click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Моя жизнь рушится, но этого никто не видит, потому что я человек воспитанный: я все время улыбаюсь. Фредерик Бегбедер
Наследие

МИХАИЛ НЕПРИНЦЕВ

https://i.imgur.com/EOidvdE.jpg

Коренные тбилисцы, дворяне Непринцевы, оставили замечательное наследие не только своему родному городу, но и всей Грузии. Их творения служат людям уже десятки лет и хорошо знакомы многим поколениям. А известность одного из Непринцевых – Юрия – вышла и за пределы его родины. Но прежде чем посмотреть на него поближе, познакомимся с его ближайшими родственниками, прославившими свою фамилию, служа Грузии.
В этом наибольшие заслуги у архитектора Михаила Непринцева. Он родился в 1877-м, через три года после того, как его отец, Николай, был переведен в Тифлис начальником топографического управления Северо-Кавказской железной дороги. Здесь один из лучших картографов империи, кавалер пяти орденов и медали «За Хивинский поход» удостаивается дворянства, женится на местной жительнице Анне Смирновой. Прогуливаясь с ней по Головинскому проспекту или присутствуя на светских приемах, он с гордостью достает золотые карманные часы, лично врученные ему за заслуги Александром II.
Член Императорского Русского Географического Общества и Комиссии по уточнению российско-афганской границы, производитель картографических работ Кавказского военно-топографического отдела Непринцев проводит съемки планов Абастуманского ущелья и его минеральных источников, северного склона Эльбруса, районов Северного Кавказа, крепости Карс с окрестностями… И, как сообщает его служебная характеристика, приобретает «достаточную известность как специалист высокой квалификации». С 1918 года он – в Военно-топографическом отделе Демократической Республики Грузия. Большевики, придя к власти, этого дворянина не трогают – им тоже нужны опытные специалисты.
Сын картографа Михаил, окончив знаменитую 1-ю Тифлисскую классическую гимназию, проявляет «влечение к строительству и архитектуре» и поступает в Петербургский институт гражданских инженеров. Вернувшись в 1902-м в Тифлис, 12 лет работает архитектором в почтово-телеграфном ведомстве, а по совместительству – на строительстве железных дорог Эривань-Джульфа и Карс-Сарыкамыш. А качество его работы таково, что он трижды избирается гласным (членом) Тифлисской городской Думы и входит в Технический совет по земскому, дорожному и гражданскому строительству при канцелярии наместника Кавказа.
Он участвует в работе тифлисских комиссий по постройке Мухранского моста и электрической станции, по устройству Бальнеологического курорта. Проектирует знаменитую Нерсесяновскую армяно-григорианскую семинарию и уникальные жилые дома в районе Сололаки. А при советской власти Михаил Юрьевич от различных комиссий, комитетов, научно-технических и проектных институтов входит в комиссии по разработке нескольких рабочих проектов. Это – Дворец правительства Грузинской ССР, ныне – Парламент (архитектор В. Кокорин), здания «Зари Востока» (сейчас – торговый центр) и Закавказского совета народных комиссаров (впоследствии – ЦК Компартии Грузии, теперь – одна из спецслужб).
«Работая постоянно в столице Грузии, г. Тбилиси, я естественно в своих проектах иду по пути освоения богатого архитектурного наследия грузинского народа и стараюсь добиться национальной, а иногда специфически тбилисской выразительности, применяя переработанные в духе современности мотивы грузинской архитектуры прошлого, в основном на базе классического наследия, как грузинской, так и архитектуры Греции и Рима», – делился заслуженный деятель науки и техники СССР. Он оставил столице еще и здание треста «Чай-Грузия» (там сейчас долгострой гостиницы «Хилтон»), часть ТБИИЖТ – Тбилисского института инженеров железнодорожного транспорта (сейчас – 2-й корпус Грузинского технического университета), жилой дом «Грузнефти»…
А вне Тбилиси – защитный павильон над домиком Сталина и Педагогический институт в Гори, красивейшее здание почтамта в Батуми (сейчас – часть гостиничного комплекса) и целый город, который вначале так и назывался – «Рустави при Закавказском металлургическом заводе», главным архитектором проекта которого он был. Многие приписывают ему и здание цирка над площадью Героев. Но на самом деле этот проект создавал вместе с Владимиром Урушадзе и Степаном Сатунцем его старший сын Николай, ставший заслуженным архитектором Грузинской ССР.
Ну а младший сын Юрий решает стать художником. Оно и понятно: на стенах их небольшой квартиры недалеко от Головинского проспекта – литографии с картин старых мастеров, а большая библиотека заполнена книгами по истории искусства. Больше всего Юре нравится Илья Репин, повзрослев, он напишет: «Репин захватывает своим неповторимым умением предельно выразить через состояния и переживания героев большую мысль, актуальное социальное и философское содержание. И основное в его работах – не эффектный артистичный мазок, не мастеровитость исполнения (при всей своей внешней выразительности они подчас бывают холодными), а большое умное мастерство, подчиненное единой цели: с предельной силой через раскрытие психологического состояния героев выразить основную мысль, идейный замысел. Этим Репин помог мне».
В 42-й трудовой школе Тифлиса, где учится Юра, вопреки официальному названию, особое внимание уделяют не столько трудовым навыкам, сколько искусству и литературе. В ней – собственное «издательство», выпускающее рукописные «книги» в единственном экземпляре, проходят литературные диспуты, собирает зрителей драматический кружок. Кстати, его ведущая актриса Леля, ровесница Непринцева, с годами станет народной артисткой России и трижды лауреатом Сталинской премии Еленой Кузьминой, ее мужьями поочередно будут знаменитые режиссеры Борис Барнет и Михаил Ромм. И вообще, она – настолько неординарная личность, что никак не удержаться от отдельного рассказа о ней в ближайшем номере журнала.
Драмкружок популярен и в других школах, его спектакль «Дворянское гнездо» даже посещает сам народный комиссар просвещения СССР Анатолий Луначарский с женой.  Непринцев не только делает декорации для этого «театра», но и рисует шаржи и карикатуры для всевозможных стенгазет. А с «внеклассным занятием» по литературе ему везет особо – он присутствует на поэтическом вечере, где Владимир Маяковский читает свои стихи и дискутирует с грузинскими поэтами Тицианом Табидзе и Паоло Яшвили.
Первым способности рисовальщика открывает в мальчике художник А. Казакевич, с которым он знакомится во время учебы в школе и который любит повторять: «Искусство – это яд, к которому нет противоядия». Заражается этим «ядом» и Непринцев, у которого в свидетельстве об окончании школы подчеркивается: «Имеет навыки и выдающиеся способности к рисованию. Имеет способности к литературной работе».
Конечно же, после школы он хочет учиться «на художника», но первый блин – комом. В 1925-м Юра проваливается на экзамене в Тифлисскую академию художеств и отправляется в студию при Тифлисском доме Красной Армии. Руководит ею один из наиболее известных художников, работавших в Грузии в первой половине  XX века Борис Фогель. Он сразу замечает в юноше талант графика и помогает ему в выборе основ для работы с натурой, намечает основные направления творческого развития.
Через год 17-летний парень отправляется поступать в очередную Академию художеств, на этот раз – на берега Невы. У него нет ни рекомендаций, ни приглашений, ни каких-либо договоренностей. В кармане – лишь письмо художника Казакевича к вдове давно умершего художника-анималиста Николая Сверчкова, у которой можно снять квартиру. По дороге в Ленинград поезд на несколько часов останавливается в Москве. Но это – ночные часы. И Непринцев, мечтающий посмотреть на исторические места, успевает увидеть лишь Храм Христа Спасителя, который исчезнет через пять лет.
Императорская Академия художеств в Петербурге была ликвидирована и получала в название нелепые аббревиатуры: то – Свомас (Свободные художественные мастерские), то – ПГСХУМ (Петроградские государственные свободные художественно-учебные мастерские). В 1921 году Академия возрождается, и именно в нее пытается поступить Непринцев. Пытается дважды, оба раза неудачно. И идет учиться в частную студию уволенного из Академии исторического живописца и портретиста Василия Савинского.
Тот учит Юрия работать над историческими картинами, осваивать натуру и форму, владеть техникой и живописи, и рисунка. Все это становится основой творчества Непринцева, признававшегося: «В.Е. Савинский дал мне твердые основы художественной грамоты, основную школу в области рисунка, формы и я с благодарностью вспоминаю его в течение всей своей творческой деятельности».  
Учебу в частной студии Юрий сочетает с работой в жанре журнального и газетного рисунка, иллюстрирует литературные произведения в журнале «Резец». Устраивается художником-оформителем в дворцы-музеи Петергофа и Детского (бывшего Царского) Села, зарисовывает интерьеры детской половины Царскосельского Александровского дворца. И лишь в 1990-х годах он расскажет, как смотрел в пустых комнатах расстрелянных царских детей на оставшиеся нетронутыми игрушки, мебель, книги, иконы. И как ощущал незримое присутствие царевен и царевича…
А в Петергофе – два знаменательных момента. Во-первых – знакомство с главным хранителем местных дворцов-музеев Сергеем Гейченко, будущим восстановителем и директором Мемориального музея-заповедника Пушкина «Михайловское». Многие годы их будет связывать крепкая дружба. А во-вторых – встреча со старшим научным сотрудником музеев Мариной Тихомировой. Им предстоит прожить вместе 55 лет…
Непринцев становится художником «Комбината наглядной агитации и пропаганды отдела массовой политико-культпросветработы» Ленсовета, но впервые демонстрирует свои работы в родном Тифлисе, в 1928-м. Публике нравятся все шесть – портреты, натюрморт, пейзаж «Гора Давида».  В следующие два года у него еще пара выставок,  проведенных Обществом имени А.И. Куинджи в залах Академии художеств. Но настоящая известность приходит к нему на необычных выставках в ленинградском Доме художника.
В начале 1930-х годов там проходят встречи с известными людьми, во время которых молодые художники рисуют портреты приглашенных, вывешивают их на всеобщее обозрение, а жюри, состоящее из признанных мастеров, определяет лучших. При этом главные герои вечера могут забрать домой рисунок, который им больше всего понравился. По этому поводу откроем ленинградскую газету «Смена» от 18 февраля 1932 года:
«Встреча художников с лучшими ударниками завода состоялась в Доме художника. Во время встречи был проведен сеанс одновременной зарисовки шести лучших ударников завода… За три часа было изготовлено 84 портрета. Жюри конкурса в составе заслуженного деятеля искусств художника И.И. Бродского, художника Н.Э. Радлова, Докторова и др. и представителей завода во главе с т. Хинейко присудило первую премию художнику Непринцеву, вторую – художнику Беленкову».
С таких вечеров свои портреты, созданные Непринцевым, уносят с собой композитор Дмитрий Шостакович, шведский полярник-гляциолог Альман Ханс, известный питерский артист Яков Малютин (Итин). И именно на этих встречах молодой художник обретает именитого покровителя. На его работы обращает внимание Исаак Бродский. Находящийся в фаворе автор художественной ленинианы и многочисленных портретов советских вождей. Он с 1934 года возглавляет Всероссийскую Академию художеств и предлагает Непринцеву еще раз подать туда заявление. Сразу на третий курс.
Вообще-то, поступить тогда в Академию было практически невозможно. И дело не только в том, что на 14 мест подано 150 заявлений. И не в том, что ход экзаменов берет под свой контроль газета городского комитета компартии «Ленинградская правда». Как и во всех советских вузах, здесь идет поиск «врагов народа» и «контрреволюционных элементов». А дворянское происхождение Непринцева известно, и его отчисляют практически сразу после зачисления.
Но Бродский возмущен таким отношением к своему протеже и заявляет о «невозможности выполнения задач воссоздания советской реалистической школы в искусстве, если будут отчислять таких способных и талантливых учеников, как Ю. Непринцев». И вообще грозит уйти вслед за Юрием. Это возымело действие. А студент Непринцев все в том же 1934-м отправляется в ЗАГС с Мариной Тихомировой, которая потом станет заведовать Сектором музеев Управления культуры Ленгорисполкома и напишет несколько книг по искусству.
Учась в Академии, Юрий пишет много пейзажей, портретов, иллюстраций, учится синтезировать жанровые, архитектурные и пейзажные элементы, строить многофигурные композиции. Он считается одним из самых лучших рисовальщиков, с одинаковым мастерством пишет и маслом, и акварелью, осваивает технику офорта. И начинает осуществлять заветное желание – создавать образ Пушкина и героев его произведений. Именно пушкинскую тематику он выбирает в 1938 году и для дипломной работы.
Но поэта в селе Михайловском он пишет, так и не побывав на месте действия картины – бдительные «органы» не разрешают человеку дворянского происхождения появляться на Псковщине: рядом – граница с враждебной Эстонией. Хотя в 1931-1932 годах Юрий именно в Пскове служил в армии. Приходится работать, как сказали бы сейчас, «дистанционно». Изучаются описания, фотографии, гравюры Михайловского, воспоминания современников. И на защиту диплома Непринцев идет с такой характеристикой от Бродского: «Талантливый рисовальщик и живописец. Чрезвычайно упорный работник. Много работал над композицией».
Картина приносит ему не только диплом с отличием, но и третью премию на Всесоюзной выставке молодых художников. Всесоюзный музей А.С. Пушкина покупает ее и выставляет в музее поэта в Михайловском, откуда она исчезнет во время войны. А Непринцев поступает в аспирантуру и начинает преподавать сразу в двух местах – на кафедре рисунка и в мастерской театрально-декорационной живописи Академии. Главное же для него тогда – картина для аспирантской защиты. Тема ее предложена «сверху» и весьма далека от дипломной – «В.И. Ленин и И.В. Сталин в дни Октября». Попробуй сделать что-то не так…
Но картине этой не суждено появиться в законченном виде. Слово – самому художнику: «После окончания Академии у меня там была аспирантская мастерская, где осталось много начатых работ, стояли холсты, доски, лежали оттиски, разбросанные краски. В июне 1941 года я со всем этим распрощался. Закрывая дверь мастерской, я закрыл двери и в свою юность. Надо было найти место в новой жизни, найти дело. Вместе с другими я подал заявление о зачислении в добровольцы и с группой художников из Союза рыл окопы под Ораниенбаумом». А все связанное с аспирантской картиной погибает во время блокады.
В начале войны Юрий под руководством архитектора Михаила Бенуа участвует в маскировке важнейшего объекта – Балтийского судостроительного завода. А в июле он уже – командир взвода морской пехоты, охраняющего артиллерийский дивизион. Применять оружие ему не приходится, и он «вооружается» карандашом. Ни о каких больших полотнах и не думает, а пишет и пишет зарисовки-портреты своих боевых товарищей, старясь запечатлеть характеры и настроение тех, в чью жизнь вошла война.
В ноябре 1942-го его отзывают в распоряжение Политического управления Балтийского флота. И до конца войны он вместе с другими художниками выпускает сатирические плакаты цикла «Балтийский прожектор». А еще участвует в восьми художественных выставках, в том числе знаменитой Всесоюзной выставке 1942-1943 годов в Москве «Героический фронт и тыл». Жена же его, работающая хранителем оставшихся в блокаде музейных экспонатов Петергофа, из-за блокадной дистрофии и нервного истощения лишается возможности иметь детей. И они воспитывают сына Марины от первого брака.
После войны вместо разрушенной бомбежками квартиры Непринцевым дают пару комнат в бывшей квартире председателя Государственной думы двух созывов Михаила Родзянко. В 1946-м художник снимает военную форму и становится доцентом на кафедре «живопись и композиция» родного вуза, членом Ленинградского Союза художников. На волне успехов пишет картину «Здравствуй, Ленинград!», портрет партизанки Лизы Чайкиной и… понимает, что это – неудачи.
Основной положительный отзыв о картине «Хорошо написана вода…», а о портрете он сам признавался: «В поисках образа героической советской девушки… я не сумел избежать некоторой надуманности композиции и допустил излишнюю театральную эффектность в освещении. Этим я невольно придал простому и мужественному образу Лизы несвойственную ему театральную приподнятость…». Но в 1951 году Непринцев представляет картину, которая приносит ему всенародную известность.
В каждом виде искусства появляются произведения, которые становятся знаковыми для своего времени. Так и происходит с полотном «Отдых после боя». Причем очень многие увидели в ней иллюстрацию к другому знаковому – литературному – произведению тех лет, поэме Александра Твардовского «Василий Теркин». На картине – явный любимец публики, солдат-весельчак, о чем-то «заливающий» пехотинцам, танкистам, разведчикам, которые корчатся от смеха. Ну совсем, как у Твардовского: «Балагуру смотрят в рот,/ Слово ловят жадно./ Хорошо, когда кто врет/ Весело и складно». Тут-то и пригождаются армейские зарисовки, и один из автопортретов – хохочущий солдат с прижатой к щеке рукой сзади и справа от рассказчика.
Репродукции «Отдыха после боя» смотрели со страниц журналов, висели во многих домах, а если кто не знал названия картины, называл ее просто «Василий Теркин». Она очень нравится первейшему художественному критику страны – Сталину, и автору рекомендуют выдвинуть свою работу на соискание Сталинской премии. Соответствующий комитет представляет «Отдых после боя» к премии III степени. Но вождь накладывает резолюцию: «Непринцеву – Премию I степени!», вычеркнув фамилии остальных кандидатов… А теперь слово – рядовому ленинградцу Владимиру Байкову:
«В нашей коммунальной квартире, в которой мы жили с 1945 по 1955 гг. было семь комнат. Две из них занимал с семьей известный впоследствии советский художник Юрий Михайлович Непринцев. Написав в 1951 году картину «Отдых после боя»… Юрий Михайлович получил за нее Сталинскую премию первой степени – 100 тысяч рублей…  Будучи человеком широкой души, Юрий Михайлович отметил свою премию с соседями. Были приглашены все жильцы вместе с детьми. В течение недели он за свой счет установил в квартире ванную с дровяной колонкой… В течение двух недель Непринцеву с семьей по личному указанию Сталина была предоставлена пятикомнатная отдельная квартира в районе «Электросилы»… со студией: расположенная на последнем этаже шестиэтажного здания она имела «фонарь», т.е. стеклянный потолок и огромную стеклянную стену.
Его жена, портрет которой выполненный им висит в Третьяковке, говорила по телефону, висевшему у нас в коридоре так: «Теперь будем жить верхом на «Электросиле»… А про студию с дневным светом она объясняла своим знакомым по телефону: «Теперь Юрка сможет прямо с утра в одних трусах шедевры писать».
У нас до сих пор висит на стене подаренная им репродукция картины «Отдых после боя» с дарственной надписью: «Полине Осиповне и Дмитрию Ивановичу Байковым, а также Вове и Саше от соседа-автора. Л.с.п. Ю. Непринцев. 08.04.52» Эту репродукцию мы, окантовав рамкой и стеклом, повесили на стену…  Правда, будучи у нас в гостях, один знакомый, внимательно рассмотрев автограф художника, посоветовал картину со стены убрать. Ведь в сокращении «Л.с.п.» означавшем: «Лауреат Сталинской премии» буква «с» была не заглавной и это значило, что имя «Сталин» было написано с маленькой буквы!»
Вообще-то, картину эту Непринцев пишет…трижды. В 1953-м он узнает из газет, что «душевно выстраданный» им первый вариант Сталин подарил на 60-летие китайскому лидеру Мао Цзэдуну. На следующий год по личному заданию вождя делается второй вариант – для Кавалергардского зала московского Кремля. А в 1955 году пишется и третий авторский вариант – по заказу Третьяковской галереи, для постоянной экспозиции.
После Сталинской премии, как говорится, пошло-поехало. За десять с небольшим лет Юрий Михайлович становится профессором и руководителем мастерской станковой живописи в Институте имени Репина, депутатом Ленинградского облсовета, заслуженным деятелем искусств РСФСР, народным художником России и СССР... И все время пишет и выставляется.
Среди более 300 его работ потрясает серия офортов, названная «Ленинградцы». С 17-ти графических листов дышат время и драматизм, смотрят образы блокадников, зарисованные прямо с натуры. Непринцев участвует почти в ста выставках, много работает в книжной иллюстрации, а наиболее удачными для себя считает портреты. Потому что пишет только тех, кого хорошо знает: академика Дмитрия Лихачева, народного художника СССР Учу Джапаридзе, писателя Александра Крона, архитектора Евгения Левинсона, актера Александра Бениаминова и, конечно, свою жену Марину.
Вместе с ней Юрий Михайлович – в центре жизни художественной элиты страны. Их на самом высоком официальном уровне принимают в Голландии, Италии, Франции, Бельгии, Финляндии, Австрии, Турции, странах Восточной Европы. Оттуда привозятся рисунки и наброски.  Супруги знакомятся с Любовью Орловой, Фаиной Раневской, Михаилом Ульяновым… А это – из статьи в журнале «Огонек» за 1967 год: «Мы назовем несколько имен – Толубеев и Смоктуновский, Соловьев-Седой и Дзержинский, Аникушин и Непринцев, Колпакова и Соловьев, Петров и Моисеенко, Козинцев и Иванов, Мравинский и Мимеонов, Товстоногов и Акимов…, – и станет светло от звезд, что светят нынче в небе ленинградского искусства».
А потом настают времена, в которых те же коллеги и критики, что превозносили талант Непринцева, ставят ему в вину «советскую иконопись», последней точкой в которой стал посмертный портрет Сталина, выполненный совместно с Владимиром Серовым. После чего, как вспоминал искусствовед Михаил Герман, на обоих долго «лежала печать избранничества, отчасти и испуга». В 1990-х Непринцеву мстят те, кто, раньше были испуганными, но не были избранными. Его произведения в России почти не покупают, только за границей, а интервью у него берет лишь японское телевидение.
Эти годы – тяжелейшие в жизни Непринцева. На его руках умирает жена, из-за недомогания он работает на полставки, к нему перестают приходить ранее многочисленные гости. На свой 85-летний юбилей, в отличие от былых лет, он получает всего лишь две телеграммы – от президиума Российской Академии художеств и… художников города Череповца. Некоторые СМИ «не замечают» его участия в выставках…
А он, всю жизнь бывший нерелигиозным, неожиданно отправляется к христианским святыням в Иерусалиме и начинает писать картину «Шествие с Голгофы». Всех свидетелей казни Христа он пишет с одного человека – внука Аркадия.
И когда в 1996-м Юрия Михайловича хоронят там, где покоятся питерские знаменитости – на Литераторских мостках Волкова кладбища, газета «Смена», отнюдь не склонная идеализировать советское прошлое, подчеркивает в некрологе: «Никто из друзей, знакомых не может упрекнуть его в лицемерии. Кто-то говорит о трудном характере, кто-то – об упрямстве, но все – о его честности, о трогательной рыцарственности, о смелости в защите своего мнения…».


Владимир Головин

 
ЛЮДВИГ МЛОКОСЕВИЧ

https://i.imgur.com/Gawck88.jpg

Он появился на свет в центре Европы, а прославился, прожив основную часть жизни за две с лишним тысячи километров от родного города. Его отец стал частицей истории Польши, а сам он вошел в историю Грузии. Поселившись на Южном Кавказе, он слегка изменил имя и из Людвика превратился в Людвига. И мы будем звать так человека, о котором известный путешественник и исследователь Африки Василий Юнкер сказал: «Быть на Кавказе и не видеть Млокосевича, все равно, что быть в Риме и не видеть Папы».
Единственного поляка, который в первой половине XIX века стал генералом, не будучи дворянином, звали Францишек Млокосевич. Он был, как говорится, «военной косточкой», о нем можно сказать словами русского офицера Дениса Давыдова, против которого ему довелось воевать: «Я люблю кровавый бой, / Я рожден для службы царской!/ Сабля, водка, конь гусарской, /С вами век мне золотой!». Впрочем, что касается службы царской… Русским царям Францишек присягал не раз и навсегда, а – периодически.
Карьеру он начал в борьбе с ними, когда в 1790-х польские военные нарушили присягу, принесенную еще Екатерине II, и присоединились к участникам войны с Россией. Потом он служит в армии Наполеона, отличается в Испании, защищая от англичан подступы к Гибралтару, получает орден Почетного легиона и становится известен в европейских военных кругах. Затем – война против России в рядах французов, несколько ранений, плен и служба… уже у русских. В Корпусе инвалидов и ветеранов Польского Королевства. Он присягает Александру I, который в 1814-м разрешил вернуться домой полякам, воевавшим на стороне Наполеона.
Через три года он выходит в отставку и 13 лет мирно занимается сельским хозяйством в имении жены. Но начинается польское восстание 1830 года, и 61-летний, болеющий, Млокосевич вновь забывает о присяге и отважно сражается с русскими. А потом, как сообщают справочники, «после падения Варшавы, видя надвигающееся поражение восстания, он попросил об отставке и принял присягу на верность Николаю I». Который, вдобавок, через год дарует ему дворянство Королевства Польского с гербом в честь доблести, проявленной в рядах французов в Испании. Вот такие, как говорят в одном культовом фильме, «высокие, высокие отношения!»
Солдат до мозга костей, для которого все, не связанное с войной, было неинтересно и обременительно, пан Францишек не удовлетворяется тем, что старший из его четырех сыновей – Константин стал гусаром. Он желает, чтобы и младший Людвиг, родившийся в 1831 году, тоже носил военный мундир. А мальчик страстно любит природу: «Варшава или, правильнее, города – мне не нравились.  Я не мог дождаться того счастливого дня, когда родители мои покидали город на лето и брали меня с собою в деревню, где у нас было так хорошо: замечательные сады, оранжереи, теплицы, а вокруг красивые леса, луга и озера». И, чтобы наблюдать, чем и как живут рядом фауна и флора, мальчик создает нечто вроде зверинца, птичника, маленькие пруды с рыбками и садик с цветами:
«Помню отлично, как я брал из разных муравейников, несмотря на боль от укусов, горстями разных муравьев и переносил их в свои кадушки, для наблюдения за их жизнью. Я им готов был сделать все возможное, чтобы им было хорошо у меня. Но мне нравились не одни только муравьи, а вообще все животные и растения… Как только оканчивались мои уроки, я находил самый приятный отдых предаваться своему природному хозяйству. Помню, что эти влечения к природе были не минутными, а длились целые годы».
Увы, отца это увлечение сына не интересует. И в 11 лет мальчика отдают в Брестский Александровский кадетский корпус. Склонный к уединению, увлеченный изучением природы Людвиг оказывается на казарменном положении в суровых стенах бывшего монастыря бернардинцев, в обстановке строгой муштры: «От своего милого хозяйства я попал сразу в суровую тех времен военную обстановку, к которой я чувствовал менее всего призвания. Понятно, что мое прошлое еще красивее рисовалось мне в воспоминаниях и усиливало тоску. Я сознавал, что я испытал страшное насилие, но из опасения быть осужденным, высказать кому-нибудь свои впечатления я не решался: стремления ребенка к природе казались тогда ничтожностью!»
Он не чувствует никакого призванья к военной науке и, хоть как-то протестуя против нахождения в закрытом заведении с жестким режимом, начинает плохо учиться. «И чем более меня упрекали в лености и читали мне нравоучения, тем более я ненавидел учение». При этом никто не задумывается, что происходит с кадетом, который при поступлении в корпус «выдержал экзамен блистательно». Так продолжается, пока в 1845-м не умирает отец-генерал. И юноша «как милость» просит мать забрать его домой, а та не может отказать ему: «Я очутился снова дома, но уже совершенно при других обстоятельствах; мне дали учителей».
Как отличаются домашние занятия с нанятыми матушкой учителями от пережитой атмосферы казенщины и муштры! Никто не мешает заниматься тем, к чему лежит душа – ботаникой, зоологией, минералогией… И французским языком, расширяющим возможности знакомиться с книгами по естественным наукам, мемуарами натуралистов и всевозможными энциклопедиями.
Но в душе ранимой, рефлексирующей натуры на всю жизнь остается травма. Впрочем, в истории с кадетским корпусом находится и определенный плюс. Память о пережитом в Бресте страхе лишиться любимых увлечений по-своему подпитывала исследовательскую неутомимость Людвига. Ведь он, как и Францишек, служил лишь одной идее, шел раз и навсегда избранным путем. Только отец служил уничтожению Жизни, а сын – ее сохранению и процветанию.
А к тому, что Людвиг черпает из книг, прибавляются рассказы людей, приехавших из экзотических для варшавянина и будоражащих воображение мест: «В ту пору в имении моей сестры, стоял мусульманский полк из Кавказа; от знакомых из этого полка я слышал много о Кавказе, о его богатой природе, о местных знаменитых охотах, и под влиянием этих рассказов я возмечтал увидеть этот край. Став совершеннолетним, я осуществил это желание, приехал на Кавказ и поступил в военную службу, но не более как на один год. Между тем, я так увлекся Кавказом, что… этот мой год все еще длится».
Закавказским конно-мусульманским полком, о котором вспоминает Млокосевич,  командовал генерал-тифлисец, князь Давид Бебутов. Ему и его подчиненным было, что рассказать юному натуралисту о природе своих родных мест. Как сын дворянина Людвиг обязан отслужить в армии и для выполнения этого долга он в 22 года выбирает Кавказ. Несколько месяцев уходят на дорогу, и вот он – штабной офицер-подпоручик 5-го Тифлисского гренадерского полка, расквартированного в Лагодехи, на кордонной линии с лезгинами. Здесь – граница, отделяющая Грузию от Дагестана, подчиняющегося Шамилю.
Место это живописно, но жизнь в нем – скучна и однообразна. В густом лесу – с десяток разрозненных зданий: казарма, склады, лазарет, жилье офицеров, генеральский дом, православная церковь, католическая часовня… Типичное место размещения небольшого резервного гарнизона, который должен был устремиться туда, где неожиданно появляются горцы. Здешняя природа зачаровывает Людвига, и он часами бродит по окрестностям, презрев опасность появления лазутчиков Шамиля.
Вообще же, крупные схватки на этой линии нечасты, полк поднимается по тревоге лишь, когда горцы пытаются ночью пересечь кордон. Но время от времени отправляются экспедиции на дагестанскую территорию для устрашения противника. Млокосевич не может не участвовать в них, хотя категорически выступает против человекоубийства: «Сначала я участвовал неоднократно в экспедициях против горцев; новые местности, до которых так трудно было добраться, крайне меня интересовали; на горцев я смотрел не столько как на врага, а, скорее, как на любопытный, тоже принадлежащий к зоологии, экземпляр…».
Такое отношение к войне не скроешь в замкнутом военном кругу. По мере того, как окружающие понимают, что кровопролитие ему чуждо, трещина в отношениях с частью офицеров становится все шире. Сослуживцы просто не в состоянии понять, почему сын боевого генерала, чтобы не стрелять в людей, соглашается пасти полковых лошадей, заготовлять дрова, добывать дичь для кухни, заниматься другими «тыловыми работами». Впрочем, неприязнь к поручику рождают и другие факторы.
В полку немало кубанских казаков, которые помнят, как в Запорожской Сечи их не такие уж далекие предки насмерть бились с исконными врагами – поляками. И Млокосевич воспринимается ими как «лях». Невзлюбили его и солдаты из разжалованных за различные прегрешения и высланных на Кавказ офицеров. К тому же, все помнят, как некоторые поляки, сосланные за участие в антирусском восстании, перебегали к горцам, Так что, на Млокосевиче, как и на каждом его соплеменнике, лежит негласное клеймо потенциального дезертира.
Вот и получается, что не такой, как все, тихий, мечтательный поляк-пацифист не становится «своим среди своих». И в замкнутом мирке небольшого гарнизона быстро оказывается в центре недоброжелательства, даже интриг. Но, не скрывая своих взглядов, он идет все дальше, затронув святое для офицерства всех стран – охоту:
«Вначале я сделался здесь также страстным охотником, но всякий раз, когда от моего выстрела падал раненый олень или красивый фазан и мне приходилось добивать страдающее по моей вине животное, я испытывал неприятное чувство; также постоянные во всякое время года охоты и убийство зверя целыми массами, которые часто не поедались и портились, все это возбудило во мне вопрос: есть ли необходимость в этих убийствах? Охота – достоинство или недостаток?
И я пришел к заключению, что охота, не думающая о сбережении зверя, есть страсть, и, как всякая страсть, она глушит в нас силу здравого рассудка; но страсть к курению, пьянству, к опиуму приносит вред лично нам, тогда, как усиленное и бесцельное уничтожение зверя и полезных птиц производит громадный ущерб в экономии природы и даст, хотя незаметным образом для большинства, весьма печальные результаты впоследствии. Кроме того, я пришел к заключению, что вообще жизнь красивее смерти, и я себя убедил оставить навсегда охоту и с тех пор сделался горячим защитником жизни».
В общем, назревает конфликт с сослуживцами. И военная служба Людвига вполне могла бы иметь какой-нибудь печальный исход, если бы не спасительное поручение командования: разбить полковой сад. Лучшего применения его природным наклонностям не найти! Он никогда не забывал отраду своего детства – прудики и маленькие клумбы, цветники и огородики. А теперь все это предстояло создать в больших размерах, на 50-ти гектарах, выделенных в южной части Лагодехи. Причем, «сверху», не дали регламентирующих указаний, только лишь общие пожелания. И подпоручик Млокосевич принимается за дело.
На пустыре за казармами американские секвойи поселяются рядом с японскими живыми ископаемыми гинкго, несколько видов азиатских магнолий – с декоративными тропическими лианами, черноморские кипарисы с березовой рощей, неведомые в этих краях хвойные таксодиумы – с привычными для Южного Кавказа дубами, липами, грецкими орехами, грабами, каштанами. Пруды, созданные для водных растений, украшены искусственными водопадами… Вдобавок ко всему Людвиг раздает местным жителям саженцы, в первую очередь – фруктовые и декоративные.
И весь этот уникальный дендрарий испещрен причудливыми освещенными дорожками и тенистыми аллеями, на которых –  увитые плющом беседки и уютные садовые скамейки. Так начинается история культурных лесонасаждений в Кахети. Но это – с точки зрения специалистов-дендрологов. А для жителей Лагодехи и расквартированных там военных творение Млокосевича становится замечательным городским парком. Там играет полковой оркестр, под который по аллеям прогуливаются господа-офицеры с дамами и местная почтенная публика в модных нарядах.
Высокое командование признает этот парк лучшим среди полковых во всей Кавказской армии. Имя его создателя становится известным далеко за пределами Кахети. И эта слава сослужила плохую службу Млокосевичу – напомнила о нем его недоброжелателям. Снова начинаются демонстративные выпады, наветы, отчуждение от сослуживцев – своим в среде офицеров-рубак он так и не стал. Такая жизнь становится невыносимой, и Людвиг в 1861 году подает в отставку. Он носил мундир 8 лет.
Можно уехать в родную Польшу, в любой город Европы или Российской империи, а он выбирает Персию. По его словам, «лечить измученную людьми душу», «искать забвенья». По жарким просторам этой страны он доходит аж до пакистанской провинции Белуджистан, от персидской границы, тянущейся к Аравийскому морю. Наблюдает за жизнью тамошних животных и птиц, учит у местных жителей их языки, собирает не только гербарии, но и семена, плоды, корни диковинных растений. Но в сердце его навсегда поселился Южный Кавказ, он тоскует по живописнейшим окрестностям Лагодехи. И через два года решает вернуться.
Увы, сделать это не удается. На российской границе Млокосевича арестовывают. Из-за доноса (как оказалось позже, ложного) о его участии в подрывной деятельности. Дело в том, что в 1863 году вспыхнули сразу два антиправительственных восстания. Одно в очередной раз подняли поляки, второе – лезгины, в Закатальском округе по соседству с Лагодехи. И власти, заподозрив в подстрекательстве поляков, стали арестовывать тех из них, кто, живя на Кавказе, имел дружеские отношения с горцами. И в первых рядах подозреваемых оказывается Млокосевич, не скрывавший, что во время прогулок заимел «запретных друзей». Все, собранное им в путешествии, конфискуется и исчезает навсегда.
Суд приговаривает Людвига Францевича к шестилетней административной ссылке, то есть, под тайный надзор полиции в Воронежскую губернию. Сам он, не вдаваясь в подробности, говорил, что жилось там очень трудно, зарабатывать удавалось охотой. Так продолжалось четыре года, потом его досрочно освобождают и отправляют в Варшаву. Но и там, на родине, он опять тоскует по зеленым ущельям, стремительным рекам и густым лесам Кахети. Тогда на помощь приходит сестра Хелена. Выйдя замуж за графа Микорского, она оказывается в высших сферах Царства Польского, говорят, что сам Фредерик Шопен посвящает ей Мазурку соль мажор.
И когда она просит Александра II разрешить ее брату добровольно уехать туда, куда поляков ссылают, император не видит причин для отказа. В Лагодехи Людвиг привозит из Воронежа жену Анну, она – из обедневшего украинского дворянского рода. С ними – уже пятеро детей, мал мала меньше. В жизни Млокосевича чувствуется влияние Жан-Жака Руссо и Льва Толстого. Дворянин и зимой ходит босым, словно крестьянин, выращивает овощи, фрукты, виноград, табак, разводит пчел и шелкопряд… И круглый год купается в ледяной горной реке.
То, чем он занимается, определено заранее: «С 1867 года, как только тяжелые обстоятельства моей жизни прояснились, я себе дал задачу – найти такое подходящее занятие, которое никому не приносило бы вреда, а, по возможности, одну пользу, и при котором человек чувствовал бы себя менее зависимым. Сознание мне указало, что собирание различных предметов естествознания и вообще для ученых мира есть труд, более подходящий под сказанные условия, и пора детской наклонности воскресла во мне с новой силой; с тех пор я усердно предался этому занятию и имел счастливые случаи представить нашим ученым на разработку новые зоологические экземпляры, получившие довольно громкую известность».
На жизнь тратится не только материнское наследство, но и вознаграждение за поставки образцов лагодехской флоры и фауны в Европу. В частные и музейные коллекции. Это и есть «собирание различных предметов естествознания и вообще для ученых мира». Ежегодно он уходит в дальние экспедиции по Восточной и Западной Грузии, Аджарии, Азербайджану, Армении и по зарубежным Турции и Персии.
Их итоги – обширные гербарии, коллекции насекомых, чучела, саженцы и семена. А главное – масса научных открытий, самые сенсационные среди которых – кавказские тетерев с саламандрой и эльдарская сосна. Млокосевичу покоряются и несколько высочайших вершин Южного Кавказа и Малой Армении. Ясно, что при такой жизни не остается времени для того, чтобы прокормить семью работой на земле. Так что и потом, когда Людвиг почти 20 лет работает лесничим, семью кормят результаты экспедиций. Они посылаются в крупные города, и приносят ему хоть какие-то деньги и большую известность.  
С этим удивительным человеком, в быту отказавшимся от многих благ цивилизации, переписываются и получают от него посылки виднейшие ученые того времени. Географ Петр Семенов-Тян-Шанский, его французский коллега Элизе Реклю, зоолог Владислав Тачановский, энтомолог Антон Вага и ботаник Болеслав Гриневецкий из Польши, российские дендролог и лесовод Яков Медведев, энтомологи Гуго Христоф, Эмилия Мирам и Максимилиан Шодуар… Млокосевича, не имеющего никакого специального образования, называют своим учителем председатель Всероссийского союза лесоводов, управляющий Боржомским имением Павел Виноградов-Никитин и сын Кавказского наместника, внук Николая I, ботаник, великий князь Николай Михайлович.
На окраине поселка, у горной реки перед входом в ущелье, ведущем к Дагестану, появляется одноэтажный деревянный дом Млокосевичей. Отец многочисленного семейства – у него одиннадцать (!) детей –  помимо многочисленных служебных обязанностей, успевает и лечить раненых зверей, и одомашнивать диких птиц, и вести метеорологические наблюдения, и пытаться победить малярию, и изучать причины наводнений… Да еще выписывает и штудирует научные журналы и книги, Он продолжает начатые еще в Тифлисском полку опыты по разведению новых для этих мест маслин, чая, цитрусов, пробкового и железного деревьев, бамбука, джута… И рядом с домом разбивает ботанический сад, в котором его детям прививается  любовь к природе.
О том, как жила эта семья, где царили взаимоуважение и равноправие, трудолюбие и бескорыстие, вспоминал гостивший в ней научный сотрудник Ботанического сада Императорского Юрьевского университета Болеслав Гриневецкий: «Среди собравшейся за столом семьи бегали собачки, по плечам и столу прыгали прирученные птицы, а одна из прирученных галок, передразнивая младшего сынка, орала время от времени «Папаша!». Если кто из собеседников хотел напиться воды, то брал со стола кувшин или стакан и шел к подножью большой липы, откуда пробивался источник чистой воды. Если хотел кто-то умыться или помыть руки, то направлялся к берегу потока, куда все мужчины ходили каждое утро. Над другим ручьем, огибающим домовладение, было специальное место, предназначенное для женщин. Со смехом, хозяин мне рассказывал, что как-то его барышни прибежали с криком и полураздетые: на то место, где они обычно купались, явился медведь – попить воды».
У Млокосевича постоянно – гости из научного мира. Всем интересно увидеть, чему посвятил свою жизнь дворянин, ставший крестьянином и двигающий науку. Ведь этот человек, добровольно заточивший себя в глуши, удостоен и Большой Золотой медали Парижского общества акклиматизации и Серебряной медали Императорского Русского Географического Общества, и звания члена-корреспондента Зоологического музея при Императорской Академии наук в Санкт-Петербурге. Ведь он открыл почти шесть десятков (!) видов растительного и животного миров, и многие из них носят его имя. А еще этот «крестьянин» опубликовал около 50 научных работ о природе Кавказа.  
Но Людвиг Францевич, стремится не только как можно шире знакомить ученых с этой природой.  Он буквально кричит на весь научный мир о том, что может погибнуть главное открытие его жизни – уникальные живность и растительность Лагодехского ущелья. О том, что необходимо спасать единственное на Кавказе место, где растения еще доледникового периода сосуществуют и с эндемиками (растущими только на этой территории), и с типичными для всего кахетинского региона. Из-за неразумной, нерегулируемой деятельности человека там исчезают звери и птицы, вырубаются и выгорают леса, меняется климат.
Он призывает видных ученых помочь организовать на границе Грузии и Дагестана «строго заповедные участки». Вот, например, что он пишет главному в стране авторитету по зоологии, непременному секретарю Российской академии наук, действительному статскому советнику, члену многих зарубежных обществ естествоиспытателей Александру Штрауху: «Я здешний старожил и вижу, что делается, помню, что было, знаю, что есть и представляю, что будет. Я вижу грустную картину скорого будущего, как здешние оазисы редчайшей жизни превратятся в скучнейшие пустыни и целые страницы интереснейшей зоологии погибнут для потомства навсегда».
Между тем, как и в армейской молодости, Людвиг Францевич, не похожий на живущих рядом людей, вызывает у них недоумение и злобу. Люди эти – бывшие офицеры и солдаты, которые, выйдя в отставку, осели в Лагодехи.  Им непонятно, почему этот странный человек, невенчанный, сам обучающий своих детей дома, а не в школе, противопоставляет общению с людьми какие-то приборы, домашний зверинец, составление гербариев, непонятные записи в толстых тетрадях… Не такой как все? – Так получи! И неприятие со стороны озлобленных обывателей выливается в трагедии. Младшую дочь, 17-летнюю Люсю изнасиловали и убили в лесу недалеко от дома. Позже убили и жену Анну…
Вообще, трагическая судьба у еще четверых детей этой семьи. Виктор, как и отец, работавший лесничим, в 1922-м сорвался в пропасть, и говорят, что к тому «приложили руку» браконьеры. Биологи Леонид и Владимир расстреляны в 1937-м, этнограф и художница Анна скончалась от рака в Ленинградскую блокаду. Успев, правда, в начале ХХ века помочь отцу в борьбе за спасение уникального ущелья вместе с научным сотрудником Тифлисского ботанического сада Дмитрием Сосновским и профессором Юрьевского университета, географом и флористом Николаем Кузнецовым. А вот дочь Юлия стала первой в мире женщиной, покорившей Большой Арарат.
Всего три года не дожил Млокосевич до апреля 1912-го, когда Лагодехское и соседнее с ним Анцальское (ныне – Шромское) ущелья объединились в государственный заповедник площадью 3.500 гектаров. А в 1915-м на заседании Русского энтомологического общества в Петрограде Семенов-Тян-Шанский подвел черту под вопросом о новом заповеднике в Грузии: «Знакомством с Лагодехским ущельем и зоологи, и ботаники обязаны главным образом семье покойного Л.Ф. Млокосевича».
И еще нельзя не вспомнить, что с горцами, по землям которых Млокосевич ходил в экспедиции, никаких конфликтов у него не было. Он приносил им подарки, разрешал им зимой пасти овец вдоль реки Алазани, помогал лечить заболевших, фотографировал их свадьбы. Словом, был своим человеком. Аварцы звали его «Старшилесничи», думая, что это – имя, и образовав его от должности старшего лесничего. Млокосевич умер от болезни во время экспедиции 1909 года в своей палатке, недалеко от аула Чорода. Жители которого старались ему помочь, а потом проводили в последний путь в Лагодехи. На месте смерти «Старшилесничи» они поставили каменную плиту.  
И, наконец, о том, что необходимо знать и запомнить. Слово – биографу Млокосевича, уроженцу Лагодехи, автору сайта об этом городе Петру Згонникову: «В последнее время часто приходится слышать, что основателем Лагодехского заповедника был Людвиг Млокосевич. Это не так, это заблуждение. Частное лицо не может учредить государственное образование, учредителем чего бы то ни было государственного (банка, театра, университета, заповедника) может быть только государство. Можно понять простых людей, которые десятки раз слыша имя Млокосевича в контексте создания Лагодехского заповедника, ошибочно полагают, будто Млокосевич его и основал. Но, к сожалению, встречаются серьезные издания, как, к примеру книга «Лучше знать друг друга», автор которой М. Айдинов повторяет эту нелепость, не задаваясь вопросом, каким это образом частное лицо, человек, умерший в 1909 году, мог спустя 4 года после смерти объявить 3.500 гектаров государственных земель заповедными».
Реальная заслуга Людвига Францевича в том, что он первым сделал немало замечательных дел: стал изучать Лагодехское ущелье, открыл его ценность для науки, заинтересовал им ученых и поднял вопрос о создании заповедника. Вот за это наука и благодарна человеку, у которого была не такая уж счастливая судьба, но который сказал: «Когда собираю растения, я не могу себя чувствовать несчастным».


Владимир ГОЛОВИН

 
КНЯЗЬ ГЕОРГИЙ МАЧАБЕЛИ

https://i.imgur.com/ktFIopL.jpg

Грузинские князья обретали широкую известность по самым различным причинам. Знаменитыми их делали воинская удаль и любовные похождения, благотворительность и успехи в виноделии, размашистые кутежи и страсть к авантюрам… Князь Георгий Михайлович Мачабели был и политиком, и дипломатом, и ученым, а прославился как… парфюмер. И стал успешным полпредом Грузии в этой отрасли изысков с огромной конкуренцией, создав духи, которые уже 95 лет не перестают восхищать мир.
Родился он в 1885-м в семье, которую знала и уважала вся Грузия. Отец, Михаил Мачабели, выпускник юридического факультета Петербургского университета, на берегах Невы работал адвокатом, в Грузии – присяжным поверенным, возглавлял Наблюдательный комитет по управлению имениями Самачабло. И дружил с Ильей Чавчавадзе, с другими видными писателями и общественными деятелями Грузии того времени. Его младший брат Иванэ – выдающийся писатель, журналист и по сей день считается одним из лучших переводчиков Шекспира.
Юный князь Георгий, конечно же, учился в привилегированных заведениях. На родине – в Тифлисской грузинской дворянской гимназии, той самой, в стенах которой сегодня разместился первый корпус Тбилисского государственного университета имени М. Джавахишвили. А за границей – в старейшем из четырех берлинских вузов, Королевском университете Фридриха Вильгельма, принимавшем в основном аристократическую молодежь. Сейчас он носит имя Гумбольдта. Профессия маркшейдера (горного инженера), полученная там, Мачабели так и не пригодилась. Но зато в университете он делает первые шаги в политику, которая станет играть большую роль в его жизни. И еще – шаг к тому, что впоследствии принесет ему всемирную известность.
Вместе с еще несколькими студентами-земляками Георгий создает в Берлине «Комитет независимости Грузии», выдвинувший идею восстановления на родине монархии при обязательной поддержке Германии. И (дело молодое!) на одном из заседаний комитета «приударяет» за симпатичной барышней, заявив ей, что безошибочно запоминает запахи. Та предлагает доказать это, и Георгий, прихватив ее перчатку, через несколько дней приносит духи, аромат которых неотличим от тех, что использует фрейлен. Для такого эффекта флиртующий князь с помощью профессора изучил производство и смешивание эфирных масел.
После окончания учебы – путешествия по Европе, и в Швеции Георгий встречает единственную любовь своей жизни – известную итальянскую актрису театра и немого кино со звучным именем Элеонора Эрна Сесилия Гилли. Но все зовут ее просто Норина, а популярность она получила под псевдонимом Мария Карми. Она – жена немецкого драматурга Карла Фольмеллера и прославилась в его пьесах, поставленных режиссером-новатором Максом Рейнхардтом. Сейчас-то его новаторство стало обычным делом: вращающаяся сцена, отказ от рампы, разделяющей публику и актеров, перенос действия в зрительный зал…
Рейнхард около двух лет ищет исполнительницу роли Мадонны в постановке пантомимы «Чудо» по Фольмеллеру и, наконец, останавливает выбор на своей ученице Норине. После этого ее карьера быстрыми темпами идет к пику, она снимается в экранизациях пьес мужа и в комедиях. Но появляется грузинский князь младше ее на пять лет, и актриса отдает ему руку и сердце, разведясь с мужем-знаменитостью.
На политической арене Мачабели продолжает бороться за выход своей страны из Российской империи, надеясь на помощь Германии. Он – один из лидеров продолжающего действовать в Берлине «Комитета независимости Грузии», по  его инициативе в Турции из добровольцев, находившихся в лагере для военнопленных, создан грузинский легион, во  время Первой мировой войны он трижды привозит на немецких подводных лодках из Турции оружие для борьбы с самодержавием, ведет переговоры с политическими группами и на родине, и на Северном Кавказе.
А летом 1918-го он отправляется в Берлин в составе дипломатической миссии для ускорения признания независимости Грузии и заключения политических соглашений с германским правительством. Делегация встречается с министром иностранных дел Рихардом фон Кюльманом и представителями фракций парламента, активно участвует в создании смешанного немецко-грузинского общества по разведке и использованию природных богатств Грузии. Она добивается договоров с немецкими предпринимателями о создании акционерных обществ по эксплуатации чиатурских марганцевых рудников, железной дороги Чиатура-Поти и Потийского порта. А еще – гарантии группы немецких банков о выдаче грузинскому правительству займа в 54 миллиона марок.
Делегации передают желание кайзера о восстановлении монархии в Грузии: «Вильгельм сказал, что, как ему помнится с детства, отец его, будучи наследником трона, принимал участие в церемониале бракосочетания Александра III, где увидел королеву Грузии, головной убор которой украшали узоры, напоминающие орнамент башен римских замков. Память императора и романтичность его мыслей весьма примечательны! Как вам нравится корона Грузии?» Князю Георгию это, как говорится, бальзам на душу. Он мечтает восстановить грузинскую монархию, породнившись с германским правящим домом. А конкретно – выдав грузинскую княжну, например, из рода Мачабели замуж за принца Иоахима, младшего сына кайзера Вильгельма II.
Но политический договор так и не был подписан из-за ухудшения положения германских войск на фронтах и надвигавшейся революции. А министр фон Кюльман заявил: «Грузинское государство, с которым у нас установились дружеские взаимоотношения, мы признали де-факто... Мы желаем Грузинскому государству, его мужественному народу и богатой стране счастливого будущего и готовы ради этого установить дружественные отношения между Грузией и Германией». Одно из крупнейших государств Европы – Германия пообещала стать гарантом независимости Грузии и потребовала от Турции признать эту страну в ее исторических границах.
По возвращении в Тифлис – новое поручение на дипломатическом поприще – ни больше ни меньше – должность полномочного посла Грузии в Италии. Князь занимает ее до 1921 года, пока Советская Россия не вторгается в пределы его родины. И после того, как независимая Грузия перестает существовать, супруги Мачабели уезжают в США. Там Георгий вынужден поставить крест на политической карьере, как тысячи других эмигрантов, попытать силы в бизнесе. И в доме №545 на нью-йоркской Мэдисон-авеню открывается небольшой антикварный магазин, с предметами русской старины.
Называется он, как знаменитый роман Стендаля – «Красное и черное». Это интерпретируется так: красное – напоминание об аристократическом происхождении Мачабели, черное – символ религиозного сюжета пьесы «Чудо», в которой Норина Гилли дебютировала в 1911 году в принесшей ей славу роли Мадонны. Этот спектакль в 1923-м возрождается и в Нью-Йорке, а затем с Бродвея отправляется в турне: Детройт, Милуоки, Даллас. В нью-йоркской версии Норина играет через вечер, чередуясь с другой знаменитой красавицей Дайаной Купер, урожденной английской леди  Маннерс. И в 1924-м князь, вспомнив берлинскую молодость, создает специально для жены духи, одноименные с этой пьесой, в которой она сыграла более тысячи раз.
Наверное, после этого и вспыхивает в нем увлечение экспериментами с ароматными жидкостями. Поначалу свои парфюмерные фантазии он посвящает только жене, потом воплощает их для друзей, затем – для более широкого круга знакомых. И супруги понимают: это хобби можно (и нужно!) превратить в бизнес. Так что в 1926-м, через два года после ароматного подарка Норине, к 10-летию свадьбы они одалживают 4.000 долларов и открывают парфюмерную компанию «Принц Мачабели» («князь» переводится на английский как «принц»).
Цех размещается в подвале антикварного магазина, а работающие в нем становятся… живой рекламой. Дело в том, что Георгий дает работу эмигрантам из знатных семей, которые занимаются и розливом, и упаковкой, и доставкой духов. А в Нью-Йорке, прямо скажем, не так уж часто заказанный товар на дом доставляют люди с истинно аристократическими манерами. Ну а сам этот товар поражает неординарностью и изысканностью.
Флаконы для парфюма разработаны Нориной, они имеют форму короны с княжеского герба, пробкой служит крест с царской державы. Эту идею воплощает земляк ее мужа, специалист стекольного производства Джордж Коби (Кобахидзе), считающийся первым грузином-миллионером. И надо признать, что такого никто никогда не видел. Хотя Мачабели были не единственными, использовавшими для оформления духов княжескую корону. Она была и на продукции модного дома IRFE, основанного Ириной и Феликсом Юсуповыми. Теми самыми, в доме которых был убит Григорий Распутин. Но у них корона служила только логотипом, а форма флакона была традиционной.
Первые три вида духов Георгий посвящает жене: «Принцесса Норина», «Царица Грузии» и «Аве Мария». Начав распространение своего парфюма с эмигрантской элиты, князь уверенно завоевывает и, говоря по-современному, сегмент богатых американок. И, правильно почувствовав модные тенденции того времени, добавляет в оформление флаконов яркие краски, использует цветное стекло с золочением. И еще делает четко продуманные маркетинговые ходы. Так, в 1930-х годах журнал New Yorker информирует всех, что «принц Мачабели» строго контролирует места, где будут продаваться его духи. И отказывается поставлять их нескольким магазинам, потому что там «социальный тон не соответствовал стандартам».
Георгий убеждает встреченных богатых дам, что парфюм, которым они пользуются, не соответствует их имиджу, и присылает им свою продукцию. Он не гнушается сам стоять за прилавком, на котором, помимо духов – уже и изготовленные его компанией косметика и мыло. Его осанка, манера поведения и визитная карточка с вытисненным семейным гербом производят огромное впечатление на американцев, отроду не видевших живого принца. А в прессу идут сообщения о том, что создание ароматов является частью его родной культуры, и что каждая благородная семья на его родине имела эфирные масла, созданные специально для нее.
И еще интересная деталь – так называемая косвенная реклама. На видных местах флаконов «Принц Мачабели» никогда не писались названия духов и компании-производителя. Их можно прочитать только перевернув флакон, на его донышке.  Подразумевается, что одной только формы короны уже должно было быть достаточно, чтобы покупатель понял, с какой фирмой он имеет дело. А фирма эта между тем достигает полумиллионного годового дохода, и ее лаборатория перебирается в отдельные помещения на 56-й улице.
До этого американцы импортировали парфюм из Франции или пользовались всевозможными местными подделками. Так что можно понять, почему компания Мачабели царствует на американском рынке, заложив основу для парфюмерного производства в Штатах. В 1920-30-е годы она входит в пятерку самых значительных корпораций США и без последствий переносит разорительную Великую депрессию. Князь даже распространяет свое производство не где-нибудь, а в самой Франции, и его парижский салон считался эталоном изысканного вкуса и роскошного дизайна.
Грузинский князь оказывается весьма плодовитым парфюмером – за десять лет под маркой «Принц Мачабели» появляются около 30 ароматов. И все они отражают требования времени, тенденции в моде и искусстве. Так появляются духи, посвященные американской оперной певице и актрисе Грейс Мур. Она находится в зените славы, подписывает очень выгодный контракт с киностудией «Коламбиа пикчерс», в 1935 году номинируется на «Оскара» за лучшую женскую роль в фильме «Одна ночь любви».
Мачабели признавался, что вообще-то он создает духи для аристократов, но мисс Мур выступает так, что он создал «аромат, такой же веселый и ослепительный». Специалисты описывают этот аромат как «богатый, пряный, дразнящий, сводящий с ума» и даже «женственный с намеком на лисий темперамент». Говорят, князь мог знать, когда Мур в 1923 году пела в музыкальном ревю песню «Апельсиновая роща в Калифорнии», в зале театра распыляли духи с ароматом апельсиновых цветов. И поэтому в составе духов появился один из самых эффектных ингредиентов – флердоранж.
Еще одной вдохновительницей Мачабели стала легенда мирового кинематографа, ведущая актриса Голливуда на протяжении 60 лет, Кэтрин Хепберн, четырежды удостоенная «Оскара» – больше, чем кто-либо в истории. Говорят, что с князем Георгием ее связывали романтические отношения. А сам он так объясняет появление новых духов: однажды ехал в машине с «величайшей звездой всех времен», и она вспомнила, что ее спутник разработал парфюм специально для Грейс Мур. Пришлось пообещать, что он «тщательно изучит ее личность и специально для нее создаст новый аромат». Обещание исполняется под названием «Екатерина Великая». На рекламе фотография Хепберн соседствует с портретом Екатерины II!
Еще одно название, необычное не только для американцев, но и для русских эмигрантов, имеет выпущенный «Принцем Мачабели» гель для тела «Абано». Это могут понять только приехавшие из Грузии – оно переводится как «баня». Затем «урок грузинского» продолжается. Князь создает солнцезащитный крем «Тан-бат». Второе слово англоязычным понятно, оно означает «ванна». А вот первое слово – от грузинского «тани» (тело). Гель в сочетании с кремом пользовались популярностью на протяжении всего ХХ века. А одеколон, гель, ароматизированное масло для ванн, объединенные серией «Абано», широко рекламируются и сегодня.
Славился Мачабели и цветочными ароматами, выпуская духи «Королевская фиалка», «Сирень», «Королевская гардения», «Грузинская гвоздика» и «Ландыш». Восточные ароматы оживают в «Арабике» и «Принцессе Индии». Не отстает он и от моды на амбру – воскоподобный продукт жизнедеятельности кашалотов. Но без пышных прилагательных князь уже не может. Поэтому эта его экзотика называется «Королевская амбра».
Интересно познакомиться с тем, как специалисты-знатоки парфюмерии «по косточкам» разбирают творения князя Георгия. Хотя бы на примере духов «Песня ветра». Итак: «Ошеломляют своей яркостью и цветочным буйством, парфюм очень красив и имеют хорошую стойкость. Верхние ноты аромата: лимон, кориандр, мандарин, тархун, нероли (масло из цветков цитрусов – В.Г.), бергамот и лист апельсина. Средние ноты духов: гвоздика, розовое дерево, корень ириса, роза, иланг-иланг (вечнозеленое дерево азиатских субтропиков – В.Г.) и жасмин. Базовые ноты парфюма «Песнь Ветра» от принца Мачабели: сандал, амбра, белый кедр, мускус, ветивер и бензоин (соответственно индийский злак и бальзамическая смола, из коры дерева стиракс в Юго-Восточной Азии – В.Г.)». Ничего не скажешь, настоящее буйство флоры!
В 1932 году в жизни Георгия Михайловича происходят два знаменательных события. Во-первых, он получает американское гражданство. Княжеский титул в этом государстве не имеет никакого значения. Но знаменитый парфюмер добивается, чтобы в его документах было записано: «господин принц Джордж Мачабели». Так появляется первый официальный гражданин-принц в американской истории. Второе важное событие – князь становится первым президентом «Грузинской Ассоциации в Соединенных Штатах Америки», которая и сегодня объединяет грузин, живущих в США.
А через год супруги Мачабели разводятся. Семейная лодка разбивается не о быт, а об увлечение княгини учением индусского гуру, писателя-мистика Мехер Баба. Настоящее его имя Мерван Шериар Ирани, а то, под которым он собирает последователей, означает «Сострадательный Отец». В 1954 году он объявит себя ни больше ни меньше – аватаром. Нет, это не имеет никакого отношения к тому, с чем ассоциируется сегодня слово «аватар». В индуизме это – воплощение божества в человеческом обличии. А тогда, в начале 30-х, Мехер Баба занимается благотворительностью, общается с многочисленными учениками без слов, с помощью алфавитной доски и только ему присущей жестикуляции руками.
Норина так увлекается его учением, что и семейная жизнь, и бизнес становятся не для нее. А князь, оставшись один, продолжает строить планы по завоеванию европейского рынка, ведет переговоры об открытии своих фабрик в Милане и Лондоне. Но воплотить это в реальность не успевает: неожиданное воспаление легких в 1935-м оказывается смертельным для человека, про которого запечатленный на фото рядом с ним на переговорах в Берлине основатель Национально-демократической партии Грузии Спиридон Кедия говорил: «В нем было заложено множество традиционных качеств нашего народа. Он был теплым и нежным, храбрым и непоколебимым, мягким и бесстрашным, очаровательным, любезным и благородным; самоотверженно любил родину».
Хоронят грузинского князя на кладбище Род-Айленда в Нью-Йорке. А через год после смерти мужа Норина продает компанию изготовителю духов Солу Ганцу за 250 тысяч долларов. И полностью уходит в учение индийского гуру. С той же энергией, с которой занималась продвижением княжеского парфюма, она активно пропагандирует среди своих знакомых идеи мистика, в 1938 году основывает периодическое издание «Журнал Мехер Баба». А еще через несколько лет вместе с единомышленницей Элизабет Чаплин Паттерсон организует в штате Южная Каролина религиозную общину «Духовный центр Мехера». Это поселение занимает больше двухсот гектаров поистине в райском месте – в сосновом бору одного из популярнейших пляжных курортов Миртл-бич на побережье Атлантического океана.
На все это и идут деньги, вырученные от продажи компании. Какова дальнейшая судьба проданного брэнда, ее совершенно не интересует. Так продолжается до 1957 года, когда в 77 лет она умирает. По завещанию, ее хоронят рядом с гробницей Мехер Баба в индийском городе Ахмеднагар.
А «Принц Мачабели» продолжал радовать покупателей на протяжении всего ХХ столетия. Хотя несколько раз менял владельцев. Один из них – британско-нидерландская компания «Юниливэр», третья в мире после «Проктер и Гэмбл» и «Нестле» по объему производства пищевых продуктов, товаров бытовой химии, в том числе парфюмерии. В 1986 год она сообщила, что ежегодные внутренние продажи (только текущим клиентам) парфюма, разработанного Мачабели, приносят прибыль почти в 140 миллионов долларов.
Новые владельцы брэнда добавляли к тому, что создал князь Георгий, новые и новые виды парфюма, не убирая фамилию создателя компании. И сейчас в Интернете легко можно найти сайты, предлагающие эту продукцию. Конечно, далеко не все флаконы – в форме короны, сам Мачабели представил в такой стеклянной мини-таре порядка не больше десяти самых знаменитых наименований. Главное, его имя, как говорится, живет.
Сейчас брэндом владеет американский концерн Parfums de Coeur («Духи сердца»), который возглавляет принцесса Марина де Бурбон, жена прямого потомка королевской династии, почти 220 лет правившей Францией. В рекламе концерна говорится, что его продукция «проникнута духом благородства, высшего света и древних традиций». Что ж, это можно назвать продолжением дела Мачабели – рекламный слоган вполне соответствует духу и принципам Георгия Михайловича.
О котором другой князь, учившийся в Германии, выдающийся ученый, профессор Тбилисского и Берлинского университетов Михако Церетели, посмертно ставший Национальным Героем Грузии, сказал: «Старый грузинский аристократ и просвещенный европеец».


Владимир ГОЛОВИН

 
ГУСТАВ РАДДЕ

https://i.imgur.com/KBHJNop.jpg

Поселок, где грузинская земля дала последний приют этому человеку, можно найти лишь на крупномасштабных картах. Место, где он родился, вообще исчезло с карт – оно не только переименовано, но и находится в совсем другой стране. Музей в центре Тбилиси, долгое время бывший своеобразным памятником ему, уже больше ста лет имеет иной облик. Но географы и натуралисты, этнографы и историки по всему миру помнят имя Густава Радде, родившегося 190 лет назад. Члена-корреспондента Петербургской Академии наук, обладателя Золотой Константиновской медали (высшей награды Императорского Русского географического общества). А еще – лауреата Демидовской премии (самой почетной неправительственной награды России) и Золотой медали королевы Виктории за выдающиеся заслуги в географических исследованиях (от Королевского географического общества)…
Сын небогатого учителя гимназии Иоганна Радде, родившийся в 1831 году в немецком Данциге (сегодня – польский Гданьск), с малых лет любил природу и грезил заморскими научными экспедициями. Особенно манила экзотика Испании и Крыма. Полностью его зовут Густав Фердинанд Ричард, но в историю он вошел только под первым из этих трех имен, и мы будем называть его так же. Окончив реальную гимназию имени Святых Петра и Павла, он хочет поступить в университет, но на это денег в семье не хватает. И парню приходится идти учеником фармацевта в аптеку.
В свободное от составления порошков и микстур время он совершает отнюдь не праздные экскурсии по окрестностям – изучает и собирает различные растения. А потом (в основном ночью) штудирует книги по ботанике и зоологии. В то время в Данциге явно было не так уж много юношей, делавших чучела птиц, трепетно корпевших над гербариями и коллекциями насекомых. Так что не мудрено понять, почему Густава, окрыленного тем, что он вступает в Городское общество естествоиспытателей, замечает знаменитый профессор-энтомолог Антон Менге. Он и руководит фармацевтическими работами юноши, снабжает книгами, помогающими познавать природу.
Не без помощи этого профессора 21-летний Густав обращается к российскому генеральному консулу в Данциге Александру Аделунгу с просьбой посодействовать путешествию в Крым. И дипломат дает ему не только паспорт, но и рекомендательное письмо к своему зятю, академику Петербургской академии наук, историку, географу и этнографу Петру Кеппену. Тот живет как раз на южном берегу Крыма. «Действительная жизнь на Родине была соткана из мелочей и не удовлетворяла меня. Страстное желание путешествовать все росло. Меня неудержимо влекло куда-то вдаль! Чем дальше, тем лучше, только бы освободиться от городской суеты и серенькой обыденной жизни», – признавался Радде впоследствии.
Он получает от Городского общества естествоиспытателей скромную дорожную стипендию, ее никак не хватает на весь неблизкий путь. И Густав отправляется в дорогу с обозом, идущим из Европы в Одессу. «… Признаюсь, шаг был рискованным: я не имел ни средств, ни обеспеченного положения, ни видов на таковое..., – писал он через годы. – Зато безгранична была моя любовь к природе, влияние ее красот на мою мечтательную душу и готовности к упорной борьбе со всякими препятствиями». Одним из проявлений этой борьбы с препятствиями становится то, как Радде расплачивается за проезд в Россию.
Сейчас это назвали бы одним из видов бартера: путник оказывает хозяину обоза всевозможные бытовые услуги, даже чистит ему сапоги.
Из Данцига он выезжает весной 1852 года под мелодию духовной песни, звучащей с колокольни ратуши: «Предоставь свое будущее и все, что тяготит твою душу, неизменным попечениям того, кто управляет миром». По словам Радде, эта мелодия звучала в его душе всю жизнь и «была верной и надежной путеводительницей». Наверное, именно слова этой песни помогают ему не комплексовать, когда в Одессе он является к швейцарскому консулу Оттону Тритену в экзотично-комическом одеянии: сшитый из одеяла белый плащ с лисьим воротником, огромные ботфорты, в руках – ягдташ и ружье.
К счастью, стремящегося к знаниям юношу встречают не по одежке. Вожделенный юг Российской империи одаривает его не только дивной природой, но и замечательными людьми, о которых он всю жизнь вспоминает с благодарностью. Консул Тритен бескорыстно помогает деньгами и дает рекомендательные письма к «нужным» людям. В Крыму доктор медицины, садовод и энтомолог Петр Кеппен вместе с основателем и первым директором знаменитого Никитского ботанического сада, почетным членом Петербургской Академии наук Христианом Стевеном становятся основными столпами поддержки в незнакомой стране.
А ведь рядом с молодым человеком не только люди в официальных вицмундирах. В имении Тамань просвещенного помещика и общественного деятеля Иосифа Шатилова приезжий не только организует местный музей, выставив в нем свои многочисленные зоологические и ботанические коллекции. Он создает там еще и уникальное собрание образцов птиц Таврического полуострова. Часто останавливается Радде у другого помещика – Нестора Гротена, про которого современники говорят, что его «глубоко уважают все окрестные татары, а имение его выделяется отличным хозяйственным устройством». И тот спасает Густава, оказавшегося на грани смерти от малярии.
Молодой исследователь очарован природой Крыма. Получая деньги за работу гувернером у помещичьих детей, он исходит пешком степи и горы полуострова, ездит на побережье Азовского моря в Бердянск, на озеро Сиваш. Так накапливаются материалы для коллекций и научных публикаций о крымской флоре и фауне. Со всем этим он и отправляется в Санкт-Петербург, когда приходит сообщение из Императорского Русского географического общества (ИРГО). Одно из старейших в мире (после Парижского, Берлинского и Лондонского) объединений естествоиспытателей извещает, что Радде включен в состав Восточно-Сибирской экспедиции.
Рекомендуют его академик, зоолог, ботаник Федор Брандт и лейб-медик, один из лучших врачей столицы Егор Раух, знающие Густава со слов своих крымских коллег. А отчет ИРГО за 1858 год без обиняков сообщает: «Приглашением Г.Радде в состав экспедиции Совет Географического общества обязан почтенному академику П.И.Кеппену, которому принадлежит та главная заслуга, что он предугадал в молодом, неизвестном до того времени любителе природы талантливого наблюдателя, подающего самые блистательные надежды». В общем, в феврале 1855-го Радде отправляется на берега Невы, взяв для Петербургской Академии наук собранные на Крымском полуострове коллекции.
За 125 лет до этого Михаил Ломоносов отправился приобщаться к наукам в одном обозе, у Радде подобных обозов было несколько. Денег на неблизкий путь не хватает, как и три года назад на дорогу из Германии в Россию. И Густав не гнушается дармового проезда в попутных обозах, в мужицких санях, ночует, где придется. Как бы то ни было, до Санкт-Петербурга он добирается благополучно и, по рекомендации своего благодетеля Стевена, получает назначение в Восточно-Сибирскую экспедицию. Должность – рисовальщик и коллектор в математическом отделе экспедиции, которым руководит астроном Людвиг Шварц.
Не будем удивляться тому, что натуралист назначается коллектором. В те годы так именуется «собиратель и хранитель ботанических и зоологических коллекций в научных организациях и образовательных учреждениях, зоопарков, ботанических садов и музеев». Когда секретарь Географического общества обсуждает с Радде условия и оплату предстоящей работы, тот говорит: «Дайте мне... серую солдатскую шинель, ежедневный солдатский паек и пошлите туда, куда другие не хотят идти, чем дальше, тем лучше!» И это не рисовка. Видный зоолог и путешественник Эдуард Эверсманн, видевший молодого ученого, что называется, в деле, засвидетельствовал: «Радде кажется созданным для того, чтобы гоняться по таким диким местам; он довольствуется малым и у него здоровое тело и веселый дух».
В общем, в апреле 1885-го, получив довольно скромный оклад, Густав выезжает в Иркутск. Он счастлив: среди его спутников – звезды биогеографии. Это непременный (в смысле – постоянный) секретарь Петербургской академии наук, основоположник мерзлотоведения Александр Миддендорф и академик Карл Максимович, положивший начало изучению русскими учеными флоры Дальнего Востока. В путешествии по этому краю, Забайкалью и Приамурью, Радде проводит пять лет.
Начинает он с исследования окрестностей Иркутска, объезжает на рыбацкой лодке Байкал. Ему предписано изучить состояние промысла знаменитого омуля, уже в те годы вызывавшего озабоченность специалистов. И Радде констатирует: «Несмотря на ограничительные законы, тут господствовало возмутительное хищничество. Не знаю, имела ли какие-либо последствия докладная записка, поданная мною начальству в Иркутске, но если не последствуют целесообразные ограничения ловли омуля... то и здесь будет окончательно истощено великое природное богатство. Примеров такого неразумного расхищения даров природы имеется немало в России». Увы, и сегодня это звучит актуально…
Конечно же, проблемами омуля исследователь не ограничивается. Он ежедневно причаливает к берегу и собирает множество ботанических и зоологических материалов. А в поисках уникальной кроваво-красной форели, описанной еще за век до него, он пытается дойти до озера Фролиха на северном побережье Байкала. Но сильно простуживается, чуть не погибает и лишь осенью добирается до Иркутска. Всю зиму обрабатывает собранные материалы, а ранней весной 1856-го отправляется в новое путешествие – в Забайкалье.
Там Радде находит и описывает несколько неизвестных науке видов животных (!), восходит на оголенную скалистую вершину Сохондо высотой в 2.500 метров, поднимающуюся выше зоны альпийских лугов. Вернувшись в Иркутск только в январе 1857-го, он узнает, что, высоко оценив его научные отчеты, Географическое общество предоставляет ему права самостоятельного исследователя. И в качестве такового, уже в мае затевает очередную экспедицию – на берега среднего течения Амура. Ведь тамошние девственные леса богаты малоизвестными фауной и флорой.
Вместе с Радде отправляются три казака и тунгус – знатоки тамошних мест и отличные охотники. Поездка-то рискованная: права на этот регион предъявляет и Китай. Путешественник вооружается пистонной двустволкой, кремниевой винтовкой, финским ножом. Он снова не может отказать себе в экзотическом облачении: отделанная мехом куртка из замши, брюки из шкуры оленя, шапка из енотовидной собаки, кожаный жилет и обязательные высокие сапоги. В путь отправляются на большом плоту с построенной на нем жилой каютой и небольшими челноками для поездок на берег.
Сложный фарватер Амура путешественникам не мешает, а однажды даже спасает их – после сильнейшей ночной грозы плот уцелел лишь потому, что застрял на песчаной мели. Снявшись с нее, Радде со спутниками находят на левом берегу реки место для длительной стоянки: лес, богатый дичью и пушным зверьем, отличная рыбалка. Из бревен плота строят легкую жилую постройку, начинают заготовку продовольствия на зиму, с наступлением холодов оборудуют зимнюю стоянку. Сюда к путешественникам не только приезжают курьеры, но приходят местные жители, зауважавшие Густава Ивановича за то, что тот рисует для них изображения их божков.
Здесь и настоящая научная база: Радде изучает собранное, готовит отчеты и ведет метеорологические наблюдения. Отсюда он плавает по Амуру, осматривает устье реки Уссури, отправляется в пешие походы для сбора биологического материала и охоты, наблюдения за жизнью тигров, описания новых видов птиц и создания акварельных зарисовок. А потом именно на этом месте он основывает… целое поселение. Происходит это после того, как в мае 1858 года в лагерь приезжает Николай Муравьев-Амурский, генерал-губернатор Восточной Сибири.
Он-то и просит Густава Ивановича основать по месту его стоянки казачью станицу. Уж кому-кому, а этому генералу не занимать опыта в создании здешних населенных пунктов. Он – основатель Владивостока, Хабаровска, Благовещенска, цепи станиц и пикетов вдоль всего Амура. И Радде недалеко от своего жилья находит место для 24-х казацких семей. «Основанная мною станица, которую граф назвал моим именем, и которую казаки переименовали в Раддовку или в Раддину, стала скоро образцовой. Она одна из самых больших и цветущих по всему Амуру», – писал он позже.
Уже через 30 лет здесь было более ста домов, работало телеграфное сообщение. Сейчас этот населенный пункт на левом берегу Амура называется без всяких вариаций, просто Радде. А в январе 1859 года его основатель отправляется оттуда в Иркутск и начинает готовиться к исследованию малоизученной восточной части Саянских гор. Там он описывает окрестности рек Иркут, Ока и знаменитого графитового прииска Жан-Пьера Алибера. После двух неудачных попыток он все-таки покоряет впервые в истории Мунку Сардык, высочайшую (3.491метр) вершину Саян.
Об этой завершающей части своих экспедиций он писал: «Мое путешествие было, собственно говоря, закончено, но страсть путешествовать еще не остыла… взгляды мои были направлены теперь на запад, к области восточных истоков Енисея с Саянами и Тункинскими Альпами, в особенности же к исполинской горе Мунку-Сардык, водоразделу между реками, питающими Байкал и Енисей. Эти области особенно интересовали меня. Географическое общество с готовностью согласилось на мое предложение».
Все собранное Густавом Ивановичем в Восточной Сибири, размещается в 39 (!) больших ящиках, привезенных в 1860 году в Санкт-Петербург. Количество адреналина, добавленного в кровь многочисленными похождениями, не измерить. Еще один знаменательный итог этих экспедиций – в Иркутске он принимает российское подданство. В столице Радде назначается консерватором (говоря по-современному, хранителем, смотрителем) Зоологического музея Императорской Академии наук, приступает к обработке собранного материала. И при всем этом не будем забывать: триумфатору сибирских экспедиций еще нет тридцати лет.
Ну как в этом возрасте ограничиться лишь кабинетной работой! Радде не только выступает с лекциями о своих путешествиях, корпит над материалами, но и продолжает ездить в экспедиции. На этот раз – на юг страны. В Николаеве он помогает академику Федору Брандту в работах с останками мастодонта, найденными на реке Ингул. Потом сопровождает академика Карла Бэра, изучающего причины обмеления Азовского моря. А затем наступает очередь официальной оценки его научной деятельности. Ведь помимо подробных отчетов Густав Иванович представляет впечатляющую коллекцию: 1760 позвоночных животных, в том числе около 400 млекопитающих, 1200 птиц, 200 амфибий и рыб, 50 тысяч насекомых и моллюсков!
За первый том описания путешествий по Сибири и Амурскому краю «Путешествия в Юго-Восточной Сибири, совершенного по поручению географического общества в 1855-1859 гг.» Дерптский университет избирает Радде своим почетным магистром, а Императорская Академия наук награждает своей самой престижной наградой – Демидовской премией, отметив: «Разыскания господина Радде настолько обогатили наше познание о юго-восточной Сибири, что еще на много лет сохранят в этом отношении существенную свою важность». За второй том этой работы «Птицы Восточной Сибири» автор получает степень доктора философии Бреславского университета.
А потом наступает основной период его биографии – жизнь и работа на Кавказе, в основном в Грузии. Там он будет ездить в экспедиции аж 35 лет. А начинается все после того, как заканчивается длительная война с лидером северо-кавказских горцев Шамилем. И на повестку дня ставится естественно-историческое изучение присоединенных земель. Там уже работают академические светила – один из основоположников геологического изучения Кавказа геолог Герман Абих и ботаник Франц Рупрехт. Присоединение к ним в качестве зоолога такого специалиста, как Радде, напрашивается само собой. А он только рад отправиться в регион, считающийся «по климату, растительному и животному миру самым разнообразным краем в России».
И в 1863-м, по рекомендации академика, крупнейшего физико-химика и метролога, основателя и директора Главной физической обсерватории Адольфа Купфера, он получает должность помощника директора Тифлисской магнитно-метеорологической обсерватории. Назначение связано с его работами по метеорологии. Но в Грузию ученый отправляется не сразу. Перед самым отъездом он венчается с Марией Брандт, дочерью академика, некогда рекомендовавшего его в Восточно-Сибирскую экспедицию, а потом – соратника по раскопкам мастодонта. И, следуя патриархальным бюргерским традициям, молодые отправляются сначала к родителям Радде в Данциг, а уж оттуда, через Берлин, Дрезден и Константинополь, в сентябре появляются в Тифлисе.
А там происходит то, чего в биографии Густава Ивановича больше не было ни разу – он не уживается со своим непосредственным начальником. За пять месяцев Радде рассорился с директором обсерватории астрономом Арнольдом Морицем и оказался на улице. Что послужило причиной этой размолвки, не ясно. Но известно, что Мориц на первое место в работе вверенного ему учреждения ставил астрономичесские исследования. Так что метеорология, заниматься которой прибыл Радде, могла оказаться для него делом второстепенным. Положение у Густава Ивановича сложнейшее. Но на следующий день после ухода со службы к нему приходит человек, которого историки и биографы Радде называют его «ангелом-спасителем». Это – видный востоковед, председатель Кавказской археографической комиссии Адольф Берже, проработавший чиновником особых поручений при начальнике Гражданского управления во время правления аж пяти (!) Кавказских наместников. Для Радде, с которым он познакомился и подружился в Немецком клубе Тифлиса, он находит выход из неприятного положения. Опытный чиновник предлагает ученому составить план биолого-географических исследований в регионе и передать его начальнику Главного управления наместника барону Александру Николаи. А тот представит документ уже самому наместнику Кавказскому, великому князю Михаилу Романову. Так и происходит. Через месяц после представления плана исследований Берже приносит другу предписание совершать по Кавказу научные путешествия, за которые ежегодно будет выплачиваться немалое жалованье в 2.000 рублей.
И с легкой руки Берже, 33-летний натуралист и путешественник в 1864-м начинает 35-летние экспедиции по Кавказскому региону. Военный и государственный деятель, генерал-адъютант Павел Мищенко писал: «В течение этого, довольно продолжительного периода, им совершено огромное количество ученых экспедиций по Кавказу, перечисление которых заняло бы много места. Можно кратко сказать, что он исходил весь Кавказ...». Ему вторит ботаник Владимир Липский, будущий президент Академии наук Украины: «Трудно было бы сказать, где он на Кавказе не был; путешествия его образуют густую сеть на Кавказе».
Свыше десятка длительных экспедиций совершает Радде по малоизученному тогда Кавказу и соседним регионам – к истокам Аракса и Евфрата, по практически всей Армении и многим местам Азербайджана, по Крыму и Черноморскому побережью. Добирается до северо-востока Турции, южного Прикаспия и даже за Каспийское море, а в южной Туркмении первым в истории исследует только что присоединенные территории. Но больше всего путешествий – по Грузии. Вместе с тезкой, энтомологом и геологом Сиверсом совершается трудная и опасная экспедиция в горную Аджарию. В течение нескольких лет исследуются Колхида и Абхазия, Сванетия и Хевсуретия, Тушетия и Пшавия, долины рек Риони, Цхенисцкали, Ингури, Кодори, верховья Куры. Проезжая из Тифлиса в Александрополь (Гюмри), изучает быт в духоборских селениях Гореловка, Орловка, Еленовка. И не надо забывать, что все эти поездки не экскурсионные, именно на них основаны многие научные работы.
Среди них – и основополагающее исследование по биогеографии Кавказа «Орнитологическая фауна Кавказа: систематическое и биолого-географическое описание кавказских птиц», изданное в Тифлисе в 1884 году. Оно получает академическую Макариевскую премию – имени митрополита Московского и Коломенского Макария (Булгакова), созданную по его завещанию для «поощрения отечественных талантов, посвящающих себя делу науки и общеполезных занятий…». А в знаменитом, красочном, 19-томном издании «Живописная Россия» Радде пишет 8 из 12 глав для девятого тома «Кавказ». Но, к сожалению, большая часть его работ печатается на немецком языке и в России оказывается невостребованной теми, кого называют широкой научной общественностью.
Развернув бурную научную деятельность, Густав Иванович надолго отлучается из Тифлиса. Он совершает длительную экспедицию по Северному Кавказу и Дагестану, вернувшись с обстоятельными сведениями об истории и этнографии чеченцев. У него интересные командировки: участие в Международных съездах ботаников в Петербурге и Париже, обустройство кавказских отделов на Международных выставках в Вене, Москве и на Всемирной выставке в Париже, чтение лекций о Кавказе в городах Германии… Авторитет его настолько велик, что он несколько раз сопровождает сыновей наместника Кавказа, племянников Александра III, великих князей Александра Михайловича и Сергея Михайловича в путешествии на яхте «Тамара» в Индию, Индонезию, на Цейлон, по странам Средиземноморья. И оттуда тоже привозит интересные энтомологические материалы. А главным детищем Густава Ивановича становится, пожалуй, Кавказский естественно-исторический музей. Учреждение под таким названием, основанное по предложению литератора Владимира Соллогуба, уже существовало в Тифлисе с 1852 по 1861 годы. Но его дирекция распалась, коллекции оказались бесхозными, терялись и портились. Проект нового Кавказского музея, предложенный Радде, царский наместник утверждает в 1865 году, а через пару лет – торжественное открытие. Музей объединяется с Тифлисской публичной библиотекой, созданной в 1846 году на базе Управления генерал-губернатора. Радде становится первым директором Кавказского музея, а на посту главы библиотеки принимает эстафету от своего друга Адольфа Берже.
Новое здание музея открывается для публики в 1871-м. Рядом с Радде в нем – помощник Павел Меллер, преподающий физику и космографию в Закавказском девичьем институте, и художник Франц Зимм, приглашенный из Германии писать для музея картины, изображающие природу и представителей национальностей Кавказа. А сам Радде в 1899-м подытожил, что за 30 лет его директорства в музее «скромное собрание предметов естествознания и народоведения разрослось в обширное учреждение, поддерживающее деятельные сношения с представителями науки отечественными и иностранными». В том же году он начинает издание 6-томного каталога коллекций музея, но до своей смерти от рака почек в 1903-м успел поработать над ним лишь четыре года.
Он заканчивает только первые три тома, посвященные зоологии, ботанике и геологии. Последний выходит в 1912-м. В нем – и незаконченная автобиография ученого, которую продолжил его друг-кавказовед, директор 1-й Тифлисской женской гимназии Карл Ган. Хоронят Радде «вдали от шума городского», в поселке Ликани под Боржоми. Там он сам наметил место на небольшой возвышенности среди соснового леса. И сам же составил себе эпитафию для простой могильной плиты. Она гласит: «Здесь покоится усталый Густав Иванович Радде. Смерть мне не страшна. Она сестра родная сна».
Он был действительным и почетным членом более 25 научных российских и иностранных обществ. Он первым стал использовать картографический метод в зоологических работах, был одним из пионеров непрерывных стационарных биологических исследований («от весны до весны»). Помимо села в Сибири, в его честь названы долина на Шпицбергене, пансионат в Дагестане, пристань на Амуре, месторождение цеолитов, ледник в Восточных Саянах. Его имя носят 5 видов животных и насекомых, около 70 видов растений.
Казалось бы, предостаточно оснований для того, чтобы обращаться к этому тайному советнику (гражданский чин, соответствующий чинам генерал-лейтенанта в армии и вице-адмирала во флоте) словами «Ваше превосходительство». Но он отвечал на такие обращения: «Меня зовут Густав Радде, и я сын школьного учителя».


ВЛАДИМИР ГОЛОВИН

 
Георгий Бериев

https://i.imgur.com/Vkzva4Z.jpg

Если бы в 1910-м над столицей Грузии не появился один из первых на планете аэропланов «Фарман», не было бы потом легендарных самолетов-амфибий под маркой «Бе». Потому что семилетний сын чернорабочего не увидел бы полет знаменитого авиатора Сергея Уточкина, и не знала бы тогда история авиации выдающегося конструктора Георгия Бериева. Опередившего инженерную мысль своего времени, оставившего после себя не только гидросамолеты, которым даже ставят памятники, но и целый промышленный комплекс, где работают его последователи.
Отец будущего авиаконструктора Михаил Бериашвили из кахетинского села Сабуе поменял свою грузинскую фамилию на русский лад еще до женитьбы на прачке Екатерине Прохоровой и рождения Георгия, ставшего пятым ребенком в семье. Вскоре после того, как мальчик идет школу, в октябре 1910 года на афишных тумбах и в газетах Тифлиса – сообщения Кавказского воздухоплавательного кружка. Все желающие приглашаются на ипподром Тифлисского скакового общества в предместье Дидубе, где пройдут два полета первого в России летчика, владельца единственного в стране частного аэроплана И.С. Уточкина. Посмотреть на невиданное зрелище спешат толпы горожан, и в первый же день среди них – вся семья Бериевых и поручик Кавказской резервной артиллерийской бригады Петр Нестеров.
«С этого началась моя авиационная деятельность», – напишет позже этот офицер, ставший основоположником в мире высшего пилотажа и впервые применивший таран в воздушном бою. А это – воспоминание Григория Бериева: «Когда Уточкин поднялся в воздух, все взбудоражились. Подготовку к полету мы, конечно, не видели, но аэроплан в воздухе помню до сих пор. Летал Уточкин недолго и не очень высоко, и не над толпой, а в сторону Дигоми. Событие это было необычайным и запомнилось мне на всю жизнь. Я и сейчас помню этот жаркий день и пожелтевшую траву. Очевидно, это первое впечатление о полете человека на аэроплане надолго запечатлелось в моем детском сознании и уже тогда родило во мне мечту о полете в воздухе».
Со школой мальчику везет – там директорствует педагог по призванию, энтузиастка образования, стремящаяся не ограничиваться школьной программой. И Бериев всю жизнь вспоминает особо запомнившуюся ему экскурсию в Батуми, где ребят поражают уникальный Ботанический сад и набережная, с которой видны огромные корабли. После этой школы небогатым родителям все-таки удается устроить сына в начальную техническую школу, и именно там у него открываются способности к точным наукам. Это позволяет парню после недолгой работы учеником литейщика на небольшом заводе Гильберта в 1919-м поступить на факультет механики солидного учебного заведения в Тифлисе – Михайловского технического железнодорожного училища Министерства путей сообщения.
А потом – крутые перемены в жизни страны, и в 1921 году Георгий уже служит в Красной Армии. Сначала – в 1-м Грузинском стрелковом полку, затем – в учетно-мобилизационной части 7-го отдельного полка. Но полки-то эти располагаются в Тифлисе, и Бериев получает возможность продолжить учебу уже на вечернем факультете. Училище окончено в 1923-м, и Георгий делает первую попытку сделать реальностью мечту о небе – подает заявку на поступление в Егорьевскую авиашколу под Гатчиной. Но, увы, комсомольская путевка туда достается другому. И сегодня, зная, как сложилась жизнь Бериева, мы можем задаться вопросом: а может, это – веление судьбы? Ведь, если бы появился еще один хороший летчик, то не было бы гениального авиаконструктора…
А тогда, в 1924 году, уволившийся в запас Георгий, поступает в Тбилисский университет, на факультет, которому через 4 года предстоит перерасти в Грузинский политехнический институт. И затем даты его жизни совпадают с датами становления отрасли, которой он посвятит всего себя. В том же 1924-м Реввоенсовет принимает план развития Красного воздушного флота. Он определяет и основные направления работ по созданию морских самолетов, которые тогда закупали за рубежом. В 1925-м Бериев, мечтающий о небе, переводится на авиационное отделение кораблестроительного факультета Ленинградского политехнического института. И там становится одним из активнейших участников превращения этого отделения в самостоятельный авиационный факультет. А в том же году в Ленинграде начинает работать Отдел опытного морского строительства – для объединения всех усилий в области гидроавиастроения.
Итог этих усилий неутешителен: ни одна модель гидросамолета в серию не пошла. И пролетарское государство приглашает из капиталистической Франции авиаконструктора Поля Эме Ришара с десятью его сотрудниками. Для них создается конструкторское бюро под обязательной аббревиатурой МОС ВАО (Морское опытное самолетостроение Всесоюзного авиационного объединения). Сюда передаются все имеющиеся разработки, а затем основные усилия сосредотачиваются на ТОМ-1(торпедоносце открытого моря). И именно к Ришару получает в 1930 году направление окончивший институт Бериев. Кстати, он уже совершил полет на самолете.  Правда, как пассажир, проходя практику на заводе «Красный летчик». Через двадцать лет после того, как в Тифлисе увидел «Фарман» Уточкина.
Он начинает работать инженером-конструктором в группе расчетов самолета на прочность, затем переходит в конструкторскую группу моторных установок, но этого ему мало: он хочет познакомиться и с конструкцией всего самолета, и с технологией его создания. Помогает ему ведущий инженер по производству ТОМ-1 Николай Камов. Будущий создатель серии знаменитых вертолетов «Ка» переводит Георгия в опытный цех и тот активно берется за работу над торпедоносцем. Ему даже поручают подготовить в Севастополе специальную испытательную базу. Но именно на ней в 1931 году выясняется, что ТОМ-1 мало чем отличается от поплавкового варианта первого в мире серийного цельнометаллического двухмоторного бомбардировщика ТБ-1, созданного таким авторитетом, как Андрей Туполев.
Поэтому контракт с Ришаром не продлевают, он возвращается на родину, а МОС ВАО расформировывается. Лучшие сотрудники переводятся в крупнейший научный авиационный центр страны ЦАГИ (Центральный аэрогидродинамический институт). Среди них и Бериев, которого назначают на пост замначальника морского отдела Центрального конструкторского бюро. Тогда в отделе разрабатывались несколько машин, и Георгий Михайлович вызывается работать над морским ближним разведчиком, которому присвоили обозначение МБР-2. Он и не предполагает, какие хождения по мукам предстоят ему с этой моделью. Он проводит множество экспериментальных исследований, соглашается с тем, чтобы не делать свое творение из металла – НИИ морской авиации «настоятельно советует»: флоту нужен деревянный самолет. И Бериев делает конструкцию МБР-2 максимально простой, рассчитанной на массовый выпуск. В конце концов, в «верхах» проект гидросамолета одобряют и принимают решение о строительстве опытного экземпляра. Он получает заводской индекс «машина № 25», а в разговорах между собой рабочие и инженеры называют его «четвертак».
Чертежи этой машины создаются и передаются на завод довольно быстро. Но там цеха загружены плановыми работами, и деталями для опытного экземпляра в них занимаются в последнюю очередь. Тогда Бериев, вполне в духе времени, призывает на помощь комсомол. Заводская организация и сама берет шефство над его детищем, и привлекает опытнейшего мастера, работавшего в самолетостроении еще до революции. В общем, к осени 1931 года кажется, что все в порядке, но тут оказывается, что двигатель, необходимый для «четвертака», не будет создаваться серийно, и директор завода приказал прекратить работы по оставшейся без мотора машине. Бериев просит установить двигатель, выпускающийся серийно. Он слабее планировавшегося, но иного выхода нет. Однако отказано и в этом: «В плане опытных работ завода, утвержденном правительством, этой машины нет».
«У меня остался последний выход – обратиться с этим вопросом к одному из руководителей ВАО Н.М. Харламову, – вспоминал Бериев. – На приеме у Харламова я подробно доложил ему обо всей проделанной по самолету работе и о своем предложении по поводу установки на нем мотора М-17. Николай Михайлович, внимательно выслушав меня, тут же связался по телефону с директором завода и дал распоряжение о завершении постройки опытной машины МБР-2 с выбранным мною мотором». Для того, чтобы переделать самолет под новый двигатель, много времени не требуется. И к концу 1931-го самолет уже не только собран, но и прошел испытания крыла, оперения, центровки. Весной следующего года «машина № 25» в разобранном виде доставляется в Севастополь, и на 30 апреля назначается первый полет под управлением известного морского летчика Бенедикта Бухгольца.
Событие, как водится, посвящается ближайшему празднику, это – «очередной подарок к Дню международной солидарности трудящихся». Зрителей – множество. Бериев командует: «Машину на воду!» и… самолет не может оторваться от тележки, на которой его вкатили в воду. Разочарованные гости, расходятся, подтрунивая над испытателями, а те спешат разобраться в причинах конфуза.  Оказывается, что летные качества «четвертака» ни при чем. Обитое войлоком ложе тележки не смазали тавотом, и оно намертво приклеилось к днищу самолета, покрытому специальным лаком, защищающим металлические поверхности. Следующая попытка – через два дня, 3 мая. Никто о ней не расскажет лучше, чем сам создатель нового гидросамолета:
«…Заработал двигатель, и гидросамолет начал выписывать красивые восьмерки на воде. Установив поведение машины на рулежках, летчик начинает проверять ее на пробежках, постепенно наращивает скорость и доводит ее чуть ли не до взлетной – самый ответственный момент. Неоднократно мне приходилось быть свидетелем того, как на таких пробежках испытываемые гидросамолеты «барсили», выброшенные из воды мощными гидродинамическими силами, возникавшими на режимах глиссирования. Рев мотора усиливается – это летчик дал полный газ и сейчас взлетит. Летающая лодка быстро набирает скорость на разбеге, секунд через двадцать легко отрывается от воды – и… взмывает в небо!  У всех на гидроспуске вырвался вздох облегчения: «Летит, родимая!» Через восемь минут полета испытатель безукоризненно выполняет приводнение и сразу же идет на повторный взлет. Через четырнадцать минут вновь посадка – на бухту с моря надвигалась сплошная молочная стена тумана. Гидросамолет без помощи катера-буксировщика подруливает к самому спуску, и я слышу первую оценку летчика: «Машина отличная. Жить будет!»
Еще двадцать дней уходят на обязательные заводские и государственные испытания, в которых Георгий Михайлович сам участвует как член экипажа. И убеждается, что никакие дополнительные доводки не требуются. Находившуюся тогда на вооружении морской авиации итальянскую «Савойю С-62Б» «машина № 25» превосходит по мореходности и взлетно-посадочным качествам. Так что Бериев с легким сердцем возвращается в Москву: все трудности вроде бы завершились, самолет вот-вот запустится в серию. Но не тут-то было. После того, как командование Военно-Воздушных Сил без замечаний утверждает «Акт по государственным испытаниям опытного самолета МБР-2», проводится совместное совещание представителей авиационной промышленности и морской авиации. И на нем никто иной, как сам Туполев выступает категорически против бериевской, как он выразился, «деревяшки».
Вместо МБР-2 авторитетнейший конструктор предлагает серийно выпускать, конечно же, свою цельнометаллическую летающую лодку МДР-2. Но тут уже противятся военные – по результатам летных испытаний этот гидросамолет не удовлетворил требования морской авиации. В итоге разногласий вопрос о производстве самолета Бериева опять повисает в воздухе. Тем более, что после нескольких реорганизаций для концентрации всех мощностей авиапромышленности Григорий Михайлович в мае 1932 года оказывается в Конструкторском отделе опытного самолетостроения (КОСОС), которым руководит… Туполев. И тут снова приходит на помощь Харламов, уже возглавивший ЦАГИ. Он предлагает Бериеву создать пассажирский вариант МБР-2: если это заинтересует гражданскую авиацию, можно намного легче и быстрее запустить новую летающую лодку в серию. Потом Харламов дает соответствующее указание Туполеву, который реагирует на удивление спокойно. Он лишь заявляет Бериеву: «Я тебе выделю на эту работу конструкторов, машина твоя, так ты ею сам и занимайся».
А тому только это и надо. Вместе с выделенными ему конструкторами он перерабатывает эскизы и чертежи, по которым делали опытный «четвертак», хотя пассажирский гидросамолет минимально отличается от морского разведчика. Изменения коснулись лишь внутренней компоновки: на месте стрелка-радиста установили сиденья для пассажиров, а в палубе лодки вместо турели (установки для крепления пулеметов) сделали входной люк. Планировалось, что такой пассажирский вариант можно серийно строить на заводах Таганрога или Севастополя. Но тут грядут очередные пертурбации. Оказавшиеся судьбоносными для Бериева. Конструкторское бюро, в котором он работает, перемещают на опытный завод и отдают под начало еще одного великого авиаконструктора Сергея Ильюшина.
А потом происходит самое главное. Штаб РККА принимает строгое решение: «Строительство морской авиации необходимо выдвинуть на первый план, и не за счет заграничных закупок (кроме образцов), а путем постройки заводов и создания новых конструкций гидросамолетов». И тут выясняется, что единственный гидросамолет, для которого не нужны ни лицензия, ни закупки комплектующих за рубежом, да еще и готовый к быстрому запуску в серию, это МБР-2. И после совещания о состоянии морской авиации, которое проводит в Кремле лично Сталин, в Реввоенсовет СССР вызывают Ильюшина с Бериевым. Чтобы сообщить им: правительство решило принять МБР-2 на вооружение морской авиации. Ильюшин тут же поздравляет тридцатилетнего коллегу: тот официально признан как авиаконструктор. Свидетельство этого признания и высшего проявления доверия – загранкомандировка.  В 1933-м, к капиталистам, для перенимания опыта! И он полгода проводит на заводах Англии, Франции, Италии и США.
Для серийного выпуска нового морского разведчика выбирают Таганрогский авиационный (бывший аэропланный) завод № 31 имени Г. Димитрова и назначают туда главным конструктором Бериева.  «Стоп! – может сказать тут коренной тбилисец. – Это же наше предприятие, его название я знаю с детства. В Великую Отечественную войну оно внесло немалый вклад в победу над гитлеровцами. По сей день один из городских районов мы неофициально называем «31-й завод». Что ж, никакой ошибки тут нет. Завод, производивший гидросамолеты в Таганроге, в 1941-м был эвакуирован в столицу Грузии, где переключился на выпуск истребителей ЛаГГ-3, Ла-5, Як-3 и первых реактивных самолетов. А перед приходом Бериева он выпускал в Таганроге по заграничным лицензиям летающие лодки, заменить которые был призван МБР-2. И конструктор проработал там до февраля 1941 года. Такая вот ниточка, еще раз связавшая его с Грузией.
В 1934-м Георгий Михайлович становится главным инженером Таганрогского завода и начальником опытно-конструкторского бюро морского самолетостроения. Так начинается эпоха МБР-2, который с различными модификациями выпускался свыше 20 лет и стал самым массовым гидросамолетом в СССР. В предвоенные годы летающие лодки Бериева – основные гидросамолеты советской морской авиации. У них хорошие дальность полета и мореходность, они прочны, надежны, просты в управлении. Из-за серебристой окраски некоторые летчики называют их «морскими чайками». Другие пилоты – «амбарчиками». Из-за звучания аббревиатуры МБР и угловатых форм.
Но этим Бериев не ограничивается. Под его началом до войны создаются еще и две модели скоростного самолета «Сталь», сконструированного бежавшим из Италии антифашистом Роберто Бертини, и несколько видов летающих лодок КОР-1 (Бе-2) и КОР-2 (Бе-4), которые могут стартовать с катапульты на корабельной палубе. К тому же у них складывающиеся крылья и сменные шасси, что позволяет садиться и на воду, и на твердый грунт. Они вооружены тремя пулеметами, поднимают до 200 килограммов – подобного нет нигде в мире. И до начала войны они служат разведчиками и спасателями на крупных кораблях Черноморского и Балтийского флотов.
Такой самолет, как МБР-2, не может не заинтересовать и гражданскую авиацию. Его пассажирская модификация названа МП-1 (морской пассажирский), потом появляется транспортный МП-1Т, способный поднимать до полтонны груза. Создаются и отдельные экземпляры для аэрофотосъемок, ледовой и рыбной разведки, изыскательских работ на крупных стройка. В Сибири, на Дальнем Востоке, и на Севере, где рек и озер больше, чем пригодных для аэродромов мест, МР-1 используются вовсю: авиалинии по реке Лене из Иркутска до бухты Тикси и по Енисею – из Красноярска до Дудинки, рейсы из Хабаровска на Сахалин. А в европейской части страны – перевозки людей и грузов на линиях Одесса-Сухуми-Батуми, Мурманск-Ленинград-Архангельск… Люди так уверовали во всемогущество советской авиации, что однажды поступил запрос: можно ли на гидросамолете перевезти лошадей? Ответ короткий: можно, но в разобранном виде.
Ну, а если говорить серьезно, то на авиалинии Одесса-Батуми этот самолет доказывает свою уникальность, после аварийной посадки на воду девять суток продрейфовав в штормовых волнах. А еще на специально подготовленном МП-1 бис устанавливаются шесть (!) женских мировых рекордов. В 1937-м летчица Полина Осипенко, которая через год станет первой женщиной-Героем Советского Союза, сначала ставит рекорд высоты полета – 8.864 метра, затем в двух полетах – рекорды высоты с грузом 500 и 1000 кг. А в следующем году вместе с Мариной Расковой и Верой Ломако она за 10 часов 33 минуты пролетает 2.416 километров по маршруту Севастополь-Киев-Новгород-Архангельск. Новый мировой рекорд для женщин на гидросамолетах. И все это становится началом длинного списка всепланетных достижений, установленных на бериевских машинах.
А у военных МБР-2 применяются не только как ближние, но и дальние разведчики, ночные бомбардировщики и поисково-спасательные самолеты. Их специальный вариант используют для взаимодействия с торпедными катерами. В 1938 году в составе авиации Тихоокеанского флота они обеспечивали боевые действия против японцев у озера Хасан. А на Балтике провоевали всю советско-финскую войну. В феврале 1941 года Бериев назначается начальником опытно-конструкторского бюро морского самолетостроения в Калининской области, с началом войны это ОКБ эвакуируют в Омск, через пару лет переводят в Красноярск. И знаете, сколько новых боевых машин создал конструктор за всю Великую Отечественную войну? Ни одной! И вовсе не потому, что обленился, растерял талант или тихо отсиживался в тылу.
Просто для создания в местах эвакуации новых экспериментальных баз морской авиации не было ни возможности, ни времени. Да и вроде бы ни к чему это: фронтам в первую очередь нужны колесные самолеты. Поэтому в ОКБ Бериева оставляют лишь небольшую группу инженеров для перспективного проектирования. Но сначала эта группа совершенствует и запускает в серию специальный вариант КОР-2, ставшего легким бомбардировщиком для морских боев. А уже потом – работа над кораблем нового поколения ЛЛ-143 (Бе-6), на котором впервые применяется крыло с изломом типа «чайка». Этот самолет повоевать не успевает – он собран лишь в мае 1945-го, через год идет в серию, а в 1947-м его создатель получает Сталинскую премию. А воюет с первого до последнего дня войны главное детище Бериева середины 1930-х – МБР-2.
На Балтийском флоте из «амбарчиков» составляют отдельный морской разведывательный авиаполк.  При обороне Севастополя их ставят на колеса и используют как легкие штурмовики, взлетающие с берега. В Элисте МБР-2 из состава Каспийской военно-морской флотилии разбомбили штаб немецкой дивизии. Летающие лодки используются для связи с партизанами, как спасательные, помогают проводке конвоев на Севере, особенно эффективно действуют во фронтовых условиях Заполярья. А на войне с Японией они участвуют в освобождении Сахалина.  Побывал этот самолет и за рубежом. В Финляндии пять его трофейных экземпляров использовались как противолодочные самолеты, разведчики, и для разбрасывания агитационных листовок над позициями советских войск. А в Северную Корею «амбарчики» передаются в качестве братской помощи. И американские советники южнокорейцев сообщают о неких «ночных кофемолках чарли». После этого военная карьера летающей лодки заканчивается.
В Таганрог ОКБ Бериева возвращается летом 1944 года, и Георгий Михайлович перестает быть гражданским человеком. Его зачисляют в состав Военно-Морского Флота и присваивают звание инженер-полковника. Это – еще одно подтверждение того, что за военные годы советское гидросамолетостроение обрело большой потенциал для новых успехов. И в первую очередь это касается летающей лодки ЛЛ-143 с крылом типа «чайка», которая серийно выпускается под названием Бе-6.  Это – второй этапный для морской авиации самолет Бериева. Кстати, заводские летные испытания его проходили не только в Таганроге, но и на родине конструктора – в Поти и на озере Палиостоми. За пять лет он выпускается в 19-ти модификациях – инженеры стремятся удовлетворить все пожелания авиаторов.  
Доводится Бе-6 поучаствовать и в испытаниях ядерного оружия – на архипелаге Новая Земля в 1950-х. Они ведут воздушную разведку по соседству с полигоном и берут пробы воздуха из радиоактивного облака. Никаких средств защиты экипажа в них нет… А отличная мореходность самолета не раз выручает пилотов в критических ситуациях; так, экипаж капитана Находного садится ночью в открытом море с отказавшим двигателем и держится на плаву 14 часов. В 1961-м все морские полки с Бе-6 переименованы в противолодочные. И это дает результат. На Северном флоте неизвестная подводная лодка в течение 33-х часов пытается уйти от слежки бериевских самолетов. Но, израсходовав аккумуляторные батареи, всплывает и оказывается английской дизельной субмариной S07 «Sea Lion». Такой успех Бе-6 заставляет иностранцев изменить тактику: с тех пор разведку в Баренцевом море ведут только их атомные подлодки.
После этого легендарного самолета, выпускавшегося более двадцати лет, появляются многоцелевой Бе-8, на котором испытывают подводные крылья, и первый в мире реактивный гидросамолет Р-1. А на многолюдном авиашоу презентуется реактивный бомбардировщик и торпедоносец Бе-10 с непривычными стреловидными крыльями. На нем совершаются 12 мировых рекордов. И наконец, еще один шедевр авиастроения – Бе-12, в обиходе «чайка», уничтожающий субмарины.  Он получает Государственную премию СССР, служит с 1963 по 2000-е годы, на нем установлены 49 (!) мировых рекордов. А в позапрошлом году объявлено, что «начинается модернизация самолетов-амфибий Бе-12 «Чайка» – обновленные машины станут охотниками за атомными подлодками».
«Отвлекаясь» от гидросамолетов, Бериев создает самолет-снаряд П-10 – крылатую ракету для подводных лодок. Но из-за стремительно меняющихся требований заказчиков он выходит в небольшой серии, как и пассажирский Бе-30 (Бе-32), с успехом показанный в 1969 году на 28-м международном Салоне в Ле Бурже. В этом же году после повторного инфаркта Георгий Михайлович покидает ОКБ. Перед этим он работал над фантастическими проектами, таким, как «экраноплан», которому воздушная подушка позволяет летать над любой поверхностью. А на пенсии генерал-майор Бериев продолжает исследовательскую и аналитическую работу, состоит в различных научно-технических советах страны. Не стало его в 1979-м.
На Таганрогском авиационном научно-техническом комплексе (ТАНТК), бывшем 31-м заводе, ученики Бериева создают специальный самолет А-40, способный поражать подводные и надводные корабли в любой точке мирового океана, в любое время суток.  Он легко переоборудуется для нужд гражданской авиации, на флоте служит под именем Бе-42 «Альбатрос». А в 2010 году получает европейский сертификат для выхода на мировой рынок полностью «мирный» самолет-амфибия Бе-200 – «полярник», «эколог», «поисковик», по ряду летно-технических характеристик не имеющий аналогов в мире.
Сейчас на ТАНТК работают над сверхтяжелым транспортным самолетом-амфибией оригинальной компоновки Бе-2500 «Нептун» – самым большим в истории гидросамолетов. Он предназначен, в первую очередь, на перелеты через океаны и может пользоваться уже существующими портами, не требуя специальных инфраструктур. А еще он рассчитан на поисково-спасательные операции, разведку и добычу полезных ископаемых на шельфе и на архипелагах.
Сегодня имя Бериева носит авиационный комплекс в Таганроге, улицы в этом городе и в Тбилиси. В двух российских городах установлены его бюсты, в пяти – мемориальные доски. Его дело продолжают талантливые ученики, его самолетам стоят памятники, в том числе и в Китае. И все равно соратники (не без основания) называют его «самым неизвестным среди знаменитых авиаконструкторов».



ВЛАДИМИР ГОЛОВИН

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 25
Вторник, 21. Сентября 2021