кроме бабки), т. к. ни у кого нет сахара… С 28-го думаю начать работать по-настоящему. Занятия: математика (как подготовка к теоретической астрономии), сферическая астрономия (по Полаку) и переменные звезды (по Бруггеннате)… Кроме того, нелегальное 5-е дело: «Кулинария». Ему я буду ежедневно уделять часок времени. Пока читаю «Дочь снегов» (Джека Лондона)... В школе делают гроб для Фридмана. Было три урока.
27/XII – 1941 г. в 6 ч. Умер мой товарищ Александр Евгеньевич Пашковский (голод и туберкулез)…
29/XII – 1941 г. Сегодня плохо с надеждами (и с хлебом)... Орудия били, но сейчас же перестали. Одна надежда – на январь…».
Надежда эта не сбывается, а уж задуманный план «работы-по настоящему» – и подавно. Находится совсем иная работа: родители копают противотанковые рвы под Гатчиной и Кингисеппом, он – на Московском шоссе, по которому практически проходит фронт. Поэтому всем работающим выдают старые винтовки, и 16-летний школьник Аркадий стреляет по немцам. А потом – работа в мастерских, производящих ручные гранаты. Отец его в первые же дни войны добровольцем приходит в военкомат, но в действующую армию его не берут из-за порока сердца и 49-летнего возраста. А вот для ополчения он подходит, с конца сентября успевает повоевать, но в январе 1942-го его комиссуют, что называется, вчистую.
Еще до заметок старшего сына, 22 декабря 1941 года, он делает страшную запись в «Семейной хронике», которую начал вести перед войной: «Муки голода: 125 г. хлеба, без жиров, без круп, мучительные заботы о сохранении жизни детей. Саня проявляет поистине героизм, добывая на стороне то хлеба…, то горсть картошки, то кошек (съели 7 штук). Истощены. Опухоли лица и ног. Трупы на улицах...» А это – начало января 1942-го: «Неприятность: Арк утащил из шкафа припрятанные для Бори печенье, сухарь и конфетку… Стыдится и испуган»… «Утром умерла мама. Убрали труп в холодную комнату… Нужно беречь детей… Нет света. Редко идет вода, до сегодня свирепые морозы. Замер весь городской транспорт – всюду пешком, а сил нет!..» В  середине января, на который его сын возлагал большую надежду, оба они – уже дистрофики.
И тут появляется возможность уехать в город Мелекесс Самарской области вместе с последней группой сотрудников Щедринки, которые не успели эвакуироваться осенью. Но Боря болен, и Саня с Натаном понимают: тяжелый путь он не выдержит. Приходится   принимать мучительное решение: мать с младшим сыном остаются, отец со старшим уезжают. «Они уехали 28 января 1942 года, оставив нам свои продовольственные карточки на февраль (400 грамм хлеба, 150 граммов «жиров» да 200 граммов «сахара и кондитерских изделий»). Эти граммы, без всякого сомнения, спасли нам с мамой жизнь, потому что февраль 1942-го был самым страшным, самым смертоносным месяцем блокады», – вспоминал Борис Стругацкий.
Как ни парадоксально, спасает их и именно то, что они… остались. На «Дороге жизни» через Ладожское озеро грузовик, в котором ехали отец с сыном, проваливается под лед. Больной ребенок и женщина могли бы не выжить во время того, что потом происходило с эвакуированными. Впрочем, никто не опишет происшедшее лучше самого Аркадия: «Шофер, очевидно, был новичок, и не прошло и часа, как он сбился с дороги и машина провалилась в полынью. Мы от испуга выскочили из кузова и очутились по пояс в воде (а мороз был градусов 30). Чтобы облегчить машину, шофер велел выбрасывать вещи, что пассажиры выполнили с плачем и ругательствами (у нас с отцом были только заплечные мешки). Наконец машина снова тронулась, и мы, в хрустящих от льда одеждах, снова влезли в кузов. Часа через полтора нас доставили на ст. Жихарево – первая заозерная станция».
Но и там, где нет обстрелов и бомбежек, ужасы войны не исчезают. В бараке эвакуированных ждет невиданное для блокадников пиршество – буханка хлеба и котелок каши, но у отвыкших от обильной еды людей начинаются серьезнейшие проблемы с животами, в том числе и дизентерия. Натан еле двигается, сын затаскивает его в теплушку, но их поездка – отнюдь не избавление от военных бедствий: «В нашей теплушке, или, вернее, холодушке, было человек 30. Хотя печка была, но не было дров… Поезд шел до Вологды 8 дней. Эти дни, как кошмар. Мы с отцом примерзли спинами к стенке. Еды не выдавали по 3-4 дня. Через три дня обнаружилось, что из населения в вагоне осталось в живых человек пятнадцать. Кое-как, собрав последние силы, мы сдвинули всех мертвецов в один угол, как дрова. До Вологды в нашем вагоне доехало только одиннадцать человек».
В Вологде эшелон загоняют в дальний тупик, и отец с сыном по загороженным путям, в страшный мороз, в одиночестве пытаются добраться до вокзала. На середине пути Натан падает и говорит, что больше не может идти. «Я умолял, плакал – напрасно. Тогда я озверел... выругал его… пригрозил, что тут же задушу его. Это подействовало. Он поднялся, и, поддерживая друг друга, мы добрались до вокзала. Больше я ничего не помню. Очнулся в госпитале, когда меня раздевали. Как-то смутно и без боли видел, как с меня стащили носки, а вместе с носками кожу и ногти на ногах. Затем заснул. Через два дня я узнал, что отец умер. Весть эту я принял глубоко равнодушно и только через неделю впервые заплакал, кусая подушку…». Согласитесь, Александра с Борей всего этого не перенесли бы…
А шестнадцатилетний, обмороженный дистрофик снова оказывается в эшелоне. В Вологде он оставаться не хочет, а эвакосправка (документ, разрешающий выезд из осажденного Ленинграда,) позволяет доехать до Чкалова (тогдашнее название Оренбурга). Туда он и едет. Целых двадцать дней. И, в конце концов, оказывается в городке Ташла, где ему поручают возглавить пункт приема молока у населения – как никак, человек грамотный с десятиклассным образованием. Он приходит в себя, отъедается, снимает комнату у доброй домохозяйки и начинает писать письма в Ленинград. Их – десятки, а до семьи доходят лишь три. «Но хватило бы и одного: мама тотчас собралась и при первой же возможности, схватив меня в охапку, кинулась ему на помощь, – вспоминал его брат. – Мы еще успели немножко пожить все вместе, маленькой ампутированной семьей, но в августе Аркадию исполнилось семнадцать, а 9 февраля 43-го он уже ушел в армию». Без Аркадия его маме и брату в Ташле делать нечего, и осенью они уезжают в Ленинград.
Обо всем пережитом Аркадий Натанович практически никогда не рассказывал, но отголоски всего того, что с ним происходило, можно увидеть на страницах его книг. В повести «Дьявол среди людей», одной из немногих, написанных им без брата, под псевдонимом С. Ярославцев, – город Ташлинск и эвакуированные дети, в «Граде обреченном» и «Хромой судьбе» – блокадный Ленинград, в «Хищных вещах века» – атакующие фашисты…
А призыв в армию круто меняет его судьбу. Новобранца направляют во 2-е Бердичевское артиллерийское училище, эвакуированное в Актюбинск. Почти весь его выпуск отправляют летом на Курскую дугу, и живым никто не возвращается. Но до этого в училище приезжает комиссия из Москвы во главе с генералом (!) и всем курсантам приказывают писать диктант. Работа Аркадия потрясает комиссию: на трех страницах текста – ни одной ошибки. И Стругацкому предлагают учиться на переводчика. Так он оказывается на японском отделении восточного факультета ВИИЯКА. За этой смешной аббревиатурой – солиднейшее учреждение, Военный институт иностранных языков Красной армии, переехавший из Москвы в Ставрополь-на-Волге.
Через три месяца институт возвращается в столицу, и для Стругацкого начинается московская жизнь. Общежитие института – недалеко от Кремля, в увольнениях – прогулки по бульварам, знакомства с девушками. Аркадий – всеобщий любимец в компании курсантов (и их девчонок).  Все они распевают и даже называют гимном московского гарнизона лихую песенку, сочиненную им наподобие пиратской:
По московским паркам и буль-
варам.
Мы идем зеленою чумой
И с веселой девочкой на пару
Залетаем прямо к ней домой.
Эй, приятель, живей,
Рюмку водки налей!
Йо-хо-хо, веселись, как черт!
А у него, помимо шуточных песен и стихов типа подражания Александру Сергеевичу: «Зима. Ликующий водитель заводит снегоочиститель», появляется и прозаическая повесть. Она лишь в устной форме, называется тоже пародийно – «7 дней, которые потрясли мир» и повествует о том, что происходит на Земле перед тем, как ее должен уничтожить гигантский метеорит. Автор читает ее товарищам частями, в суточных нарядах. Успех огромен, ведь среди героев повести все курсанты, их девушки, преподаватели и начальники, даже руководители страны. И каждый персонаж абсолютно узнаваем. Так весной 1944-го рождается первое фантастическое произведение Аркадия Стругацкого. Увы. так им не записанное, вопреки многочисленным советам.
Но главное тогда, конечно, армейский распорядок и учеба. Сажем прямо: с уставами и дисциплиной он никогда не дружил. Навязываемые строгие ограничения – не для человека, в крови которого кипят молодость и фантазия, юмор и творческое начало. Так что, не счесть и отсидок на гауптвахте, и дисциплинарных наказаний, устных выговоров. И за озорство, граничащее с хулиганством, и за выпивку, и за похождения с девушками… А однажды – неожиданная реакция начальства. На похоронах какого-то генерала курсант Стругацкий изображает на лице такую вселенскую скорбь, что комиссар института приказывает отправлять его на все торжественные похороны, коих во время войны немало.
А вот учиться ему интересно, хотя японский – далеко не самый легкий для освоения язык. Да и озорство не должно бы способствовать. Но он даже на «губе» корпит над иероглифами, которые ему легко изображать, благодаря способностям к рисованию. Тяга ко всему необычному делает его далеко не последним среди курсантов. Он даже переводит Акутогаву, тогда еще неизвестного широкой публике. А время находится и на книги, и на романы с девушками, и на загулы с друзьями. Курсантов не обязывают жить в казармах, и Аркадий живет то у родственников, то у товарищей, то у подружек. Снимает комнатку на деньги, вырученные от продажи на рынке излишков армейского пайка, потом, проездом в Ленинград, в Москве оказываются мама с братом.
А с весны 1945-го он уже не рядовой курсант – получает звание младшего лейтенанта. Подготовка переводчиков ведется по усиленной, сокращенной программе, он уже говорит по-японски. И на следующий год его отправляют на языковую практику в Казань. Два отличника с курса уезжают переводчиками на Токийский процесс над японскими военными преступниками. А ему дорога туда заказана не только из-за дисциплины, подводит и пресловутый «пятый параграф». Так что, его ждет… концлагерь в Казани.
Нет, не надо пугаться, лагерь – для пленных японцев, и Стругацкий, в качестве переводчика, участвует в их допросах. Увиденное и услышанное двадцатилетним офицером, страшно. Но Казань не проходит для него бесследно. Именно там пишется первое из сохранившихся фантастических произведений Аркадия «Как погиб Канг». Правда, оно увидело свет лишь в 2001-м. А в «Граде обреченном», написанном с братом через 24 года после пребывания в Казани, использованы и реальная фамилия, и реальная биография японского офицера, допрошенного в том лагере.
Вернувшись, Аркадий заканчивает ВИИЯКА и в 1949-м, уже в звании лейтенанта, получает распределение – преподавателем кафедры японского языка Школы военных переводчиков. Перед выпуском успевает скоропалительно жениться, но не проходит и  пары лет, как выясняется, что «произошла ошибка», и он разводится. А школа переводчиков – на другом конце страны, в городе Канске Красноярского края, под засекреченным названием «в/ч 74393». В этой глуши главная отрада – полная библиотека последнего китайского императора Пу И, вывезенная из Маньчжурии. В ней – книги и на японском, на английском. Еще – увлечение фотографированием на служебном ФЭДе. А в остальном – серая провинциальная тягомотина, которую офицеры во все времена разнообразят застольями и похождениями с представительницами местного населения. И Аркадий вместе с сослуживцами, скажем так, гусарит вовсю.
Заканчивается это печально. Под новый 1952 год он дежурит по части и организует крупную пьянку. Во время которой нарушаются и воинские уставы, и моральные устои. Дело доходит до командования. И на суде офицерской чести кое-кто даже предлагает младшего преподавателя японского языка, исполняющего обязанности секретаря комсомольской организации школы старшего лейтенанта Стругацкого разжаловать в рядовые. Но для любимца сослуживцев все ограничивается тем, что его исключают из комсомола «за морально-бытовое разложение». А летом направляют в распоряжение командующего войсками Дальневосточного военного округа.
Он служит в Петропавловске-Камчатском, переводя в разведотделе штаба дивизии документы с английского и японского. И здесь становится всеобщим любимцем, подбивает товарищей совершить восхождение на Авачинскую сопку – действующий вулкан высотой почти 2,5 тысячи метров. Через пять лет это восхождение описывается в повести «Извне», написанной вместе с братом. А осенью 1952-го – уже не развлечение, а участие в ликвидации последствий страшного цунами. Именно на Камчатке Аркадий начинает активную литературную работу. Переводит японских авторов, с английского – Киплинга, делает наметки будущих произведений, вырабатывает профессионализм, подсчитывая, с какой скоростью он пишет. А главное – женится на приехавшей к нему девушке, в которую он был влюблен еще в Москве.
Потом – переезд в радиопеленгаторный центр под Хабаровском, но там нет времени для литературной работы, Аркадий добивается перевода в обычную часть. И, наконец, рождается первая опубликованная повесть «Пепел бикини». Он пишет ее в соавторстве, но пока еще не с братом, а с сослуживцем Львом Петровым. Печатают повесть в журналах «Дальний Восток» и «Юность», а отдельной книжкой она выходит в  Москве в 1958-м, через три года после увольнения из армии по сокращению штатов. В то же время, уже вместе с братом пишется «Страна багровых туч», получившая премию на конкурсе Министерства просвещения Российской Федерации…
На этом заканчивается рассказ о том, как жил и творил батумец, переводчик Аркадий без астронома Бориса. В дальнейшем для миллионов читателей во всех концах света они сливаются в единого «автора» – братья Стругацкие.  Их сотрудничество уникально. Живут в разных городах: Аркадий – в Москве, Борис – в Ленинграде. Встречаются один-два раза в год в доме творчества «Комарово» на Финском заливе, придумывают и обсуждают сюжеты, пишут фабулы и разъезжаются. Каждый дополняет написанное братом, переписывает задуманное вместе. Окончательным вариантом становится лишь то, что нравится обоим. И где – чьи строки никогда не выясняется.
Так они пишут десятки романов и повестей и лишь несколько – по одиночке.  Были у них и вещи, которые годами не издавались – тематика не устраивала советскую власть. Ведь их герои-гуманисты, мечтающие о гармоничном устройстве мира, сомневаются во всем, что претендует на окончательную истину. И оба брата убеждены: прогресс не подтолкнешь, счастливым насильно не сделаешь.
А еще Аркадий Натанович перевел шестнадцать японских и десять англоязычных авторов, и специалисты признают эти переводы блестящими. А еще он помогал Андрею Тарковскому восстанавливать «Сталкера» после того, как таинственно исчез уже отснятый материал. Вернее, создавал абсолютно новую картину. А всего Стругацких 23 раза экранизировали в России и Чехословакии, Эстонии и Венгрии, Германии и США, Греции и Финляндии. Их имена носят астероид N 3054, площадь в  Санкт-Петербурге, литературные премии...
В апреле 1990-го Борис в последний раз приезжает к брату в Москву. Того добивает рак печени, но он все равно заканчивает свое последнее произведение, повесть «Дьявол среди людей». В октябре Аркадия Натановича не стало. Свой прах он завещал развеять с вертолета, что и было сделано над Рязанским шоссе. Через двадцать один год выполняется такое же завещание и его брата, страдавшего лимфосаркомой. Его прах развеяли над Пулковскими высотами.
Ну, а нам стоит перечитать слова братьев Стругацких – они актуальны во все времена: «Делам надо поклоняться, а не статуям. А может быть, даже и делам поклоняться не надо. Потому что каждый делает, что в его силах. Один – революцию, другой – свистульку. У меня, может, сил только на одну свистульку и хватает, так что же я – г…но теперь?»… «Это что-то вроде демократических выборов: большинство всегда за сволочь»… «Лучше всего быть там, откуда некуда падать».
И еще: «Там, где торжествует серость, к власти всегда приходят черные».

 

Владимир ГОЛОВИН

 
МИХАИЛ ГЕЛОВАНИ

https://i.imgur.com/pHzFR58.jpg

От редакции: За последнее время нам несколько раз звонили читатели, интересующиеся,чем руководствуется автор цикла «Те имена, что ты сберег», подбирая главных персонажей для входящих в него биографических очерков. Очевидно, что эти люди не с самого начала читали цикл, публикуемый уже почти три года. Поэтому мы считаем необходимым напомнить, кому он посвящен.
В ноябре 2016 года очерку, открывшему цикл «Те имена, что ты сберег»,  предшествовало небольшое вступление, объясняющее и выбор темы, и само название, объединяющее рассказы о людях разных эпох. Перечтем его еще раз: «От большинства людей остается только тире между двумя датами». Эти слова, впервые прозвучавшие в культовом фильме «Доживем до понедельника», уже почти полвека мы повторяем с горечью: это маленькое тире вмещает в себя так много! Рождение и уход человека, его любовь и талант, дела и надежды, трагедии и радости, удачи и неудачи… Да, каждая жизнь неповторима, за каждым именем столько сокрыто! Но почему одни имена застревают в памяти, как мушки в янтаре, а другие стираются временем? Наверное, надо стараться не забывать о тех, кто жил в минувших временах, почаще вглядываться в прошлое, чтобы получше рассмотреть день сегодняшний. Мы попытаемся сделать это – увидеть ту или иную жизнь, еще раз повторить стирающиеся имена. И многие из них, некогда звучавшие на весь мир, будут связаны с Грузией.

Дорога в прошлое короче,
когда берет она исток
в тех именах, что ты сберег,
боясь хоть чем-то                                
опорочить…

Строчка из стихотворения автора цикла и стала названием для этой серии материалов. И все они (а не многие, как предполагалось в начале) в той или иной мере связаны с Грузией. Их герои, ставшие знаменитостями, или рождались, или учились, или работали  в этой стране. Так будем же помнить имена их всех, независимо от национальности, сферы деятельности и времени, в котором они жили.

Есть в литературе такое понятие: «Писатель одной книги». Причем речь  идет не о тех, кто создал за всю свою жизнь лишь что-то одно, но очень знаменитое. Так часто называют писателей, которые написали немало, но из всего их литературного наследия широко известно только одно произведение, отодвинувшее в тень все остальное творчество. Так, имя Мигеля де Сервантеса Сааведра связывают лишь с «Дон Кихотом», Эдмона Ростана – с «Сирано де Бержераком», Александра Грибоедова – с «Горем от ума»,  Петра Ершова – с «Коньком-Горбунком»,  Алана Милна – с «Винни Пухом»…  То же самое происходит и в кинематографе: там есть «артисты одной роли», снимавшиеся не раз, однако прославившиеся благодаря лишь одному экранному образу. Один из них – грузинский актер Михаил Геловани. Он  был режиссером четырех фильмов и  снялся в 25-ти кинолентах, но в 15-ти из них сыграл одну и ту же роль, драматически отразившуюся на его судьбе. Это – роль Иосифа Сталина, сделавшая его знаменитым и… сломавшая  его творческую жизнь.
Будущий «главный экранный Сталин» советской страны был отнюдь не пролетарского происхождения. Он – из рода лечхумских князей, известного еще с XII столетия. Грузинский царевич и географ XVIII века Вахушти Багратиони, перечисляя государственных деятелей при легендарной царице Тамаре, указывает, что ее «визирем и секретарем был назначен Антон Геловани – человек умный и здравомыслящий». Это –   один из предков актера. А после присоединения Грузии  к России династия Геловани утверждается в княжеском достоинстве Российской империи. Но Михаил Георгиевич в 1893 году рождается не в княжеских хоромах, а в поместье села Ласуриа Кутаисской губернии, где его отец с матерью занимаются сельским хозяйством.
Уже в детстве Мишико становится ясно, что дело родителей он не продолжит. У него  прекрасный баритон, он с успехом поет в церковном хоре и мечтает о сцене. Мечта эта воплощается  в 1912 году, но не перед земляками – дебютирует он в Русском театре в Баку (был и такой!). После этого – два года в Батумском театре, пара лет – в Кутаисском и вновь, на три года, – Батуми. В общем, практика уже есть, но актерскому мастерству все же необходимо учиться. И Михаил приходит в Театр-студию, созданную Георгием Джабадари, бывшим актером знаменитого парижского «Театра Антуана».
О том, как преподавалось в ней театральное мастерство, можно судить хотя бы по нескольким фамилиям студийцев, ставших славой грузинского искусства: Верико Анджапаридзе, Додо Антадзе, Ушанги Чхеидзе, Михаил Чиаурели… Так что не стоит удивляться  появлению Геловани в труппе главного театра Грузии, носящего имя Шота Руставели. Он играет роли и грузинского и русского репертуаров, ставшие классикой –  Коциа во «Вчерашних» Шалвы Дадиани, Васька Пепел в «На дне» Максима Горького, Тариэл Мклавадзе в одноименной пьесе по повести Эгнате Ниношвили, Бесо в «Измене» Александра  Сумбаташвили-Южина…
Молодого актера замечают руководители киностудии «Госкинпром Грузии», и в 1924-м он дебютирует в драме «Три жизни». Потом – характерные роли в экранизациях грузинской литературы: в «Девятом вале», «Двух охотниках», «Хабарде», «Последнем маскараде», «Золотистой долине», «До скорого свидания»… Он настолько осваивается в мире кино, что и сам начинает ставить фильмы, причем вовсю используя сатиру, пародию и эксцентрику. Так появляются картины «Молодость побеждает», «Дело доблести», «Настоящий кавказец». Работает он и в Ереване – вместе с режиссером Патваканом Бархударяном ставит на «Арменкино» фильм «Злой дух» по книге Александра Ширванзаде «Одержимая». Казалось бы, Геловани ждет отличная кинокарьера. Но жизнь его круто меняется в 1937-м после спектакля руставелевского театра «Из искры…». В этой пьесе Шалвы Дадиани он впервые играет Сталина.
Сходство «фактуры» актера  с образом вождя замечают не только зрители. Соученик Геловани по театральной студии Михаил Чиаурели снимает в это время на Тбилисской киностудии фильм «Великое зарево» о событиях 1917 года и приглашает тезку сыграть Сталина. До этого вождя изображал в кино лишь Семен Гольдштаб, в картине Михаила Ромма «Ленин в Октябре», выпущенной в 1937-м. Посмотрев ее, Сталин никак не прокомментировал работу Гольдштаба. Становится ясно: надо искать нового претендента на эту роль.
Грузинский актер нравится Иосифу Виссарионовичу, убежденному, что он отлично  разбирается в кино: «А я даже не думал, что товарищ Сталин такой обаятельный человек… Хорошо, Геловани…».  Сразу же после этой оценки Михаил Ромм, снимающий вторую часть своей трилогии – «Ленин в Октябре» получает телефонограмму из Кремля: исполнитель роли Сталина найден!  И Геловани, как говорится, уже не вылезает из этого образа. Он прослушивает пластинки с записями сталинских речей, ходит во френче и галифе, изучает кинохронику и отрабатывает мимику перед зеркалом, даже начинает курить трубку. В результате, в 1938-1939 годах  он играет главные роли в трех невероятно популярных картинах о Сталине – «Выборгская сторона», «Человек с ружьем» и «Ленин в 1918 году».
А что же его предшественник Гольдштаб? Ему разрешают играть вождя лишь в тех фильмах, где тот появляется в эпизодах. И отлученный от главных ролей актер  снимается лишь в трех картинах – «Первая Конная», «Его зовут Сухэ-Батор» и «Александр Пархоменко». А на экранах царит Геловани-Сталин. Красивый, обаятельный артист  создает облагороженный образ вождя, и его персонаж решает  сделать этот образ каноническим, чтобы миллионы людей представляли его именно таким. И, если три упомянутые картины 1938-1939 годов приносят Геловани орден Трудового Красного знамени, то с 1941 по 1949 годы он четыре раза (!) становится лауреатом Сталинской премии I степени и получает звание Народного артиста Грузинской ССР. А поскольку  играет своего державного героя до самой его смерти, то в 1950-м становится народным артистом СССР.
Но быть похожим на вождя мало, созданию величественного образа может помешать рост Геловани – он повыше, чем у Сталина. И на съемочной площадке, прибегают к техническим хитростям, вполне достойным «Оскара» за лучшую операторскую работу. А иногда действуют и по-простому, без заморочек.  В конце 1940-х  знаменитый кинооператор Роман Кармен приезжает на «Мосфильм» к Чиаурели, а тот  снимает очередную картину, восхваляющую гениального вождя. И перед гостем разворачивается потрясающая картина: перед камерой проходит Сталин, а  Молотов и Ворошилов идут за ним… на корточках! Кармен в недоумении: «Миша,  в чем дело?». Ответ звучит доверительным шепотом: «Никто не имеет права быть выше Сталина».
Естественно, кинокритики и всевозможные рецензенты захлебываются от восторга  при оценке работы Геловани: «правдиво воспроизвел образ вождя», «стремился передать мудрость вождя, его неразрывную связь с народом, величие и простоту, стальную революционную волю, исключительные обаяние и честность». Но, пожалуй, всех «переплевывает» режиссер Сергей Герасимов. Он – из тех, кто мечтает тоже посвятить вождю фильм, но не удостоен столь великой чести, хоть и обласкан властью. Вот его отклик на фильм «Великое зарево»:
«Артист М. Геловани вторично (после «Человека с ружьем» Н. Погодина и С. Юткевича) создает в этом фильме образ товарища Сталина и достигает порою удивительного совершенства.
Момент появления Сталина в редакции «Правды» и вся последующая сцена вызывают чувство глубочайшего волнения. Бесконечно дорогой каждому советскому человеку бесконечно знакомый облик, известный по портретам и кинохронике, возникает в необычной для глаза ситуации. И все же у зрителя не возникает вопроса: похож ли? Сейчас похож, но будет ли похож дальше?..  Уже больше не находишь сил контролировать, проверять, только смотришь и слушаешь, боясь пропустить хоть единое слово, хоть малейший жест.
И так от сцены к сцене с необычайной уверенностью и глубиной артисту удается пронести всю огромную ответственность столь необычайной задачи, и, думается, ни разу чувство меры и правды ему не изменяет.
Особенной правдивости и силы достигают кадры VI съезда партии, где исторический текст, великолепно осмысленный и опосредованный артистом М.Геловани, приобретает силу исторического факта, как бы запечатленного хроникой».
Однако всем известно, как легко сталинская приязнь превращалась в совсем противоположное отношение к человеку. Не минует это и Михаила Георгиевича. Главный кинокритик СССР вдруг решает, что исполняющий его роль артист не вполне соответствует образу, который должен внедряться в сознание советских людей. И заявляет министру кинематографии Ивану Большакову: «У Геловани сильный грузинский акцент. Разве у меня такой акцент? Подумайте о подходящем актере на роль товарища Сталина. Лучше всего из русских». Это понятно – Иосиф Виссарионович не любил, чтобы ему напоминали о его грузинском происхождении, и постоянно твердил, что он – русский.
Так исполнителем главной роли страны становится актер и режиссер Малого театра Алексей Дикий, сыгравший в кино любимых Сталиным русских военачальников  Нахимова и Кутузова. Печальный парадокс в том, что он отсидел несколько лет в Усольском исправительно-трудовом лагерь в Пермском крае за «контрреволюционные преступления». Но «дело» против него было закрыто, и товарищ Сталин, которому понравились кинопробы, милостиво разрешает бывшему «контрреволюционеру» играть себя. И Дикий играет его в «Рядовом Александре Матросове», «Третьем ударе» и «Сталинградской битве».
А Геловани, в полном смысле этих слов, остается вне игры.  С 1942 по 1946 годы он не появляется на экране. Правда, становится артистом МХАТа, но и там выступает лишь в образе, ставшем для него главным. Поручить что-нибудь другое исполнителю роли вождя никто не рискует. Первый период вынужденного ожидания заканчивается для Геловани, когда Чиаурели начинает работу над картиной «Клятва». Обсуждая со Сталиным, кто будет его играть, режиссер предлагает своего друга-земляка: «Талантливый актер, товарищ Сталин. Старается проникнуть в Ваш образ. Готов прожить Вашу жизнь, чтобы глубже почувствовать Вас». Высочайший ответ: «Любопытное желание... Если уж очень хочет, может, начнет с Туруханской ссылки?» Да, товарищ Сталин любил шутить. Да так, что у слушателей мороз пробегал по коже.
Существует немало баек о Михаиле Георгиевиче, в основном выдуманных – о его встречах с главой государства, о том, как он использовал в быту сходство с ним. На деле же он был довольно скромным человеком и до конца войны жил в однокомнатной квартире на окраине Москвы, никак не используя свою славу для получения хором. И лишь с помощью  Чиаурели и друга, актера Марка Бернеса, ему удалось в 1945-м получить двухкомнатную квартиру. Есть и интересные свидетельства о той поре – современников актера. Заглянем в одно из них – полковника в отставке, члена Союза журналистов Украины Алексея Павловского, опубликованное в N7 газеты «Вечерний Тбилиси» за 2005 год. Ветеран вспоминает, как в 1951-м в Ленинградском училище военных путей сообщений им. М.В. Фрунзе, курсантом которого он был, состоялась встреча с Геловани.
Начало этой встречи показательно: «Все мы, собравшиеся в зале, спрашивали себя: какой он из себя – исполнитель роли Сталина? И тут вдруг на сцену вышел невзрачный, среднего роста, на первый взгляд, горбоватый, плотного сложения человек. – Ну, когда же, наконец, выйдет на сцену артист Геловани?! – раздался из зала голос одного из курсантов. Стоящий перед нами человек вдруг улыбнулся и стал не спеша доставать из кармана курительную трубку. Затем слегка наклонил подбородок и медленными движениями пальцев начал набивать трубку табаком, а потом свойственной Сталину походкой пошел по кругу сцены. Зрительный зал взорвался аплодисментами. Присутствующие, все как один, сердцем и взглядами уловили уверенные движения Сталина, знакомые до мельчайших подробностей по просмотренным фильмам».
Курсанты сочувствуют тому, как нелегко давалась ему роль Сталина. «Для участия в самом первом фильме, – рассказывал Михаил Геловани, – меня гримировали более восьми часов, – тогда у меня была очень тонкая шея – не то, что сейчас». Далее Геловани в мельчайших подробностях рассказал о том, как копировал акцент и голос Иосифа Виссарионовича… как стремился на всех праздниках поближе пройти около мавзолея Ленина, где с членами правительства на трибуне стоял Сталин… И, конечно, мечтал о том, что когда-нибудь Иосиф Виссарионович вспомнит о нем, как-то оценит его нелегкий труд – с положительной или отрицательной стороны». Но самое интересное – абсолютно «глянцевый» рассказ актера о своей единственной(!) встрече с вождем, в котором мы пропустим многие описательные детали:  
«Здравствуйте, дорогой товарищ Геловани, – с улыбкой промолвил Сталин и крепко, двумя ладонями, пожал руку гостю. Затем начался обед, на который прибыли члены политбюро и правительства… Пригласив всех за стол, Сталин попросил Геловани сесть с ним рядом. Налив половником из суповницы борщ гостю, а потом себе, и заложив белоснежную салфетку за ворот кителя, Иосиф Виссарионович махнул правой рукой в сторону руководителей страны: «А вы сами себе наливайте»… За обедом Иосиф Виссарионович обратил внимание на то, что Геловани пристально рассматривает его с застывшей в руке ложкой: «Михаил Георгиевич, ну что вы так пристально изучаете меня, может, у меня борщ не такой вкусный, как готовит ваша жена? Думаю, что борщ очень вкусный. А разглядывать меня не надо, вы прекрасно играете меня в кинофильмах. Я очень доволен вашим мастерством»... Около пяти часов в присутствии Геловани шла беседа Сталина с членами правительства по многим вопросам послевоенного строительства, восстановления народного хозяйства, культурной жизни…
Внимательно слушал Сталина Геловани, старался не пропустить ни одного его слова, а у самого где-то в мыслях давно гнездился один вопрос, который он хотел задать вождю, но не решался. Каким-то, видимо, шестым чувством Сталин уловил желание гостя и спросил: «Мне кажется, Михаил Георгиевич, вы хотите о чем-то спросить меня, а может быть, какая-то личная просьба у вас имеется?» Геловани замялся, но, наконец, решился и спросил: «Товарищ Сталин, рассудите нас, артистов, да и многих других людей: правильно ли я поступил, когда по зову собственного сердца в одном из волнующих моментов в кинофильме «Клятва» от имени вас поцеловал руку простой колхознице?!»
Сталин на какую-то долю секунды задумался, стал серьезным, потом широко улыбнулся… исподлобья, совсем незаметно для других, стал бросать загадочные взгляды на членов правительства, словно спрашивая у них ответ на заданный вопрос. «Конечно неправильно!» – попробовали высказать свое мнение Молотов и Каганович. Но тут всегда сдержанный Сталин вспылил. Он опустил курительную трубку на край стола так резко, что частицы табака вылетели из нее вместе с пеплом: «Дорогой товарищ Геловани, если бы это случилось в жизни, я бы не один и не два, а множество раз поцеловал руку простой колхознице – великой труженице, которая в тяжелейшие годы Великой Отечественной войны днем и ночью для фронта трудилась, выращивала хлеб, кормила нашу непобедимую армию и успевала воспитывать детей... Цены ей нет!»
В комнате установилась тишина, все словно в рот воды набрали. Иосиф Виссарионович не спеша поднялся из-за стола, прикурил трубку, извинился перед гостем, что немного понервничал. А затем крепко обнял правой рукой плечо Геловани, поблагодарил за то, что Михаил Георгиевич приехал к нему в гости, и медленно покинул комнату...».
Конечно, эти воспоминания – сплошная лубочная картинка, они характерны для человека, выросшего в сталинскую эпоху. А в интервью сразу после выхода «Клятвы» Геловани вспоминал о другом: во время съемок в нем «жило ощущение постоянного присутствия самого товарища Сталина. До галлюцинации доходило порою ощущение его близости, когда казалось, что он здесь, где-то около меня, ходит за мной, следит за игрой, контролирует меня». Явно и мемуарист, и сам актер многое приукрасили, уж очень положительным показан «кремлевский горец». Да была ли вообще эта встреча в Кремле? Ведь известно, что именно после «Клятвы» у Геловани – вновь неудачный период.
Роли Сталина он получает во второстепенных фильмах «Свет над Россией» и «Огни Баку», да и те зритель вообще не увидел. А потом Чиаурели вновь возвращает его на большой экран – в 1950-м выходит грандиозная и помпезная эпопея «Падение Берлина» – самый яркий пример мифологизации Сталина в кино, ставшая лидером  проката. И все возвращается на круги своя – Геловани играет вождя в «Донецких шахтерах», «Незабываемом 1919 году», «Джамбуле» и «Вихрях враждебных». Последний из этих фильмов выходит в 1953-м, в год смерти Сталина…
На этом с актерской карьерой Михаила Георгиевича покончено. Навсегда. И на экране, и  в театре. Руководители советского кинематографа за свое раболепство перед грозным и непредсказуемым повелителем страны решают отыграться на главном исполнителе его роли. Геловани чувствует это, когда Сталина еще не похоронили. Он становится в почетный караул у гроба  с телом вождя 6 марта 1953-го, но к нему подходят товарищи в штатском и сообщают, что он должен покинуть Колонный зал Дома Союзов, потому что вычеркнут из соответствующего списка.
Дорога в кино закрыта, три небольшие роли дают в Театре-студии киноактера, но и  их через пару лет отбирают. Актер вообще исчезает из всех фильмов со своим участием – все сцены  со Сталиным вырезаются. Так повторяется печальная советская традиция – начиная с 1937 года, из энциклопедий, справочников, учебников и т.д. вырезались любые упоминания о людях, оказавшихся «врагами народа». Конечно, Михаила Георгиевича таковым не объявляют, но от этого ему не легче. К байкам о нем добавляется новая, грустно иллюстрирующая происходящее: «Геловани спрашивают: «Что теперь делать будешь?» – «Рвать на себе волосы. Хрущева играть буду». А если говорить серьезно, его постигает участь многих творческих людей, оказавшихся не у дел – он начинает выпивать. Из ЦК партии рассылаются циркуляры, объявляющие его психически нездоровым и запрещающие сотрудничать с ним.
Единственные, кто поддерживают его – китайцы. В Пекине резко выступают  против развенчания сталинского культа и, показательно – в день рождения Сталина, 21 декабря, присваивают Геловани звание почетного народного артиста Китайской Народной Республики. Происходит это в 1955 году. А через год именно в тот же день Михаил Георгиевич уходит из жизни. Дата появления на свет его главного персонажа стала роковой для человека, признавшегося режиссеру Георгию Козинцеву, что постоянно видит один и тот же сон: Сталин вызывает его в Кремль и, вынимая трубку изо рта, спрашивает: «Передразниваешь, Мишико?»

Владимир ГОЛОВИН

 
БРАТЬЯ ГОЦИРИДЗЕ

https://i.imgur.com/f24PRIP.jpg

В июне 1933-го в СССР прибывает американец Морган. Нет, не знаменитый на весь мир миллионер Джон Пирпонт-младший, а инженер по имени Джордж, широко известный лишь в узком кругу тоннелестроителей. Три года назад он уже работал в Магнитогорске, но на этот раз приезжает по туристической визе. И на вопрос о цели приезда отвечает, что предложил свои услуги в качестве специалиста по тоннельным работам на строительстве Московского метро. Очевидно, политинформация у пограничников не на высоте, так как о гремящей на весь Союз стройке они не знают. И, объяснив, что метро – это «подземный трамвай», американец направляется в Москву. Как сообщают официальные документы, «он оставался на Метрострое вплоть до завершения строительства первой очереди в 1935 г. и внес существенный вклад в решение технических проблем». Но заокеанский спец и предположить не мог, что при решении сложнейших задач его авторитет никак не повлияет на крестьянского сына из грузинского села Хотеви, что в Раче. Один из первых советских метростроителей Илларион Гоциридзе смело пошел против мнения и американца, и многих московских специалистов, и даже партийных чинов, что в то время было чревато большими неприятностями. Илларион Давидович впервые в мире использовал уникальную технологию, и фамилия Гоциридзе вошла в историю страны. Причем благодаря не только ему: два его брата, Виктор и Михаил, прославились, работая уже не в Москве, а в Тбилиси и в Дзержинске.
Мало кто знает, что предложения создать в Москве транспортную систему вне оживленных улиц делаются еще в 70-х годах XIX века. Но они так и остаются на бумаге, а в мае 1902 года инженеры Петр Балинский и Евгений Кнорре подают московскому генерал-губернатору, великому князю Сергею Александровичу Романову докладную записку о необходимости создания «городских железных дорог большой скорости внеуличного движения». Через три месяца городская Дума бурно обсуждает этот документ, и ее резолюция гласит: «Господам Кнорре и Балинскому в их домогательствах отказать». Спустя годы уже большевики понимают, что город перегружен транспортными потоками, и в 1931-м Пленум ЦК ВКП(б) принимает решение «немедленно приступить к подготовительным работам с тем, чтобы в 1932 году уже начать строительство метро в Москве, как единственного средства быстрых и дешевых людских перевозок».
С выполнением решений партии затягивать нельзя, сложнейшее строительство закипает вовсю. В подземных работах используется  опыт хорошо развитого в царской России горного дела и метрополитенов Берлина, Парижа, Нью-Йорка. То есть работают и дореволюционные, и зарубежные  специалисты. Но главная сила – инженеры, взращенные уже советской властью. Среди них – и Илларион Гоциридзе, которого все зовут Ильей. У выпускника Московского института инженеров транспорта – уже большой опыт путейца. И его назначают начальником шахты N21, с которой и началось строительство уникальной станции «Красные ворота» на первом участке метрополитена.
Потом ему было что вспомнить: «Для закладки шахты N21, положившей начало постройке станции «Красноворотская», была выделена площадка в 150 квадратных метров. На этой площадке помимо самого ствола шахты надо было расположить целый ряд подсобных сооружений: кладовую, раздевалку, душкомбинат, кузницу. Так начали мы нашу работу весной 1932 года. Вот уже определились контуры прямоугольного ствола шахты…  Идти нам предстояло глубоко. Надо было пройти первый, так называемый культурный слой земли, затем 14-метровую толщу плывуна, самого страшного нашего врага, далее –  малоисследованную черную юрскую глину и, наконец, – водоносные трещиноватые известняки. Короче  – нам предстояло зарыться под землю на глубину 40 метров. И не только зарыться – построить там, где царит сырой и черный могильный мрак, прекрасный, залитый электрическими огнями, выложенный мрамором дворец».
Метростроители во главе с Гоциридзе достигают 40-метровой глубины всего за 4 месяца! Благодаря тому, что рядом с первой шахтой появляется еще одна – N21-бис, также подчиненная Иллариону Давидовичу. Его объяснения помогут нам понять всю невероятную сложность проделанного: «При закрытом способе работ, прежде всего, создаются стены, своды, потолок сооружения, и лишь потом выбирается грунт и создается пустота, т.е. самое пространство станции… Если бы мы сразу выбрали грунт в количестве, соответствующем размерам будущей станции, в образовавшуюся пустоту немедленно хлынула бы вся лежащая над ней порода, весь пласт толщиной в 40 метров. Давление этого пласта измеряется миллионами тонн, оно ломает, как спички, двутавровые деревянные балки и, словно булавки, изгибает стальные… Мы прошли узкими штольнями постепенно, методично, по строгому техническому расчету все пространство будущей станции… Проверяя каждый свой шаг, все время ощущая над собой давление тысяч тонн, готовых не то что раздавить, а буквально расплющить нас, созидали мы бетонный скелет станции... Мы шли, как кроты, но кроты, вооруженные инженерной наукой, выкладывающие каждый пройденный шаг бетоном, учитывающие все причины и предвидящие все следствия. И вот станция готова… ее бетонный каркас, гигантская коробка, до отказа набитая грунтом. Уже не боясь никаких обвалов,  мы спокойно принялись выбирать грунт, ядро станции. Только теперь возникает та пустота, которая будет отделана мрамором, освещена десятками стеклянных чаш, налитых электрическим светом, оснащена эскалаторами, выложена рельсовыми путями».
Сложность была еще и в том, что впервые в мире создавались трехсводчатые станции: один свод над залом посередине и два по бокам – над платформами. Почему они  лучше, Гоциридзе объясняет так: «В двухсводчатой станции вы из вестибюля попадаете сразу же на платформу. Это не только менее удобно,  но и гораздо менее эффектное зрелище открывается вашему взору. Пространство не раздается перед вами… человеку требуется немалое усилие воображения, чтобы убедить себя, что он находится под землей». Но когда уже заканчивается выемка грунта из двух крайних стволов, тот самый  мистер Морган, которого мы уже видели на границе, категорически высказывается против проекта. Он считает, что троекратная прочность пилонов, поддерживающих своды, недостаточна,  она должна быть семикратной – такова американская практика метростроения.
На совещании в Московском комитете партии  заморский консультант заявляет: «В мировой практике не было примера, чтобы под таким чудовищным давлением строить трехсводчатую станцию. Я предлагаю не раскрывать третьего свода «Красноворотской» станции – у нас нет никакой гарантии, что давление породы просто-напросто не раздавит его и не погубит всего сооружения». Гоциридзе, приводя технические обоснования, защищает свое детище, но, остается, как говорится, в единственном числе. Московские инженеры, участвующие в совещании, поддерживают американца.
На следующий день на строительстве появляется сам Лазарь Каганович, объезжающий станции будущего метрополитена. Близкий соратник Сталина, руководитель возведения  метро, секретарь ЦК ВКП (б), член его Президиума и прочая, прочая, прочая. Он дает указание отодвинуть наземный вестибюль станции от стены прилегающего дома и уже направляется к машине, когда к нему подходит несдающийся Гоциридзе: «Разрешите нам все же построить третий свод!» В ответ: «Садитесь в машину, поедем в ЦК». А там – очередное совещание.
Инженеры, секретари парторганизаций «Метростроя» и, конечно, мистер Морган выслушивают Гоциридзе, и «вопрос ставится на голосование». Илларион Давидович вновь оказывается единственным сторонником трехсводчатой станции. «Что ж тут поделаешь не судьба, значит! Но вместе с тем, покидая это заседание, я уносил странную уверенность в том, что Лазарь Моисеевич еще не решил для себя окончательно этого вопроса», – вспоминал он. На следующий день Гоциридзе дает указание закрыть уже начатую разработку третьего свода, но тут – звонок Кагановича: «Приезжайте, пожалуйста, в ЦК».
У входа в зал заседаний он встречает далеко не святую троицу: второго секретаря Московского горкома партии Никиту Хрущева, председателя исполкома Моссовета Николая Булганина и уполномоченного экономического управления ОГПУ Виктора Абакумова. Первый из них с годами станет руководителем Советского Союза, второй –  председателем Совета Министров, третий – министром государственной безопасности СССР. Под их внимательными взорами начальник шахты докладывает Кагановичу, что наземный вестибюль уже переносится. Но того интересует другое: «Ну, а внутри-то вы считаете, что сдаете свои позиции поневоле?» Гоциридзе не отводит взгляд: «Мы сейчас еще более чем прежде уверены в том, что третий свод построить можно. Придя на шахту, я еще раз произвел все технические расчеты: тут ошибки нет». И Каганович резюмирует: «Ладно, давайте строить, но так, чтобы оглядываться при каждом шаге. Помните, какую вы берете на себя ответственность». Вообще-то, напоминать об этом излишне, достаточно сказать, что к постройке третьего свода возвращаются лишь после того, как товарищ Абакумов проводит  собрание со всеми бригадирами станции. Легко догадаться, о чем предупреждает представитель «органов».
А вот Джордж Морган не успокаивается. Приезжает на шахту ежедневно, отмечает в блокноте любую деталь, каждую трещинку или скол бетона и докладывает о них «наверх». Как показывает и сегодняшняя практика, заморские консультанты очень не любят, когда к их советам не прислушиваются. Так что докладные записки обиженного американца практически ежедневно ложатся на стол Кагановичу и Хрущеву. Гоциридзе выдерживает и это: «Мне приходилось кропотливо доказывать, что все эти явления имели место и ранее, что в практике работы это обычные явления и ничего угрожающего в них нет».
После  моргановского доноса Хрущев звонит даже ночью: «Что это у вас там за трещины, товарищ Гоциридзе?» – «Это, Никита Сергеевич, небольшие трещины незлокачественного, волосяного характера, не имеющие никакого отношения к сооружению третьего свода». – «Ну, ладно, ступайте спать, а то у вас сил не хватит достроить третий свод». Проявив такую заботу, Хрущев, тем не менее требует очередную докладную записку. И Гоциридзе вновь «подробнейшим образом привел возражения против Моргана». Рабочие на станции уже знают: Морган ищет повод, чтобы прекратить сооружение третьего свода. И главный вопрос, заданный ему, характерен для времени, когда в том, что «начинается земля, как известно, от Кремля», были убеждены миллионы: «Скажите, мистер Морган, у вас за границей имеются трехсводчатые станции?» – «Нет». –  «Ну, а советская власть имеется?».
Когда же строительство блестяще завершается в 1935-м, Морган подходит к Гоциридзе: «Я допускаю, что я был неправ, но ведь мировая практика метростроения не знает подобного случая, и потому гарантировать целостность сооружения при таком огромном давлении я естественно не мог». Мало этого, он даже напишет книгу, которую назовет не иначе, как «Московский метрополитен – лучший в мире». А победившему Гоциридзе не до сведения счетов. Он счастлив вдвойне. И потому, что его расчеты оказались правильными, и потому, что «Красные ворота» имеют еще одно отношение к Грузии. Станция облицована мрамором из месторождения Садахло: «Прекрасный камень, вывезенный с далекой моей родины… увенчал наши усилия: он покрыл красным, архитектурным покровом наши технические усилия, наш тяжелый и радостный труд…». Грузинский инженер и грузинский мрамор имеют отношение и к еще одной очень красивой, легендарной станции московского метро – «Маяковская». Она входит в строй через три с небольшим года после «Красных ворот», и на заключительном этапе ее строительством руководит Илларион Давидович, в 1939-м возглавивший «Метрострой».
Почему это творение Гоциридзе легендарно? В 1939 году оно получило Гран-при на Всемирной выставке в Нью-Йорке. Во время Великой Отечественной войны тут располагается командный пункт московского штаба ПВО, отсюда руководят и всей обороной столицы. А с ноября 1941 года «Маяковскую» закрывают для пассажиров –  здесь проходит торжественное заседание Верховного Совета и Совнаркома СССР, посвященное 24-й годовщине революции. Оно транслируется по радио, и именно отсюда на всю страну звучат знаменитые сталинские слова: «Наше дело правое».  Потом на этой станции спасаются от бомбежек тысячи москвичей, здесь рождаются дети, отмечаются дни рождения…
А Гоциридзе перед началом войны уже в… Сибири. Нет, к счастью, он не арестован и не сослан. В Хабаровске на секретной «Стройке N4» он возглавляет 900 специалистов «Метростроя», создающих еще одно уникальное сооружение – железнодорожный тоннель протяженностью 7.198 метров под Амуром. Этот тоннель, в стратегических целях дублирующий мост, входит в Транссибирскую магистраль и до сих пор является единственным подводным сооружением на железных дорогах России. Качество выполнения работ, контролируемых лично Сталиным и Кагановичем, таково, что в 1940-м Гоциридзе награждают орденом Ленина.
Это его первая из трех высших наград страны. Остальные получены на постах заместителя народного комиссара путей сообщения СССР, начальника Главного управления военно-восстановительных работ и одновременно начальника Железнодорожных войск СССР. Его работа в годы войны не афишируется, но достаточно сказать, что среди его наград – боевые ордена: Кутузова первой степени и Красного Знамени. Ну, а без «Метростроя» он уже жить не может. И в 1947-м получает Сталинскую премию «за усовершенствование и внедрение на строительство Московского метрополитена щитового метода проходки тоннелей». Когда же, через 7 лет, создается Министерство транспортного строительства СССР, его назначают заместителем министра.
И еще интересная деталь. В 1943 году вводятся «персональные звания и новые знаки различия для личного состава железнодорожного транспорта» и Илларион Давидович получает звание, о котором мы с вами и не слышали: генерал-директор движения 1-го ранга. На его шитых золотом погонных –  три большие звезды, ранг генерал- полковника…
Но вернемся в 1934 год. На строительстве «Красных ворот» на фамилию  Гоциридзе откликаются двое – Илларион и его брат Виктор, инженер смены. Он на 14 лет моложе. После школы его направляют в Москву, на рабфак, рабочий факультет – учебное заведение, готовящее рабочих и крестьян к поступлению в ВУЗы. Правда, юношу огорчает такое немаловажное обстоятельство, как плохое знание русского языка. Но учеба  и работа на заводе помогают восполнить этот пробел, он осваивает язык настолько, что уже сам помогает товарищам. После рабфака, в 1930-м, он легко поступает на факультет дорожного строительства Московского автодорожного института. На 5-м курсе Виктор добровольцем приходит в шахту N21, а, получив диплом, 4 года работает рядом со старшим братом. Женится, растит дочь, возвращается с семьей в Грузию, Там –  должность главного инженера в отделе просвещения Тбилисского горисполкома. В его ведении – строительство новых и расширение уже существующих школ.
С началом войны – новые должности, новые обязанности. Военный инженер 3 ранга (капитан) Гоциридзе – помощник военного коменданта железнодорожного участка и станции Тбилиси, военный диспетчер, отвечающий за своевременную погрузку и   продвижение эшелонов. С июня 1942 года он – уже старший помощник начальника отделения по воинским перевозкам отдела военных сообщений Закавказского фронта. Это отделение обеспечивает надежность перевозок и солдат, и эвакуированных, и вооружения, и продовольствия, и топлива. С задачами Гоциридзе справляется так, что его награждают медалью «За боевые заслуги» и направляют в штаб Закавказского фронта. А после войны, когда он работает уже в Управлении Закавказской железной дороги, встает вопрос о создании метро и в Тбилиси. Вот тут-то и начинается история, похожая на авантюрный роман.
Тогда считалось, что метро нужно строить в городах с миллионным населением, а в Тбилиси жили 600 тысяч человек. Но этот город – столица родины вождя, и первый секретарь ЦК Компартии Грузии Кандид Чарквиани отправляется прямо к Сталину. Уже в 1952 году, по решению высшей инстанции страны –  ЦК КПСС, создается Политуправление Тбилисского метрополитена. Начинается огромная организационная работа, подбираются специалисты, утверждаются сметы и проектные задания. Гоциридзе назначается первым заместителем начальника строительства. Но в марте 1953-го умирает Сталин, и уже в сентябре того же года Совет Министров СССР издает  постановление о ликвидации строительства метро в Тбилиси и его консервации в Киеве и Баку. Теперь в Москву на очень нелегкие переговоры отправляется Гоциридзе. Ему удается добиться, чтобы  строительство не полностью ликвидировали, а законсервировали.
Грузинское же правительство убеждает Совмин СССР в том, что подземные выработки в Тбилиси будут использоваться для нужд гражданской обороны (ГО). Так что тбилисские метростроевцы не остаются без дела – по утвержденным проектам убежищ ГО фактически сооружается метро. Московская комиссия даже пытается возбудить дело о незаконном расходовании денежных средств. Но вылетевшим в Москву главе Совмина Грузии Гиви Джавахишвили и Виктору Гоциридзе удается все «спустить на тормозах».  Во многом, благодаря тому, что одновременно «Тбилтоннельстрой», возглавляемый Виктором Давидовичем, доказывает свою необходимость, создавая такие объекты, как здание Института физики, подземная сейсмическая лаборатория Института геофизики в тоннельном проходе в Ботанический сад, Дигомский жилой массив, ливневые коллекторы, участки набережной Куры, геофизическую лабораторию «Цхра Цкаро» в Бакуриани, Ордубадский железнодорожный тоннель в Азербайджане…
А число тбилисцев все не достигает миллиона – 800 тысяч в 1960-е годы. И руководство Грузии идет на хитрость: границы столицы на востоке переносятся за Поничала и Варкетили, а на западе – за Дигоми и ЗаГЭС. Однако это дает «прирост» лишь в 60 тысяч человек. И тогда в Тбилиси решаются на прямой подлог: в Москву отправляется справка о том, что миллионный рубеж перейден. Благодаря высокому авторитету и связям Гоциридзе в союзном министерстве, вопросы финансирования, сроков, выделения лимитов на оборудование и материалы решаются положительно. Но официально – по-прежнему для нужд ГО. И лишь после отстранения Хрущева от власти в 1963-м от Совмина СССР получено «добро» на продолжение строительства метро. Двери  станций первой очереди Тбилисского метрополитена распахиваются в 1966 году.
А еще в активе Виктора Гоциридзе, до 1985 года возглавлявшего «Тбилметрострой», впечатляющий список: автомобильный тоннель под Метехским плато, административное здание метрополитена и железнодорожного почтамта, первые подземные переходы в Тбилиси, комплексы Новоафонской пещеры и санатория в Ликани, всемирно известное винохранилище в Кварели,  железнодорожные и автомобильные тоннели на Рокском и Рикотском перевалах, жилые дома в Боржоми, Бакуриани, Сухуми, Батуми, Цхинвали… Все это, вместе с созданием четвертого в СССР метро (после Москвы, Ленинграда и Киева), оценено звездой Героя Социалистического Труда, Государственной премией СССР, многими  орденами. Но на сегодняшний день, пожалуй, высшая оценка в том, что одна из станций тбилисского метрополитена названа «Гоциридзе».
Эта фамилия значится и в списке Почетных граждан города Дзержинска в Нижегородской области, в советское время – крупнейшего центра химической промышленности. Именно туда в 1930-м приезжает Михаил Гоциридзе, средний брат Иллариона и Виктора. У него за плечами – Тифлисский химико-технологический техникум, опыт работы на химзаводах Москвы и Рязанской области. На секретнейшем заводе N80 имени Свердлова он за 9 лет проходит путь от сменного инженера до  начальника цеха, и в этой должности работает до 1944-го. Дата, важная для оценки его деятельности, потому что в годы войны этот завод, изготовляющий взрывчатые вещества,  «выполнял ответственные задания Государственного комитета обороны, обогатил ассортимент военной продукции, внедрил новые наработки».
Конечно, всех подробностей секретной работы Михаила Давидовича нам не узнать. Но в открытой печати есть сведения о том, что во время войны каждый второй артиллерийский снаряд и каждая третья авиабомба выпущены именно этим заводом, главным инженером которого в 1944-м стал Гоциридзе. Через 9 лет он – уже директор предприятия, при нем прославившегося не только среди военных и горняков. Гоциридзе лично участвует в создании мечты всех тогдашних домохозяек – стиральной машины «Ока». Поначалу она «умела» делать совсем немного операций, но простая конструкция позволяла этой «бочке с мотором» работать без ремонта почти 30 лет! Спрос на совершенствующуюся «Оку» был громадным – за 59 лет было выпущено 10 миллионов машин. И не знали советские домохозяйки, что должны благодарить Михаила Гоциридзе, прозванного коллегами «генералом боеприпасов». А он в 1960-м стал начальником Управления химии Волго-Вятского совнархоза и через пять лет тихо ушел на пенсию…
Вот такие три судьбы… Не правда ли, интересные братья рождаются в крестьянских    семьях Грузии?


Владимир Головин

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 22
Четверг, 27. Февраля 2020