click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Сложнее всего начать действовать, все остальное зависит только от упорства.  Амелия Эрхарт

Наследие

«В АЛЕКСАНДРОВСКОМ САДУ МУЗЫКА ИГРАЛСЯ…»

https://i.imgur.com/HTBRZaY.jpg

В грузинской столице 165 лет назад произошло событие, резко и навсегда изменившее и облик города, и жизнь его обитателей. Справочник-путеводитель, под солидным названием «Тифлис в историческом и этнографическом отношениях. Сочинение Дмитрия Бакрадзе и Николая Березенова», изданный всего через 11 лет после этого события, сообщил: «в 1859 году, при фельдмаршале кн. Барятинском, начато разведение большого публичного сада, занявшего две террасы к востоку от Головинского проспекта и всю Александровскую площадь». То был «первый общественный сад отдыха в Тбилиси», и по сей день сохранивший эту функцию. Более того, несмотря на многочисленные официальные переименования, тбилисцы и сегодня называют его в разговорах не иначе, как Александровским. Сохранив в памяти города исконное название, подобно Воронцовским мосту и площади, району Земмель, Плехановскому проспекту, дому Мелик-Азарянца, саду «Муштаид», больнице Арамянца…
«Фельдмаршал кн. Барятинский» – это государственный и военный деятель, главнокомандующий Кавказской армией, не только наместник императора Александра II на Кавказе, но и его личный друг. И это настолько своеобразный человек, что нельзя особо не остановиться на его личности. Другом Барятинского был и небезызвестный Жорж-Шарль Дантес, которому он писал на гауптвахту после дуэли того с Пушкиным: «Верьте по-прежнему моей самой искренней дружбе и тому сочувствию, с которым относится к вам вся наша семья». В историю же Барятинский вошел умелыми действиями по окончании Кавказских войн и как единственный человек, лично которому неуловимый и гордый имам Шамиль согласился сдаться в плен.
А еще он был ловеласом высшей пробы, который «всегда находил общий язык с красивыми женщинами, постоянно окружавшими его на светских приемах и балах». Начальник Главного штаба Кавказской армии Дмитрий Милютин, впоследствии ставший военным министром, писал, как князь мог «умело и легко занимать своим разговором целый дамский салон… говорят даже, что на Кавказе существовало такое меткое выражение: женатому офицеру нужно больше опасаться Барятинского, чем горцев».
Собственно говоря, на Кавказ Барятинский и попал лишь потому, что закрутил роман с великой княжной Ольгой, отец которой, император Николай I, «сплавил» донжуана подальше от Петербурга. И, приехав в Грузию корнетом, Александр Иванович, послужив и в иных местах, в итоге покинул Тифлис уже фельдмаршалом. Причем, «прихватив» с собой правнучку царя Ираклия II, княжну Елизавету Джамбакур-Орбелиани, отбитую им у мужа, одного из штаб-офицеров, подполковника Давыдова. Потом даже состоялась неслыханная дуэль фельдмаршала с подполковником, после которой Давыдов вышел в отставку и развелся, а князь, женившись на грузинской княжне, был счастлив в браке.
Но при всем этом Барятинский был мудрым государственным мужем, он продолжил и развил преобразования, начатые Михаилом Воронцовым. С его именем связаны масштабные реформы почтовой службы на Кавказе и выпуск первой на территории Российской империи Тифлисской марки. При нем велась просветительская работа среди горцев и поощрялось изучение местных языков, он организовал пароходство по реке Риони, создал Общество восстановления христианства на Кавказе, привел дислокацию войск в соответствие с военно-административным делением края, привез иностранных инженеров, составивших проект железной дороги от Поти до Баку и план орошения края, реализованные намного позднее.
Ну, а непосредственно в Тифлисе князь учредил Итальянскую оперу и разбил большой сад, считая, что в центре наместничества нет места для публичных гуляний. И вот, как сообщал в своих «Очерках Кавказа» выдающийся писатель-путешественник и этнограф Евгений Марков, на участках от Головинского проспекта в сторону Куры появился обширный сад, который «располагался почти в самом центре города, состоял из двух отдельных садов: нижнего – более обширного и верхнего – меньших размеров. Средняя и верхняя части сада имели различное назначение в более раннее время: верхняя часть сада служила кладбищем, а средняя находилась в частном пользовании. Сад был обустроен в 1859 г. при наместнике князе Барятинском, которым были скуплены эти участки, вошедшие в состав Александровского сада».
Сад, названный Александровским в честь императора Александра II, сверху был ограничен Головинским (ныне – Руставели) проспектом, слева – Барятинской (Арсена Джорджиашвили, Георгия Чантурия), справа – Александровской (Георгиевской, Арчила Джорджадзе) улицами, внизу – Мадатовской площадью (сейчас – улица Георгия Атонели). Делящая сад на две части Саперная улица потом переименовывалась в Базарную, Бориса Дзнеладзе, Реваза Табукашвили. Когда-то на нижней террасе этой местности располагалось царское ристалище, Аспарези. Там проводились конные состязания, игры в мяч, джигитовка и даже петушиные бои, бои баранов, верблюдов… А главным в этом месте был ипподром, именуемый Кабахи – от персидского слова «мачта». Таково же было и название проводившейся здесь конноспортивной игры. Причем, на площади, равной примерно пяти современным футбольным полям.
Игра «кабахи», проходившая и в командном, и в личном вариантах, имитировала боевые действия вооруженных всадников. На двух противоположных концах площади ставились кирпичные колонны или деревянные шесты, высотой в шесть метров. А на них размещались призы – чаши, которые могли быть и серебряными, и золотыми, или просто резиновый мяч диаметром в 15 сантиметров. Шеренга участников игры выстраивалась метрах в 40-50 от них. Всадники по одному пускали лошадь в галоп и, не замедляя движения, пытались из лука попасть в приз. На это давалось по две попытки, в командном зачете результат определялся по сумме попаданий в цель.
Но все это было развлечением знати, иметь лошадь мог позволить себе далеко не каждый. Поэтому простолюдины собирались на верхних террасах, появившихся на месте старинного кладбища. Тут помимо гуляний на масленицу главным развлечением были кулачные бои. Они продолжались на этом месте до середины1840-х годов, когда внизу вместо Кабахи был обустроен военный Александровский плац для проведения маршировок и парадов. На плацу стояла пушка, ровно в 12 часов извещавшая город, что наступил полдень.
А с верхних террас стала исчезать самая любимая народом забава с безобидным названием «тамаши» – игра. На деле же это было поистине зубодробительное развлечение. С территории будущего сада оно переместилось на другой берег Куры, в старый район Авлабар, и просто нельзя не познакомиться с тем, что творилось в этой «тамаши». Итак, открываем первый номер газеты «Кавказ» за 1846 год:
«Вечером по праздникам все почти народонаселение города из Грузин и Армян стекалось на Авлабарское подворье и разделялось на две партии, одна состояла из живущих на Гаретубани, а другая из обитателей старого города. Каждая из них занимала выгодную позицию обыкновенно в узком и длинном овраге и звала к себе противников; но ни та, ни другая не соглашалась сойти со  своего места. Князья и Дворяне, принимавшие участие каждый со своей стороны, разъезжали верхами, вели переговоры, спорили, просили и наконец, большею частью побежденные в последнем бою, уступали и сходились с противниками. Зурны и барабаны начинали пищать и греметь, несколько весельчаков-бойцов с засученными рукавами, с обнаженной грудью, выскакивали вперед, дразнили, отпускали насмешки на счет противной стороны, толпа из нескольких тысяч хохотом сопровождала их шутки, противники отвечали тем же; и вдруг смелейшие удальцы, подпрыгивая, с криком ударили на бойцов, стоявших перед ними, те встречали гостей с сжатыми кулаками и страшный бой закипал.
То с той стороны толпа народа хлынет вперед, поражая всех налево и направо, то с другой встречала ее свежая опора и в свою очередь теснила, ниспровергала нападающих, пока не была остановлена и сбита новыми силами, сформировавшимися позади своей линии для удержания натиска неприятеля. Таким образом, тысячи разъяренного народа, при ужасных криках, наступали, отступали, волновались вдоль оврага; только и видно было, как работали кулаки, да зачастую несчастные бойцы окровавленные, с выбитыми зубами и с шишками на лбу, выходящие и на четвереньках выползающие из боя.
И наконец, какая-нибудь сторона одолевала, прогоняла противников, но разбитая, снова иногда собиралась с силами и снова начинала битву, пока сумрак всех не разгонял по домам. Тогда победители, с песнями, при радостных криках возвращались в город и часто ближние духаны испытывали печальное следствие торжества, делаясь добычей ликующей толпы счастливых бойцов. Зато на другой день сколько кривоглазых и подвязанных ремесленников, приказчиков и купцов сидело в лавках на базаре, и сколько лежало дома, и сколько платило жизней за удовольствие подраться; однако ж это не мешало кулачным боям постоянно оставаться любимейшим удовольствием тифлисских жителей».
И вот там, где недавно кипели столь бурные страсти и властвовала грубая физическая сила, появляются аллеи со скамейками, кустарниками и деревьями. Причем, появляются они все шесть лет до официального открытия сада, и допуск почтенной публики не прекращался ни на день. Так Александровский сад становится на правой стороне Куры главным спасением для всех, страдающих от жары. Создается он по проекту тогда еще малоизвестного архитектора Отто Симонсона, как считают некоторые специалисты, по аналогии с английскими парками.
Симонсон учился в Королевской академии изящных искусств в своем родном Дрездене у выдающегося теоретика искусства, автора новых архитектурных концепций в строительстве музейных и театральных зданий Готфрида Земпера. Первый большой самостоятельный проект Симонсона – общинная синагога в Лейпциге, после чего он в неоготическом стиле перестроил в Санкт-Петербурге столовую Шуваловского дворца, нынешнего Музея Фаберже, в 26 лет получил звание академика Петербургской академии художеств и был направлен в Тифлис. Где и проработал аж 45 лет, с 1858 по 1903 годы.
Александровский сад стал его первой работой в грузинской столице. Потом он спроектировал дом И. Тамамшева (сегодня – «Пушкинский мемориал Дома Смирновых») на улице Галактиона, Дворец наместника Кавказа, бывший отель «Лондон» на Мадатовской площади перед теперешним Сухим мостом на улице Г. Атонели, реставрировал 1-ю классическую гимназию, воздвиг ныне снесенный памятник Михаилу Воронцову. А еще для Александровского сада в проект Симонсона входила общая планировка, исчезнувшие сегодня выставочные павильоны, новая ограда церкви Квашвети, фонтан и домик садовода.
А садоводом этим стал известный ботаник, ландшафтный архитектор Генрих Карл Вернер Шаррер. Опыта ему было не занимать – после университета Георга Августа в Геттингене выращивал растения для судьи Высшего регионального суда Огюстена в Потсдамском парке дикой природы, был администратором департамента придворного садоводства принца Штольберг-Вернигероде в Силезии. А приехав в Тифлис, лично подбирал все насаждения, которые специально выписывали и привозились с учетом местного климата. И так понравилась его работа городским властям, что Шарреру доверили сначала создание на Эриванской площади большого сквера, в котором позже поставили бюст Пушкина, а затем – руководство тифлисским Ботаническим садом.
Столь значительный зеленый массив, появившийся в середине главного проспекта Тифлиса, конечно же, требовал немало воды для орошения. И проблему решили, соорудив так называемый отвод Корганова. О том, что это такое, надо поговорить особо. Как свидетельствуют историки Георгий Бежиташвили и Мамука Гогитидзе, генерал-майор Гавриил Корганов, прослужив в артиллерии около 40 лет, оставил яркий след в истории Тифлиса, прежде всего, как общественный деятель и меценат:
«В конце 30-х годов XIX века у него зародилась идея о строительстве водоподъемного устройства для снабжения жителей города Тифлиса чистой питьевой водой. На собственные средства он приобрел в Екатеринбурге десятки тонн чугунных труб большого диаметра, а в Царицыне – дорогостоящую водонапорную машину. В 1843 году построил в Тифлисе первый в Закавказье чугунолитейный завод, на котором отливали необходимые для водопровода трубы. По водопроводным трубам протяженностью в 15 км чистая вода поступала в Александровский сад и другие сады и скверы, во многие казенные и частные дома».
В общем, воду из Куры паровая водоподъемная машина, изготовленная на заводе этого «первого механического заводчика в Тифлисской губернии, притом, организовавшего свое дело без правительственной помощи», брала на Вере. И почти по всему протяжению Головинского проспекта доставляла по подземным трубам в бассейн Александровского сада, откуда перераспределялась по всем насаждениям господ Симонсона и Шаррера.
Бассейн этот находился в верхней части сада, в середине 1880-х на его месте построили по проекту еще одного немца – Альберта Зальцмана – Военно-исторический музей «Храм славы», ставший затем «Голубой галереей», а теперь – Национальной картинной галереей имени Д. Шеварднадзе. Бассейн же переместился пониже, в центр верхнего сада.
В общем, Александровский сад еще до официального открытия уже стал любимым местом отдыха горожан. Путешественник Евгений Марков свидетельствует: «Публика очень полюбила построенный Барятинским сад, и там всегда можно было встретить массу гулявших; но в конце 80-х гг. часть деревьев на верхней площадке, примыкавшей к Головинскому проспекту, вырубили для Военно-исторического музея; сад же стал излюбленным местом прислуги, солдат и т.п. Сам сад был густо засажен деревьями разнообразных пород и украшен во многих местах клумбами цветов». А в 1893-м корреспондент «Тифлисского листка», скрывающийся под псевдонимом Civis, дает и вовсе разгромную оценку одному из главных мест отдыха тифлисцев и их гостей: «Александровский сад некогда привлекал массу публики, гремела военная музыка, били фонтаны, пускались ракеты, теперь же это – олицетворение «мерзости запустения». Стал проходным местом в центре города. Излюбленное место пребывания кинто, которые с раннего утра до позднего вечера заполняют все скамейки сада, иногда в сообществе «этих дам» с хриплым басом и обязательными двумя-тремя «фонарями» под глазами. Кроме того служит в некотором роде конторой для прислуги, которая стекается сюда с предложением своих сомнительных услуг в качестве повара, лакея, кухарки, няни и прочее. В холерное время служит удобным местом для бесплатной чайной, чем и исчерпывается вся польза этого многострадального сада для города».
Не тогда ли родилась и сегодня звучащая песенка, которую с легкой руки (или уст) лихих тифлисских кинто распевал весь город:

В Александровском саду
Музыка игрался.
Разным сортом барышень
Туды-сюды шлялся.

Барышен, барышен,
Какой ты хороший!
На мою болонку ты
Личностью похожий.

Не отставал в критике и Григорий Пальм, известный под псевдонимом Арбенин как актер и переводчик многих пьес, редактор батумского «Черноморского Вестника». Подписываясь именем «Юморист», он публикует все в том же «Тифлисском вестнике» такую зарисовку о досуге тифлисца: «Богатый ассортимент… развлечений для тифлисцев, остающихся в городе на лето: с утра глотать удушливую пыль, усердно развеваемую старательными метельщиками; греться на солнышке, поднимающем температуру до 30-ти и более градусов; хоть по целым дням купаться в мутной, грязной Куре, громко именующейся «рекою»; по вечерам находиться в приятном обществе карманщиков и пьяного сброда, гуляя по темным аллеям Александровского сада».
Впрочем, досталось и другим популярным местам отдыха: «Наслаждаться хриплыми звуками шарманок, громкими песнями подпивших кинто, бесконечным грохотом «дайра» и тому подобной художественной музыкой Михайловской улицы; по вечерам, когда полагается быть луне, а освещать улицы – фонарей не полагается, вывихнуть себе ногу, попав в одну из ям или рытвин образцовой мостовой; для перемены впечатлений, любоваться разрушением стен флигелей и других частей недвижимых городских имений; для возбуждения нервов, натыкаться на драку и скандал, нанявших постоянную квартиру в летних «садах» и «ресторанах»; вскарабкиваться к вновь учрежденному «Отшельнику» на верхушке Давидовской горы, чтобы быть на высоте собственного величия; прогуливаться по Солдатскому базару или Майдану для освежения мыслей чистым воздухом…»
То есть, оказалось, что насадить европейские нравы и благолепие в тифлисских садах не удается. Воистину, по Пушкину: «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань». Хотя далеко не все так печально, как это казалось поборникам идеального порядка. Иначе нельзя было бы и сегодня с полным основанием повторить сказанные в XIX веке слова господ Бакрадзе и Березенова: «Этот сад составляет истинное украшение Тифлиса и сделался необходимою потребностью для городского населения, как спасительный оазис, в котором оно находит убежище в невыносимые летние жары…»
Конечно же, с годами сад не мог не преображаться, время что-то меняло в нем, уходящие эпохи многое забирали с собой. Появились, а при советской власти исчезли, собиравшие тысячи людей церковные сооружения. Это Николаевский военный собор, при строительстве которого погиб создатель Сухого моста Джованни Скудиери и под стенами которого, выходящими на Георгиевскую улицу, по выходным собирался «блошиный рынок». Это часовня «в память чудесного избавления Императорской Семьи», когда Александр III, его жена и дети едва не погибли в железнодорожной катастрофе, унесшей жизни 23-х и искалечившей 37 человек. Ну, а бюст Николая Гоголя исчез неизвестно куда уже после советской власти, в мутные 1990-е годы.
В постсоветское время были уничтожены такие наследия «эпохи строительства социализма», как памятники одному из основателей грузинского комсомола Борису Дзнеладзе и соратнику Сталина по созданию подпольной бакинской типографии Ладо Кецховели. Исчезла и могила у лестницы, ведущей из верхнего сада в нижний. В ней был захоронен заведующий отделом строительства ЦК Компартии Закавказья Харитон Хацкевич, на свою беду оказавшийся похожим на Берия. И тот организовал покушение на него – якобы злодеи хотели убить самого Лаврентия Павловича, да ошиблись... Ну, а кинотеатр «Экран» в нижнем саду стал со временем попросту неактуален.
А вот мемориал с характерной пролетарской символикой сохранился. Пожалуй, единственный такой в Тбилиси. Он посвящен жертвам расстрела в 1918 году по приказу правительства независимой Грузии многолюдного митинга, который большевики организовали в день созыва Закавказского Сейма, подчеркивавшего отделение Закавказья от России. В советское время сад носил имя 26 бакинских комиссаров, потом – Коммунаров. А в память о жестоком разгоне мирного митинга в 1989 году теперь носит имя 9 апреля. Нижняя его часть сейчас именуется Парком Георгия Леонидзе.
Оба сада выглядят по-иному, чем еще несколько десятилетий назад. На каменные плитки заменено покрытие аллей битым кирпичом, группы деревьев прорежены, появилось огромное количество фонарей. А главное, установлена масса памятников – художникам Елене Ахвледиани, Ладо Гудиашвили, Давиду Какабадзе, Михаю Зичи, актерам Рамазу Чхиквадзе, Отару Мегвинетухуцеси, литераторам Игнатию Ниношвили и Георгию Леонидзе, политикам Георгию Чантурия и Анатолию Собчаку…
Словом, сад сочетает и современность, и былое, и думы. А большинство тбилисцев, услышав любое из названий нынешнего юбиляра, «на автомате» промурлычет: «В Александровском саду музыка игрался». И дальше – по незабываемому тексту о барышнях.

Владимир ГОЛОВИН

 
«КТО ВЫ, КНЯЗЬ ЯШВ ИЛЬ?»

https://i.imgur.com/yKN3502.jpg

Промозглой мартовской ночью 1801 года в Санкт-Петербурге, в собственной спальне, был жестоко убит император Павел 1. Событие, несомненно, непривлекательное, но не такое уж из ряда вон выходящее для той эпохи. До Павла в России были убиты своими подданными четыре правителя, официально венчанные на царство - цари Федор II и Лжедмитрий I, императоры Иван VI и Петр III. Но на этот раз впервые в дворцовом перевороте, меняющем весь ход российской истории, участвовал грузин. Его фамилия сохранилась в русифицированном варианте Яшвиль, на самом деле – Яшвили. А вот имя до сих пор так и нельзя назвать с достоверностью, хотя оно звучало не раз в различных версиях.
Дело в том, что восстановить кровавые события в императорской опочивальне можно лишь по воспоминаниям. Ведь не только не было никакого официального расследования причин смерти самодержца, но и сам факт убийства тщательно скрывался аж до 1905 года. Было объявлено, что государь скончался от апоплексии (инсульта) и цензура без малого век не допускала никаких попыток историков внести ясность в этот вопрос. Воспоминания же всегда имеют долю субъективности, поэтому необходимо тщательно сопоставлять факты, преподносимые разными мемуаристами.
А в данном случае надо еще и помнить слова выдающегося историка Натана Эйдельмана: «Большая же часть рассказов записана людьми, находившимися далеко от дворца, порою даже в других городах, но запомнившими рассказы очевидцев; немало и «свидетелей третьей степени», т. е. тех, кто зафиксировал рассказ лица, в свою очередь пересказывающего версию участника». Так что попытаемся по воспоминаниям из минувших веков разобраться, какой же грузин решительно действовал в императорских покоях – Владимир Яшвиль или его младший брат Лев?
Их обоих, еще мальчиками, привезли в Петербург из семьи владетельного имеретинского князя Михаила Яшвили. Они попали в окружение императрицы Екатерины II и под фамилией Яшвиль поступили в Артиллерийский и Инженерный шляхетский кадетский корпус. В 1786 году братья выпускаются на службу в Бомбардирский полк в званиях штык-юнкеров. Этот странный для последующих времен чин был позаимствован у шведов, у которых звучал как «штик-юнкер» (артиллерийский юнкер). А в русском языке он превратился в более привычное военному уху «штык-юнкер». По окончании корпуса присваивался этот чин, а не унтер-офицерский. И в сугубо артиллерийском названии появилось пехотное «штык».
Но воевали братья не штыками, а используя орудия. Под командованием легендарного Александра Суворова сражались на Русско-турецкой войне 1787-1791 годов, Владимир брал знаменитую крепость Измаил, Лев участвовал в первой крупной победе русских войск на той войне – уничтожении турецкого десанта в Кинбурне. Потом оба в Польских походах – в 1792-м, и вновь под началом Суворова - в 1794-м.
В 1800 году командир артиллерийского полка Владимир Яшвили получает звание генерал-майора и назначается цейхмейстером (командующим береговой артиллерией).  Лев в том же голу становится полковником конно-артиллерийского полка. Запомним эти звания и должности братьев: они – на 11 марта 1801-го, на момент убийства Павла I. И помогут нам разбираться с мемуарами об участии князя Яшвиля в этом убийстве.
А перед началом разбирательства сам собой напрашивается вопрос: за что же все-таки убили Павла Петровича Романова? И вообще, что за человек был император, который подписал Высочайший манифест о присоединении Картли-Кахети к Российской империи, торжественно провозглашенный в Сионском соборе Тифлиса 16 февраля 1801 года и окончательно положивший конец независимости Грузии?
Его родители – Петр III, внук Петра I и Екатерина II, свергнувшая супруга с престола. Впрочем, сам Петр III, правивший всего полгода, очень сильно сомневался в своем отцовстве. А его подданные поговаривали, что Павел то ли прижит Екатериной от ее любовника графа Сергея Салтыкова, то ли является чухонцем (финном или эстонцем) из деревни Котлы, подкинутым царице вместо мертворожденной дочери. В общем, отношения Павла с матерью были, мягко говоря, неприязненные, он любил своего эксцентричного отца, которого очень не любила Екатерина. Вслед за императрицей ее фавориты открыто презирали Великого князя, а он ненавидел их.
При таком раскладе Павел отнюдь не планировался в наследники престола и сам понимал, что шанса стать государем у него практически нет. И тем не менее, целых 34 года ждал кончины матери, мечтая уничтожить все ее дела. А та собиралась, минуя сына, передать власть своему внуку Александру Павловичу. Но не успела –скоропостижно скончалась в 1796 году и четыре с лишним года страной правил человек, не готовившийся к трону. Хотя ему было уже 42 года. Так гигантская империя получила самого, пожалуй, взбалмошного самодержца со странным, неоднозначным поведением и непредсказуемой политикой.
Справедливости ради надо сказать, что, уничтожая созданное матерью, он делает и добрые дела. Приняв престол, он амнистирует всех, кто находится в заключении и «по тайной экспедиции» – под судом и следствием. Он освобождает участников Польского восстания 1794 года во главе с томившимся в Петропавловской крепости Тадеушем Костюшко. Из Шлиссельбургской крепости выходит просветитель, издатель сатирических журналов и общественный деятель Николай Новиков.
Из сибирской ссылки возвращается литератор и философ Александр Радищев, которого за роман «Путешествие из Петербурга в Москву» Екатерина II назвала «бунтовщиком, хуже Пугачева». А еще новый император возвращает в столицу своего сводного брата Алексея Бобринского, сына Екатерины II и ее фаворита графа Григория Орлова. Ему было запрещено жить в Петербурге, а Павел не только отменяет запрет, но и жалует внебрачному сыну своей матушки титул графа.
Вскоре после восшествия на престол Павел установил в одном из окон Зимнего дворца знаменитый желтый ящик, в который любой человек мог опустить прошение, сообщение, жалобу. Ключ от комнаты с ящиком хранился у императора, каждое утро он лично доставал письма и немедленно реагировал на них. Резолюции и ответы за его подписью публиковались в газетах. Если автору письма предлагалось обратиться в какое-нибудь ведомство, то царя обязательно извещали о результатах.
«Первейший любимец, первый сановник, знаменитый вельможа, царедворец и последний ничтожный раб, житель отдаленной страны от столицы равно страшились ящика», – свидетельствовал историк Александр Тургенев. Лишь за один год в желтый ящик опустили 3.229 писем, по которым Павел I издал 854 письменных указа и отдал 1.793 устных приказа. Но потом, как и следовало ожидать, в ящике стали появляться карикатуры и анонимки, оскорбляющие царя. И «канал связи с народом» был закрыт.
В деревне Павел сократил барщину с 6-ти до 3-х дней в неделю, запретил продавать крестьян без земельных наделов и заставлять их работать по церковным праздникам и воскресеньям. Крестьяне получили право заниматься торговлей, официально становиться купцами или мещанами, то есть селиться в городе. В сфере вероисповедания разрешил старообрядцам строить храмы.  В армии ввел аттестацию генералов и офицеров и запретил им эксплуатировать солдат в личных целях,
Но изменений «со знаком минус», настроивших против него все сословия, было больше. Он считал, что помещики содержат крестьян лучше государства, и за 4 года раздал в частные руки 600 тысяч крепостных, тогда как его мать за 34 года пожаловала помещикам 850 тысяч душ. Самые масштабные реформы коснулись дворян, которых Павел не любил с детства, боялся их бунта и хотел ограничить привилегии, дарованные им Екатериной II.
Он лишает дворян права предоставлять царю коллективные жалобы, а тем из них, кто прослужил офицерами менее года, запрещает уходить в отставку. Дворянам и их детям запрещают выезжать за границу, привозить оттуда книги и ноты. Их обкладывают сбором на содержание администраций в губерниях и судебных органах. К дворянам даже стали применять телесные наказания.
Так, штабс-капитан Кирпичников получает тысячу палок за резкие высказывания по поводу ордена Святой Анны (Анной звали фаворитку императора). За «дерзновенные разговоры» пожизненно оказывается в тюрьме полковник Кнутов. В   желтый ящик подкидывают донос на гвардейского офицера, носившего кивер сдвинутым набок, и тот в цепях отправляется в Сибирь. А случай со знаменитым драматургом Василием Капнистом, – лучшая иллюстрация самодурства Павла.
Императору доносят, что комедия Капниста «Ябеда» высмеивает его правление. Драматурга без всяких разбирательств арестовывают и под конвоем увозят в Сибирь. Так и не поняв, что происходит, он находится в пути, когда Павел решает все же посмотреть пьесу. После первого акта он приказывает вернуть Капниста с курьером в столицу, после второго акта – наградить его и дать ему чин. И все это за несколько часов. А Капнист потом шутил, что комедия оказалась коротковата, а то он вернулся бы из ссылки министром.
Впрочем, не только у дворян были основания не любить непредсказуемого монарха. Тот установил комендантский час: после восьми вечера в домах нельзя было зажигать свет, а передвигаться по улицам могли лишь караульные солдаты, акушерки – к роженицам и священники – к умирающим. Долгое время были запрещены балы, под длительную опалу попал вальс. А внешность подданных Павла Петровича определяли строжайшие правила.
Мужчинам запрещают круглые шляпы, высокие сапоги, фраки и жилеты, бакенбарды, зачесанные вперед волосы, а офицерам гвардии – еще и ношение шуб. У женщин в царской опале оказываются французские платья, «сочетание синих сюртуков с красными воротниками и белою юбкою», букли и челки. Модных магазинов с предметами роскоши и нарядами остается только семь – по числу… смертных грехов.
Легко понять, почему улицы Санкт-Петербурга пустеют, когда царь выезжает на ежедневную прогулку. Увидев его, все обязаны выходить из экипажей и приветствовать, рискуя попасть в Петропавловскую крепость, если их внешний вид не понравится монарху. Необходимость все подчинять царскому велению доходит до того, что даже императрица Мария Федоровна, супруга Павла, без его разрешения не может приглашать к себе своих собственных сыновей с их женами.
Из-за боязни «революционной заразы» создается Цензурный совет, закрываются частные типографии, открывается Тайная экспедиция вместо Тайной канцелярии, упраздненной Екатериной II. Под запрет попадают даже слова. Так, вместо «гражданин», «отечество» и «врач» надлежит говорить «обыватель», «государство» и «лекарь», вместо «выполнить» и «отряд» – «исполнить» и «деташемент»... Неисполнение строго карается.
А указы Павла I сыплются, как из рога изобилия. За время своего царствования он издает их 2179, то есть по 42 указа в месяц. Помимо уже перечисленного, эти документы предписывают следить за всеми, особенно за иностранцами, просматривать письма, в первую очередь отправляемые за границу, чиновникам следует доносить обо всех действиях своих начальников. Но «главное действующее лицо» павловских указов, пожалуй, армия.
Самодержец меняет военную форму на прусский манер, строго наказывая за малейшие отклонения от его капризов. Достаточно сказать, что только форму конной гвардии он меняет девять раз. Он маниакально изводит военных жестокой муштрой, ежедневно (!) перед Зимним дворцом проводятся вахтпарады, на Марсовом поле то и дело идут показные учения. Государь постоянно недоволен, все время кого-то карает, не брезгует публично охаживать палкой провинившихся офицеров.
Ну и, конечно, непредсказуемым Павел оказывается в международных военных вопросах. Так в 1799 году он считает необходимым объявить войну Испании за то, что она поддерживает отношения с ненавистной тогда ему республиканской Францией. А через пару лет вместе с первым консулом Франции Наполеоном Бонапартом собирается совершить поход в Индию.
Русский царь собирается противостоять Англии, чтобы отобрать у нее не только Индию, но и остров Мальту. Ведь православный Павел был провозглашен Великим магистром католического Мальтийского ордена и даже повелел изготовить географические карты, на которых Мальта значилась губернией Российской империи. А еще он предлагал Папе Римскому… переселиться в Россию.
Скажем больше, многие серьезные ученые считают пустой тратой ресурсов и сил Суворовский военный поход в Италию против революционной Франции (тот самый, со знаменитым переходом через Альпы) в 1799 году. Вообще, непредсказуемый самодержец стремился активно участвовать в европейской политике, а это требовало огромных денежных затрат без ощутимой пользы для страны.
Деяниям Павла I здесь уделено такое внимание, чтобы было ясно: состоящий на военной службе грузинский князь имел все основания стать заговорщиком. Ведь заговор был направлен против человека, не знающего и не понимающего страны, которой управляет. Из-за его капризов и смен настроения люди не могли знать, что с ними будет завтра. А свои отношения с людьми он определил так: «В России нет важных лиц кроме того, с кем я говорю и пока я с ним говорю».
Конечно же, он не мог быть авторитетом для большинства своих подданных, вынуждая их жить в «угрюмое и суровое время». И в первую очередь такой император не устраивал военное дворянство – главную движущую силу российской истории в ту эпоху. А как могло офицерство смириться с тем, что, по словам историка Николая Карамзина, царь «лишил награду прелести, а наказание – стыда»? Он никак не мог понять, что абсолютная монархия невозможна без поддержки аристократии.
В общем, упрямство и непродуманность многих решений, плохое знание государственных дел и непредсказуемость Павла, его мнительность и неумение окружить себя умными и верными людьми приводят к тому, что в начале марта 1801 года созревает заговор против него. Раздраженных опалами и оскорблениями возглавляют военный губернатор Санкт Петербурга, начальник остзейских (прибалтийских) губерний, главный директор почт, член Совета и Коллегии иностранных дел граф Петр Пален и бывший вице-канцлер, сенатор Никита Панин. В их планы посвящено до 300 аристократов, но не всем известны детали плана. Главное же в этом плане: не убивать императора, а сменить его на более «покладистого».
И вот, когда государь собирается «порадовать» подданных очередными указами – об изоляции императрицы с цесаревичем Александром и узаконивании пары своих внебрачных детей – заговорщики начинают действовать. Вечером 1801 года, после обильного ужина с возлияниями, они двумя колоннами отправляются к Михайловскому замку. Его Павел построил для себя, так как не любил Зимний дворец. Но успел прожить в новом замке всего 40 дней. Стягиваются туда и гвардейские полки   – Преображенский с Семеновским.
В спальню императора врываются 12-14 офицеров. Их возглавляют бывший командир Изюмского легкоконного полка, Георгиевский кавалер, генерал-лейтенант Леонтий Беннигсен и генерал-поручик, бывший шталмейстер граф Николай Зубов, брат князя Платона Зубова – последнего любовника Екатерины II. В заговоре участвует и третий брат – герой Русско-персидской войны 1796 года генерал-аншеф Валериан Зубов.
Вообще-то, заговорщики планируют не убивать Павла, а заставить его отречься от престола в пользу старшего сына, будущего императора Александра I. Тот дает молчаливое согласие на свержение, но никак не на убийство отца. Беннигсен писал: «Принято было решение овладеть особой императора и увезти его в такое место, где он мог бы находиться под надлежащим надзором, и где бы он был лишен возможности делать зло».
Но все идет не так, как планировалось. Не будем уточнять, как проникли в покои Павла гвардейские офицеры, среди которых был и князь Яшвиль. Как разгорелся их конфликт с императором, который тщетно пытался спрятаться за ширмой, а потом поднял руку на одного из заговорщиков. У всего этого есть несколько версий. А суть в том, что императора бьют по голове тяжелой золотой табакеркой Николая Зубова, а когда он падает, душат шарфом. При этом присутствует князь Яшвиль. И, как говорят, не просто присутствует…
Поэт Вольфганг Гете в своем германском далеко пишет записку «Дворцовая революция против императора Павла» и так определяет заговорщика: «Артиллерист князь Яшвиль грузин». Сенатор барон Карл Генрих Гейкинг сообщает, что «князь Яшвиль» после отказа Павла подписать отречение «крикнул: «Ты обращался со мною, как тиран, ты должен умереть!» При этих словах другие заговорщики начали рубить государя саблями и ранили его сперва в руку, а затем в голову». Попечитель Санкт-Петербургского учебного округа Дмитрий Рунич утверждает: «Яшвиль, грузинский князь, или Бог знает, кем он был, приблизился к ширмам, за которыми увидел скрывавшуюся жертву».
Майор фон Ведель, также с чужих слов сообщает, что на Павла набросились Яшвиль и Татаринов, ширмы опрокинулись, царь пришел в сознание и стал звать на помощь: «Он с силою оттолкнул державшего его Яшвиля и пытался вырваться. При этом они оба упали на землю... В это самое мгновение гвардейский офицер…  сорвал с себя шарф и обвил им шею императора, а Яшвиль крепко держал голого, с отчаянием боровшегося императора. Многие заговорщики, сзади толкая друг друга, навалились на эту отвратительную группу, и таким образом император был удушен и задавлен, а многие из стоявших сзади не знали в точности, что происходит».
Из всех заговорщиков мемуары оставили лишь Беннигсен и прапорщик Константин Полторацкий. Но второй из них находился с солдатами, Беннигсен дает три версии, чтобы выставить себя в наилучшем свет. Он пишет: «Мало-помалу стали входить офицеры из тех, что следовали за нами. Первыми были подполковник Яшвиль...майор Татаринов и еще несколько других»… «Князь Яшвиль, генерал-майор артиллерии, уже некоторое время находившийся в отставке, первым вошел во главе своих сотоварищей. В бешенстве он бросился на императора, повалил его на пол, опрокинул ширмы и ночник»… «Князь Яшвиль, Горданов…  гвардейские офицеры… держали императора в своих руках, вначале ему удалось подняться с земли, но его опрокинули вновь».
Вообще, различные мемуаристы по-разному приписывают Яшвилю участие в убийстве. С их слов, он и бьет саблей часового, и находит царя за ширмой, и призывает заговорщиков к расправе и, при различных обстоятельствах, наносит первый удар Павлу, и душит шарфом… Тут создается впечатление, что он всюду успел поучаствовать. Но все это со слов тех, кто в спальне не был. А Натан Эйдельман справедливо подчеркивает, что из десятков свидетельств большая часть «записана людьми, находившимися далеко от дворца, порою даже в других городах, но запомнивших рассказы очевидцев; немало и «свидетелей третьей степени»… Вот  самое, пожалуй, раннее письменное свидетельство. Оно записано 15 апреля 1801 года со слов среднего сына императора – Константина своему бывшему воспитателю графу Карлу фон-дер Остен-Сакену. А Константин, как и Александр ненавидел своего папашу и постарался поточнее разузнать, что и как с тем произошло:
«Князь Зубов объявил Павлу, что он арестован и больше не император. Павел спросил, по чьему приказу? «По приказу нации, недовольной его правлением», – ответил Зубов. Павел умолял сохранить ему жизнь и обещал исправиться. Но эти лица опасались последствий, к тому же для смелости они изрядно выпили. Князь Зубов сказал им слова известной поговорки: «Нельзя сделать омлет, не разбив яйца». Князь Яшвиль первым нанес императору сильный удар по голове, от которого тот потерял сознание. Остальные убийцы добили царя, задушив его».
Из всего, что мы узнали, пока нельзя определить, кто из братьев-грузин принимал участие в убийстве императора.  Имя его еще не прозвучало, а воинское звание Яшвиля варьируется. Поэтому обратимся к литературе, конкретно называющей имя князя. Сначала – той, где речь идет о старшем брате Владимире.
Знаменитый гусар-поэт Денис Давыдов: «Князь Владимир Яшвиль, человек весьма благородный и Татаринов задушили его, для чего шарф был снят и подан Яковом Федоровичем Скарятиным». Офицер Михаил Леонтьев со слов «товарищей и знакомых»: «Свирепый генерал князь Юшвиль вскричал Зубову: «Князь, полно разговаривать! Теперь он подпишет все, что вы хотите, а завтра головы наши полетят на эшафоте!» – и с сими словами ударил государя табакеркой в висок». То есть прямо указывается на генерал-майора, старшего брата. А еще то, что Павел ударил Владимира Яшвиля тростью во время парада, так что повод для мести мог быть.
Вообще же, широко распространенное в историографии мнение об участии в заговоре старшего Яшвиля пошло от дипломата и историка князя Алексея Лобанова-Ростовского. Он в 1877-м подготовил к изданию мемуары надворного советника Августа Коцебу, но в примечаниях называет участником цареубийства Владимира Михайловича, а приписывает ему чины и место службы Льва. Льва же называет старшим братом и дает ему служебные характеристики Владимира. Путаница со званием, должностью, степенью родства и именем князя и в популярных мемуарах сенатора Александра Вельяминова-Зернова.
А в целом из десяти наиболее читаемых мемуаристов только два однозначно пишут об участии князя Владимира в убийстве, причем у них информация о заговоре –  из «вторых рук». Двое путаются в биографических данных братьев, четверо прямо и еще двое косвенно называют участником заговора Льва Яшвиля. И во многих сведениях о заговоре прямо указывается, что в убийстве императора участвовал не Владимир, как это традиционно считается, а Лев Яшвиль
Беннигсен пишет: «Яшвиль, брат артиллерийского генерала Яшвиля». Это – прямое указание на Льва, который, как мы помним, в отличие от Владимира, генералом не был. То же самое у фон Веделя: «Брат артиллерийского генерала. Декабрист Михаил Фонвизин называет «артиллериста – полковника князя Яшвиля». Граф Алексей Ланжерон упоминает Яшвиля как гвардейского офицера. Владимир же в гвардии не был, а вот Лев до того, как стать полковником, служил в гвардейском батальоне.
К тому же сроки пребывания Владимира Яшвиля в Петербурге не очень стыкуются со временем подготовки и осуществления заговора. До 13 ноября 1800 года он служил в полку, который не квартировал в столице. Потом он становится генералом, командует береговой артиллерией в портовых городах на побережье Балтийского моря и его фамилии нет в «Санкт-Петербургском адрес-календаре» за 1800 и 1801 годы.
Вскоре после переворота появились копии письма Александру I, которое приписывали Владимиру Яшвилю. В нем такие фразы: «Несчастный безумец Ваш отец… В настоящую минуту осталось одно средство – убийство, мы за него взялись… Наши руки обагрились кровью не из корысти, пусть жертва будет не бесполезна… Будьте на престоле, если это возможно, честным человеком и русским гражданином… Пред государем я спаситель отечества, пред сыном – убийца отца… Удаляюсь в мои деревни, постараюсь там воспользоваться кровавым уроком…»
Оригинала этого письма никто не видел, доказательств, что оно написано Владимиром Михайловичем, нет. Тем не менее в опалу у нового царя попадает именно он, хотя Беннигсен, например, ничуть не пострадал. Сначала Яшвиля-старшего не приглашают на коронацию Александра I, а когда он в 1802-м добровольно уходит в отставку, на него заводят секретное дело и ссылают в Калужскую губернию под надзор полиции с запрещением бывать в обеих столицах. Хотя о царе близкий к нему князь Адам Чарторыйский утверждал: «Что касается ближайших участников убийства, то имена их долгое время были ему неизвестны, он узнал их только через несколько лет».
Значит, то, что Александр I «по горячим следам» считал Владимира Яшвиля убийцей своего отца, вовсе не доказательство причастности князя к заговору. Но именно его отрицательное отношение к этому человеку породило у «свидетелей третьей степени», мемуарную традицию считать Владимира Михайловича заговорщиком. А потом эта традиция перешла в историографическую.
В Отечественную войну 1812 года старший Яшвиль, с разрешения фельдмаршала Михаила Кутузова, был зачислен в Калужское ополчение, под Брянском и Ельней «лично собою рисковал жизнью, кидаясь во все опасности». Но Александр I отчитывает Кутузова и вновь отправляет князя под надзор полиции. В Калужской губернии и скончался кавалер орденов Святого Владимира 4-й степени с бантом и Святой Анны 3-й степени, Крестов «За Измаил» и «За Прагу», обладатель золотой шпаги «За храбрость». Ему был 51 год.
Его брат успешно продолжил службу, участвовал в войнах с Францией 1805-го и 1806-1807-х годов, в Отечественной войне 1812 года. Брал Париж, после Польской кампании 1831 года был избран в Военный совет – высший законодательный и законосовещательный орган для решения военно-организационных дел. Стал генералом от артиллерии. И умер в 64 года, осыпанный наградами.
А под конец вспомним единственное сообщение, сделанное по этой теме женщиной. И какой женщиной! Александрой Смирновой-Россет, фрейлиной двух императриц, создательницей легендарного петербургского литературного салона. Гоголь утверждал, что она – «перл всех русских женщин», а Пушкин, посвятивший ей немало строф, убедил ее написать мемуары, которые сейчас так ценят историки.
Так вот, «черноокая Россети», прекрасно знающая who is who в ту эпоху, вспоминала про 1818 год (тогда Владимир Яшвиль уже умер): «Вскоре получилось известие, что князь Яшвиль приедет делать смотр 17-й конной артиллерии. Лицо Яшвиля было очень неприятное, что-то суровое и холодное, и он участвовал в страшном убийстве в Михайловском дворце».
Вот и остается без ответа вопрос: «Кто Вы, князь Яшвиль?»


Владимир ГОЛОВИН

 
ТЕ ИМЕНА, ЧТО ТЫ СБЕРЕГ

https://i.imgur.com/DqoCD4p.jpg

Жителей тбилисской улицы имени Ладо Асатиани мемориальными досками не удивить. В те времена, когда она называлась Бебутовской, а затем – Энгельса, на ней жило немало замечательных людей. Но то, что на общей памятной доске значатся имена сразу трех прославившихся на весь мир выходцев из одной семьи, – случай уникальный. Один из них – основоположник подводной археологии в СССР, исследователь рукописей Леонардо да Винчи.  Другой – начальник Военно-медицинской академии, создатель большой научной физиологической школы. Третий – востоковед, директор Эрмитажа, первый президент Академии наук Армении. Все они носили одну фамилию – Орбели. Все они – выпускники 3-й Тифлисской мужской гимназии, которая находилась между улицами Гановской (ныне – Галактиона) и Вельяминовской (Шалвы Дадиани).  Все трое – родные братья.
Их отец, Абгар Иосифович, окончил юридический факультет Петербургского университета и стал весьма успешным юристом в Закавказье. Работал в Сванети, Цхинвали, Азербайджане, был мировым судьей в Эривани, прокурором в Кутаиси. Женится он на княжне Варваре Аргутинской-Долгорукой, знавшей русский, французский, армянский и грузинский языки, прекрасно певшей и музицировавшей, занимавшейся благотворительностью в детских приютах Тифлиса.
Из-за того, что семья постоянно в разъездах, сыновья рождаются в разных городах: Рубен – в 1880-м в Нахичевани, Левон – в 1882-м около Цахкадзора, Иосиф – в 1887-м в Кутаиси. А когда семья окончательно осядет в Тифлисе, в доме 56 по Бебутовской улице, Абгар Иосифович работает присяжным поверенным и занимается частной адвокатской практикой. Он отказывается переводиться в Петрозаводск, сославшись на нездоровье супруги и «наличие маленьких детей», уходит со службы и много времени уделяет детям. Надеясь, что они займутся научной деятельностью.
После его смерти в 1912 году в газете «Мшак» можно прочесть свидетельство    врача Агасаряна: «Я не знал еще такого отца, который так заботился бы об образовании своих сыновей. Абгар Орбели приложил много усилий для их воспитания и образования, не останавливаясь ни перед какими материальными трудностями для развития своих сыновей. Он приглашал к себе домой учителей гимназии… И отчасти это явилось причиной того, что сыновья, окончившие гимназию, были уже полны творческих идей… Он говорил: «Я рад, что мои сыновья избрали путь во славу науки».
После окончания гимназии Рубен, по желанию отца, поступает на юридический факультет Петербургского университета, Леон – в Военно-медицинскую академию, а Иосиф – на историко-филологический факультет того же университета и становится востоковедом.
Рубен особым прилежанием в гимназии не отличался, бывало, двойки получал по физике и математике. С одиннадцати лет пробовал себя в литературе, написал аж семь тетрадей сочинений, озаглавив их «Сборник стихотворений Рубена Орбели, написанных в 1891, 1892, 93, 95 годах». Были там и короткие рассказы. Затем появляются тетради уже с философскими и этическими размышлениями – он очень религиозен.
Университет он оканчивает в 1903-м, с дипломом I степени. Его оставляют на кафедре гражданского права для подготовки к профессорской деятельности. Он служит обер-секретарем Гражданского кассационного департамента Правительствующего Сената и через год избирается действительным членом Юридического общества. В Йенском университете в Германии пополняет знания, становится доктором права и в 25 лет производится в надворные советники (чин, соответствующий званиям капитана 2-го ранга во флоте и подполковника в армии).
Он изучает религию, работает редактором юридического отдела двух газет – «Торгово-промышленная» и «Вестник финансов», а после октябрьского переворота 1917 года считает, что верующие люди вынуждены уйти «в духовные катакомбы». Различные религиозные конфессии не раз предлагают ему уехать в Европу, Америку, Японию, но эмигрировать он отказывается. В 1906-1913 годах работает редактором отделов юридического и иностранного законодательства Минфина, оборудует библиотеки, составляет в них каталоги. В 1918 году пишет о себе: «Занимался литературными трудами… сосредоточил с 1912 года мысль на необходимости духовного возрождения человека… стал постепенно выступать с лекциями соответствующего содержания в разнообразных аудиториях… Читал отдельные лекции философско-нравственного содержания… в ряде учебных заведениях Петербурга и его окрестностей, как-то: Технологический институт, Политехнический, Высшие женские курсы, Женский медицинский институт и в большом числе средних… В лекциях и докладах освещались проблемы зла, страдания, свободы воли, личности, личной и общественной гармонии, творчества. В 1918 году по приглашению Петербургского Родительского Комитета…  читал доклады по вопросам внешкольного воспитания, причем, Комитетом была избрана тема «Христос как педагог», и доклад неоднократно повторял в школьных аудиториях… Со времени революции и пробуждения общественного самосознания и интереса к проблемам духа, широко развил лекторскую деятельность, читал в больших аудиториях, причем с марта по май 1917 года прочел более 40 публичных лекций».
В 1923-м он указывает в анкете, что находится «вне политических партий». Но полоса неудач все равно начинается. Правительствующий Сенат перестает существовать. Рубен с молодой женой уезжает в Тамбов, работает в губернском отделе национальных меньшинств и участвует в создании университета. А в Кисловодске кем только он не был: ответственный хроникер в краевом телеграфном агентстве, инструктор библиотечной секции Северокавказского краевого отдела профсоюза работников просвещения и даже сборщик лекарственных растений.
Вернувшись в Петроград, работает управляющим делами и заведующим технической частью научной комиссии Академии наук СССР, ассистентом на кафедре философии в Институте физического образования имени П. Лесгафта, откуда его увольняют по сокращению штатов. И снова скитания: «исследование горских народностей в юридическом и религиозном отношении» у академика Николая Марра, работа в наркомате просвещения Армении и в Ереванском сельскохозяйственном университете, торгово-промышленной секции Госплана Закавказской Социалистической Советской республики (ЗСФСР) в Тбилиси.
По направлению Биржи труда снова (целых восемь лет) работает в Академии наук СССР, представляет ее библиотеку в областном отделе профсоюзов, становится общественным инспектором охраны труда. Но в 1931-м и тут – сокращение штатов… А из других организаций его увольняют по состоянию здоровья. Он пишет матери: «Мы все очень много работаем и очень устаем. Несмотря на то, что я признан пожизненным инвалидом (по болезни сердца и перенесенному туберкулезу обоих легких…), но пенсия так ничтожна, что приходится подрабатывать на научных работах. Это… занимает мое время, но… копаться в архивах все-таки уже тяжело по возрасту и по здоровью».
В 1935-м – судьбоносная встреча. Ученый корректор издательства Академии наук СССР Рубен Орбели, продолжающий искать работу, знакомится с начальником знаменитого ЭПРОНА (Экспедиции подводных работ особого назначения) Фотием Крыловым, хорошо знающим его брата-врача Леона. И тот предлагает Орбели, изучив соответствующую литературу, написать краткую историю водолазного и аварийно-спасательного дел. Так Рубен Абгарович обретает стабильный заработок, став научным консультантом, членом научно-технического совета и историографом ЭПРОНа.
Он почти девять лет занимается научным изучением истории водолазного дела с древнейших времен. Причем работает с первоисточниками, так как знает двенадцать (!) языков, среди которых не только современные, но и латынь, древнегреческий, староитальянский. Он использует труды Гомера, Эсхила, Платона, Аристотеля, Цицерона, Геродота… И, конечно, Леонардо да Винчи, зашифровавшего изобретенный им способ подводных погружений.
Расшифровав рукописи великого итальянца, Орбели определил, как развивалась его творческая мысль – от преодоления водных преград до подъема затонувших судов и даже подводных диверсий. А затем в статье «Альпинизм Леонардо да Винчи» ученый обсуждает, как использовать под водой «снеговые» очки – прообраз водолазной маски.
Орбели стал основателем подводной археологии в СССР, но сам предпочитал термин «гидроархеология». Он обследовал с эпроновцами акватории Тихвинского района близ Ленинграда, Одессы, Феодосии, Коктебеля. В первой же гидроархеологической экспедиции на Черноморье обнаружены древние челнок и прибрежные сооружения. И Орбели разрабатывает методику предохранения от разрушения археологических экспонатов, поднятых из-под воды. Дальнейшим работам и планам мешает война.
Блокада Ленинграда истощает организм Рубена Абгаровича, его диагноз: «дистрофия II-III степени с отеками ног и общей слабостью». В 1942-м его самолетом эвакуируют вместе с «учреждениями Академии наук СССР». В подмосковном Центральном санатории Красной Армии «Архангельское» диагноз расширяется: «авитаминоз, истощение, правосторонний плеврит и миодистрофия сердца». Организм устает бороться ровно за два года до Победы, в ночь 9 мая 1943 года.
Некролог, опубликованный в журнале «Судоподъем» под названием «Памяти ученого и борца», подписывают не только академики и высокие военно-морские чины, но и поэт Анна Ахматова с писательницей Мариеттой Шагинян. А в 1947 году выходит сборник «Профессор Рубен Абгарович Орбели. Исследования и изыскания. Материалы к истории подводного труда с древнейших времен до настоящих дней».  Сейчас это библиографическая редкость.
Вот такая непростая судьба у человека, которого в семье считали наиболее одаренным.  А он пришел в науку в результате непредвиденного стечения обстоятельств и оказался в тени славы младших братьев-академиков. Когда в 1965 году улица в Выборгском районе Ленинграда получила название «Улица Орбели», в указе Исполкома Ленгорсовета подчеркивались большие заслуги в развитии науки выдающихся ученых Леона и Иосифа Орбели, а имя Рубена не прозвучало…
Средний брат Леон в 1899 году оканчивает гимназию с золотой медалью и становится «своекоштным студентом» Военно-медицинской академии (ВМА) в Петербурге. Это значит, что за учебу приходится платить, зато после окончания обучения, не надо обязательно становиться военным врачом. На первом курсе он посещает лекции великого физиолога, будущего лауреата Нобелевской премии Ивана Павлова, а на третьем курсе уже работает под его руководством в Отделе физиологии Института экспериментальной медицины (ИЭМ).
Академию он оканчивает с отличием в 1904-м и назначается ординатором Николаевского военного госпиталя в Кронштадте, в 26 лет защищает диссертацию на степень доктора медицины и в 1907-1911-м годах стажируется в лучших физиологических лабораториях Германии, Англии и на Морской биологической станции в Италии. Потом Павлов приглашает своего любимого ученика на постоянную работу в ИЭМ, и Орбели получает звание доцента, а с 1918-го аж до 1957-го (!) возглавляет физиологическое отделение института имени П. Лесгафта.
Вообще, мест для приложения усилий и знаний у него предостаточно: «Физиологический журнал», Сельскохозяйственный, Первый Медицинский и Химико-фармацевтический институты, Высшие женские курсы в Ленинграде, Юрьевский (ныне – Тартуский) университет в Эстонии. В 1935-м он – член Академии наук СССР, первый заместитель Павлова на XV Международном физиологическом конгрессе, а после смерти учителя возглавляет все учреждения, которыми тот руководил.
Регалии и должности сыплются, как из рога изобилия. В 1941 году – Сталинская премия I степени, в 1943-м – избрание в первый состав Академии наук Армении и назначение начальником своей альма-матер – ВМА. На следующий год – присвоение высшего для военных медиков воинского звания генерал-полковника и членство во  вновь образованной Академии медицинских наук СССР. Еще через год – звание Героя Социалистического Труда.
Казалось бы, как говорится, живи и радуйся. Но… Вот отрывок из опубликованного в «Вестнике Российской академии медицинских наук» за 2012 год материала Артема Аствацатурова: «Всю жизнь физиолог Л.А. Орбели стремился к подавлению в себе и других свойства, названного И.П. Павловым «рефлексом рабства». В начале 30-х годов он отказался подписать коллективное письмо, осуждавшее высказывание Папы Римского о преследовании религии и священнослужителей в Советском Союзе, а в конце 30-х и начале 40-х годов неоднократно пытался добиться реабилитации многих репрессированных ученых, в том числе Н.И. Вавилова, Е.М. Крепса и А.А. Баева».
Как видим, заслуженный ученый не хотел жить в рамках установок советской власти. Когда в 1948-м, по инициативе погромщика генетики и кибернетики академика  Трофима Лысенко, была «закрыта» классическая генетика, вице-президент Академии наук СССР Орбели обязан был следовать линии партии. Но как последователь Павлова он продолжил исследования на основе открытий классиков генетической науки.
Он помнит, что в 1930 году Павлов, возмущенный гонениями на ученых, писал председателю правительства Вячеславу Молотову: «Беспрерывные и бесчисленные аресты делают нашу жизнь совершенно исключительной. Я не знаю цели их (есть ли это безмерно усердное искание врагов режима, или метод устрашения, или еще что-нибудь), но не подлежит сомнению, что в подавляющем большинстве случаев для ареста нет ни малейшего основания».
Так что, вопреки указаниям «сверху», Леон Абгарович, не только не изменяет направление исследований, но и не увольняет опальных сотрудников. Более того, принимает ученого, изгнанного из Ленинградского университета. Тогда-то он и сам попадает в опалу под лозунгом борьбы… «за торжество физиологического учения академика Павлова». В 1948 году на сессии ВАСХНиЛ (Всесоюзная академия сельскохозяйственных наук имени Ленина) его снимают с поста академика-секретаря отделения биологических наук, а сам он на эту сессию демонстративно не является.
На следующий год, во время подготовки к 100-летнему юбилею Павлова, на стол Сталину ложится доклад о «серьезном неблагополучии» в развитии павловского научного наследия, искажаемого Орбели, который «монополизировал» исследования по физиологии. Среди других, допустивших «грубейшее, вульгарнейшее извращение физиологии», назван и еще один лауреат Сталинской премии, ученик Орбели, директор Института физиологии при Тбилисском университете Иванэ Бериташвили.
А потом на уровне, выше которого в СССР быть не могло, звучит обвинение Леона Абгаровича в том, что он… «нанес наибольший вред учению академика Павлова». Любой здравомыслящий человек мог бы посмеяться над этим, если бы автором обвинения не был сам Сталин. И над Орбели организуется судилище. Официально оно называется научной дискуссией на объединенной сессии двух Академий – медицинской и «большой». В обиходе его назвали «Павловской сессией».
Сталин лично и детально расписывает сценарий того, что должно произойти: «По-моему, наибольший вред нанес учению академика Павлова академик Орбели… Чем скорее будет разоблачен Орбели и чем основательней будет ликвидирована его монополия, тем лучше… Теперь кое-что о тактике борьбы с противниками теории академика Павлова. Нужно сначала собрать втихомолку сторонников академика Павлова, организовать их, распределить роли и только после этого собрать то самое совещание физиологов… где нужно будет дать противникам генеральный бой».
Обвинители Орбели заявили, что, согласно Павлову, все физиологические процессы в организме подчинены коре больших полушарий головного мозга. И эту подчиненность надо изучать лишь методом «условных рефлексов». А тот, кто изучает другие аспекты физиологии,  «субъективный идеалист». На деле же, на «Павловской сессии» научные разногласия были второстепенны – главным была идеологизация советской науки. И в ЦК партии четко определили роли обвинителей-«истинных павловцев» и объекты для «битья». Учение Павлова об условных рефлексах превратили из научного направления в набор догм.
Сессия начала работу с приветствия «корифею, создающему труды, равных которым не знает история передовой науки». То есть вождю. Затем – доклады, по сути, обвинительные речи. Великого ученого Павлова привязали к еще более «великому ученому» в вопросах языкознания – Сталину. И объявили, что мозг управляет поведением людей посредством речевых сигналов и надо «увеличивать власть человека над организмом». В целом, суть обвинений такова:
У Орбели «подвизались морганисты-вейсманисты, направление работ которых противоречило основным теоретическим идеям Павлова». Его ученики допускали «серьезные уклонения в сторону от Павловского учения, увлекались модными реакционными теориями зарубежных авторов». Сам академик «не направил коллектив работников на борьбу с влиянием западноевропейских и американских буржуазных теорий». А директор Института философии Георгий Александров, бывший глава   Управления агитации и пропаганды ЦК партии, вообще объявил, что Орбели «подрывает дело борьбы за свержение капитализма, отступив от материализма, которым руководствовался Павлов»
Сразу после этой сессии Орбели, Бериташвили и многие их единомышленники были уволены со всех своих постов, закрылись целые научные направления, учебные программы школ и вузов переделаны, а учебники переписаны. Советскую физиологию изолировали от международной науки. Леон Абгарович пишет письмо вождю, но ответа нет. От всего этого у него обостряется болезнь сердца, которая через несколько лет сведет его в могилу.
Как профессионал, он прекрасно понимает, что эта сессия лишила его нескольких лет жизни. И пытается извлечь максимум пользы из той малости, что ему оставили. Это – небольшая группа сотрудников, созданная в 1950 году для индивидуальной работы Орбели. Из нее рождается лаборатория, из лаборатории – Институт эволюционной физиологии АН СССР, который возглавляет, конечно же, Леон Абгарович!
А самый известный из трех братьев Орбели – младший из них, Иосиф. Известен не только своими выдающимися научными работами, но и чисто человеческими поступками, ставшими поистине легендарными.
Параллельно с обучением в 3-й Тифлисской гимназии он прошел полный курс реального училища, дававшего «общее образование, приспособленное к практическим потребностям и к приобретению технических познаний». Да еще – освоив профессии столяра, каменщика и типографского наборщика.
По окончании историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета, владея русским, грузинским, армянским, греческим, латинским и турецким языками, он преподает во многих вузах, ведет археологические раскопки, становится первооткрывателем многих древностей государства IX-VI веков до нашей эры Урарту. Ему чуть больше тридцати, когда он становится руководителем разрядов археологии и искусства Армении и Грузии в Академии истории материальной культуры, ученым секретарем этой академии и Коллегии по делам музеев Наркомпроса РСФСР.
В 1924-м он приходит в Государственной Эрмитаж помощником директора. А через 10 лет возглавляет этот главный музей страны и становится членом Академии наук СССР.
Из-за внушительной бороды у него – внешность чудака. Однажды его остановили на Невском проспекте и предложили работать швейцаром в одном из ресторанов Ленинграда. Вежливый академик ответил: «Я подумаю…». А вот как директор Эрмитажа он «чудит» так, что может лишиться не только должности, но и свободы.
В 1932 году, еще не будучи директором, он выгоняет из музея представителей конторы «Антиквариат» Наркомата внешней торговли. Они пришли забирать экспонаты из так называемой «восточной коллекции», чтобы продать их за границу. Стране нужны были деньги, и она начала массово распродавать предметы искусства на аукционах Запада.  Изгнанием непрошеных визитеров Орбели не ограничивается и пишет письмо самому «вождю народов».
Через пару недель приходит ответ: «Уважаемый т-щ Орбели!  Письмо Ваше от 25 октября получил. Проверка показала, что заявки «Антиквариата» не обоснованы. В связи с этим соответствующая инстанция обязала Наркомвнешторг и его экспортные организации не трогать сектор Востока Эрмитажа. Думаю, что можно считать вопрос исчерпанным. С глубоким уважением, И. Сталин». А сотрудники сектора Востока складывают такую песню про своего руководителя: «Раздаются свирепые трели и чернеет вдали борода. Это, верно, бушует Орбели, и скрываются все без следа!»
Потом Иосиф Абгарович «нарывается» на грозный НКВД. Когда от него требуют представить список сотрудников Эрмитажа из числа дворян, он на первое место в этом списке ставит свою фамилию. Когда его обвиняют в том, что он принимает на работу женщин «буржуазного происхождения», он заявляет: дежурные в залах музея должны хотя бы немного владеть иностранным языком, чтобы правильно показывать дорогу иностранцам.
В Эрмитаже живет байка о том, как в 1930-х планировали заменить статую ангела со шпиля Петропавловского собора на памятник Сталину. И Орбели завил: «Помилуйте, товарищи,  этот шпиль отражается в Неве, и что же, вы хотите, чтобы товарищ Сталин оказался вниз головой?». Естественно, желающих не нашлось, и проект отклонили. Впрочем, может, это и не байка вовсе… Но фактом остается то, что в 1935 году Иосиф Абгарович переплавил фамильное серебро, чтобы отчеканить миниатюрные копии ценнейшего блюда IV-V веков и вручить их всем участникам Международного конгресса по иранскому искусству и археологии.
А то, что делает этот человек мирной профессии во время войны, иначе, как подвигом и не назовешь. В первые же дни он организует отбор, упаковку и эвакуацию более миллиона (!) музейных экспонатов. Он отказывается уехать из осажденного Ленинграда и создает в подвалах Эрмитажа бомбоубежище, спасшее жизнь двум тысячам горожан. Там же живут и продолжающие исследования научные сотрудники музея, и сам Орбели, получающий, как и все, суточный паек в 25 граммов хлеба.
Ученый сумел настоять, чтобы с фронта на один день отпустили нескольких историков – прочесть научные доклады на совещании, посвященном 500-летнему юбилею поэта Низами. Это мероприятие он спланировал на промежутки авианалетов пунктуальных немцев.
Полумертвого от голода и холода академика все-таки эвакуируют в 1942-м, но через год с небольшим он возвращается на берега Невы. И участвует в работе Чрезвычайной комиссии, которая обследует состояние разрушенных немцами пригородных дворцовых ансамблей – Павловска, Пушкина, Петродворца... И, конечно же, возглавляет восстановление Зимнего дворца и экспозиций Эрмитажа. Уже в октябре 1945-го для посетителей открываются 69 залов.
В 1946 году Орбели выступает на Нюрнбергском судебном процессе свидетелем, уж он-то видел и обстрелы, и разрушения памятников культуры: «Преднамеренность артиллерийского обстрела Эрмитажа для меня и для всех моих сотрудников была ясна потому, что повреждения причинены музею не случайным артиллерийским налетом, а последовательно, при тех методических обстрелах города, которые велись на протяжении многих месяцев». «Достаточно ли велики познания свидетеля в артиллерии, чтобы он мог судить о преднамеренности этих обстрелов?» – спрашивает адвокат. – «Я никогда не был артиллеристом. Но в Эрмитаж попало тридцать снарядов, а в расположенный рядом мост всего один, и я могу с уверенностью судить о том, куда целил фашизм. В этих пределах я артиллерист»
В начале 1950-х – очередная волна гонений на ученых, и под нее попадает ученик раскритикованного вождем академика Николая Марра, человек независимого характера Иосиф Орбели, не уволивший рекомендованных «сверху» сотрудников. В 1951-м его «убирают» из Эрмитажа, он работает в Институте языкознания Академии наук СССР и в Ленинградском университете. А кроме того, в 1956 году возглавляет Ленинградское отделение института Востоковедения, почти рядом с родным Эрмитажем…
Иосиф Абгарович уходит из жизни в 1961-м, не в элитном «лечкомбинате», а в четырехместной палате обычной больницы. Но не будем заканчивать рассказ на печальной ноте, а посмотрим на эпизоды из сугубо личной жизни братьев-академиков. Прочтем отрывок из материала Александра Балуева в 8-м номере журнала «Петербург на Невском» за 2004 год – про поселок Комарово, воспетый в популярной песне:  «После войны Сталин подарил Академии наук 25 деревянных домов – строили специально по его указу… В поселке жили и темпераментные братья Орбели – директор Эрмитажа Иосиф Абгарович и военный медик Леон Абгарович. Случайно повстречавшись друг с другом во время ссоры, они демонстративно «разворачивали бороды» и расходились в разные стороны. А когда мирились, то садились вместе на лавочку – и тогда появившиеся невесть откуда экскурсанты рассматривали их как какую-то достопримечательность».
Да, было кого рассматривать…


Владимир ГОЛОВИН

 
Те имена, что ты сберег

https://i.imgur.com/u1wJ3VD.jpg

Гости грузинской столицы восхищаются не только знаменитыми двориками и резными балконами, древними стенами и видами с окрестных гор. Отдельный предмет восторга – современные скульптуры, не такие большие, как памятники и монументы, но пропитанные духом города на Куре. В Старом городе тбилисцы с готовностью покажут кинорежиссера Сергея Параджанова и актрису Софико Чиаурели, на улице Бараташвили – Фонарщика, пиросманиевского Дворника и актера Серго Закариадзе. В парке 9 апреля – художников Елену Ахвледиани и Ладо Гудиашвили, актеров Рамаза Чхиквадзе и Отара Мегвинетухуцеси. И даже президента США Рональда Рейгана – на площади Рике, о существовании которой он и не подозревал…
И только две фигуры назовет далеко не каждый тбилисец, хотя они стоят в самом центре города – в небольшом сквере за зданием парламента, перед гостиницей «Цитрус». А это – англичане, брат и сестра Оливер и Марджори Уордроп. Внесшие бесценный вклад в знакомство Европы XIX века с Грузией и в историю этой страны в начале ХХ века.
Родились они в аристократической лондонской семье, он – 1864-м, она – пять лет спустя. Растут в викторианскую эпоху, в атмосфере «доброй старой Англии». Оба получают прекрасное образование, с детства грезят дальними путешествиями и экзотическими странами. Учебу Оливер продолжает в Париже, в знаменитом университете Сорбонна. И еще во время учебы в его жизни появляется Грузия – в 1887-м едет в эту страну, ставшую для него желанной экзотикой.
Пароходом он приплывает в Батуми, в Тифлисе встречается с писателями и общественными деятелями Ильей Чавчавадзе и Иванэ Мачабели. Благодаря им, 23-летний англичанин много ездит по Грузии. А его путевые заметки и впечатления о поездке ложатся в основу книги «Грузинское царство. Заметки о путешествии в страну женщин, вина и песен». Издает ее Уордроп через год после этой поездки, в 1888 году.
В предисловии он пишет: «Главное очарование Грузии лежит в ее народе; грузины не только красивы по наружности, но они глубоко прекрасный народ... Жить среди такого – веселого, с открытым сердцем и щедрой рукой честного и невинного народа, лучшее лечение, которое можно только себе представить, от меланхолии и мизантропии». И еще: «Говоря о гостеприимстве, я произношу это слово не в общепринятом смысле. Грузин настолько вежливо и с такой любовью подходит к своему гостю, что нам, европейцам, и не снилось».
В книге рассказывается краткая история Грузии, рассматривается ее язык, описывается тогдашнее социально-политическое положение. Многочисленные иллюстрации дают впечатление о том, где побывал сэр Оливер: Владикавказ, Тифлис,  Ананури, Сигнахи… На фотографиях рядом с бытовыми сценами – портреты Святой Нино, Шота Руставели, Ираклия II, епископа Габриэла, Ильи Чавчавадзе и Иванэ Мачабели. Приложение к книге – цветная карта Грузии с маршрутом поездки Уордропа. А для того, чтобы представить читателям грузинский алфавит «мхедрули», автор специально отлил в Лондоне его шрифт.
Окончив учебу, Оливер, по традиции многих аристократических семей, начинает работать в Foreign Office – Министерстве иностранных дел. Первая должность – секретарь посла Великобритании в России, затем – консул в Керчи и Санкт-Петербурге, генеральный консул в Бухаресте. Но и на дипломатической работе он находит возможность побывать в полюбившейся ему Грузии.
Вновь он приезжает в нее в 1894-м, причем в Батуми его догоняет письмо сестры: «Не знаю почему, но кроме Грузии ни о чем не думаю и говорю!.. Я очень рада, что ты там, но, эх, почему меня нет рядом с тобой…». Во время второго приезда он успевает заняться грузинским языком, и по возвращении публикует перевод грузинских народных сказок, книги писателя, государственного деятеля и дипломата Сулхан-Саба Орбелиани «Мудрость вымысла» и романа XII века «Висрамиани».
И потом, даже вдали от Грузии, он в курсе происходящих в ней событий. В начале 1906 года войска под командованием генерал-губернатора Кутаисской губернии генерал-лейтенанта Максуда Алиханова-Аварского подавили Гурийскую республику. Так называли стихийное крестьянское самоуправление, возникшее в Озургетском уезде как альтернатива государственной власти. С 1902-го это было первое в истории демократическое крестьянское правление.
Британская пресса сообщает об этом подавлении, затем – о других применениях военной силы против антиправительственных выступлений. На фоне этого Оливер и его сестра объединяются с весьма колоритной фигурой – Норой Драйхерст. Она – анархистка, ирландская националистка, поддерживающая стремление различных стран обрести независимость. Побывала в Грузии и говорила по-грузински, научившись языку у соратника знаменитого анархиста Петра Кропоткина, князя Варлама Черкезишвили (Черкезова).
Именно с этой неординарной женщиной и другими британцами, сочувствующими странам, борющимся за независимость, Уордропы организуют Комитет спасения Грузии, позже ставший Комитетом друзей Грузии. А когда Черкезишвили и один из организаторов Национально-демократической партии Грузии Георгий Гвазава пишут от имени своего народа антироссийскую петицию к международной конференции 1907 года в Гааге, Оливер участвует в  создании ее текста. И Нора Драйхерст оглашает эту петицию на конференции.
До развала Российской империи Уордроп возглавляет консульства в Румынии и Норвегии. А после того, как Грузия становится независимой, в Лондоне решают отправить в нее дипломатического посланника. Конечно же, лучший кандидат на эту должность – сэр Оливер: у него – знание и языка, и жизни южнокавказской страны. Так что министр иностранных дел Великобритании, лорд Джордж Керзон делает Уордропу предложение, от которого тот не может отказаться. Ведь жить в Грузии – его главная мечта. Уже казавшаяся несбыточной.
И в июне 1919 года он становится первым (и, увы, последним) главным уполномоченным Соединенного Королевства в Грузии, а через месяц – и во всем Закавказье.  В Грузии для него распахнуты все двери, в том числе – и монастыря Бодбе, где покоятся мощи святой Нино, в IV веке принесшей в Грузию христианство. Это особенно важно для дипломата – младшая из его трех детей названа в честь этой святой. Из восторженного письма сэра Оливера жене:
«Когда мы приблизились к монастырю, перед нами возникла триумфальная арка, одетая в листья и растения. Нас приняла игуменья (княжна Вачнадзе). Все собрались вокруг монастыря: монахини в черных мантиях и красивых косынках, девочки из монастырской школы, выряженные в белые платьица, люди, жившие неподалеку. Священник пригласил меня в церковь, которая впервые была построена в 4-ом веке, и в течение нескольких минут проводил богослужение, молился Господу, а монахини вокруг него исполняли песнопения.
Игуменья показала мне общежитие девочек, классные комнаты, столовую и рабочие комнаты, где изготовлялись ковры, церковная одежда, иконы, а также комнату для вышивания. Мы посетили и сад, украшающий монастырь. Девочки подарили нам цветы, а дети и взрослые провожали нас выкриками… Мы направились в сторону Сигнахи».
А это – из другого письма, посланного ей же 12 января 1920 года:
«Этот день – один из самых счастливых в моей жизни. Только что вернулся с приема премьер-министра и министра иностранных дел. Я им сообщил о том, что наши союзники де-факто признали правительства Грузии и Азербайджана. Исполнилось то, о чем я мечтал на протяжении 30 лет. Мы уже посылаем пригласительные членам правительства и представителям союзнических стран, чтобы они присутствовали на банкете, который в связи с этими событиями состоится 14 января, в День Святой Нино. Мой флаг впервые развевается с балкона. Звонят церковные колокола. Весь город готовится к празднику, и все государственные учреждения, банки и т.д. закрыты».
Работа на Южном Кавказе оказывается самым сложным периодом за всю дипломатическую карьеру Уордропа. Ведь среди его служебных интересов – не только проблемы Грузии, но и этнические конфликты Азербайджана и Армении. Но его опыт, знания, энтузиазм берут верх над всеми трудностями. Вплоть до 1921 года, когда он вынужден был покинуть Тифлис из-за свержения правительства независимой Грузии.
Вернувшись на родину, он прожил до 84 лет. Продолжая изучать литературу и культуру Грузии, основал Фонд картвелологии, участвовал в Лондоне в создании Общества и Комитета Грузии, Исторического общества в Грузии, издававшего свой журнал «Георгика». Еще он составлял каталоги грузинских рукописей в Британском музее и пополнял две уникальные коллекции. Одну – во второй по величине (после Британской) библиотеке Великобритании – Бодлианской. Другую – в Фонде, созданном им в Оксфордском университете после смерти сестры и носящем ее имя.
Для начала знакомства с этой замечательной женщиной предоставим слово знаменитому английскому писателю Джеймсу Олдриджу: «Марджори Уордроп вышла из состоятельной семьи, но у нее не было учителя, который мог бы преподавать ей грузинский язык, вызвавший у нее интерес. Она просто стала изучать язык самостоятельно, с помощью грузинского алфавита и библии на грузинском языке. Позже ей удалось отыскать грузинскую грамматику и словарь. Когда ей было двадцать лет, Уордроп уже твердо решила сделать изучение грузинского языка, литературы, культуры грузинского народа делом всей жизни».
Марджори говорила на иностранных языках – французском, немецком, русском, румынском и итальянском. Мы уже знаем, что она, как и брат, грезила о далеких странах. Так вот, это было реализовано в путешествиях по Северной Африке, Гаити, России, Румынии, Польше, Италии, Франции… А книга сэра Оливера «Грузинское царство. Заметки о путешествии в страну женщин, вина и песен» перевернула всю ее жизнь. «Книга, написанная моим братом, несколько лет назад привлекла мое любопытство и вызвала в сердце интерес к Грузии, к ее прекрасному народу», - признавалась она после того, как приняла решение изучать грузинский язык и литературу, ближе знакомиться с грузинским народом.
Первой обучающей литературой для нее становится не только грузинское Евангелие, но и грамматика со словарем французского и русского картвелолога, основоположника грузинской археологии Мария Броссе. А Варлам Черкезишвили, побывавший в ее семье, в 1894 году сообщает в тифлисскую газету «Иверия», что из грузинской речи она слышала только службу в местной грузинской церкви.
Более подробно «Иверия» пишет: «Сестра известного знатока Грузии Оливера Уордропа, г-жа Уордроп, подобно своему брату, приступила к изучению грузинского языка, чтобы познакомить английское общество с историей и литературой Грузии, которую Западная Европа, в особенности – Англия, знает не очень хорошо. Эта женщина так старательно трудится и за относительно малое время настолько освоила грузинский язык, который европейцы учат с трудом, что уже перевела на английский «Грузинские народные сказки».
Да, Марджори настолько преуспевает в изучении шестого для нее иностранного языка, что, при поддержке одного из основателей культурной школы антропологии Эдуарда Тейлора, все в том же 1894-м публикует в Лондоне перевод на английский грузинских народных сказок. Причем сказки эти многообразны – кахетинские, мегрельские и гурийские. Как отмечала британская критика, «эту книгу делает ценной то, что она переведена с неизвестного для многих ученых языка, из-за чего книга очень привлекает английских читателей»
А в «Иверии» появляется статья под названием «Мнение английской прессы о переводе сказок». Вот отрывок из нее: «Миссис Марджори Уордроп нашла в грузинской словесности ценный клад и перенесла его в свою книгу, что было единственно новым для английского читателя...»
Первый профессор русского языка в Великобритании Уильям Морфил из Оксфорда, за шесть лет до этого побывавший в Грузии и написавший статью о грузинской литературе, дает такой отклик: «Начало прекрасное, от всего сердца... желаем ей полного успеха. Прочитали эти сказки, вновь наши друзья одеты в грузинские, мегрельские и гурийские одежды... английский язык перевода довольно прост... очень подходит к содержанию... этот сборник более приятен, так как это первый образец перевода с грузинского...»
Живо откликаются на этот перевод грузинские женщины – общественные деятельницы, писательницы, дело доходит до споров. Но, как признавали Мариам Демурия, Екатерина Габашвили и другие участницы бурных дискуссий, «это были необходимые прения в защиту грузинского языка». А Марджори решает перевести современную по тому времени классику – поэму «Отшельник» Ильи Чавчавадзе. И на отличном грузинском языке пишет автору письмо с просьбой разрешить перевод.
Письмо настолько восхищает Чавчавадзе, что он публикует его в «Иверии» как пример любви иностранцев к Грузии. И немедленно дает разрешение на перевод. А к своим соотечественницам, затеявшим споры, обращается с такими словами:
«Что скажете сейчас, прекрасные и непрекрасные дамы, прелестные и воздушные! Если молодая англичанка сумела, не слыша ни одного грузинского слова в Лондоне, так красиво выучить грузинский язык, неужели здесь, в Грузии, вы не можете выучить грузинский... Скорее подражайте своей иностранной сестре, выучите грузинский язык и освободитесь от стыда... Грузинские молодые мужчины решили... что не возьмут в жены ни одну грузинку, если она не будет знать хорошо грузинский язык».
Именно тогда Марджории отправляет уехавшему в Грузию брату письмо, где сожалеет, что ее нет рядом с Оливером. Который, кстати, пишет ей из Тифлиса: «У меня такое чувство, будто единственным оправданием моего пребывания здесь является факт того, что я – твой родственник, твоя популярность здесь безгранична, и сила этого чувства по инерции переносится на меня. Чтение твоего письма, адресованного Чавчавадзе, повлекло такие эмоции, что их было слышно даже на том берегу реки».
Сожаления Марджори длятся недолго. Осенью опять-таки 1894 года, вместе с матерью, она появляется в Батуми, и Оливер встречает их в порту. Во время длительного пребывания в Тифлисе – одна за другой встречи с передовой грузинской общественностью. Потом – поездка по стране. Оливер так описывает их появление в Кутаиси: «Перрон, комнаты ожидания и привокзальная территория были полны бесчисленным количеством представителей отборного кутаисского общества, облаченных в великолепные одежды. Они встретили нас букетами необыкновенного разноцветия и с большим вдохновением».
После Кутаиси – Гелати, Ланчхути, Супса, Озургети, Шемокмеди… Газета «Иверия» подробно сообщает общественности об этой поездке. В селе Нигоити – неожиданная встреча с землячкой. Это - Ханна Терсей, бывшая гувернантка детей Льва Толстого, вышедшая замуж за князя Мачутадзе. А самая запоминающаяся встреча – в Сагурамо, с Ильей Чавчавадзе, который с большой ответственностью отнесся к тому, каким он должен предстать перед желанной гостьей. Вот описание, данное Екатериной Габашвили: «Илья был одет в черный сюртук и, со всей силой своей привлекательности, с достоинством английского лорда-мэра стоял перед молодой женщиной, с особой степенностью нанизывая слова как жемчуг».
Сам великий Илья вспоминал: «Я спросил ее, как она смогла так хорошо выучить грузинский язык. Она ответила, что только «абдали» (так в Гурии называли глупца – В.Г.) не смог бы выучить. Потом, вероятнее всего она подумала, что слово «абдали» было неизвестно мне и уточнила, что имела в виду глупого человека». Словечко это Марджори подхватила в Гурии – после пребывания там в ее речи даже появляется гурийский акцент.
Гостья старается не упустить ни малейшей детали из увиденного, ведет дневник, который сейчас хранится в Бодлианской библиотеке. И помимо дорожных впечатлений вносит в него подробности того, как власти ущемляют столь любимый ею грузинский язык. А главное впечатление таково:
«Грузины любят гостей, гостеприимство их первейшее достоинство. Они особенно заинтересовались нами, так как мы изучили их язык и приехали познакомиться с ними. Они сердечно встречали нас везде и эти встречи компенсировали нам ту тяжелую работу, которую мы проделали, изучая сложности грузинских глаголов».
Уезжает она в 1895-м, через Батуми добирается до Одессы, оттуда поездом - на родину. А на одесском железнодорожном вокзале ждет живущая в этом городе грузинская молодежь. Ее представители от имени всех своих земляков преподносят красивейший букет, на ленте которого – теплая надпись.
В том же году в Лондоне публикуется перевод «Отшельника». Успех огромен, специалисты особо подчеркивают: на примере лишь одного произведения автор смогла продемонстрировать англоязычному читателю весь талант великого грузинского писателя и мыслителя. А она начинает работать над переводом ни больше ни меньше «Витязя в тигровой шкуре». И совмещает эту работу с помощью брата во время его переездов по Европе и в переводе «Мудрости вымысла» Сулхан-Саба Орбелиани.
В письме, полученном от Ильи Чавчавадзе, она читает: «Я рад, что, благодаря Вашей просвещенности, великий народ Англии более или менее узнает, что в мире есть один позабытый маленький грузинский народ со своей литературой, в которой он хранит сокровищницу своей души и сердца».
Но разлука с Грузией – недолгая. «Я рассказала вам об этой чудесной стране. То, что не смогла передать, вы увидите своими глазами», – заявляет Марджори своей семье. И в 1896-м она вместе с родителями и младшим братом Томасом вновь приезжает в Грузию – поездом до Ростова-на-Дону и в экипажах от Владикавказа. Оливера с ними нет – служебные обязанности не позволяют отлучиться.
И вновь грузинская пресса внимательно следит за тем, что происходит во время поездки Марджори по стране. И читатели узнают не только о том, как много памятников истории и культуры видят приезжие. Вот – англичане гостят в Кахети у общественного деятеля, педагога, энциклопедиста Иванэ Ростомашвили, и его жена упрашивает Марджори крестить их дочь. Вот – в Западной Грузии писатель и публицист Георгий Церетели устраивает Уордропам «незабываемое пиршество» на берегу реки Квирила в селе Чала….
Англичанка в долгу не остается. «Многих грузинских женщин и мужчин заставили задуматься добродетельные сладкие грузинские речи госпожи Уордроп», – отмечает пресса. А еще Марджори привезла фотоаппарат (это – в те времена!) и снимает массу интересных эпизодов. В первую очередь это происходит в доме Ильи Чавчавадзе, в Сагурамо, где она сближается с женой писателя Ольгой и его сестрой Элизабет Чавчавадзе-Сагинашвили.
Возвратившись в Англию, брат и сестра постоянно пополняют Грузинский фонд в университете Оксфорда, это они считают одним из своих важнейших дел. А эта работа невозможна без связи с грузинскими учеными, в том числе – с работающими за рубежом. И Марджори налаживает связи с находящимися в России специалистами высокого класса – автором полного курса истории грузинской литературы, переводчиком на русский древнейших грузинских рукописей Александром Хаханашвили и профессором кафедры грузинской и армянской словесности факультета восточных языков Петербургского университета Александром Цагарели.
Профессора Хаханашвили она, в частности, просит прислать все имеющиеся материалы о Шота Руставели – перевод поэмы «Витязь в тигровой шкуре» становится главным смыслом ее жизни.  Хаханашвили выполняет просьбу, и Марджори в восторге: «Эти труды – ценное приобретение для нашей грузинской библиотеки, которая постоянно растет, и в данное время насчитывает почти 700 книг…  Я полностью закончила черновой вариант перевода «Витязя в тигровой шкуре» и, надеюсь, мы еще поработаем над ним, и вскоре я его улучшу и исправлю».
А это – из писем другим респондентам, причем в них идет речь о литературе не только средних веков, но и ХХ столетия:
«Последние 2 года я довольно много времени уделяю изучению грузинской литературы, особенно наследию великого эпоса XII-го века Шота Руставели. Я решила дать возможность своим соотечественникам разделить то удовольствие, которое получила лично я от этой поэмы»…
«Английскому читателю более-менее известна персидская литература, но мало кто слышал о существовании грузинской литературы. Грузия заслуживает большего внимания. Произведение 12-го века «Витязь в тигровой шкуре» ничем не уступает «Шахнаме» Фирдоуси. Но что может сравниться из современной персидской поэзии со стихами Н. Бараташвили и И. Чавчавадзе!?»
Работа над переводом «Витязя…» длится целых десять лет – можно сказать, что Марджори довольно придирчива к самой себе. Она постоянно консультируется с друзьями-литераторами в Грузии. А в письме подруге Тасо – писательнице Анастасии Туманишвили-Церетели, муж которой организовывал для Уордропов застолье на реке Квирила она признается: руставелевскую поэму пришлось полностью перевести заново потому, что первый вариант – «незрелый перевод, требующий от читателя большого труда и терпения».
А идеалом переводчика она вместе с братом считает грузинского литератора и общественного деятеля, Иванэ Мачабели, чьи переводы Шекспира по сей день используются в репертуаре знаменитого Руставелевского театра. Уордропы восприняли как личную трагедию исчезновение Мачабели – в 1898 году он ранним утром вышел из дома на чей-то зов и до сих пор считается без вести пропавшим. Через год после этого Марджори пишет в Грузию: «До сих пор я надеялась, может, он где-нибудь появится...»
А в Бухаресте ее застает известие о другом несчастье – убийстве Ильи Чавчавадзе. И она пишет своей подруге Элизабет, сестре погибшего: «Фото Ильи всегда стоит в нашей комнате, одно дома и одно здесь... Не высказать словами печаль моего сердца. Ваше несчастье сделало несчастными и нас... Не верится, что Ильи больше нет...».  Элизабет получает и письмо о том, как Марджори соскучилась по Грузии:
«Здесь сильная зима, каждый день мороз и, как видно, весна не наступает в этом году... Постоянно прошу Бога, чтобы дал нам свидеться и приехать в Грузию. Каждый год думаю, что в будущем, возможно, поеду туда, но пока не суждено. Тринадцать лет не была в Грузии. Мое сердце вечно с любовью обращается в ее сторону...»
Уже будучи тяжело больной, она вновь возвращается к работе над переводом «Витязя»: «Этой зимой хочу в третий раз сравнить мой перевод с оригиналом Руставели и исправить множество ошибок... В данный момент читаю Чахрухадзе...»  Речь идет о грузинском поэте XII–XIII веков, который считается автором «Тамариани» – сборника поэтических произведений, восхваляющих царицу Тамару.
Увы, до Грузии она так и не доезжает – в Бухаресте сердечный приступ прерывает жизнь. Ей было всего 40 лет. А главный труд ее жизни «Витязь в тигровой шкуре» в 1912 году публикует в Лондоне «Королевское общество Азии». Конечно, под наблюдением сэра Оливера. Перевод прозаический, но высокохудожественный. Один из лучших знатоков языка Руставели, академик Николай Марр, считал, что в то время этот перевод был «наиболее точным и научно скрупулезным».
Кстати, если б Марджори Уордроп не перевела эту поэму, неизвестно, когда появился бы перевод… на русский язык.  Слово – первому русскому поэту, создавшему полный перевод «Витязя…», Константину Бальмонту:
«Я впервые узнал Руставели в океанском просторе, невдали от Канарских островов, на английском корабле, носившем имя красиво-мудрой богини Афины, где я познакомился с Оливером Уордропом, который дал мне прочесть находившийся при нем в корректурах английский перевод «Барсовой шкуры», сделанный с великой любовью его сестрой, Марджори Скотт Уордроп. Прикоснуться к грузинской розе в просторе океанских зорь, при благом соучастии Солнца, Моря, Звезд, дружбы и любви, и диких вихрей, и свирепой бури, это – впечатление, которого забыть нельзя. Вернувшись в Россию, я посетил Грузию и, ободряемый в трудной задаче грузинскими друзьями, приступил к подробному изучению великой поэмы Руставели. Я перевел из нее отдельные песни. Я перевожу ее целиком».
Большое значение перевода, выполненного Марджори, и в том, что он не только вызвал в Европе волну хвалебных откликов специалистов, но и стимулировал интерес к грузинской культуре и литературе. Профессор Оксфордского университета Уильям. Морфил: «Литературная критика Англии сумеет и достойно оценит силу таланта Руставели, а также степень образованности грузинского народа в ту далекую эпоху, которую историки назвали «мраком разумной жизни средневековой Европы». Австрийский этнолог Роберт Блайхштайнер, много сделавший для перевода грузинской литературы на немецкий язык, позже писал: «Это точный, дословный, верный перевод текста... он и сегодня еще очень полезен».
Ну и конечно, благодарно отзываются грузины. Можно легко представить смысл этих высказываний, но одно из них, пророческое, все-таки стоит процитировать. Этнограф, член-корреспондент Реймсской академии и иностранный член-корреспондент Парижского антропологического общества Тедо Сахокия: «Может, проведенная англичанкой эта непомерная работа наведет на мысль грузин, и они отнесутся с большей заботой к нашему кладезю мысли... Может мы тоже создадим общество по изучению поэмы и языка Руставели… подобно итальянцам, у которых почти в каждом городе создано «Общество Данте».
…Теперь, отлитые в металле, они стоят рядом – сестра, умершая в 1909 году, и брат, переживший ее почти на 40 лет. Стоят в центре города, который всегда воплощал для них столь любимую обоими Грузию. Но мало кто знает, что место на склоне Мтацминды, где стоит этот памятник, созданный скульптором Джумбером Джикия, официально – никакой не сквер. С 2015 года это –  площадь. Площадь имени Марджори и Оливера Уордроп.


Владимир ГОЛОВИН

 
Те имена, что ты сберег

https://i.imgur.com/7TLbDsC.jpg

Он стал первым ректором Тбилисского государственного университета, в создании которого активно участвовал. Он основал научную школу одесских химиков. Он получил Ломоносовскую премию, присуждавшуюся Императорской Санкт-Петербургской Академией наук за «труды, которые существенно обогащают науку или приводят к особенно полезным, важным и новым практическим применениям». А великий Дмитрий Менделеев заявил, что этот человек – Петр Меликишвили, ни больше ни меньше, «усовершенствовал периодическую таблицу химических элементов».
А ведь, казалось бы, вовсе не к химии должны были располагать юного Петра традиции его семьи, в 1840 году, за десять лет до его рождения переехавшей в Тифлис из Ахалцихе. Ее глава Григорий участвовал в создании первой в городе частной независимой грузинской типографии и стал ее владельцем. Оборудование в эту типографию привез из Вены его сын Степан, ставший затем первым редактором и издателем газеты «Дроэба». Издательскому делу посвятил себя и еще один сын – Иосиф. А дочь Екатерина вышла замуж за общественного деятеля, публициста Серго Месхи и стала писательницей и переводчицей, сотрудницей детского журнала «Джеджили».
Дом №36 на Бебутовской улице, в котором жила семья Меликишвили, становится местом собраний грузинской интеллигенции. Здесь часто бывают Илья Чавчавадзе, Акакий Церетели и Георгий Церетели, Нико Николадзе, другие выдающиеся люди. А Петр, слушавший их беседы, росший в семье издателей-гуманитариев, все-таки избирает иную стезю. Вначале, благодаря бабушке он в 8 лет уже хорошо знает грузинскую грамоту, а потом его отправляют к тете – ее дети осваивают русский язык со специально приглашенным офицером.
Через два года домашнее образование заканчивается, Петр оказывается в Первой тифлисской гимназии. А учеба там – далеко не сахар. Спустя годы он вспоминал, как случайно подобранные, неподготовленные педагоги побоями принуждали детей к занятиям. К счастью, со временем преподавать вскоре начинают Николай и Виссарион Гогоберидзе, учившиеся в Петербурге, близкие к передовым мыслителям России и народовольцам. Затем появляются другие прогрессивные педагоги, и у гимназистов устанавливаются замечательные отношения с наставниками.
В гимназии Петр – один из лучших, каждый год, переходя из класса в класс, получает похвальные грамоты. А по окончании учебы в 1868 году, его фамилия золотыми буквами заносится на доску почета. Юношу манят естественные науки – влияние Виссариона Гогоберидзе, преподававшего естествознание. Меликишвили стремится в Петербургский университет, но врачи запрещают – у него слабые легкие. И в 1869-м он зачисляется на отделение естественных наук физико-математического факультета университета Одессы.
Тогда это учебное заведение называется Императорским Новороссийским университетом. Это – самый молодой из двенадцати Императорских университетов России, он основан всего за четыре года до того, как в него поступает Петр Меликишвили. Там преподают не просто выдающиеся, а еще и демократически настроенные ученые.
Одного из них – будущего лауреата Нобелевской премии Ивана Мечникова, читающего лекции по биологии, Меликишвили назвал примером, с которого он «делал жизнь». А наиболее близко он сходится со студентом последнего курса физмата, будущим ректором Одесского университета Василием Петриашвили. Сегодня их имена стоят рядом на сайте «Одесский биографический справочник»: «Если первым ученым одесским грузином можно по праву считать В. Петриашвили, то наиболее выдающимся из них – другого грузинского одесского химика Петра Григорьевича Меликишвили».
Этому старшему (на пять лет) другу и соратнику Меликишвили нельзя не посвятить отдельный рассказ.  Родился он в селении Циласкури, неподалеку от Тифлиса, в четыре года остался без матери, потом, по настоянию отца-священника, поступил в Тифлисскую духовную семинарию. Но, окончив ее, поехал в только что открытый Новороссийский университет.
Еще будучи студентом, печатался в немецком научном журнале. Получив диплом, стажировался за границей, за три года прошел путь от магистра до доктора химии, стал профессором, деканом физико-математического факультета. Его ученик и близкий друг Николай Зелинский, спустя годы создавший активированный уголь, первый эффективный противогаз и синтетическое топливо из углеводородов, вспоминал: «Соприкасаясь с его личностью, ощущая чистоту его сердца и прямодушие его характера, всегда можно было найти в нем нравственную поддержку и сочувствие в тяжелые минуты жизни».
Занимаясь физической химией, Петриашвили собирает экспериментальный материал, подтверждающий закон действующих масс. Пишет на темы, имеющие прикладное значение для сельского хозяйства – «Значение удобрения и культуры виноградного дерева на урожай и его достоинство», «Влияние поздних дождей на урожай винограда», «Об удобрении виноградников и об удобрительных туках».
Ученик грузинского профессора Владимир Гернет, ставший заведующим химической лабораторией, так вспоминал о нем: «Любовь к ближнему наполняла всю его жизнь и пропитывала все его отношения к другим людям. Он был органически не способен сердиться. Его добродушие уживалось с поразительной твердостью и стойкостью характера. Не было такой силы, которая могла бы уклонить его с пути, которая принудила бы его отступить от своих принципов. Доброта Василия Моисеевича не влекла за собой, как это часто бывает, бесхарактерности, которая так незаметно и легко стирает грани между добром и злом».
Студенты называли Петриашвили «отцом-благодетелем». А Иван Линниченко – общий друг его и Меликишвили, утверждал: «Одно молчаливое, крепкое пожатие честной и сильной руки этого благородного и честного человека было для многих и утешением, и ободрением, и поддержкой в борьбе с тлетворным дыханием родного болота». Ученый был женат на грузинской княжне Екатерине Тавдгиридзе. Детей у них не было, и всю свою теплоту профессор вкладывал в студентов.
Особые отношения у него были со студентами-земляками. За постоянную помощь им он получил прозвище «грузинский консул». Петриашвили согласился на «скромных условиях» руководить лабораторией при Совете чиатурских промышленников марганца и сельскохозяйственной школы в селении Одзиси близ Хашури. Особенно стремился он на родину в последние годы своей жизни, несколько раз отправлялся со студентами в научно-познавательные поездки по Кавказу. И Меликишвили – свидетель того, как к его другу со всех концов Грузии обращались за помощью.
Вообще, Василий Моисеевич был очень популярен на родине. Еще студентом он публиковал в газете «Дроэба» рассказы из сельской жизни, потом помогал решать вопросы переработки различных руд, использования минеральных вод, повышения плодородности почв. На родном языке он издал пособия по виноделию, ведению молочного хозяйства и за это Кавказское общество сельского хозяйства, в 1902 году избрало его своим почетным членом.
В Одессе он заведовал городской лабораторией по борьбе с фальсификацией продуктов питания и добился от городской управы ее расширения. А еще много сделал для улучшения санитарного состояния Одессы, в том числе и ее знаменитых рынков. В 1907-08 годах Петриашвили – ректор Новороссийского университета, добивается льгот для вольнослушателей и ликвидации ограничений для евреев при приеме в университет. Но правые профессора настаивают на отставке этого ректора, поддерживавшего не их, а студентов.
Призывая их к примирению, Василий Моисеевич произнес слова, звучащие весьма по-современному: «Не забудем, господа, что мы переживаем время полнейшей анархии, когда люди, увлеченные настроением и целью, не желают считаться ни с долгом, ни с честью и этикою. В этом грешит не одна только молодежь»… Умер он неожиданно, в Карлсбаде, где пытался восстановить силы после нелегкого ректорства. Ему было 63 года. Вместе с грузинской общиной его хоронила вся Одесса.
Одна из учениц Петриашвили написала его вдове: «С Вами плачут тысячи честных людей, которые ценили и чтили Василия Моисеевича, как честного прекрасного человека, стойкого борца, человека, который шел навстречу всякому честному начинанию и в котором каждый мог найти помощь и совет». А в одесские газеты шли и шли соболезнования со всех концов огромной страны.
Вот какого замечательного человека предстояло получить в друзья 20-летнему студенту Меликишвили. Учится же этот студент, удивляя окружающих незаурядными способностями, публикуя научные труды по органической химии. А еще он слушает лекции, которые не имеют никакого отношения к его специальности. Они – о древних памятниках Грузии. Читает их историк и археолог, будущий создатель иконографического метода изучения памятников искусства Никодим Кондаков, тогда – профессор кафедры истории и теории искусств.
Университет Меликишвили оканчивает экстерном, на два года раньше срока. Ему 22 года, у него диплом с отличием, звание кандидата естественных наук и предложение остаться для подготовки к профессорской деятельности. А через год –  командировка за границу. С апреля 1873-го по март 1875-го он повышает квалификацию и работает в лабораториях Политехнического института в Карлсруэ, в университетах Tюбингена и Вюрцбурга, слушает лекции известнейших специалистов по агрохимии.
После возвращения в Одессу – студенческий практикум, работа совместно с известным профессором органической химии Александром Вериго над получением различных производных глицериновой кислоты. Затем – должность лаборанта химической лаборатории университета, публикация работ уже по физической химии. А с 1877-го – полностью самостоятельные исследования по органической химии, еще год – и сдан экзамен на степень магистра, через пару лет – защита магистерской диссертации «О производных акриловой кислоты».
Еще одна зарубежная поездка – уже в звании магистра, на шесть месяцев в Париж. Там в учебно-исследовательском учреждении Коллеж де Франс,  предлагающем бездипломные курсы высшего образования, он слушает курс лекций одного из основоположников органического синтеза и термохимии Марселена Бертло.
А чтобы дни каникул не пропали впустую для пополнения знаний, Петр Григорьевич использует их для поездки в Мюнхенский университет – там есть возможность поработать в лаборатории будущего лауреата Нобелевской премии Альфреда Байера.
В этих поездках Меликишвили не только изучает всевозможную научную литературу, но и знакомится с культурой и историей стран, в которые его приводит судьба. И все это благодаря тому, что он в совершенстве владеет немецким, английским и французским, хорошо знает испанский.
По возвращении он избирается в 1884 году доцентом кафедры агрономической химии, а через год защищает докторскую диссертацию, становится экстраординарным профессором на кафедре агрономической химии, начинает читать лекции по общей химии. Когда через пять лет он избирается профессором, ему еще нет и сорока.
В 1890-х годах у Меликишвили – новые сферы исследований. Это – и природа метеоритов, упавших в различных местах, изучение их состава. Это – и неорганическая химия, его исследования в ней актуальны и сегодня. Именно за них, а точнее, за их публикацию Российской Академией наук под заглавием «Окиси и переокиси кислот» ученый и получает Ломоносовскую премию. А в 1907-м, на тридцать пятом году научной деятельности, Петр Григорьевич назначается деканом физико-математического факультета.
Со студентами у него – особые отношения. Он находит к ним такой подход, что проведение лабораторных работ у него становится для молодежи важнее всех других занятий. Он так доступно и увлекательно излагает даже самые сложные темы, что очень часто ему аплодируют. А это на университетских лекциях большая редкость.
В 1880 году студенты университета решают отметить годовщину смерти поэта Николая Некрасова, но одной лишь панихидой не ограничиваются, проходит акция с политической окраской. Всем участникам объявляют выговоры, а двадцать наиболее активных высылаются в Сибирь. Дело было зимой, и Меликишвили приглашает к себе одного из высылаемых, передает ему свой тулуп, мол, больше в нем не нуждается, и отдает все свои сбережения – в помощь остальным, наказанным властью.
Огромен вклад Петра Григорьевича в такое важнейшее дело, как высшее образование женщин. Эта проблема волнует его еще с молодости, когда он помог своей сестре Екатерине отправиться на учебу во Францию. Учиться за границей он помогает и другим грузинским женщинам. И вместе с Петриашвили готовит группы землячек к обучению за рубежом, читает им лекции по естествознанию.
Вообще, эмансипация женщин тогда становится одним из главных требований времени. Такие учебные заведения, как Институты благородных девиц доступны лишь представительницам состоятельных и знатных семей, а девушки из других сословий оставались без возможности получить образование. В конце концов, под давлением общественности власти пошли на уступки – в различных городах стали открываться двухгодичные женские курсы.
В Одессе с 1903 года такие курсы были педагогическими, и когда назревает вопрос об их расширении, Меликишвили – в первых рядах профессоров, занятых обновлением этого учебного заведения. Именно он подает коллегам мысль о том, что Одесские высшие женские курсы должны быть уподоблены университету. В подкрепление этой мысли он не только предлагает создать физико-математический факультет, но и выдвигает уже готовый проект его структуры, называет конкретных ученых, которые будут заведовать лабораториями и читать лекции по всем естественным наукам.
Сам Меликишвили на созданных в 1906 году Одесских высших женских курсах становится руководителем химической лаборатории и профессором химии. На этих должностях он работает до 1917-го, воспитав многих специалистов, в том числе первых в Российской империи женщин-химиков с высшим образованием. Новое учебное заведение дает ему полную свободу, в его действия не вмешиваются университетские профессора. И он работает самозабвенно, не щадя сил.
Когда в 1906 году разрешают открыть на этих курсах физико-математический факультет, ни у кого нет сомнений в том, что его деканом должен стать Меликишвили. И профессор берется за дело с таким же увлечением, как и в университете. Он организует лаборатории, читает лекции, проводит дополнительные занятия… И все это абсолютно бесплатно!
Слово – одной из слушательниц грузинского ученого Б. Яновской:
«Он проявил максимум своей огромной энергии, принимая самое горячее участие в жизни физико-математического факультета, а также в хозяйственной жизни курсов; он принимал участие в изыскании средств для курсов и очень огорчался, если здесь не всегда была удача. Оборудование каждого кабинета курсов горячо его интересовало, для получения возможности сделать что-то полезное для курсов он привлекал людей извне, если знал, что они действительно окажут пользу.
Так, он пожертвовал свой спектроскоп, когда нужно было знакомить курсисток с основами спектрального анализа, причем сам вел работы по спектральному анализу, так как не было средств для оплаты труда ассистента. Когда в библиотеке курсов был открыт отдел по физико-математическому факультету, то Петр Григорьевич первый принес пожертвование – труды Д. И. Менделеева, прекрасно изданные и взятые им из собственной библиотеки».
Как просветитель-энтузиаст Петр Григорьевич становится известен не только в университете и на женских курсах. Он долго был вице-президентом Новороссийского общества естествоиспытателей, издавал его литературу. Стал там первым председателем созданного им химического отделения физико-математической секции. А Новороссийскому отделению Русского технического общества он организовал химическую лабораторию.
Вовсю разворачивается профессор в «Южно-Русском сельскохозяйственном обществе». Там он тоже занимается издательской деятельностью, избирается вице-президентом и предлагает создать «Комитет опытного поля». Предложение принято, и комитет настойчиво пропагандирует методы культурного землепользования – читаются лекции, демонстрируются результаты возделывания земли на опытных участках. Потом на базе этого комитета создадут селекционно-генетический институт, который при советской власти станет всесоюзным.
В 1905 году «Императорское общество сельского хозяйства Южной России» по подписке собирает в Одессе деньги на создание «Станции русских виноградарей и виноделов». Как только появляется эта станция, Меликишвили организует при ней курсы, на которых можно изучать не только естественные, сельскохозяйственные, но и гуманитарные науки. А когда при обществе создают «Филлоксерный комитет» для борьбы с виноградной тлей, Петр Григорьевич и в нем – один из самых активных.
Вообще, о том, что он сделал для сельского хозяйства, можно говорить много, и мы еще сделаем это. Но прежде необходимо вспомнить о его самом главном научном наследстве, чему он посвятил жизнь. Интересы его были разносторонни, работал он в областях органической, неорганической, аналитической химии, геохимии и агрохимии. Так что читателю придется ненадолго соприкоснуться с терминологией, непонятной для несведущего человека.
Основные работы Меликишвили посвящены непредельным органическим кислотам и неорганическим пероксидам (сложным веществам, в которых атомы кислорода соединены друг с другом). Он предложил ряд новых аналитических методов. Открыл и изучил новый класс органических соединений – глицидные кислоты, впервые получил перекись аммония и перборат натрия, синтезировал кислоту, которую назвал            изосерином. Еще он синтезировал надкислоты элементов U, Nb, Ta, W, Mo, В, Ti и V, изучал строение и реакционную способность акриловой, кротоновой, ангеликовой, тиглиновой кислот и их производных.  
Есть и другие достижения, столь же непонятные нам, как эти, но для науки все они имеют огромное значение. За что она и благодарна Петру Григорьевичу. Гораздо проще непосвященному понять суть других работ ученого. Исследовав состав метеоритов, он сделал вывод о том, что они содержат те же химические элементы, что и Земля. Он опубликовал исследования об образовании природной соды – минерала, из которого после фильтрации и очистки от примесей можно получить соду пищевую. А всего у него 85 научных работ.
Больше всего понятен для рядового читателя вклад Меликишвили в сельское хозяйство. Он впервые изучил химический состав туркестанской пшеницы, вин Одесского уезда и Херсонской губернии, южнороссийской пшеницы, русского овечьего сыра. И опубликовал результаты с рекомендациями в различных научных журналах России. А вместе с другом-коллегой Василием Петриашили он  становится  активным автором одесского журнала «Вестник виноделия».
За время работы в Одессе он награждается орденами Святого Владимира III и IV степеней, Святого Станислава II и III степеней, Святой Анны II степени. И двумя медалями, которые вручались особо отличившимся: серебряной, в память царствования Александра III и бронзовой – в честь 300-летия Дома Романовых. Но как бы тебя ни ценили на чужбине, а домой все равно тянет… И в конце 1917 года Меликишвили возвращается в Грузию.
Там уже решен вопрос об открытии Тифлисского университета, и Петр Григорьевич – среди его основателей, в группе ученых во главе с историком и лингвистом Иванэ Джавахишвили. Тот выдвигается на пост ректора, но берет самоотвод и предлагает кандидатуру Меликишвили, так как считает его более крупным ученым – мировое имя, классические работы. Так недавно вернувшийся на родину химик единогласно избирается главой университета. Ему 68 лет, но он полон сил и энергии.
Чтобы пополнить новыми силами профессорско-преподавательский коллектив Меликишвили и Джавахишвили приглашают разъехавшихся по огромной империи молодых ученых-грузин. А вот создать столь желанный университетский городок, который станет базой для Академии наук Грузии, не удается;  в письмах друзьям Меликишвили сообщает о нехватке средств.
Тем не менее работу он разворачивает огромную. Комплектует педагогический состав большинства кафедр, создает лаборатории на новом факультете естествознания, создает кафедру химии. Потом разделяет ее на две кафедры – органической и неорганической химии. Первую возглавляет сам, руководить второй приглашает из Одессы своего ученика Ясона Мосешвили.
Ректором он пробыл недолго – ушел с поста в декабре 1919 года из-за политических разногласий с генерал-губернатором. И стал заниматься только химией. Все созданное им лабораторное оборудование осталось в Одессе, в Тифлисе приходится все начинать с нуля. И усилия приносят успех, благодаря собранной им талантливой молодежи. Появляются химические лаборатории и для учебных занятий, и для научно-исследовательской работы. А еще он возглавляет новый – сельскохозяйственный факультет, на котором читает лекции. Впоследствии на базе этого факультета был основан самостоятельный институт.  Что же касается лекций, то Меликишвили читает их на грузинском языке, несмотря на то, что более полувека провел вне Грузии и родным языком не пользовался. Для этого требуются и большой труд, и воля. В итоге эти лекции становятся первоисточником грузинской химической терминологии.
За стенами университета ученый помогает создавать химические лаборатории в различных организациях, учреждать целый ряд научных обществ, делать доклады, активно участвовать в съездах и конференциях этих обществ. И продолжать работы в сельскохозяйственных целях, начатые в Одессе. Он убежден, что его наука должна улучшать качество продуктов,
Он обращает особое внимание на климатические условия, времена года и другие факторы в конкретной местности, способные повлиять на течение химических процессов. Так Меликишвили устанавливает, что степной овечий сыр жирнее, чем нагорный, и дает рекомендацию: для высокого качества сыра использовать молоко степной овцы. Он первым объясняет, как песок влияет на способность виноградной лозы противостоять заболеванию филлоксерой.
Химически исследовав вина южной России, он убеждается, что на их качества влияет климат. И еще устанавливает, что качество и клейковистость пшеницы тесно связаны с питанием растения и климатическими условиями. А проведя опыты с чаквинским чаем, констатирует: субтропический климат и почва Западной Грузии наиболее благоприятны для чайных плантаций.
В 1923 году вся Грузия торжественно отмечает 50-летие педагогической и научно-общественной деятельности Петра Григорьевича. А правительство преподносит ему подарок, аналог которому найти весьма трудно: дом №36 на улице Энгельса, бывшей Бебутовской, в котором он родился и вырос.
Через четыре года после этого ученого избирают членом-корреспондентом Академии наук СССР. Но особо порадоваться его друзья не успевают – в марте 1927 его не стало. Он и после смерти – среди студентов: его прах покоится в саду первого корпуса Тбилисского университета.  На могиле – бюст работы выдающегося скульптора Якова Николадзе.
Петр Меликишвили всю жизнь прожил один, как говорится, всего себя отдал науке. Его именем названы проспект и Институт физической и органической химии в Тбилиси, одна из улиц Батуми. Мемориальная доска установлена на доме, где он родился на улице, вновь поменявшей название и носящей теперь имя Ладо Асатиани.
И мало кто знает, что этот дом бессребреник Меликишвили безвозмездно передал университету, первым ректором которого был.


Владимир ГОЛОВИН

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 27
Воскресенье, 25. Февраля 2024