click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Думайте и говорите обо мне, что пожелаете. Где вы видели кошку, которую бы интересовало, что о ней говорят мыши?  Фаина Раневская
Наследие

ВЛАДИМИР КАНДЕЛАКИ

https://scontent-sof1-1.xx.fbcdn.net/v/t1.0-9/21728114_343601626098935_7981325895071787093_n.jpg?oh=eca8e4c5134de18c58b6bec7845eec7d&oe=5A54652C

Он великолепно исполнял сложные оперные партии, но солистом Большого театра не стал. Он сыграл в фильмах, любимых миллионами зрителей, но в кинозвезды не вышел. Его карьера была связана с «солидными» музыкальными театрами, а он стал классиком оперетты и эстрады. Именно в этих нелегких «легких» жанрах Владимир Канделаки и снискал на десятилетия всенародную славу. «В. Канделаки – поющий актер. Впрочем, он может и не петь, но тогда он просто хороший актер, хороший, и все. Поющий Канделаки – это неповторимая художественная личность… Рядом со Станиславским и Немировичем-Данченко работали многие, но имен, перед которыми мы почтительно снимаем шляпы, не так-то много… Среди них один из первых – Канделаки». Это сказал Борис Покровский, а уж ему, выдающемуся оперному режиссеру, педагогу, профессору, более 20 лет проработавшему в Большом театре и основавшему Московский камерный музыкальный театр, не верить нельзя.
Профессиональным музыкантом отец Владимира – Аркадий Константинович Канделаки не был. Он был простым чиновником. Но всюду, где он живет с семьей, в их доме постоянно царит музыка – и в Тифлисе, и в Одессе, и в Батуми, и в Елисаветграде. И никогда не запирается на ключ видавшее виды пианино «Рениш» (Ronisch). Под этот инструмент супруга чиновника Наталья Евстафьевна, имеющая хороший голос, поет романсы, а вместе со своим братом – грузинские, русские и украинские народные песни. Такие домашние концерты, как и возможность самому прикоснуться к клавишам, – счастье для единственного ребенка в семье, Володи. Но когда в шесть лет мальчика начинают всерьез учить нотной грамоте, выясняется: отличный слух и музыкальность отступают перед соблазнами дворовых игр. И строгая педагог даже (вполне в духе тогдашних воспитательных мер) хлопает непоседливого ученика линейкой по пальцам.
Вообще-то, в жизнь Володи уже тогда впервые могла войти громкая фамилия, коих, как мы еще убедимся, потом будет немало рядом с ним. Провинциальный украинский Елисаветград (потом – Зиновьевск, Кировоград, а ныне – Кропивницкий) славен не только тем, что в нем родился первый профессиональный украинский театр. Именно там пианисты и педагоги супруги Нейгауз создали музыкальную школу для талантливых детей, среди которых лучшим был их сын Генрих. Но Володя идет учиться к даме, которая живет недалеко от дома Канделаки. А через несколько лет, во время Гражданской войны, грузинская песня мамы спасает ему жизнь. Город, несколько раз переходивший из рук в руки всевозможных воюющих сторон, захватывают и отряды лидера крупнейшего антибольшевистского восстания на Украине атамана Николая Григорьева. Они начинают еврейский погром – один из 148-ми, учиненных ими на украинской земле. Ночью вооруженные люди врываются к Аркадию Канделаки, который прячет семью своего давнего знакомого, еврея, хотя за это грозит расстрел. Первый, кого григорьевцы видят в доме, – чернявый мальчик, Володя. Его тут же хватают, ему грозит расправа и Наталья Евстафьевна в отчаянии кричит: «Мы грузины!»  А в доказательство начинает... петь на грузинском языке. Бандиты уходят, не добравшись до прячущейся в чулане еврейской семьи...
Именно в Елисаветграде юный Канделаки знакомится с театром, там, помимо местных драматических актеров, выступают и гастролирующие оперные труппы.  Мальчика завораживает все: и сюжеты, и музыка, и закулисная жизнь. Когда же семья переезжает в Батуми, любовь к театру удается реализовать и в реальном деле. С другом-ровесником Одиссеем Димитриади, которому предстоит стать великим дирижером, он собирает таких же юных театралов, ставит детскую оперу «Красная Шапочка», и она пользуется большим успехом. А еще, начиная с Батуми, в жизни Владимира появляются люди, имена которых вошли в историю мировой культуры. Во время сильнейшего снегопада он и Димитриади вытаскивают из глубокого сугроба барахтающегося человека в расстегнутом пальто и со щенком за пазухой. А вечером, прорвавшись на диспут о футуризме, видят его... на сцене. Спасенного ими зовут Сергей Есенин. Когда вечер завершается, он благодарит ребят, утверждая: если бы не они, он «превратился бы в мороженое»…
В Батуми приезжает немало знаменитых театров, в том числе Тбилисский имени Руставели и Ленинградский имени Пушкина. Володя потрясен спектаклями с Верико Аджапаридзе, Ушанги Чхеидзе, Владимиром Давыдовым... И еще – местной знаменитостью, баритоном Евгением Вронским, учившимся в Милане и Дрездене, солистом многих оперных театров. В Батуми тот переехал из Тифлиса по состоянию здоровья и создал там оперную студию, в которой был и режиссером, и певцом, и директором. Его непременно приглашали все приезжавшие оперные труппы. Канделаки знакомится с его учеником Давидом Андгуладзе, и будущий солист Большого театра, народный артист СССР рассказывает ему, как замечательно Вронский работает с начинающими певцами. В общем, когда сданы выпускные экзамены, ни сам Владимир, ни его родители не сомневаются: надо поступать в Тбилисскую консерваторию. И причина не только в хороших вокальных данных юноши. Туда же, но на композиторский факультет подает документы и Одиссей Димитриади, там уже преподает Вронский.
При прослушивании в консерватории, Канделаки, сам того не зная, делает правильный выбор – блестяще исполняет один из своих любимых романсов «На холмах Грузии». А музыку этого произведения написал Дмитрий Аракишвили, автор первой национальной камерно-лирической оперы «Сказание о Шота Руставели», первый председатель Союза композиторов Грузии. В 1926-м, когда Канделаки приходит на прослушивание, Аракишвили еще и ректор консерватории, а рядом с ним в приемной комиссии Вронский. В общем, парень, пение которого нравится всем, из абитуриента становится студентом.
В консерватории он занимается совсем не так, как в школе, доказывая: если ему интересно учиться, он может делать это даже лучше других. Поэтому – только отличные оценки и стипендия Наркомпроса (Народного комиссариата просвещения) Грузии.  Он – завсегдатай всех концертов в филармонии и музыкальных вечеров в консерватории, а со второго курса – даже поступает в группу миманса Оперного тетра. Петь в ней, конечно, не приходится, но зато можно участвовать во всех массовых сценах, а значит, приобщиться каждой постановке. Среди товарищей – новые имена, которым спустя годы предстоит прогреметь: будущие композитор Вано Мурадели, певец Давид Бадридзе, дирижер Александр Мелик-Пашаев...
«Период миманса» заканчивается вполне естественно для студента-вокалиста – Владимира приглашают петь в спектакле. Правда, необычном для оперного театра, это – «легкий жанр», оперетта. В «Сильве» Имре Кальмана ему дают небольшую роль, в вокальной партии которой лишь одна фраза: «Я буду ждать тебя внизу». Нечто вроде пресловутого театрального «Кушать подано». Но дебютант относится к делу крайне серьезно, обрушив на дирижера Мелик-Пашаева массу вопросов. А после премьеры становится известным каждому студенту консерватории, и каждый, при встрече, не упускает возможности сообщить ему, что «будет ждать его внизу».
На «подкалывания» Канделаки не обижается, он счастлив, что оказывается в самом центре культурной жизни грузинской столицы. Опера, как до сих пор тбилисцы сокращенно называют свой знаменитый театр оперы и балета им. З. Палиашвили, в середине 1920-х каждый вечер переполнена. Помимо местной труппы здесь выступают и приезжие звезды. Владимир «вживую» видит и слышит Ивана Козловского, Валерию Барсову, Сергея Мигая, Дмитрия Головина… А еще знаменитые московские театры – Малый, Мейерхольда, имени Немировича Данченко, который особенно потрясает молодого певца. Не только поющие, но и по-настоящему драматические актеры становятся идеалом для Канделаки, и позже он признается: в его жизни было два периода – до встречи с Музыкально-драматическим театром и после. Так что, когда консерватория закончена, Владимир едет поступать в ЦЕТЕТИС – Центральный техникум театрального искусства, предшественник нынешнего ГИТИСа. При прощании, вместе с отцовским благословением, Аркадий Константинович дает сыну два письма с московскими адресами: «Если будет совсем худо, эти люди помогут».
Первый из адресов пригождается уже вскоре после приезда в Москву. Огромный город настолько завораживает провинциала, что в ЦЕТЕТИСе он появляется лишь на третий день, когда прием уже закончен. Со всем пылом молодости доказывая, что ему надо учиться только там, где готовят актеров музыкальных театров, Канделаки все-таки удается добиться прослушивания. Казалось бы, оно проходит неплохо, абитуриент поет, читает стихи, выполняет этюд с воображаемым предметом. Однако в итоге получает такую выписку из протокола приемной комиссии: «Отличный голос. Несомненные сценические способности. Но принят быть не может, так как норма приема выполнена». Выхода нет, приходится идти по одному из адресов, полученных от отца.
Письмо адресовано Леониду Гегечкори, слушателю элитного Института красной профессуры, ставшего впоследствии Академией общественных наук при ЦК КПСС. Адресат – сын Александра Гегечкори, незадолго до этого застрелившегося наркома земледелия, заместителя председателя Совета народных комиссаров Грузии. Истинная причина смерти старого большевика замалчивается, объявлено, что он умер от болезни, поэтому его фамилия продолжает громко звучать в стране Советов. Узнав, как в техникуме «отшили» Канделаки, Леонид Гегечкори возмущается: «Значит, дело не в таланте, а в том, есть место или нет?». И отводит земляка прямо в кабинет… наркома просвещения РСФСР. Оттуда Владимир выходит с резолюцией: «Прошу принять сверх нормы под мою ответственность. Жму руку. Луначарский».
А для второго отцовского письма очередь настает, когда оказывается, что новоиспеченному студенту попросту негде жить. Небольшое общежитие ЦЕТЕТИСа переполнено до отказа, переночевать в нем удается лишь несколько раз, у друга с еще батумских времен. И весь сентябрь Владимир, говоря по-нынешнему, бомжует – ночует на вокзалах. Наконец, устав мыкаться, он отправляется по второму адресу и оказывается у   вдовы тбилисца, выдающегося актера, директора Малого театра Сумбаташвили-Южина. «Надо помочь Володеньке!» – постановляет Мария Николаевна, и вскоре выясняется, что в доме, где она живет, кто-то «сдает угол». Причем задешево.
В этом «углу» Канделаки лишь ночует, проводя все дни не только в техникуме, но и в театре – еще, будучи первокурсником, начинает выступать в массовке Театра революции, ныне – имени В. Маяковского. Ему очень везет: актерское мастерство на первом курсе ведет Леонид Баратов, оперный режиссер, ставший впоследствии главным режиссером Большого театра. Опытнейший мастер работает по индивидуальному плану, загружая Канделаки больше других, следит за его успехами в вокале. И на втором кусе, в 1929 году, по баратовской рекомендации, Владимира приглашают на прослушивание в театр его мечты, тот самый, который еще в Тбилиси перевернул всю его жизнь. Там Владимир Иванович Немирович-Данченко выносит вердикт: «По-моему, он нам подходит», единодушно поддержанный опытным актером Сергеем Образцовым и земляком Канделаки, автором знаменитой песни «Полюшко-поле» композитором Львом Книппером. Так что в тот день москвичи с улыбкой оглядываются на молодого человека, громогласно извещающего всех прохожих: «Я – артист лучшего театра в мире! Завтра я приду в него уже не как зритель! Я самый счастливый человек!».
В общем, ждать распределения на работу подобно большинству выпускников советских вузов, ему не надо, учеба и работа сливаются воедино: «В театре те же предметы – и сценическая речь, и вокал, и движение, а мастерство актера – каждый день с десяти до трех». Еще студентом он дебютирует в театре своей мечты в оперетте Шарля Лекока «Дочь мадам Анго», выступает еще в четырех спектаклях, в том числе в первой советской опере «Северный ветер» Книппера, которая приносит ему первую рецензию. Правда, та состоит всего из четырех слов, в 1930 году «Известия» отмечают работу Канделаки «среди наиболее удачных фигур». Но на следующий год после окончания Учебно-театрального комбината «Теавуз», в который превратился не менее неблагозвучный ЦЕТЕТИС, – премьера нашумевшей «Катерины Измайловой» и критика не скупится на комплименты: «Чудесен Канделаки, дающий сочный, ярчайший скульптурный образ».
Что больше всего запоминается ему в начале карьеры? Оперетты, ставшие его любимым жанром, и пока малоизвестная широкой публике партнерша по «Периколе» Жака Офенбаха и «Корневильским колоколам» Жюльена Планкета. Зовут ее Любовь Орлова. «Я сразу почувствовал, что ее ждет большое будущее», – признавался Канделаки.  А в 1936-м они встречаются и на экране, в знаменитой картине «Цирк». Правда, у Орловой – главная роль, а Канделаки появляется лишь в одном эпизоде. Помните, как под конец фильма зрители в цирке передают друг другу чернокожего мальчика? Перед великим Соломоном Михоэлсом малыша принимает Владимир Аркадьевич и поет на родном языке: «На-ни-на, на-ни-на, генацвале патара». В том же году – еще один фильм, с ролью уже побольше, «Поколение победителей». Там он снимается с Верой Марецкой, Борисом Щукиным, Николаем Хмелевым…
Ну, а в театре – масса спектаклей, и оперной классики, и оперетты, множество замечательных партнеров. Крепнут вокальное и актерское мастерство Владимира Аркадьевича.  Находится на сцене место и его неистощимому чувству юмора – он создает «Джаз-гол».  На концертах Канделаки так объявляет этот необычный октет, организатором, художественным руководителем, администратором и одним из солистов которого он стал: «Выступает оригинальный, исключительно вокальный, исключительно голосовой джаз». Почему такие эпитеты? Да потому, что единственным инструментом в «Джаз-голе» был рояль. А участники блестяще имитировали более десятка всевозможных инструментов – от гавайской гитары и саксофона до скрипки и ударных. Да еще и пели. А началось все с «капустника» в Музыкально-драматическом, потом посыпались приглашения в «капустники» других московских театров и даже предложения выступать на эстраде. Появляются и записи на грампластинках.
Но участвовать в концертах без разрешения Немировича-Данченко невозможно, а он, пока его артисты «хулиганят», лечился в Италии.  Вернувшись, тщательно изучает это «хулиганство» и, наконец дает благословение со следующей «скромной» резолюцией: «Джаз-гол» – концертная шутка в исполнении артистов театра моего имени». Веселая компания Канделаки, в которой и будущий известный певец Владимир Бунчиков даже получает небольшие концертные ставки (неплохое подспорье для молодых артистов) и с десяток лет с триумфом развлекает народ, приглашается на «сборные» концерты в Дом актера, и Клуб мастеров искусств (нынешний ЦДРИ), на юбилеи знаменитостей, на встречи с известными людьми. После одного из выступлений к руководителю «Джаз-гола» подходит сам Василий Качалов, тоже участвующий в «сборном» концерте: «Вот вы какой, Владимир Канделаки. А мне о вас рассказывал Владимир Иванович (Немирович-Данченко – В.Г.)»…
Однако шутки-шутками, а основная жизнь Канделаки – в спектаклях Музыкально-драматического. И живет он этой жизнью так, что на 20-летие театра, в 1940-м, получает звание заслуженного артиста РСФСР. К этому многие шли долгие годы, а Владимиру всего тридцать два. В том же году театр начинает работать над оперой Захария Палиашвили «Даиси», выбрав ее из нескольких опер композиторов союзных республик, постановщиком приглашают Юрия Завадского. Но выступить перед широкой публикой в произведении своего земляка Канделаки не удается – работу прерывает война. Музыкально-драматический театр она застает во время гастролей по Мурманской области, на морской базе в Полярном. И сразу обрушивается на актеров во всем своем страшном облике – авианалетом на маленький корабль, отвозящий труппу в Мурманск.
По возвращении в Москву Музыкальный театр имени Немировича-Данченко объединяют с Оперным имени К.С. Станиславского. Потом, вместе с корифеями Художественного театра, Немировича эвакуируют в Тбилиси, а его актеры должны отправиться в Ашхабад. Но труппа уезжать не хочет, обращается в самые высокие инстанции, и 17 октября появляется приказ Комитета по делам искусств при Совете Народных Комиссаров СССР о том, что она «будет давать спектакли для населения и частей Рабоче-Крестьянской Красной Армии». Уже через два дня после этого театр, переведенный на положение фронтового, принимает зрителей в осажденной Москве. Канделаки выступает с бригадами в госпиталях, выезжает на фронт.   
И все-таки в конце 1941-го он должен уехать из Москвы в Алма-Ату, всесоюзную столицу… киноискусства военного времени. Там снимается еще один знаменитый советский фильм – «Парень из нашего города». У Владимира Аркадьевича роль лейтенанта Вано Гулиашвили, друга главного героя, которого играет Николай Крючков. И роль эта как будто написана прямо для него: юмор, улыбки и, конечно, песня. Причем поет он не как профессиональный певец, а как поют в компании близких друзей. Казалось бы, после успеха этой ленты ему гарантирована кинокарьера. Но ее нет, и не только из-за занятости в театре. Если и были предложения в кино, то лишь на роли определенного типажа – весельчака-грузина, умеющего душевно петь. И уж никак не понять, почему такого артиста не приглашали ни в комедии, ни в музыкальные фильмы. Вот и снимается он в основном в небольших ролях, еще лишь в четырех картинах 1950-60-х годов: «Девушка с гитарой», «Ласточка», «26 бакинских комиссаров», «Пьер – сотрудник милиции». В 1985-м выходит телефильм «Вас приглашает Владимир Канделаки», но в нем были только сцены из театральных спектаклей. А еще через год появляется картина «Верую в любовь», говоря по-современному, сиквел о том, как могли бы сложиться судьбы героев «Парня из нашего горда». Увы, успеха она не имела.
Но все это будет намного позже. А тогда, в военные годы, в Алма-Ате появляется афиша балета «Бахчисарайский фонтан» с Галиной Улановой в главной партии. Ниже фамилии великой балерины, в напечатанном мелким шрифтом списке других исполнителей значится... Владимир Канделаки. Причем не в кордебалете, у него – одна из главных партий, хана Гирея. Таково неожиданное решение самой Галины Сергеевны: постоянный партнер выступать не может, и в создании образа Гирея она решает сделать упор на драматическую сторону, умение выразить переход от слепой страсти к настоящей любви. Выбор Улановой поддерживает и режиссер Юрий Завадский.  Может, потому, что Канделаки – актер театра, который сейчас назвали бы синтетическим, и умеет быть очень выразительным в любом образе. Правда, балету учатся многие годы, а новоявленному танцовщику отводят всего три недели. Все было за это время: и хихиканье местных артистов на репетициях, и постепенный переход от неуклюжести к пластичности, и ушиб Улановой на репетиции.  Дебютанту помогают и его природная артистичность, и то, что в ЦЕТЕТИСЕе были уроки танца, и то, что требуются не сложные па, а красиво поданные поддержки. И в итоге все получается.  Самые горячие аплодисменты Канделаки получает от артистов «Мосфильма», увидевших своего Вано Гулиашвили в столь необычном образе.
Конечно, же, в Алма-Ате Канделаки выступает и оперных спектаклях, а после возвращения в Москву – вновь фронтовая концертная бригада, в которой он проходит свыше 150 километров с армией генерала Александра Говорова. Партии из опер и оперетт, конферанс, «Джаз-гол», куплеты на злобу дня, организация совместных с бойцами выступлений – все это на нем. В только что освобожденном Орле – встреча с писательской бригадой: Борис Пастернак, Константин Федин, Павел Антокольский , Всеволод Иванов.  Вместе они слушают двенадцать залпов первого в Великой Отечественной победного салюта. А Москве ждет еще одна радость – приглашение выступить в постановках Тбилисского оперного театра.
Вместе с тбилисскими и эвакуированными из Харькова актерами он поет в «Тоске» Джакомо Пуччини и «Цыганском бароне» Иоганна Штрауса, а затем получает предложение, от которого трудно отказаться – самому поставить оффенбаховскую «Периколу». Балетмейстер спектакля – Вахтанг Чабукиани, танцует Мария Бауэр, одна из исполнительниц главной роли – Юлия Палиашвили, племянница композитора, имя которого носит театр. Канделаки находит такое решение постановки, что публика ломится на каждое представление, а газета «Заря Востока» пишет: «Спектакль получился искрящийся, веселый, жизнерадостный, живой и непринужденный, во всем чувствуется рука художника, все отмечено печатью вкуса, подлинной театральностью». В восторге и великая актриса Александра Яблочкина, живущая тогда в Тбилиси: «Давно не приходилось мне видеть такого живого и радостного спектакля... не получала такого удовольствия от «Периколы», как сегодня».
Так Канделаки триумфально дебютирует в роли режиссера-постановщика. Ему тут же предлагают выступить в уже прославившей его ипостаси – организовать грузинский эстрадный оркестр и стать его худруком. Дирижер нового оркестра – композитор Давид Торадзе, среди солистов – выдающиеся танцоры Нино Рамишвили и Илико Сухишвили. Успех джаз-оркестра огромен, готовится сценарий еще одной программы, но Канделаки чувствует, что без московского Музыкально-драматического театра он жить не может. А после окончания войны, в течение которой он свыше трех тысяч раз выступил в шефских концертах, артист понимает: ему надо всерьез заняться режиссурой. И он блестяще делает это, поставив в 1949-м в родном театре комическую оперу Виктора Долидзе «Кето и Котэ». Музыкальную часть немного расширяет однокашник по консерватории Вано Мурадели, вводится песня на слова великого грузинского поэта Акакия Церетели, танцы ставит Илико Сухишвили. Сам режиссер играет кинто Сако. Успех таков, что проходит лишь 15 месяцев, а уже празднуют юбилейный – сотый (!) спектакль. Затем Владимир Аркадьевич ставит «Кето и Котэ» в Таллине, роль князя там блестяще исполняет Георг Отс.
Канделаки называют «играющим тренером», он создает спектакли в Ташкенте, Днепропетровске, Праге, Петрозаводске, Хабаровске, Харькове, Краснодаре, Саранске. А в 1954-м первый секретарь столичного горкома партии, будущий министр культуры СССР Екатерина Фурцева буквально заставляет его возглавить Московский театр оперетты. И он соглашается, поставив главное условие: продолжить выступления и на родной сцене. Так продолжается десять лет, Театр оперетты расцветает. Вдохнув в него новую жизнь, Канделаки не перестает и «хулиганить»: в оперетте «Белая акация» Исаака Дунаевского выводит на сцену шуточный ансамбль «Пальмушка» – пародию на знаменитую «Березку». И уже без всяких шуток привлекает в этот театр не только Юрия Милютина, но Дмитрия Шостаковича, Дмитрия Кабалевского, Тихона Хренникова. Их оперетты в постановке Канделаки становятся классикой жанра.
В новом театре к нему приходит новая большая любовь, он уходит из семьи к непревзойденной звезде советской оперетты Татьяне Шмыге. «Быть женой главного режиссера и работать в его театре – не самая легкая ноша…, – вспоминала она. – Мне надо было все время вести себя так, чтобы никто не сказал, что я подчеркиваю какое-то свое особое положение... В первые годы, когда была влюбленность, все было легко и просто и казалось, что все обойдется. Потом же, когда мы начали притираться друг к другу, стали сказываться его взрывной характер, особенности южного темперамента, обычный мужской эгоизм. Так что, относительно безоблачными, счастливыми я могу назвать лишь первые пять лет нашей жизни, а всего мы прожили с Владимиром Аркадьевичем вместе двадцать лет… Но зато те десять лет, что Канделаки руководил нашим театром, я могу назвать, пожалуй, самыми лучшими в своей артистической судьбе – была молодость, было много работы, много интересных ролей. Это была жизнь, до краев наполненная трудом, смыслом…».
Окончательно вернувшись в Музыкально-драматический театр, Владимир Аркадьевич доводит счет проработанным в нем годам до шестидесяти! Оперы и оперетты, выступления на эстраде и в юмористических телепередачах, новые пластинки… Народный артист СССР, лауреат Сталинской премии, бас-баритон Владимир Канделаки ушел, не дожив до девяностолетия всего четыре года. И навсегда остался в памяти многих и многих поколений не только жизнерадостным, талантливым, многогранным артистом, но и одним из ярких олицетворений грузинского народа на сцене и на экране. И у скольких людей интерес, а затем и любовь к Грузии родились после его песни «Старик и смерть», которую когда-то-то распевала все страна: «Приезжайте, генацвале, (на-ни-на-ни-на)/ Посидим за цинандали! (де-ли-во-де-ла)»…


Владимир Головин

 
ТИФЛИС. МАНТАШЕВЫ

https://scontent-sof1-1.xx.fbcdn.net/v/t1.0-9/21369168_341717106287387_18171949987739055_n.jpg?oh=c27e7b8b0532b4ce28564b46ae3babeb&oe=5A1CBC4F

Историй, легенд и баек об этом человеке предостаточно. Говорят, что удача никогда не покидала его, он рисковал с азартом игрока, и у него получалось все, за что бы он ни брался. Говорят, что он запросто находил нефть – обходил участок земли вместе с геологами и нефтяниками, задавал им вопросы, чуть ли не нюхал почву, а потом безошибочно тыкал тростью: «Бурите здесь!». Говорят, что, построив церковь в Париже, он дал веселое объяснение: «В этом городе я грешил более всего». А еще говорят, что, имея огромное богатство, он не имел экипажа, любил ездить на трамвае и ходить пешком, а, проходя мимо Тифлисского реального училища, обязательно заводил разговор с бедно одетыми учениками и незаметно подсовывал им в карман деньги… Таких историй немало. В том числе и в русской литературе: о его сыновьях писали Владимир Маяковский и Александр Вертинский, а Велимир Хлебников – о нем самом.  Главное же – он был щедрейшим филантропом, и именно поэтому тбилисцы чтят Александра Ивановича Манташева по сей день. Слагая притчи о нем – миллионере, действительном статском советнике, члене Совета Кавказского попечительства императрицы Марии Александровны о слепых, Дирекции губернского попечительского комитета о тюрьмах и попечительского совета Тифлисского коммерческого училища, почетном попечителе Тифлисской гимназии, почетном блюстителе торговой школы, носившей его имя.
Купеческая семья Манташевых (Манташянц), в которой в марте 1849 года рождается старший ребенок Александр (была еще и дочь), – далеко не из последних в столице Грузии. Ее глава Иван (Ованес) по материнской линии из рода архиепископа армянской церкви святого Георгия в Тифлисе Филипэ Гайтмазянца. Но не пошел по духовной линии, а успешно торгует мануфактурой. Он отдает сына Александра в частную школу Галуста Папазяна, где среди преподавателей и знаменитый историк Александр Ерицян. Пока будущий нефтяной магнат получает фундаментальное образование и совершенствует не только родной армянский язык, но и грузинский с русским, его отец налаживает в Тегеране то, что сейчас назвали бы мануфактурным бизнесом – изготовление тканей и торговлю ими. Дела идут успешно, благодаря покровительству дяди его матери, уважаемого в Персии человека, которого на местный лад зовут Хосров-ханом. Со временем оказывается, что Ивану нужен помощник, и он привозит в Тегеран пятнадцатилетнего сына.
Александр оказывается настолько трудолюбивым и сметливым, что это привлекает внимание предводителя армянских купцов в Персии бека Таджир-баши, настоящее имя которого Аствацатур Аракелян. Он мечтает выйти на европейскую торговую арену и советует отцу энергичного молодого человека отправить его в Лейпциг – устанавливать торговые отношения между армянскими купцами Германии и Персии. Отец и сын Манташевы отправляются в эту поездку вдвоем, затем – Лондон и Манчестер. В Европе Александр не только набирается опыта настолько, что самостоятельно налаживает поставки из Манчестера в Тебриз. Он еще и приобретает тамошний лоск, за три года осваивает английский, французский, немецкий. Сделан и первый шаг на ниве благотворительности. Около тридцати торговцев-армян и членов их семей в Манчестере и Ливерпуле создают попечительское общество, и среди 14-ти купцов, утверждающих его устав – двадцатисемилетний Александр Манташев.
Когда отношения с торговыми домами центров европейского текстиля налажены, отец и сын возвращаются в Персию и разворачиваются так, что удается накопить солидный капитал. В 1878-м они решают: пора ехать в родной Тифлис. И на первом этаже гостиницы «Кавказ» на Эриванской площади появляется их первый магазин тканей. Затем Александр открывает еще один, уже свой собственный. А в поездках по Европе, которые он продолжает, его можно увидеть на встречах не только с коммерсантами, но и с передовыми деятелями культуры и искусства. Деловая часть этих вояжей не проходит даром: становится возможным изменить масштаб бизнеса – перейти от розничной торговли к оптовой.
Когда Манташев-старший уходит из жизни, его единственный сын получает в наследство солидный капитал – двести тысяч рублей. И, решив расширить сферу деятельности, скупает контрольный пакет (большую часть акций и патентов) Тифлисского коммерческого банка. А это – самое авторитетное финансовое учреждение на всем Кавказе. Став его главным пайщиком, а затем – и пожизненным председателем административного совета, Манташев полностью контролирует весь денежный оборот. Состояние его растет. Легко догадаться, что при этом растет и уважение в обществе, Александра Ивановича избирают в Городскую думу. Сейчас почти все, пишущие о нем, утверждают, что там он был спикером, но это не так. Его должность называлась «гласный думы», то есть выборный представитель горожан в распорядительном органе самоуправления. По-нынешнему – депутат. Место, которое требует не приносящих материальной пользы разговоров и увещеваний, не для купца первой гильдии. Он предпочитает представлять интересы определенных слоев населения, в первую очередь, коммерческих кругов. Казалось бы, почивай на лаврах и деньгах до конца жизни. Но Александр Иванович не привык останавливаться на достигнутом. Одно из двух незыблемых правил, которыми он руководствуется всю жизнь: «Бог даровал человеку жизнь для работы». Второе правило мы вспомним позже. А пока…
Что выше всего котируется на мировых рынках? Нефть! Что ж, ясно, чем заняться. Тем более, что судьба предоставляет отличный шанс: к нему приезжают учредители бакинской нефтепромышленной фирмы «А. Цатуров и другие». Это приятный сюрприз: среди приехавших – Микаэл Арамянц, которого Манташев знает еще с юных лет, тот тоже вел в Тебризе мануфактурную торговлю. Приезжим нужен кредит для покупки железнодорожных цистерн, отказать другу тифлисский банкир, конечно же, не может, но к выделенным деньгам добавляет и свои 50 тысяч рублей. Для того чтобы тоже стать компаньоном. Так в 1899 году в Баку рождается компания «Торговый дом А.И. Манташева». Кто «играет в ней первую скрипку», догадаться нетрудно. Доля акций Манташева – 75% (получив солидные откупные, три первоначальных партнера уступают ему свои паи), у Арамянца – 25%. Да еще в уставе оговаривается, что Арамянц не вмешивается в ведение дел и не претендует на прибыль от зарубежных сделок. Что ж, дружба – дружбой, а бизнес есть бизнес. К тому же у Манташева намного больше средств для новых вложений, и именно он знаком с европейскими методами ведения дел. А конкурировать предстоит не с кем-нибудь, а с Нобелями, Ротшильдами и американской «Стандарт ойл», стремящимися завоевать весь мировой рынок нефти.
В тот же год, когда основывается новая фирма, Манташев от имени V Съезда нефтепромышленников передает в департамент неокладных сборов Министерства финансов Российской империи докладную записку с перечнем мер, которые позволят России доминировать на нефтяном рынке планеты. Себя он представляет коротко, но веско: «Сам я участвую в деле, экспортирующем более 2 млн. пуд. керосина в год в Англию и владею двумя морскими наливными пароходами, которые ходят между Батумом и Лондоном и посылаются в Америку». Когда американцам, как и в наши дни, удается резко сбить мировые цены на нефть, Манташев скупает множество независимых предприятий, «оживляет» убыточные скважины, и могущественные конкуренты вынуждены предложить ему соглашение. Чтобы упорядочить нефтяные рынки, создается ассоциация, определяющая, кому и где торговать. Так манташевский экспорт керосина охватывает Ближний Восток и Западную Индию, завоевывает серьезные позиции в Османской империи и других регионах планеты.
В Баку тифлисец возводит заводы, производящие керосин и смазочные масла, строит нефтехранилища, морскую пристань и элеватор для перекачки нефти и мазута на корабли. Он консультируется с великим химиком Дмитрием Менделеевым, который выступает против вторжения иностранного капитала в нефтяную промышленность России, предлагает использовать новые, более дешевые пути доставки горючих материалов. И в 1907 году Манташев впервые в мире прокладывает 835-километровый нефтепровод – из Баку в Батуми. В этом черноморском порту Грузии он создает завод, изготовляющий металлическую и деревянную тару для бочек, хранилища керосина и смазочных масел, станцию перекачки нефти… В общем, в начале прошлого века «Торговый дом А.И. Манташева» уступает в добыче бакинской нефти лишь компании «Братья Нобель» и «Кавказско-Черноморскому обществу» Ротшильдов. Но этого мало, Александр Иванович имеет свою долю и у… Нобелей. Он владеет 173 десятинами нефтеносных участков на Апшеронском полуострове, с нефтеналивной станции в Одессе сотня принадлежащих ему цистерн развозит нефтепродукты по железным дорогам Юго-Запада России, а два купленных в Англии танкера – в Индию, Китай, Японию и страны Средиземноморья. Его представительства и склады работают в Марселе и Лондоне, Бомбее и Шанхае, Салониках и Константинополе, Александрии и Каире, Порт-Саиде, Дамаске, Смирне. И постепенно в его руках сосредотачивается больше половины общего запаса нефти Каспия и почти три четверти нефтяных остатков там. Со дня основания в 1899-м по 1909 год его фирма, по объему основного капитала в 22 миллиона рублей при номинальной стоимости одной акции в 250 рублей, становится самой крупной в российской промышленности.
Но, конечно же, в памяти многих поколений Александр Манташев остался, в первую очередь, величайшим филантропом. Классик армянской литературы Александр Ширванзаде (Мовсесян) свидетельствует: «Не количество огромных сумм, а сердце – вот то, что играло единственную и величайшую роль в благотворительности Манташева. Он жертвовал не из пустого тщеславия или заднего умысла, он жертвовал потому, что так диктовала его чувствительная душа. Его благотворительность всегда носила печать истинного христианства: левая рука не знала, что правая дает…». А уж этот писатель знал, что говорил – постоянная поддержка Манташева позволила ему пять лет жить с семьей в Париже и лечить сына в Швейцарии. И вот тут пора вспомнить второе незыблемое правило Манташева: «Добро не должно быть громогласным». Десятки своих добрых дел сам он не афишировал, но масштабы его благотворительности таковы, что восклицать: «Автора! Автора!» излишне.
Перечень того, что он построил в родном городе, потрясает. Здание Артистического общества (совместно с И. Питоевым) (ныне – театра имени Руставели), дом для престарелых на Судебной, сейчас – братьев Зубалашвили улице (там впоследствии была детская больница, а теперь – отдел по социальным вопросам районной управы Мтацминдского района), Торговые ряды близ кафедрального собора Сиони, доходные дома на нынешних улице Галактиона и проспекте Агмашенебели, конный завод и конюшни в Дидубе, гостиница «Бомонд» на Некрасовской (Мосе Гогиберидзе) улице, караван-сарай на Армянском базаре (улица Котэ Абхази, бывшая Леселидзе), новое здание на Бебутовской (Ладо Асатиани) улице для Торговой школы тифлисского купеческого общества, первоначально находившейся на Николаевской (Джавахишвили)…
Манташев содержит крупнейший на Кавказе приют для 156-ти сирот, выделяет деньги на строительство школы для слепых детей, о которых заботится до конца своей жизни, финансирует учебу пятидесяти талантливых молодых людей в лучших университетах и институтах России и Европы. В основанном им Тифлисском реальном училище он учреждает стипендию для отличников, после выпуска обеспечивает их работой, выделяет деньги не только для их дальнейшего образования, но в помощь их больным и старым родителям.
Именно он положил начало телефонизации Тифлиса, протянув линию от своего дома на улице Паскевича (Кикодзе), где позже был Дом работников искусств, до дидубийских конюшен. Именно он установил традицию, по которой члены «Армянского благотворительного общества на Кавказе» каждый март проходили от Головинского (Руставели) проспекта до площади Майдан, собирая деньги на пожертвования. И именно он, конечно же, бескорыстно, в начале ХХ века отреставрировал во Мцхета пришедший в упадок кафедральный патриарший храм Грузинской православной церкви Светицховели. Другие богатеи требовали за это… место для погребения во дворе храма. Реконструировал Манташев и одну из церквей крупнейшего тифлисского собора – Ванкского. Только на то, чтобы спасти пришедшие в плачевное состояние древнейшие фрески, ушло 50 тысяч рублей. А в Ахалкалаки и в Шиндиси близ Тифлиса на его деньги возводятся новые церкви.
Да и в центре Парижа стоит церковь, построенная Манташевым – в память о своем отце. Он мечтал создать еще школу и госпиталь, но муниципалитет выделяет землю только под храм. И Александр Иванович вкладывает больше полутора миллионов франков в строительство рядом с Елисейскими полями, в восьмом округе, церкви Святого Иоанна Крестителя, по-армянски – Сурб Ованес Мкртич. Она недолго считается его собственностью – меценат передает ее многочисленной армянской диаспоре Франции. А президент этой страны Эмиль Лубе в 1904-м награждает Манташева орденом Почетного легиона – за вклад в мировую культуру! Правда, живущий в Париже внук и тезка миллионера утверждает, что это награждение имело место быть на пару лет раньше, когда на французском острове Мартиника произошло разрушительное землетрясение, и пароход Манташева, подоспев первым, вывез пострадавших. Впрочем, это не суть важно, в любом случае Александр Иванович достоин награды.
Конечно же, в центре его благотворительности и историческая родина, Армения. В 1892 году Мкртич I Хримян становится Католикосом всех армян, главой Армянской Апостольской церкви, которая тогда была не из самых богатых. И для первой служебной поездки Манташев выделяет ему дневную выручку от всех своих доходов. Это семь тысяч рублей, на тысячу больше годового оклада чиновника высшего класса – тайного советника. Затем 150 тысяч рублей выдаются на обустройство Эчмиадзинского кафедрального собора. Но приехав в Эчмиадзин, Манташев видит, что ризница Католикоса выглядит довольно непрезентабельно. И тут же выделяет на возведение патриарших покоев… 250 тысяч рублей.
А уж как он реализует свой тезис «Студенты – будущее нации»! Берет на себя расходы по обучению в Тифлисском музыкальном училище Согомона Согомоняна, дарит ему рояль, оплачивает его учебу в берлинской частной консерватории профессора Рихарда Шмидта. И в результате мир получает великого композитора Комитаса. Да и вообще, десятки соотечественников Манташева – ученых, деятелей культуры, искусства, религии – обязаны ему своим становлением.  Он мечтает возвести в Ереване театр, подобный парижской Гранд-Опера, где у него была своя ложа, но не успевает…
Примечательно, что великий меценат не обращает внимание ни на социальное положение, ни на политические взгляды своих подопечных. Один из выпускников основанного им Тифлисского реального училища становится репетитором его младшего сына Геворка и покоряет сердце дочери нефтепромышленника Наденьки. Что ж, Манташев согласен иметь в зятьях красивого, образованного молодого человека, предлагает ему двести тысяч рублей приданого и место управляющего на одном из своих предприятий. Но в ответ слышит: «Я люблю другую». Сцены в водевильном духе «разъяренный оскорбленный отец» не следует. Несмотря на обиду, Манташев оплачивает обучение юноши в Рижском политехническом институте, а когда того исключают «за участие в беспорядках», дает ему стипендию для учебы в Берлинском университете. И невдомек было Александру Ивановичу, что вскоре этот парень повстречается в эмиграции с Владимиром Ульяновым и будет вместе с ним ниспровергать класс, к которому принадлежал Манташев. Звали этого молодого человека Степан Шаумян.
Но нефтяному магнату не до политики, он весь в большой коммерции. Неслучайно к началу прошлого века его состояние оценивается в 10 миллионов рублей, это, между прочим, эквивалент 300 миллионов долларов 2011 года. А через десять лет после начала ХХ столетия, 2 января 1910 года, газета «Санкт-Петербургские ведомости» сообщает: «Состоялся малый новогодний прием, на коем присутствовали Его Величество Император Всероссийский с семьей и приглашены были 20 богатейших людей России. Номера их приглашений соответствовали капиталу их на 1 января минувшего года».  И среди них – Александр Манташев. У него пригласительный билет под номером 13, после фабриканта Алексея Путилова.
И тут нельзя не удержаться от еще нескольких историй, которые можно считать и легендами, и действительностью. В любом случае они полностью соответствуют характеру Александра Ивановича. История первая. В купе поезда Вена-Париж у Манташева крайне неразговорчивый сосед. Все попытки завязать беседу с ним безуспешны. Но когда речь заходит о бакинских нефтепромыслах, попутчик оживляется, задает весьма профессиональные вопросы и отмечает: единственное известное ему в Баку имя – Александр Манташев. Улыбнувшись, Манташев представляется, но дальше этого разговор так и не идет. А через несколько дней приходит приглашение на светский раут, подписанное… бароном Ротшильдом. Еще две истории, связанные с тем, что, при всей своей щедрости, Манташев раздавал деньги отнюдь не «направо и налево», а обязательно интересовался, на что они пойдут. Когда посетитель просит 320 рублей на шикарную свадьбу сына, магнат отвечает, что денег нет и в ближайшее время не будет. Другой проситель хочет 450 рублей – он нашел место для открытия мясной лавки, и Манташев, поинтересовавшись выбранным для торговали местом, предлагает прийти через пару дней. А в назначенный день, пригласив гостя за стол, сообщает, что расчеты того не верны: манташевские бухгалтеры подсчитали – нужно гораздо больше – 2.200 рублей. И именно эта сумма тут же вручается начинающему торговцу. Вместе с предложением вновь обращаться, если понадобится помощь.
Такое же отношение к расходованию денег он пытается привить и своим сыновьям. Он опасается, что отцовский капитал вскружит им голову и растит их в строгости. Став студентами, они получают от него не больше 30 рублей в месяц. А жить на широкую ногу хочется, братья берут взаймы, и им все охотно дают. Еще одна популярная история, когда парикмахер говорит Александру Ивановичу, что один из его сыновей платит больше, чем он, ответ краток: «Так он сын Манташева. А я кто?!» Успешней других жилку предпринимателя наследует Леон. Продолжив дело отца, он удваивает состояние, тоже занимается меценатством, а еще очень увлекается лошадьми. Увлечение это с фамильным манташевским размахом: у него свыше двухсот чистокровок, его лошади побеждают на крупнейших дерби в 1914-1916 годах, он платит бешеные деньги всемирно известному жокею «Черный маэстро» – американцу Джеймсу Винкфильду. И сегодня в перечне памятников истории и культуры Москвы значится «Ансамбль скаковых конюшен Манташева». На Скаковой улице близ ипподрома сохранилось красивое здание в стиле венского барокко с аркой, башенкой и флюгером – бывший парадный вход в манташевские конюшни. О владельце нам напоминает вензель «ЛМ» на фасаде.
В везении Леон был схож с отцом, «деньги шли к деньгам». У представителя знаменитого купеческого рода Николая Рябушинского он выигрывает в карты роскошную виллу «Черный лебедь», на которой тоже появляется вензель «ЛМ», и автомобиль «Роллс-Ройс», добавленный еще к двум, уже имеющимся у Леона. Он купил их, когда узнал, что Николай II заказал такую машину для себя: «Романовым по карману лишь один такой автомобиль, а я могу себе позволить целых два!». И именно на «Роллс-Ройсе» Леона князь Феликс Юсупов и другие заговорщики везут на смерть Григория Распутина. Но, в отличие от отца, Леон любит покутить, по-купечески швыряя деньги. Когда скачок на бирже приносит ему восемь миллионов, Леон закатывает пир на 20 тысяч рублей. «Красный граф» Алексей Толстой в деталях описывает этот ужин (!) на сто персон с тремя национальными кухнями и оркестрами – кавказскими, французскими и московскими:
«Ресторатор Оливье сам выехал в Париж за устрицами, лангустами, спаржей, артишоками. Повар из Тифлиса привез карачайских барашков, форелей и пряностей. Из Уральска доставили саженных осетров, из Астрахани – мерную стерлядь. Трактир Тестова поставил расстегаи. Трактир Бубнова на Варварке – знаменитые суточные щи и гречневую кашу для опохмеления на рассвете,.. выдолбленные глыбы льда со свежей икрой, могучие осетры на серебряных цоколях,.. жареные пиявки, напитанные гусиной кровью,.. аквариумы с драгоценными японскими рыбками (тоже закуска под хмелье). Вазы с южноамериканскими двойными апельсинами, фрукты с Цейлона».  А еще подарки каждому гостю: «дамам – броши, мужчинам – золотые портсигары».
После 1917 года все идет прахом. Бакинские нефтепромыслы национализированы, Леон мечется между красными и белыми, участвует в различных политических проектах и в итоге оказывается во Франции, забрав с собой лучших лошадей и даже «Черного маэстро». Туда же эмигрируют его братья и сестры. «Нефтяной магнат, расточитель миллионов, липнувших к нему безо всякого, казалось, с его стороны, усилия, человек с неожиданными фантазиями, лошадник, рослый красавец Леон Манташев находился в крайне жалком состоянии. Он занимал апартаменты в одном из самых дорогих отелей – «Карлтон» на Елисейских полях, и только это обстоятельство еще поддерживало его кредит в мелких учетных конторах, ресторанах, у портных», – свидетельствует Алексей Толстой. Но и в эту тяжелую пору госпожа удача вспоминает о Леоне: в 1924-м году Винкфильд на его кобыле Трансвааль выигрывает миллион франков на Гран-при в Париже. Пока были деньги, Манташев помогал музыкантам русских ресторанов. Но в конце концов – печальная «классика жанра»: эмигрант заканчивает жизнь таксистом.
Другой самый известный из восьми детей Александра Ивановича, Иосиф – уже откровенный кутила и мот. В юности он был корнетом лейб-гвардии Гродненского гусарского полка и потом продолжал гусарить «по жизни». В феврале 1911 года газета «Московские ведомости» так описывает одно из его похождений: «Потомственный почтенный гражданин И.А. Манташев (сын известного миллионера-нефтепромышленника), будучи в нетрезвом виде в кабинете ресторана «Метрополь», около 11 часов вечера вышел в общий зал, где произвел шум, у одного из посетителей-офицеров выхватил шашку и стал ею размахивать. Публика переполошилась. Прислуга бросилась на Манташева и обезоружила его, причем один из официантов получил удар плашмя шашкой по руке. О скандале составлен протокол, и Манташев привлекается к ответственности».
Когда, заинтересовавшись колоритным молодым человеком, Мартирос Сарьян решил писать его портрет, Иосиф не встретил художника в назначенный час. «Бездельник и прожигатель жизни, – вспоминал Сарьян, – только под утро вернулся домой после ночных похождений. С трудом проснувшись, он потянулся, протяжно зевнул и надел пестрый халат, сразу став похожим на индийского магараджу. Мучивший меня несколько дней вопрос сразу прояснился: я решил писать его именно в таком виде. Халат подходил ему больше, нежели европейский костюм…». В эмиграции Иосиф тоже становится таксистом. И, привезя пассажира в отель «Крийон», где он шиковал когда-то, говорит узнавшему его швейцару: «Видите, как жизнь меняется…».
Ну а сам Александр Иванович Манташев уходит из жизни в Петербурге, в 1911 году. У него были больные почки, поехать на лечение в Ниццу он не успел. Его привозят на родину, хоронит его весь Тифлис. Все магазины и учреждения на улицах, по которым следует траурный кортеж, закрыты. На могилу в семейной усыпальнице, выделенной Ванкским собором в благодарность за реставрацию, вместе с живыми цветами ложатся серебряные венки. В 1938-м вместе с собором коммунисты уничтожают и могилы Манташева и его жены. Проходит еще шестьдесят лет, с территории, где был Ванкский собор, берут горсть земли и символически хоронят во дворе тбилисской церкви Сурб Эчмиадзин. Здесь же – бюст Александра Ивановича. А самый большой, неподвластный времени памятник ему в Тбилиси – память народная.


Владимир Головин

 
КОНСТАНТИН ОЛЬДЕНБУРГСКИЙ И АГРАФИЕНА ДАДИАНИ

https://scontent-sof1-1.xx.fbcdn.net/v/t1.0-9/19959166_317773892015042_5024442352555419232_n.jpg?oh=3aa840bf7273f4ec03dfd303376535b4&oe=5A090F3B

«О любви немало песен сложено…» И историй тоже немало. Одна из очень популярных – о том, как красавец-грузин покорил чужую жену. В нашей истории все наоборот. Жена ушла к другому от грузинского князя, причем не к горячему кавказцу, а к человеку, в котором течет кровь, которую принято считать холодной – немецкая. О том, как это произошло, существуют свои легенды. Причем радостно тиражируемые самодеятельными «исследователями» истории Грузии, для которых главное – найти «жареные» факты с «душком» и которые путают при этом титулы, даты, географию и т.д. Об этих «фактах», не имеющих документальных доказательств, мы поговорим позже. А пока – love story грузинской княжны Аграфены (Агриппины) Джапаридзе, в замужестве Дадиани и представителя российского Императорского Дома принца Константина-Фридриха-Петера (Константина Петровича) Ольденбургского.
Этот правнук императора Павла I, флигель-адъютант, участник русско-турецкой войны 1877-1878 годов приезжает в Грузию в 1881-м, чтобы принять командование Хоперским полком Кубанского казачьего войска. Штаб-квартира этой старейшей воинской части кубанцев располагается в Кутаиси, а отдельные подразделения находятся в Батуми и Абастумани. Над принцем Ольденбургским реет ореол из громких имен и титулов. Династия, к которой он принадлежит, с XV века занимала датский и норвежский престолы и состоит в родстве со многими правящими фамилиями Европы. А уж о российских Романовых и говорить нечего.
Его отец Петр – сын великой княжны Екатерины, дочери Павла I, любимой сестры Александра I. К которой, кстати, неудачно сватался сам Наполеон Бонапарт. От ее брака с рано умершим от тифа принцем Георгом Ольденбургским, генерал-губернатором поочередно Эстляндии, Тверской, Ярославской и Новгородской губерний, главным директором путей сообщения Российской империи и пошла русская ветвь Ольденбургских. Петру всего четыре месяца, когда уходит из жизни отец, и восемь лет, когда умирает мать. Растит мальчика его бабушка, супруга Павла I, вдовствующая императрица Мария Федоровна. Повзрослев, он становится близким другом Александра II, генерал-адъютантом, входит в Государственный совет и возглавляет IV отделение Его Императорского Величества канцелярии, ведающей воспитательными и другими благотворительными учреждениями. А двое из восьми его детей – Александр и Константин, в которых романтичность сочетается с бурлящей энергией, тесно связывают свои судьбы с Грузией.
В том же 1881 году, когда младший из них – Константин принимает в Кутаиси командование казачьим полком, в Грузии начинают ставить «живые картины» по поэме Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре». Главный организатор этого – княгиня Варвара Бараташвили, урожденная княжна Чолокашвили. Все зовут ее по-семейному – Бабале. В ее тифлисском доме номер 8 на Реутовской (ныне – Мазниашвили) улице постоянно собирается цвет художественной интеллигенции, она увлечена поэзией Руставели, помогает собирать деньги на памятник ему и на переводы его поэмы. Послушаем приехавшего в Грузию на полтора года придворного художника последних четырех российских императоров, первого иллюстратора «Витязя», венгра Михая Зичи:
«Княгиня Баратова, имеющая, несмотря на свой преклонный возраст, приметную красоту, попросила меня о постановке с благотворительной целью живых картин из древнейшего грузинского уникального произведения «Витязь в тигровой шкуре». В постановке живых картин главным образом участвовали князья и княгини, в общем, вся аристократия…Театр был переполнен зрителями, их восторгу не было предела… В Кутаиси тоже ждут от меня постановку живых картин «Витязя в тигровой шкуре». Ведь и там замечательные люди, особенно красивы живущие там женщины».
В справедливости этой оценки жительниц Кутаиси убеждается и принц Ольденбургский, который, по словам выдающегося государственного деятеля Сергея Витте, «был большущий весельчак, всю жизнь кутил». Он сразу же обращает внимание на исполнительницу роли Нестан-Дареджан – княгиню Аграфену Дадиани, урожденную Джапаридзе, начинает, что называется, наводить справки и узнает: ей двадцать шесть лет, но двенадцать из них она уже провела в замужестве, у нее двое детей, а муж Тариэл – заядлый картежник. Константин вдруг понимает: это – главная любовь его жизни, и он обязательно добьется, чтобы они были вместе. Так и происходит. Но именно об этом моменте в жизни принца и княгини поползли в литературу скандалезные версии.
Жила в Бельгии писательница Мари Тегюль, внучка француза, который в конце XIX века жил в Тифлисе и бежал после прихода большевиков. Пишет она о житье-бытье аристократии в дореволюционной России, основываясь на домашних рассказах деда, так как сама родилась во время Второй мировой войны. И в статье «Принц Ольденбургский и графиня Зарнекау» есть у нее такая фраза о женитьбе Константина и Аграфены: «Бытует несколько историй, рассказывающих как это произошло, в одной говорится, что князь Дадиани погряз в долгах, а принц помог ему с ними расплатиться, в другой, что княгиня была проиграна в карты, в общем, она была отпущена мужем». И все! Лишь со слов деда, без каких либо-других свидетельств или документальных подтверждений. Но этого вполне хватило, чтобы некоторые современные «исследования» запестрели смакованием выдуманных подробностей. Уж простите мне цитирования, но без них нельзя. Иначе, прочтя подобное в Интернете или на журнальных страницах, вы можете принять это за правду.
Вот, к примеру, один «исследователь», поднаторевший на вольных интерпретациях истории Грузии, сообщает захватывающие «подробности»:
«И тогда Константин Ольденбургский сделал все, чтобы оказаться с князем Тариэлом за одним карточным столом. Тем более, что сделать это было не так сложно – грузинский князь играл каждый день. Когда проигрыш Дадиани стал слишком велик, он не выдержал и воскликнул: «Даже если я продам весь Тифлис, то все равно не смогу расплатиться по своим долгам!» На что принц спокойно ответил: «Не надо продавать Тифлис, просто отдай мне свою жену. А я тебе за это еще и доплачу. Сколько там стоит ваш Тифлис?»
Дадиани, обрадованный тем, как легко разрешилась проблема, подозвал жену и сказал:
– А ведь я тебя продал!
– И кому? – только и поинтересовалась Аграфина.
– А вот принцу! – удивленный ее спокойствием (у них все-таки было двое детей) ответил князь Дадиани.
Аграфина не говоря ни слова дала теперь уже бывшему – для нее все уже было кончено – супругу пощечину, подошла к принцу Ольденбургскому, взяла его под руку и удалилась из комнаты».
Ну что сказать про такую осведомленность о деталях происходившего? Не иначе, как автор услышал все это, прячась за занавеской или под игральным столом… А другая «исследовательница» выдала на сайте «Эхо Кавказа» свой ошеломляющий вариант: «…Богатый холостяк, родственник императора Николая Второго. Избалованный вниманием дам князь предложил Аграфене провести с ним ночь, на что получил жесткий отказ… Потом история становится романтичной и закрученной. Как говорят, принц Ольденбургский пожаловал к мингрельскому принцу и в обмен на его жену предложил один миллион золотых российских рублей. Тариэл Дадиани согласился. Аграфена жутко разозлилась – пожаловавшего к ней принца Ольденбургского послала к мужу, мол, иди к тому, кому заплатил. Но принц не сдавался. Долгие ухаживания принесли плоды. Сердце Аграфены было окончательно завоевано, когда для нее был построен этот дворец. Ее можно понять: это единственное здание на Южном Кавказе, построенное в стиле исламской готики, – шедевр грузинской светской архитектуры».
Обилие нелепостей в этом небольшом отрывке просто зашкаливает. Чтобы стать родственником императора Николая II, принцу надо было ждать еще целых четырнадцать лет – Николай Александрович Романов, как известно, короновался в 1895 году… Сделано потрясающее открытие в нобилистике (науке, изучающей титулы, чины и звания): оказывается, существовал «принц мингрельский». Хотя в истории Самегрело был лишь один принц, да и то французский – Ашиль (Ахилл) Мюрат, внук наполеоновского маршала Иоахима Мюрата и Каролины Бонапарт, сестры Наполеона. Он женился на княжне Саломэ Дадиани и жил в ее поместье близ Зугдиди… Когда Ольденбургский построил дворец для Аграфены (все в том же 1895) году, ее сердце уже было давно завоевано (свадьба состоялась в 1882-м) и у них уже было шесть детей... Еще одно открытие – «исламская готика». Такого направления в архитектуре я не нашел ни в одном справочнике или словаре. Но именно оно почему-то стало «шедевром грузинской светской архитектуры».
Подобные «детали», призванные разукрасить и без того романтичную историю любви Константина и Аграфены, встречаются нередко. Пишут, что Аграфена провела в этом дворце сорок шесть лет, хотя она скончалась через тридцать один год после его постройки и постоянно в нем не жила. А еще, что ее задушили большевики, что она сошла с ума…Так что, дорогие читатели, «остерегайтесь подделок»! Легко понять представителей рода Дадиани, которые и предположить не могут, что их предок, князь, торговал женой. Да, она ушла от незадачливого мужа-игрока, но, скорее всего, ушла сама, к лучшей жизни. К той, где была большая любовь, пришедшая в двадцать шесть лет, и которую не могла знать девочка, четырнадцатилетней отданная в жены человеку на два десятилетия старше ее. Думается, если бы аморальный торг вокруг нее действительно имел место, то эта женщина, которую Витте называет «очень неглупой – очень милой, порядочной», презирала бы «покупателя» не меньше, чем «продавца». Так что неопровержимо лишь одно: Ольденбургский действительно увел чужую жену, и жили они в согласии и любви больше двадцати лет, пока смерть не разлучила их.
Бракоразводный процесс проходит стремительно, на юридические процедуры Константин денег не жалеет, и через четыре месяца после развода княгини Дадиани, в октябре 1882-го они венчаются. Брак этот морганатический: у принца и княгини – разный социальный статус, их дети и сама Аграфена не могут наследовать титулы и состояние члена Царского дома. Впрочем, состояние это таково, что Константин Петрович может позволить себе не отказывать своей семье буквально ни в чем. Ну, а без громкого титула его жена и дети не остаются: в Германии глава рода Великий герцог Ольденбургский Николаус-Фридрих-Петер жалует им графское достоинство и фамилию Зарнекау. Так в русской транскрипции звучит название местности Царнекау, принадлежащей Ольденбургам в прусской провинции Гольштиния.
Новоиспеченная графиня оказывается прекрасной хозяйкой в доме любящего покутить весельчака. Этот хлебосольный дом до сих пор сохранился в Кутаиси у нынешней площади Давида Агмашенебели, как указывает путеводитель, там «сейчас стоят два дома: TBC-банк и еще один, построенный некогда принцем Ольденбургским, он сейчас угловой с улицей Тамары». «Бурлящая энергия» Константина Петровича требует деятельности, и в Кутаиси начинает разворачиваться производство шипучих вин (многие назвали бы их шампанскими, но именоваться так имеет право лишь то, что произведено в провинции Шампань). В 1884 году принц покупает у француза Шоте небольшой винный завод, расширяет его, и уже через пять лет с большим успехом демонстрирует свою продукцию в Тифлисе на знаменитой Кавказской выставке предметов сельского хозяйства и промышленности. Вино изготовляется из винограда, который выращивается в окрестностях станции Белогоры (ныне – Харагаули). А годовой выпуск этого вина с двух тысяч бутылок при прежнем хозяине увеличивается в тридцать (!) раз. Так что принц умеет и любит не только пить вино, но и делать его.
А еще он делает любимой жене роскошный подарок. В Тифлисе, на Новосадовой (впоследствии – Пирогова, теперь – Каргаретели) улице, рядом с нынешним проспектом Давида Агмашенебели (в прошлом – Михайловским и Плеханова) покупает у некоей фрау Эмилии Титель участок земли. И заказывает возведение дворца знаменитому архитектору Павлу (Паулю) Штерну, руководившему строительными работами в Казенном (Оперном театре), перестраивавшему Городскую думу (затем – мэрия, здание Сакребуло), украсившему своими работами Головинский (Руставели) и Михайловский проспекты.
Дворец этот и сегодня одно из красивейших зданий Тбилиси.  Всего в нескольких десятках метров от современного шумного проспекта стоит удивительное воплощение то ли сказки, то ли романтики средневековья, то ли всеобщей мечты о прекрасном. В этом уникальном здании каждый зал был оформлен в собственном стиле – египетском, греческом, готическом… На стеллажах огромной библиотеки – раритетные фолианты двух-трехвековой давности, в просторной гостиной – мебель времен Людовика ХVI… Конечно, графиня Зарнекау в восторге от подарка, но уклад жизни ее семьи таков, что здесь она не живет постоянно. Константин Петрович и Аграфена Константиновна в Тифлисе бывают лишь несколько недель в году. А куда они выезжают в остальное время? Давайте последуем вслед за ними из их кутаисской резиденции.
Первый «пункт назначения», конечно же, Санкт-Петербург, у династии Ольденбургов – дворец на Дворцовой набережной и дача в Петергофе. Правда, Аграфена не очень любит светские приемы, но на одном из них она все-таки блистает. В феврале 1903 года в Зимнем дворце устраивается костюмированный бал, приуроченный к 290-летию Дома Романовых. Этот маскарад – самый известный праздник в столице при Николае II. Все триста девяносто гостей – в костюмах допетровского времени, дамы – в сарафанах и кокошниках, кавалеры – в одежде стрельцов и сокольничьих. Сорокавосьмилетняя графиня Зарнекау прекрасно выглядит в наряде боярыни XVII века.
Часто бывают принц с графиней и в горном поселке Абастумани. Там лечится от туберкулеза великий князь Георгий Александрович, младший сын Александра III. Он проводит здесь семь лет по совету двоюродного деда, великого князя Михаила Николаевича. В бытность наместником на Кавказе тот стал ярым поклонником всего, что связано с этим краем. Царская семья, конечно, навещает Георгия, чаще других приезжает мать, императрица Мария Федоровна. А еще частый гость – принц Ольденбургский. Чем же он может скрасить жизнь тяжелобольного молодого человека? Конечно же, веселым застольем. Мария Федоровна, «застукавшая» их, жалуется мужу, что такое времяпрепровождение отнюдь не способствует здоровью сына. Но Георгий, полюбивший эту чету, настаивает на ее присутствии в своем дворце. Летом 1899 года он на трицикле (велосипеде с мотором) отправляется на прогулку, которая заканчивается трагически – страшный приступ кашля с кровью, скоропостижная смерть. Спешно примчавшиеся принц Ольденбургский и графиня Зарнекау сопровождают гроб с телом своего молодого друга в долгом пути в Петербург через Боржоми, Батуми и Новороссийск…
Жить в Грузии и не побывать на Черном море невозможно, тем более, что семье принца «есть, где остановиться». Ее ждет новый курорт, основанный Александром, старшим братом Константина. Вот какую характеристику дает этому человеку Сергей Витте: «Принц Александр Петрович Ольденбургский представляет собою замечательный тип. С его именем связано устройство в Петербурге института экспериментальной медицины… большая больница душевнобольных, находящаяся на Удельной. Он является попечителем школы Правоведения и особого рода гимназии, находящейся в 12-й роте Измайловского полка… С именем принца Александра Петровича Ольденбургского связан, наконец, Петербургский Народный Дом, – одно из выдающихся учреждений.  С его именем связаны Гагры, – род санитарной станции, на берегу Черного моря. Таким образом принц Александр Петрович Ольденбургский связал свое имя с весьма полезными и благодетельными учреждениями, им самим созданными или полученными по наследству от своего отца.
Вся заслуга принца заключается в том, что он человек подвижной и обладает таким свойством характера, что когда он пристанет к лицам, в том числе иногда лицам, стоящим выше, нежели сам принц А.П. Ольденбургский, то они соглашаются на выдачу сотен тысяч рублей из казенного сундука… И если нужно сделать что-нибудь экспромтом, а в особенности сделать нечто выдающееся по своей оригинальности, то он по своему характеру к этому совершенно приспособлен… Нужно сказать, что никто из Царской семьи не унаследовал качеств Императора Павла в такой полности и неприкосновенности – в какой унаследовал их принц Александр Петрович Ольденбургский. В сущности говоря, он не дурной, хороший человек, но именно вследствие своей, – мягко выражаясь, – «необыкновенности» характера и темперамента он может делать поступки самые невозможные, которые ему сходят с рук только потому, что он – «Его Высочество принц Ольденбургский».
И вот подтверждение этим словам. Как-то, по дороге из Новороссийска в Сухуми, принц останавливается, чтобы заправиться водой в неприметном местечке под названием Гагра. И красота местности производит на него такое впечатление, что он решает построить здесь курорт. Ни больше, ни меньше. Председатель Особой комиссии для разработки законопроектов по колонизации и оживлению Черноморского побережья, фактически ведающий всем регионом сенатор Виктор Абаза поднимает его на смех: «Проще достать с неба Луну, чем превратить Гагра в стоящий курорт». Но не будем забывать, что Александр Петрович «может делать поступки самые невозможные». Слово – уроженцу Абхазии, замечательному писателю Фазилю Искандеру:
«Для создания кавказской ривьеры принц Ольденбургский выдвинул весьма действенный аргумент, заключавшийся в том, что русские толстосумы будут ездить в Гагры вместо того, чтобы прокучивать свои деньги на Средиземноморском побережье… И вот выросли на диком побережье дворцы и виллы, на месте болота разбит огромный «парк с насаждениями», как он именовался, порт, электростанция, больница, гостиницы и, наконец, гордость принца, рабочая столовая с двумя отделениями: для мусульманских и христианских рабочих. В обоих отделениях столовой кухня была отделена от общего зала стеклянной перегородкой, чтобы неряхи-повара все время были на виду у рабочих».
Примечательно, что каждый вечер принц проводит совещание, на котором любой рабочий может высказать и критику, и предложения. Ведь работы невпроворот: кроме перечисленного, Ольденбургский основывает водопровод, телеграф, субтропический техникум и климатическую станцию. День ее открытия – 9 января 1903 года считается датой основания курорта, который для миллионов людей стал символом счастливого, беззаботного, уже такого далекого и невозвратного времени. А на горе над городом поднимается роскошная вилла в стиле модерн, которую вполне можно назвать маленьким замком: башни, причудливые окна, выходящие на море, живописные крыши, дорожки и лестницы из дикого камня. А в залах и комнатах – коллекция картин Айвазовского, Брюллова, Левитана, великолепные копии работ итальянских живописцев.
В этот рай Константин с Аграфеной и приезжают из своих кутаисской, тифлисской и петербургской резиденций. А потом, в 1905-м, Константин Петрович неожиданно умирает в Ницце, и его вдова бывает в Грузии лишь наездами. Но порядок в ее тифлисском дворце поддерживается неизменно, будто ей вот-вот предстоит пройти по залам и комнатам. После прихода большевиков к власти она отказывается эмигрировать, хоть за принадлежность к царской семье расстрелять могли запросто. Но в Кисловодске, в больнице для нервнобольных, лечится ее младшая дочь Нина. И графиня остается с ней до последних дней жизни девушки в 1922-м. Дочь она пережила всего на четыре года, местом ее смерти в большинстве источников называется Кисловодск, но бытует и версия, что она скончалась в Кутаиси.
Судьбы остальных ее детей тесно переплелись с историей России. Старшая дочь Александра выходит замуж за сына императора Александра II от морганатического брака с фавориткой Екатериной Долгорукой, которой был пожалован титул светлейшей княгини Юрьевской. Мужа Александры Зарнекау зовут Георгий, и именно в нем отец видел будущего императора России. Потом повторяется история ее матери – бывший гвардеец-гусар Лев Нарышкин, род которого идет от матери Петра I, уводит Александру от мужа. Ее брат Николай первым браком был женат на Марианне фон Пистолькорс, организовавшей вместе с великим князем Дмитрием Павловичем убийство Григория Распутина в доме князя Феликса Юсупова. Самый младший из детей Константина и Аграфены – Алексей женится на родственнице жены Льва Толстого, Анне Берс. Через месяц после свадьбы его убивают революционные матросы в Кронштадте.
А у еще одной дочери принца и графини – Екатерины, которую все звали Тиной, жизнь похожа на историко-приключенческий роман. Будучи сестрой милосердия на Дальнем Востоке, она смогла уговорить самого Николая II выделить для дивизии ее первого мужа Ивана Плэна необходимые там пулеметы. Потом еще дважды была замужем за сыном знаменитого петербургского архитектора Александром Тоном и кавалерийским офицером Федором Хомичевским. Третий муж бросает ее, когда она сидит в тюрьме –  распродавала имущество, чтобы было на что жить, а советская власть расценила это как спекуляцию. Когда родственники через шведское и финское посольства стали присылать ей деньги, Тина вновь «дразнит» власти, демонстративно помогая Церкви. Наконец, она оказывается единственной оставшейся в советской России представительницей Дома Романовых, и ее кузен в Финляндии выделяет на ее защиту и побег сто тысяч марок. Как утверждает дочь ее духовника Нина Николаевская, крупная взятка, в частности, дается Максиму Горькому через его гражданскую жену Марию Андрееву. В конце концов, летом 1929 года, как в настоящем детективе, посланцы из-за границы трижды приходят к ней, предъявляя пароль – банковские ассигнации с условленными номерами. И Тина с дочерью, объявив, что едут на Кавказ, тайно переходят с проводником финскую границу.
Потомки большой семьи, зародившейся в Кутаиси, и сейчас живут на Западе, но в Грузии фамилия Зарнекау сегодня мало кому что-то говорит. Зато любой тбилисец покажет вам «дворец принца Ольденбургского». Сейчас здесь Дворец искусств, в котором разместился Государственный музей театра, музыки, кино и хореографии Грузии.  А само здание словно напоминает нам, что настоящая любовь бывает не только на экране и на сцене. Недаром принц Ольденбургский увенчал его не своим гербом, а гербом своей любимой, графини Зарнекау. На щите лишь одно изображение – белый единорог, геральдический символ духовной чистоты и исканий, благоразумия и непорочности. Что ж, благоразумной Аграфену Константиновну не назовешь, но в духовной чистоте и непорочности ее исканий вряд ли надо сомневаться. Все, что она делала, сделано по Любви с большой буквы, связавшей российского принца и грузинскую княжну.


Владимир Головин

 
СЕРГЕЙ ВИТТЕ

https://scontent-sof1-1.xx.fbcdn.net/v/t1.0-9/19511077_311491075976657_8905170798943854149_n.jpg?oh=590b98dbb509f48d8603fb42ba69e35e&oe=59C422A1

Когда в середине позапрошлого века непоседа Сережа поднимался к горе Мтацминда по родной Вадзевской улице, сбегал по ней на Головинский проспект в единственную гимназию города или уезжал в родительской карете в урочище Белый Ключ, где отдыхал летом высший свет, никто и представить не мог, что этого тифлисского мальчика ждет кресло первого в истории России председателя Совета министров страны. Тем более, что оценки в его аттестате были далеко не блестящие. Вадзевская давно носит имя Александра Чавчавадзе, Головинский – Шота Руставели, гимназия – самая престижная среди 280 средних тбилисских школ, Белый Ключ – по-прежнему популярное место отдыха, но уже под названием Тетри-Цкаро… И мало кто помнит, что эти места, как и пригородные курорты Коджори и Манглиси, шестнадцать с половиной лет были связаны с детством выдающегося российского государственного деятеля-реформатора Сергея Юльевича Витте.
О происхождении его явно нерусской фамилии сведения неоднозначные. В справочниках сообщается, что «его отец Христоф-Генрих-Георг-Юлиус Витте происходит из балтийских немцев, принадлежал к курляндскому дворянству, в молодости изучал в Пруссии сельское хозяйство и горное дело». Но сам Отто Юльевич пишет: «Я знаю, что мой отец, приехавший в Саратовскую губернию… был дворянин Псковской губернии, хотя и Балтийского происхождения. Предки его были голландцы, приехавшие в Балтийскую губернию, когда таковые еще принадлежали шведам». При этом достоверно известно: лютеранин, окончивший Дерптский университет, становится православным Юлием Витте, когда, управляя фермой под Саратовом, влюбляется в дочь местного губернатора Андрея Фадеева – Екатерину.
В 1844-м – их свадьба, а через пару лет князь Михаил Воронцов, ставший царским наместником на Кавказе, приглашает Фадеева в Тифлис, на должность члена Совета Главного управления Кавказского наместника и управляющего экспедицией государственных имуществ Закавказского края. Фадеевы и Витте переселяются в столицу Грузии, где отец будущего реформатора завершает свою карьеру директором Департамента земледелия на Кавказе. В 1849-м у него рождается третий сын Сергей, потом появляются еще две младшие дочери. У Сережи – счастливое детство, он увлекается музыкой и спортом, а через годы с ностальгией вспоминает: «В то время одним из самых больших и гостеприимных домов в Тифлисе был дом Фадеевых. Фадеев жил вместе с семьей Витте и занимал в Тифлисе громадный дом, недалеко от Головинского проспекта, в переулке, идущем с Головинского проспекта на Давидовскую гору… Жил он так, как живали в прежнее время, во времена крепостных, большие бары. Так, я помню, хотя я был совсем мальчиком, что одной дворни (т. е. прислуги) у нас было около 84 человек, - я помню отлично даже эту цифру».
Живется в этом доме совсем нескучно, тем более, что двоюродная сестра Сережи – религиозный философ и оккультист, основательница современного теософического движения Елена Блаватская.  «Хотя я был тогда еще мальчиком, помню ее в то время, когда она приехала в Тифлис… Она почти свела с ума часть тифлисского общества различными спиритическими сеансами, которые она проделывала у нас в доме. …К нам каждый вечер собиралось на… сеансы высшее тифлисское общество, которое занималось верчением столов, спиритическим писанием духов, стучанием столов и прочими фокусами. Как мне казалось, моя мать, тетка моя Фадеева и даже мой дядя Фадеев - все этим увлекались и до известной степени верили. Но эти занятия проделывались более или менее в тайне от главы семейства – моего деда, а также и от моей бабушки, Фадеевых; также ко всему этому довольно отрицательно относился и мой отец... Молодые люди из Петербургской гвардейской jeunesse doree…постоянно просиживали у нас целые вечера и ночи, занимаясь спиритизмом».
Да и за стенами дома есть, чему запомниться. В первое лето своего пребывания на Кавказе новый наместник, брат царя великий князь Михаил живет «в Белом Ключе; это место находится в нескольких десятках верст от Тифлиса и там стоит знаменитый Грузинский полк». Семейство Фадеевых-Витте приезжает туда, и двенадцатилетний Сережа, вместе с братьями с раннего детства увлекающийся верховой ездой, с гордостью демонстрирует свои навыки, да не где-нибудь, а прямо на полковом плацу. Но ездят мальчики «по-кавказски, т. е. на казачьем седле», как принято в Закавказье. И наместник не раз пытается лично научить ребят ездить «по кавалерийским правилам». Итог? «Правила эти к нам не прививались, да и вообще все кавказские ездоки относились с презрением к кавалерийской езде». Что ж, детям такое неприятие советов члена Царского Дома сходит с рук, но в том, что взрослым не стоит подшучивать даже над женой Великого князя, мальчик убеждается на примере своего дяди.
Перед тем, как наместник после отлучки прибывает в Тифлис, «крайне острый на язык, довольно откровенный» брат Сережиной матери заявляет, что супруга великого князя  Ольга Федоровна, «весьма довольна тем, что въезд наместника (который делается в экипаже через р. Веру) встречается всем населением с флагами, и экипаж наместника обыкновенно забрасывается цветами». Мол, она «будучи очень скупой, заранее уже распорядилась, чтобы все эти цветы были собраны и отправлены на конюшню, и таким образом можно будет в течение нескольких дней даром кормить лошадей». Конечно же, Великой Княгине не преминули передать эти слова, и Витте констатирует: «Ольга Федоровна из-за этого все время крайне не благоволила к моему дяде Фадееву: это и была одна из причин, почему мой дядя Фадеев после того, как Черноморская часть Кавказа была покорена, во время наместничества Вел. Кн. Михаила Николаевича совсем покинул Кавказ».
О чем еще вспоминал потом на берегах Невы министр-реформатор, когда речь заходила о Грузии? Конечно, о том, как мальчишкой охотился в окрестностях Тифлиса, ночевал в манглисском монастыре. И конечно, об интересных людях, увиденных в детстве. «Я помню, когда я был еще совсем мальчиком, экзархом Грузии был очень почтенный старец иepapx Исидор, который впоследствии очень продолжительное время был Петербургским митрополитом. Исидор, как в Тифлисе, так и потом в качестве Петербургского митрополита, пользовался совершенно заслуженной репутацией очень умного иepapxa, отличного администратора и истинного монаха по своей жизни. Исидор часто приезжал в наш дом и у нас обедал». Право слово, стоит приглядеться и к калейдоскопу других запомнившихся мальчику лиц, к срезу жизни Грузии того времени.
Вот один из представителей грузинской царской династии, полковник, которого все звали «князь Ираклий-царевич». Вот Александр Дюма-отец, который «оделся в черкеску и в таком костюме его всюду возили, заставляя пить массу вина». Вот знаменитый экономист Людвиг Тенгоборский, боровшийся против англо-французской политики. А вот известный врач Эраст Андреевский, который «оставил о себе память на Кавказе, не как «доктор», а как «доктор светлейшего князя Воронцова»; вследствие преклонных лет светлейшего князя, Андреевский имел на него значительное влияние и проявлял это влияние не без корыстных целей». Он был женат на княжне Варваре Туманишвили и выгодно выдал дочь замуж за светлейшего князя Георгия Шервашидзе. А это – генерал Василий Гейман, начальник Сухумской области, которого шестнадцатилетний Сергей видит в разгар жестокой эпидемии холеры, когда «на улицах сплошь и рядом валялись больные и мертвые». Он сидит в спальне, «окруженный целой батареей вин» и, по чисто кавказской традиции, спаивает всех приходящих… «уверяя, что это единственное средство, чтобы не заболеть холерой»…
Ну, а что же с образованием юного Витте? Бабушка учит читать и писать мальчика, который «с малолетства был отдан в руки» крепостной няни и вольнонаемной кормилицы, жены солдата квартировавшего в городе стрелкового батальона. Но обстановка среди дворни, как говорится, та еще! И детские воспоминания наполовину печальны, наполовину комичны. «Уже с самых молодых лет, можно сказать с детства, я видел некоторые примеры, которые едва ли могли служить образцом хорошего воспитания. Так, муж моей кормилицы, прекраснейшей женщины, которая затем кормила и моих сестер - был горький пьяница. Я помню, как этот солдат Вакула приходил к своей жене, моей кормилице, – которая потом осталась при мне 2-ой нянькой, – помню сцены, которые разыгрывались между ними. Муж моей няньки-крепостной был также крепостным; он служил у нас официантом и был также горчайшим пьяницей; при мне постоянно разыгрывались сцены между моей нянькой и ее пьяницей мужем».
Когда Сережа и его брат Боря подрастают, их опекают два отставника – солдат, прослуживший 25 лет, и гувернер-француз Ренье, бывший французский моряк. Они «также вели себя не особенно образцово; оба любили выпить и один из них, несмотря на то, что ему было за 60 лет, на наших детских глазах развратничал». Жена француза работает гувернанткой у директора гимназии Карла Чермака, приходя повидаться с ней, Ренье «познакомился с старшею дочерью этого Чермака и вступил с нею в амурные отношения». Директор жалуется на это наместнику, и водевильная ситуация продолжается: «После этого вдруг у нас, в нашей детской комнате, появились жандармы, которые взяли нашего гувернера, Ренье, посадили его на перекладные и административным порядком увезли к Черному морю, передав его на иностранный пароход для отправки за границу. Бедная жена его должна была оставить дом Чермака; она переселилась к нам, поступив бонною к моим сестрам… Вскоре она покинула Кавказ и уехала к своему мужу. Тогда у нас появился новый гувернер, некий швейцарец, француз Шаван, гувернанткой же моих сестер в это время была француженка Демулян». Новый гувернер тоже оказывается сердцеедом, заводит «амурные отношения с этой гувернанткой, так что, в конце концов… их обоих пришлось уволить, причем эта же гувернантка совратила с пути истинного» старшего брата Сережи… Спустя годы Витте объяснял: «Я рассказываю все эти истории, чтобы показать, как трудно уберечь детей, даже если в семействе есть материальные средства, от вещей их развращающих, если сами родители неукоснительно не занимаются их воспитанием».
Следующий гувернер посерьезнее, он занимался с братьями историей, географией и немецким языком, а «масса различных учителей Тифлисской гимназии подготовляли к поступлению в гимназию». О том, как учились тогда в гимназии дети состоятельных родителей, никто не расскажет лучше самого Сергея Юльевича. Тем более, что некоторые ситуации хорошо знакомы нам по не столь далекому прошлому:
«…В этой гимназии были интерны (ученики, которые там жили), экстерны и сравнительно меньшее количество вольнослушателей, которые допускались только в особых случаях. И вот меня и брата, в виду того положения, которое занимали мои родные, допустили в качества вольнослушателей в 4-5 классы. В это время в гимназии было всего 7 классов, и таким образом в гимназии я был в качестве вольнослушателя в течение 4 лет, при этом я прямо переходил из класса в класс, не сдавая переходных экзаменов. Занимался я очень плохо, большею частью на уроки не ходил; приходя утром в гимназию, я, обыкновенно, через 1 час – уже выпрыгивал из окна на улицу и уходил домой. Вследствие того, что мы были вольнослушателями и в виду особого, всем известного, положения, которое занимали наши родители, учителя не обращали на нас никакого внимания, потому что они не были ответственны ни за наше учение, ни за наше поведение. В бытность нашу в гимназии к нам, на дом, постоянно приходили учителя той же самой гимназии, которые давали нам параллельно уроки по тем же предметам, которым они нас учили в гимназии».
Хорошо учиться Сергею с братом мешают увлечение музыкой и верховой ездой. Игре на «различных духовых инструментах, преимущественно на флейте» их учит флейтист оркестра военного полка, потом – члены труппы итальянской оперы. «Вообще я и мой брат гораздо больше времени тратили на музыку, нежели на все остальные предметы, - признается Витте. - Кроме того, мы постоянно занимались верховым спортом, затем упражнениями на рапирах и эспадронах, чему придавал особое значение наш дядя генерал Фадеев, который требовал, чтобы к нам приходил учитель фехтования тамошних войск, который нам преподавал искусство фехтоваться, драться на рапирах и эспадронах». Ну какая же гимназия при таких замечательных занятиях!
Закономерный результат – печальная картина на выпускных экзаменах. Витте откровенен: «Я держал экзамены чрезвычайно плохо и, если бы не учителя гимназии, которые в течение 4-х лет к нам ходили, и, конечно, получали при этом соответствующее вознаграждение, то я, вероятно, никогда бы экзаменов не выдержал, а так, еле-еле, с грехом пополам, я получал только самые умеренные отметки, которые мне были необходимы для того, чтобы получить аттестат. Я нисколько не огорчался тем, что, обыкновенно, ни на одном экзамене не мог дать удовлетворительного ответа». Но когда два педагога, сами плохо говорящие на французском, ставят за знание этого языка незаслуженные «тройки» братьям, которые «дома болтали большею частью по-французски… бегло говорили на этом языке и, пожалуй, даже лучше, нежели по-русски», Сергей с Борисом не удерживаются от мести: «Так как мы были большие шалуны, то, когда учителя вышли из гимназии, мы пошли за ними по улицам и все время сыпали относительно их ругательства и бросали в них грязью». Не поплатиться за это нельзя: «После такого инцидента, хоть нам и выдали аттестаты, и мы кончили курс гимназии, но за поведение нам поставили по единице.  С таким аттестатом, когда мне было 16,5 лет, я отправился с братом в университет. До этого я на Кавказе жил безвыездно…»
Но до отъезда происходит инцидент, который мог закончится печально для юного Витте. Сдав выпускные экзамены, Сергей отправляется играть на биллиарде в гостиницу «Кавказ» на Эриванской площади. И в этот время достигает кульминации «бунт тифлисского населения против мясников». Дело в том, что гражданская администрация города почему-то сосредоточила всю торговлю говядиной в руках лишь одного подрядчика, «который эксплуатировал население». Возмущенные горожане, решив расправиться не только с самим подрядчиком, но и со всей его семьей, собираются на Эриванской. Подоспевшие пожарные ненадолго рассеивают толпу, потом подходят военные. На площади звучат выстрелы, шальные пули убивают провизора в аптеке далеко от гостиницы. А ведь они точно так же могли залететь и в биллиардную…
Вскоре после этого Сергей навсегда покидает родной город. Они с братом пытаются поступить в Новороссийский университет, который находился в Одессе, но оказывается, что с оценками в их аттестатах там искать нечего. Они отправляются в Кишинев, усиленно занимаясь, оканчивают экстернами местную гимназию, и новые аттестаты открывают путь к высшему образованию. В Новороссийском университете Сергей с кандидатской степенью оканчивает физико-математический факультет, написав диссертацию «О бесконечно малых величинах». Он хочет преподавать на факультете, готовится к профессорскому званию, начинает писать очередную диссертацию, уже по астрономии (!). Ничего из этого не получается. По двум причинам. Первая, как говорится, «шерше ля фам» – занятиям мешает увлечение хорошенькой актрисой. Вторая – категорический протест семьи, считающей, что ученая карьера – не дворянское дело. И Витте становится чиновником в канцелярии Новороссийского и Бессарабского генерал-губернатора.
Министр путей сообщения граф Алексей Бобринский, хорошо знавший его отца, в 1870 году предлагает более денежное место в управлении Одесской железной дороги, и  Витте досконально, на практике изучает железнодорожное дело: «Я сидел в кассах станционных, грузовых и билетных, затем изучал должности помощника начальника станции и начальника станции, потом контролера и ревизора движения; затем занимал должности на различных станциях». Дворянским делом оказывается даже работа конторщиком грузовой службы и помощником машиниста. А в итоге, в 21 год, Сергей – уже начальник службы, становится начальником движения. Проходит еще пять лет, и блестящий специалист оказывается…под судом. Недалеко от Одессы происходит страшная катастрофа поезда, жертв множество, и Витте вместе с начальником дороги становятся «козлами отпущения», их приговаривают к четырем месяцам тюрьмы. Но пока тянется следствие, он остается на службе и отлично организовывает перевозки войск на русско-турецкую войну. Это не ускользает от внимания главнокомандующего армией на Балканах великого князя Николая Николаевича.  И тот повелевает заменить тюремное заключение двухнедельной гауптвахтой. Однако осужденный там только ночует, так как днем работает в «Особой высшей комиссии для исследования железнодорожного дела в России».
Когда Одесская железная дорога вместе с еще четырьмя государственными переходит к частному Обществу Юго-Западных железных дорог, Витте получает место начальника эксплуатационного отдела и переезжает в Петербург, затем работает в Киеве. Он разрабатывает устав российских железных дорог, публикует книгу «Принципы железнодорожных тарифов по перевозке грузов», принесшую ему известность среди специалистов. И на глазах самого императора Александра III вступает в конфликт с чиновниками, доказывая, что нельзя использовать два мощных грузовых паровоза для разгона царского поезда. Император убеждается в его правоте после крушения в 1888 году собственного поезда. Через год после этого, по личной просьбе царя, Витте – уже директор только что созданного Департамента железнодорожных дел при Министерстве финансов. При этом, перейдя на государственную службу, он теряет в окладе, и Александр III выделяет ему доплату из своих личных средств.
Работая в правительстве, Витте проводит политику скупки государством частных российских железных дорог, добивается права назначать сотрудников за заслуги, а не «по блату» и, в конце концов, в 1892 году на два месяца становится министром путей сообщения. Среди его заслуг за этот короткий срок – ликвидация крупных скоплений не перевезенных грузов, реформа железнодорожных тарифов и новшество, без изменений дошедшее до наших дней. Признаемся: практически никому не известно, что современные подстаканники впервые ввел именно Витте, в пассажирских поездах. С августа 1892-го Сергей Юльевич становится министром финансов и остается на этой должности целых 11 лет. Именно он рекомендует великого химика Дмитрия Менделеева на должность управляющего Главной палатой мер и весов. В 1903-м действительный тайный советник Витте (чин, соответствующий полному генералу, адмиралу) возглавляет Кабинет министров, через пару лет – новый, реформированный высший исполнительный орган власти, Совет министров.
В отставку он уходит в 1906 году, но сложа руки не сидит – выступает в Государственном совете, много печатается в газетах, предсказывает, что Первая мировая война кончится крахом, пытается взять на себя миротворческую миссию с немцами. Но он уже смертельно болен… Его смертью 28 февраля 1915 года Николай II совсем не огорчен: Витте – единственный министр, стремительно вышедший из тени императорской власти и возвысившийся во время короткого премьерства, к тому же он был сторонником твердой власти во главе с Советом министров, наделенным неограниченными полномочиями.
Так каковы же главные реформы тифлисца Витте? Первая – денежная, свободный обмен бумажных банкнот на золото приносит стабилизацию рубля, чеканятся пяти- и десятирублевые золотые монеты. И пусть острословы называют их «матильдорами» (по имени жены министра) и «виттекиндерами». Реформа укрепляет внешний и внутренний курс рубля, делает его твердой валютой, привлекает инвестиции российских и иностранных капиталов.  Вторая главная реформа – винная монополия, то есть исключительное право государства на производство и продажу водки. Все остальные спиртные напитки производятся и продаются свободно, при этом российские обложены акцизом, а импортные – еще и ввозной таможенной пошлиной. Массовый потребитель, простой народ удовлетворяется казенной водкой, для состоятельных людей в свободной продаже другие напитки, казна постоянно пополняется.
А вот и другие впечатляющие результаты деятельности Витте. Когда он был министром финансов, Россия вышла на первое место в мире по добыче нефти, с 1895 по 1899 год было построено рекордное число железных дорог, в год – по три тысячи километров новых путей. Витте – инициатор строительства Транссибирской магистрали, которую проложили за десять лет и используют до сих пор.  При его активном участии разрабатывается закон об ограничении рабочего времени на заводах и фабриках. В возглавляемом им Минфине для продвижения чиновников по службе обязательным становится высшее образование. В крестьянских общинах он добивается отмены круговой поруки, порки по приговорам волостных судов, облегчения паспортного режима крестьян и условий их переселения на свободные земли. Кстати, позже этими вопросами вплотную занялся ставший премьером Петр Столыпин, а Витте был смертельно обижен на то, что реформы получили название столыпинских.
И, конечно, Сергей Юльевич был искусным дипломатом. После поражения в русско-японской войне 1905 года, Петербург соглашается на мирные переговоры с Токио   при посредничестве американского президента Теодора Рузвельта. В окружении царя никто не хочет выполнять эту нелегкую, унизительную миссию. И тогда возглавить российскую делегацию поручают Витте, уже зарекомендовавшему себя на различных переговорах с Китаем, Францией, Германией, Францией и той же Японией. В американском городе Портсмут он подписывает мирный договор, который все считают   дипломатической победой – из позорно проигранной войны Россия выходит, как отмечали современники, «с минимальными потерями и почти благопристойным миром». Не случайно, за проведение этих переговоров Витте получает графский титул.
В личной жизни Сергея Юльевича тоже все непросто. Первый его брак вскоре после переезда в Петербург в 1879-м – с Надеждой Спиридоновной, знакомой еще по Одессе. Формально она была замужем, но с мужем не живет, и Витте приходится немало хлопотать о ее разводе. Прожили они одиннадцать лет, слабая здоровьем Надежда Андреевна умирает от разрыва сердца. Следующая избранница Витте тоже замужняя – Матильда Лисаневич, урожденная Нурок. С ее мужем Витте вступает уже в открытый конфликт, побеждает, но долгожданная свадьба может… стоить ему карьеры. Женитьба на разведенной еврейке, пусть и принявшей православие – великосветский скандал! «Одного добиться ей не удалось, несмотря на настойчивое желание, это быть принятою ко двору, – вспоминал директор департамента МИД Владимир Лопухин. – Ей одной из всех жен министров упорно в этом отказывалось. Была она женщина незаурядного ума и в значительной мере влияла на мужа. Благодаря жене, Витте отучился сквернословить…» Так «словесное наследство» солдат-воспитателей и лихих гувернеров сводится на нет. Что же касается детей, то своих у Сергея Юльевича не было, так что он воспитывал дочерей своих жен от предыдущих браков – Софью Спиридонову и Веру Лисаневич.
Разъезжая по стране для решения государственных проблем, Сергей Юльевич, конечно же, бывал и в Тифлисе. Работая в Петербурге, конечно же, встречался с представителями грузинского дворянства и генералитета. И, конечно, многое, происходящее вокруг сравнивал с воспоминаниями о родном городе. В котором он запомнил грузин как людей «с большой природною честью, храбростью». В котором видел, как «грузины, армяне, татары в русских офицерских формах вели русского солдата на те бои, которые так прославили кавказскую армию». И в котором убедился, что «кавказское дворянство, по истине, массу пролило крови для пользы России и для ее чести». Он до конца жизни считал, что «решение обращать кавказцев в истиннорусских людей, которое ныне, – смею думать, временно, – царит над Poccиeй, причиняет ей гораздо более вреда и бедствий, нежели пользы». Ну, а население Тифлиса всегда состояло для него из людей, «крайне храбрых, с громадною военною честью».


Владимир Головин

 
РУБЕН МАМУЛЯН

https://scontent-sof1-1.xx.fbcdn.net/v/t1.0-9/19420725_309898552802576_2670104663579695803_n.jpg?oh=c5b5ce3231e59adaa11a26b8268a70d5&oe=59E38340

Как известно, за право называться родиной Гомера спорили семь греческих городов. В Тбилиси всего два претендента на звание родного района одного из основателей Голливуда, режиссера-новатора мирового кино, реформатора американских оперы и мюзикла. Но от этого не менее горячи споры жителей грузинской столицы о том, где именно прошли детство и юность человека, ставшего создателем нового языка в мировом киноискусстве и фильмов, в которых блистали Марлен Дитрих, Грета Гарбо, Морис Шевалье, Фред Астер, Гарри Купер и Фредерик Марч. А еще – первым постановщиком многих пьес лауреата Нобелевской и Пулитцеровской премий Юджина О’Нила и оперы «Порги и Бесс» Джорджа Гершвина. Звали этого тбилисца Рубен Мамулян
Дом номер 13 на Санкт-Петербургской лице украшает мемориальная доска, на грузинском, армянском и английском извещающая, что здесь родился и прожил двадцать три года он, «известный режиссер театра и кино». Такая оценка деятельности Мамуляна явно занижена, поэтому к этой формулировке мы еще вернемся. Но главное не в ней, а в том, что в совсем другом конце города, в старинном районе Сололаки все убеждены: именно тут мальчик Рубик рос и ходил в Манташевское торговое училище (впоследствии знаменитую 43-ю школу). Любой житель этого района покажет вам двор номер 42 на бывшей Бебутовской (ныне – Ладо Асатиани) улице, в котором и сейчас стоит особняк купца Егора Калантарова – отца матери будущего режиссера. Вполне возможно, что мальчик не только бывал здесь у дедушки, но и жил в его особняке, а не только на Санкт-Петербургской, в доме родителей, до сих пор увенчанном фамильным вензелем.
Как бы то ни было, бесспорно одно: 8 октября 1897 года у отставного полковника, владельца банка Захария Мамуляна и его жены Вергине, актрисы Народного театра, главы Армянского драматического общества, рождается сын Рубен. Крестят его в церкви Святого Григория Просветителя в селе Мухрани. Там, недалеко от Тифлиса – летний дом Мамулянов. Семья славится в Тифлисе меценатством и гостеприимством, банкир спонсирует многие спектакли, и не случайно среди его многочисленных гостей – драматург Габриэл Сундукян, актеры Ольга Книппер и Василий Качалов, другие знаменитости театрального мира. Но, похоже, в повседневном быту главное лицо в этой семье – бабушка Екатерина, по-тифлисски «бабо Като». «Мой отец был известен как сын бабо Като, мать, как невестка, я – как внук. Вечерами, почти ежедневно, все собирались у нее, чтобы слушать ее прекрасные истории, каждая из которых строилась на идее, которая оставалась с тобой навсегда. Это был своеобразный духовный витамин, который мы получали от бабо Като. Впоследствии я часто размышлял над теми вопросами, которые она упоминала. Ее рассказы, как семя, прорастали во мне», – признается спустя десятилетия знаменитый режиссер Мамулян.
Отец мечтает, что Рубен станет инженером, но тот к точным наукам не склонен, к тому же его приворожил мир театра. Поняв, что «технаря» из него не получится, на семейном совете решают дать ему юридическое образование (юристы той поры не менее уважаемы, чем инженеры и так же крепко стоят на ногах). Так что, парень поступает в Московский университет. Но целиком уйти в изучение юриспруденции не удается, романтика театра настигает и здесь – в университете появляется объявление: «Господ студентов, интересующихся театром, приглашают посещать вечерние классы в Московском Художественном театре у Евгения Вахтангова». Это, как говорится, предложение, от которого невозможно отказаться. И студент юрфака становится одним из самых прилежных учеников Вахтанговской студии.
Однако послереволюционная Москва – не самое приятное место для жизни, и Рубен возвращается на родину. Поначалу свою любовь к театральным подмосткам он выражает в журналистике – в армянской газете «Мшак» и в русском «Слове» печатает рецензии на спектакли, статьи о театре и литературе. Под псевдонимом «Рума» публикует более двадцати таких материалов, и они настолько профессиональны, что в одной из самых читаемых газет ему предлагают штатное место театрального критика. О той поре он вспоминал: «Поскольку мне только что исполнилось 20 лет, решил, что будет лучше подписываться псевдонимом… И целый год (с марта 1919 по апрель 1920 года) я писал критические статьи об армянских театральных постановках. Когда выяснилось, кто скрывается за этим «Рума», я бросил это занятие. Те актеры и актрисы, которые принимали меня за ребенка и при встрече трепали мне волосы, вскоре поняли, что я знаю то же, что знают они».
Затем – шаг от теории к практике: вместе с двумя друзьями Рубен организует в Тифлисе театральную студию. Одному из этих друзей, Левону Калантару, предстоит стать народным артистом Армянской ССР, главным режиссером различных театров в Ереване и Баку… А помимо дел театральных Рубен начинать еще и стихи писать. Причем в такой сложной форме, как акростих. Посвящены они первой большой любви Рубена – Вардануш Сарьян. Она выйдет замуж за художника Саркиса Хачатряна, возьмет его фамилию, сменит имя на псевдоним, и сама станет известной парижской художницей Вавой Хачатрян. После того, как жизнь раскидает их с Рубеном по разным странам, они не прекратят переписки. Вот в 1927-м он пишет из Нью-Йорка: «Как приятно произносить твое имя! Такая радость – чувствовать, что ты меня не забыла и думаешь обо мне и хочешь меня видеть...». А вот в 1966-м она присылает ему программку своей парижской выставки с надписью: «Буду рада видеть тебя»…
В 1922 году Рубену становится неуютно на родине – волна советизации докатилась и до нее, привычная жизнь закончилась. И молодой человек уезжает в Европу. Там, в Лондоне, есть «зацепка» – сестра Светлана, вышедшая замуж за офицера находившихся в Грузии британских войск Алекса Маккормика. Итак, жить есть где, а вот с работой… Удача является в образе приятеля Григория Макарова, раньше певшего в Мариинском театре. Тот сколачивает труппу для гастролей по Англии, ищет режиссера, и после долгих уговоров соглашается дать Мамуляну эту должность. На репетициях труппы молодого режиссера замечают менеджер одного из старейших лондонских театров St. James Theatre Александр Нетерсол и драматург Остин Пэйдж. Так Рубен получает заманчивое предложение поставить новую пьесу Пэйджа «Стук в дверь», тем более, что она из русской жизни. Режиссерский дебют привлекает внимание хозяина и директора парижского «Театра Елисейских полей» Жака Эберто. Окрыленный дебютант отправляется к нему во Францию, но внимательно изучить контракт не успевает – в гостинице его находит телеграмма с приглашением в США. Ее прислал меценат и филантроп, знаменитый изобретатель пленочной кинокамеры «Кодак» Джордж Истмен.
Этот бизнесмен, удачно вложивший деньги в кинопроизводство, владеет кинотеатром своего имени и привлекает зрителей не только фильмами, но и «живыми добавками» к ним – представлениями, в которых до и после сеансов участвуют известные актеры и музыканты. Истмен хочет включить в эти «добавки» отрывки из опер и для этого организует в городке Рочестер, где находится штаб-квартира его компании, оперную студию. Директором туда приглашен еще один бывший певец Мариинки и знакомый Рубена – Владимир Розинг. Он-то и уговаривает Истмена доверить художественное руководство Мамуляну. И выбор между Америкой и Францией делается бесповоротно.
Помня уроки Вахтангова, молодой худрук добивается многого: и помогает актерам вникать в образы, и выстраивает многолюдные живописные композиции, и применяет спецэффекты. Результат не заставляет себя ждать. Премьерный третий акт «Риголетто» в течение недели исполняется в Истмен-театре по три раза в день, «на ура» принимаются публикой и отрывки из «Севильского цирюльника», «Пиковой дамы», «Ромео и Джульетты», «Тангейзера», «Бориса Годунова», «Паяцев». Потом Мамулян уже полностью ставит «Фауста» и «Кармен». А после смерти сестры посвящает ее памяти постановку пьесы Мориса Метерлинка «Сестра Беатрис».  Многие считают ее лучшей за всю его театральную карьеру.
А потом в Рочестер приезжает глава Театральной гильдии Лоуренс Лангнер. Его восхищают не только постановки Мамуляна, но и то, как он работает с актерами. Так Рубен получает приглашение преподавать в Театральной школе Гильдии в пригороде Нью-Йорка. Это – большая ответственность, режиссер колеблется, и тут ему на помощь приходит… любимая бабушка. Во сне он видит себя на краю глубокой пропасти: «Меня охватил панический ужас. И вдруг я увидел бабо Като, которая шла мне навстречу. Она говорила мне, чтобы я не боялся, ступал по воздуху и переходил на другую сторону». Теперь сомнений в переезде нет. После трех лет работы Истмен отпускает его неохотно, заверив, что он может вернуться, когда пожелает.
И вот – Мекка театральной Америки, Бродвей. Новичку предлагают инсценировать недавно вышедший и очень популярный роман Дюбоса Хейуорда «Порги» из жизни чернокожих. Это предложение отвергли многие – боялись трудностей работы с цветными актерами. Мамулян отправляется в Южную Каролину, где происходит действие романа, потом в Гарлем и категорически заявляет продюсерам: «Я не халтурщик и не намерен гримировать белых актеров под чернокожих. Их жизнь должна быть сыграна ими же». Спектакль, премьера которого проходит 10 октября 1927 года, выдерживает еще 367 представлений! Восторженные зрители и критики удивляются, как иностранец смог прочувствовать и передать то, чем живет «черный юг» Америки. Мамулян становится признанным режиссером и позже признается, что «Порги» сделал его самого.
Следующее предложение тоже связано с пьесой, ставить которую отказываются другие. Это «Крылья над Европой» английских авторов Мориса Брауна и Роберта Николса. В ней герои беседуют, не отходя от стола, нет женщин и любовной интриги. А значит, она обречена на провал. Чтобы преодолеть статичность пьесы, Мамулян вносит в нее изменения. Один из авторов, Николс, приехавший из Лондона, по окончании репетиции вскакивает с криком: «Это невозможно!» и просит немедленно доставить его на телеграф – надо срочно сообщить соавтору об увиденном. Труппа в панике, Мамулян предлагает Николсу убрать изменения, но тот уже пишет текст телеграммы и протягивает ему. Рубен настолько расстроен, что отказывается читать, но драматург настаивает. И режиссер видит первые слова телеграммы: «Мамулян – гений»...
Еще не гением, но уже большим мастером признают тбилисца американские продюсеры. А это очень важно потому, что началась эра звукового кино, и необходимо, чтобы актеры органично заговорили на экране, отрекшись от методов «великого немого». Студия Рaramount Pictures, находящаяся еще в Нью-Йорке, приглашает Мамуляна стать преподавателем, но он предлагает попробовать его как режиссера. Хотя бы в одной картине.  И ему доверяют съемку фильма «Аплодисменты», в котором он, как говорится, разворачивается вовсю, ломая устоявшиеся каноны. Требует от оператора одновременно снимать тремя камерами, использует два микрофона и совмещает записанное с них на пленке, ставит камеру на колеса, да еще снимает вне студии, в различных уголках Нью-Йорка. Пресса единодушно отмечает, что дебютант действует в кино совершенно по-новому.
Окрыленный режиссер возвращается на Бродвей и подряд ставит несколько успешных спектаклей, лучшим из которых признан тургеневский «Месяц в деревне». Для него Рубен упрашивает знаменитого художника Мстислава Добужинского воспроизвести декорации и костюмы, созданные еще в 1908 году в Московском художественном театре. А потом – снова Paramount, уже перебравшаяся в Голливуд, и Мамулян становится одним из пионеров «фабрики звезд». Там появляется самая первая картина о гангстерах времен «сухого закона» со звездой экрана Гарри Купером – «Городские улицы». В ней впервые в истории кино звучит закадровый голос. Успех этой ленты дает Мамуляну полную свободу в работе над двумя следующими фильмами, которые критики признают его высшими достижениями в кинематографе.
В первой звуковой киноверсии знаменитого романа Роберта Стивенсона «Доктор Джекил и мистер Хайд» – тоже новации. Она снимается одним длинным куском, без монтажных склеек. Для превращения актера из доброго доктора в злобное чудовище используются зеленый и красный фильтры, высвечивающие лишь то, что надо показать в тот или иной момент. Это немало способствует тому, что исполнитель главной роли Фредерик Марч становится обладателем Оскара», а фильм в 1932-м получает приз самого престижного в мире Венецианского кинофестиваля (Каннского тогда еще не существовало) за самый оригинальный сюжет. Фантастическую музыку создало прокручивание в обратную сторону записи звуков очень низких и высоких частот, ритм при этом задавала запись учащенного биения... мамуляновского сердца. Совсем иная музыка звучит во втором из этих фильмов, одном из лучших мюзиклов 1930-х годов «Люби меня сегодня вечером». Там – песни классика американского музыкального театра Ричарда Роджерса.
А затем у Мамуляна появляется на экране Марлен Дитрих, спевшая в картине «Песнь песней» знаменитого «Джонни», ставшего затем одной из ее «визитных карточек». Говорят, что после ее успеха Грета Гарбо, звездная соперница Марлен, сама предложила Мамуляну занять ее в какой-нибудь роли. Она снимется в следующей картине Рубена «Королева Кристина», одной из самых знаменитых мелодрам в истории кино. Хлопот с капризной звездой у режиссера немало. Но, в конце концов, происходит «укрощение строптивой», несмотря на то, что после сотого дубля Гарбо бьется в истерике. Причем отношения налажены не только на съемочной площадке, но в личном плане. После съемок Грета и Рубен инкогнито отправляются в путешествие по Аризоне. Впрочем, инкогнито это остается недолгим для вездесущих журналистов, и «акулы пера» дают Мамуляну титул «Мистер Гарбо».
Но «божественной Грете» не удается окончательно приручить Рубена. В следующем фильме «Мы вновь живем» по толстовскому «Воскресению» (его консультантом стал сын писателя Николай Толстой) снимается не столь звездная русская актриса Анна Стэн (Фесак), партнерами которой в немых фильмах до ее эмиграции были Василий Качалов и Всеволод Мейерхольд. А после этого – знаменательное событие: в 1935-м Мамулян снимает первый в истории кино полнометражный цветной художественный фильм «Бекки Шарп» по «Ярмарке тщеславия» Теккерея. Этот год и принято считать годом появления цветного кино, до того лишь предпринимались попытки раскрашивать в несколько цветов отдельные кадры. «Я считаю, что цвет на экране может быть использован как эмоциональный прием», – заявляет режиссер, и его слова не расходятся с делом. Цветовая гамма фильма воздействует на зрителей так же, как звуковые новации Мамуляна. Не случайно, что эта картина получает премию Туринского фестиваля за оригинальное использование цвета.
Забегая вперед, мы увидим, как в 1940-м Рубен снова использует цвет «в драматургических целях». Кадры фильма «Кровь и песок» по роману одного из крупнейших испанских писателей XX века Бласко Ибаньеса напоминают цветовой гаммой картины известных испанских художников. Венчает их еще один приз Венецианского фестиваля – особый, за лучший цветной фильм. А между двумя «цветными» наградами Мамулян получает еще и Приз нью-йоркских кинокритиков за лучшую картину 1936 года. Веселая пародия на гангстерские фильмы коллег по Голливуду называется «Отчаянный парень». Примечательно, почему Мамулян стал ее снимать. Театральная гильдия решает ставить оперу «Порги и Бесс» на музыку гениального Джорджа Гершвина. Но вместо Мамуляна, как мы помним, блестяще поставившего это произведение как пьесу, почему-то приглашают другого режиссера. И лишь по категорическому требованию Гершвина, преклоняющегося перед Мамуляном, справедливость восстановлена. Композитор даже соглашается внести в партитуру изменения, отвечающие замыслу постановщика. После триумфальной премьеры основная слава достается Гершвину. Режиссера, конечно, тоже хвалят, но он – на втором месте. Именно тогда Мамулян решает сделать работу, успех которой будет целиком принадлежать ему. «Отчаянный парень» оправдывает это желание.
Но все-таки были музыкальные постановки, которые критики расценили, в первую очередь, как личный успех Мамуляна. Это мюзиклы «Оклахома!» и «Карусель», восторженно принятые публикой в разгар военного времени и ставшие, что называется, классикой жанра. Ну, а в кино Рубен ставит еще семь фильмов, кроме уже перечисленных. Самый известный из них – «Знак Зорро», на котором выросли миллионы мальчишек во многих странах. Последняя его картина – «Шелковые чулки». Поставленная в 1957-м, она получает в следующем году «Золотой глобус» за лучший фильм и приз лучшей актрисе в категории комедийных музыкальных фильмов. Успеху у зрителей способствует и то, что в ней снимается легендарный исполнитель степа Фред Астер.
После этого Мамулян не снимает ни одной ленты. Он начинал работать над двумя знаменитыми картинами – экранизацией «Порги и Бесс» и блокбастером «Клеопатра». Но оба раза довести съемки до конца суждено не ему. В первом случае продюсер вдруг решает, что «русский» режиссер все же не сможет вникнуть в жизнь негритянской общины, а несколько ведущих артистов ропщут, что постановщик излишне командует ими. Во втором случае, пригласив на главную роль Элизабет Тэйлор и сумев преодолеть все ее капризы, Мамулян не соглашается с изменениями, вносимыми в сценарий без его ведома. Так в 1961 году заканчивается его карьера кинорежиссера. Ему всего 58 лет – время творческого расцвета. Почему же талантливейшего человека отлучают от того, что он любит и умеет делать?
Историки и искусствоведы считают, что основных причин две. Явная: аристократизм, независимость, высокая самооценка, да и вообще весь образ жизни Мамуляна не очень вписывались в голливудские стандарты. Завистников, соперников, наконец, открытых недоброжелателей у него было предостаточно. Скрытая причина: как и многие другие американские деятели кино, Мамулян попал в поле зрения ФБР в период антикоммунистической «охоты на ведьм» в Голливуде. Поводов несколько. Контакты с советскими кинематографистами в то время, когда он играл руководящую роль в Гильдии режиссеров искусства. Присутствие на званых обедах Национального совета американо-советской дружбы и работа в Школе писателей Голливуда «Лиги Американских Писателей». А эта школа и эта лига считались в ФБР ведущими коммунистическими организациями США. Значит, звонки Рубена отслеживались, почта просматривалась, за домом следили. В 1950-м все это прекратилось, однако досье Мамуляна так и не закрыли. Как говорится в известном анекдоте, «но осадочек остался».
Последние десятилетия своей жизни великий новатор кинематографа лишь изредка работает в театре и на телевидении. Он пишет книгу для детей «Абигайл», в которой главное действующее лицо – кошка, создает большую искусствоведческую работу «Гамлет: пересмотренный и интерпретированный». Кстати, это его любимая пьеса, и ее переводу на современный английский Мамулян, говоривший на семи языках, посвящает целый десяток лет. В 70-х и 80-х годах его жизнь проходит, в основном, в переездах с одного кинофестиваля на другой и в выступлениях на ретроспективных показах своих фильмов, он читает лекции в университетах и киношколах. А под конец жизни вдруг оказывается, что его замечательное прошлое все же достойно высоких оценок. Звезда Мамуляна появляется на голливудской Аллее славы, его имя вносят в «Бродвейский зал славы», он получает высшую награду Гильдии кинорежиссеров Америки – премию Гриффита за суммарные достижения в области кинематографии.
Среди кинофестивалей, на которые его приглашают почетным гостем, – и Московский. Приехав на него в 1961-м, классик кинематографа хочет побывать еще в родном Тбилиси и на исторической родине, в Армении. Его не пускают – в «Шелковых чулках» он снял приключения в Париже большевистских эмиссаров и считался в СССР создателем антисоветского фильма. Через десять лет в Кремле смилостивились, и Мамулян отправляется на Южный Кавказ, сначала – в Ереван, где им очень гордятся. И здесь нельзя не процитировать исследовательницу жизни режиссера Светлану Гулян: «Посещение родного города входило в программу поездки. В Тбилиси он должен был ехать на машине. На границе Грузии и Армении его ждал кортеж грузинских машин.  Прием в Грузии ему был оказан на самом высоком уровне. Указание свыше – никаких помпезностей, никаких встреч с журналистами, получили обе республики. Армянское правительство проявило осторожность, свято выполнив это указание. Грузины же встретили знаменитого американского тбилисца как подобает». Кто бы сомневался!
Об этом единственным приезде Рубена на родину ходит немало историй, зачастую противоречивых. Так, Георгий Данелия пишет, что, возвращаясь «из ресторана на фуникулере, Мамулян захотел посмотреть на дом, где он жил до революции». И что «в Сабуртало (район в Тбилиси) они вошли в типично тифлисский дворик – с фонтаном посередине и верандами». Что ж, при всем уважении к Данелия, любой тбилисец может напомнить ему: в годы мамуляновского детства Сабуртало был огромным полем, а жилым районом стал лишь во второй половине ХХ века. На спуске с фуникулера типично тифлисский дворик мог быть только в Сололаки, где стоит дом рубеновского деда. Есть и другие рассказы о том, что он побывал именно там. А армянская журналистка Элеонора Малхасян утверждает: «Кортеж автомобилей въехал на Ленинградскую улицу... Мамулян остановился возле большого дома, который некогда принадлежал его родителям и фронтон которого все еще венчал их семейный вензель». Все эти истории, на какой бы улице они ни происходили, объединяет одно: везде старожилы узнавали Рубена…
Ну, а что же с личной жизнью?  В 1942-м он женится на художнице Азалии Ньюман, увидев в ней черты многих своих героинь. С годами она пристрастилась к спиртному и стала настоящей сумасбродкой. Старость оба проводят в окружении сорока (!) кошек. Пять лет после смерти Азалии режиссера поддерживает домработница Цагик Гюрджян, ставшая ему и другом, и сиделкой. Именно она добивается, чтобы его похоронили на красивейшем лосанджелесском кладбище Forest Lawn Memorial Park. Отпевают Мамуляна в армянской церкви, в последний путь его провожают пятьсот человек, среди которых – главы трех армянских епархий и голливудские звезды Керк Дуглас, Стенли Крамер, Френсис Форд Коппола, Элиа Казан, Билли Уайльдер Джозеф Манкевич, продолживший съемки «Клеопатры»…
И лишь одна женщина была рядом с Рубеном все годы его жизни, от рождения до смерти. За три дня до своего ухода девяностолетний режиссер в полузабытье делает руками странные движения и объясняет: он шьет одеяло вместе с бабо Като. Еще задолго до этого он разговаривает с ней во сне и сообщает потом, в каком она была настроении. А в гостиной его дома висит портрет бабо Като, написанный Азалией с маленькой потрепанной фотографии, привезенной из Тбилиси.
На могильном камне Мамуляна сначала значилось: «Великий режиссер». Потом камень обновили, и теперь там написано: «Выдающийся режиссер театра и кино». На мемориальной доске в Тбилиси значится, что он – «известный». Наверное, эти надписи делали люди, далекие от кино. О своем вкладе в кинематограф сам Рубен Захариевич говорил: «Самый главный критик – это время». И время доказало: он – великий!


Владимир Головин

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 16
Воскресенье, 24. Сентября 2017