click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Богат не тот, у кого все есть, а тот, кому ничего не нужно.

Лента памяти

ДЕНЬ ПОБЕДЫ СРЕДИ ВОЙНЫ

pamiat

9 августа 1942 года из блокадного Ленинграда прозвучала «Седьмая симфония» Дмитрия Шостаковича. Это было первое ее исполнение, и потрясенный мир слушал ее 
в прямом эфире.
В этот день небо осажденного Ленинграда охранялось советскими летчиками и зенитными батареями, за время концерта ни один снаряд
не упал на город.
Оставшиеся в живых голодные и умирающие музыканты нашли в себе силы для репетиций и концерта, который транслировался на весь мир.

Потом, в немецких окопах, нашли дневник немецкого офицера, где было написано: «9 августа 1942 года. Слушал по радио из осажденного Ленинграда симфонию Шостаковича. Они победили. Мы проиграли войну».
Этот день ленинградская поэтесса Ольга Берггольц назвала Днем Победы среди войны.
«День Победы среди войны, или Блокадный оркестр» – так назвали Инга Гаручава и Петр Хотяновский свою пьесу, посвященную 40-летию Великой Победы.
Действующие лица пьесы Оркестранты и их Инструменты.
Пьеса была написана в 1985 году и поставлена в Москве, Ленинграде, Ростове-на-Дону, Горьком и многих других городах России.
Через двадцать лет режиссер Борис Гранатов обратился к этой пьесе и поставил ее в Вологде, в рамках международного фестиваля «Голоса истории». Постановка была удостоена «Гран-при» фестиваля.
В 1985 году в Москве и Ленинграде, после окончания премьерного спектакля, на сцену с инструментами в руках поднялись восемь оставшихся в живых оркестрантов. В прошлом году жив был только один оркестрант. Теперь – никого.
Только запись этого оркестра, их имена и память о них.
В канун 65-й годовщины Великой Победы мы знакомим вас с отрывками из этой пьесы.
День Победы среди войны,
или блокадный оркестр
Репетиция оркестра в двух частях

Часть первая

И было так.
Черные пюпитры оркестра, стулья и инструменты, звук метронома, свист снарядов и грохот войны.
Черный остов обгоревшей, когда-то прекрасной люстры, жалкое пламя коптилок, буржуйка, железная кровать. И между пюпитрами старые напольные часы, два горячих кирпича, чтобы греть руки, облезлая меховая шапка, надетый на дирижерский пульт строгий торжественный фрак.
Они придут к нам, сквозь годы и расстояния, из страшных блокадных дней, из нашей памяти и любви.
Сначала будет тихо, очень тихо. Потом из тишины возникнут эти звуки. Метроном. Настройка инструментов.
Свист снарядов, и грохот взрыва. И все обрывается тишиной, в которой бесстрастно застучит метроном.
И снова, как из небытия – мы здесь, мы живы! Настройка оркестра, свист снарядов, и снова взрыв.
И опять тишина, из которой возникает один, слабый и нежный голос Флейты-пикколо.

Флейта. Я флейта-пикколо, флейта-пикколо, маленький изящный инструмент, и голос мой изнежен и слаб, я родилась для веселой жизни. Смуглые веселые пальцы пробежали по мне, и горячий смеющийся рот поцеловал меня.
От нашей любви родились прелестные звуки, с тех пор они носятся в этой огромной вселенной, похожие на порхающих и радостных бабочек.
Да, звуки имеют цвет. Скрипка черна, как тоска маэстро.
Коричнево-медова старая виолончель. Черно-бел дурацкий торжественный барабан.
Дайте мне увидеть все цвета вместе, еще, единственный раз! Я флейта-пикколо, дитя любви пальцев и губ! Сколько их прижималось ко мне, сколько ласкало меня, требовало, молило... Последний раз я досталась ребенку, толстой кудрявой девочке. Она выбрала меня среди всех других инструментов, у старого мастера, а там были и скрипка, и валторна, и даже рояль! И, смешно сжав губы, крикнула: «Дай!» Так выбирают судьбу.
И я тоже притворилась ребенком, чтобы ей не было скучно, и мы вместе взрослели. Только она не знала, что я взрослею не в первый раз.
Я флейта-пикколо, флейта-пикколо, маленький, изящный инструмент, я рождена для веселой жизни.
Мы лежим с ней в снежном сугробе. Очень холодно. Ветер. Губы ее почернели и распухли, а пальцы обтянуты кожей. Они похожи на птичьи лапки. Я у самых ее губ, она еще видит меня. Кто-то проходит мимо. Остановился, идет дальше. Нас сейчас заметет, заметет, у этого снега черный цвет. Нас никто не разыщет.
Первый раз я умру по-настоящему с той, с кем жила. Она тоже знает, она тянет ко мне птичью лапку, не дотянуться, мы вмерзаем в этот снег, в эту войну, в эту ночь.
И тогда я кричу навстречу губам и пальцам, выронившим меня: «Я флейта-пикколо, маленький веселый инструмент!»
Голос мой так отчаянно громок, так гневен, он так силен! Господи, значит, я умею кричать! Значит, есть и другой звук! Для меня! Сильный, властный, звук есть! Я могу перекричать даже скрипку. Что мне труба и жалкий барабан! У меня страшный, у меня сильный голос.
Я не дам тебе закрыть глаза, ты не вмерзнешь в лед!
Поднимайся, вставай, иди!

***
Дирижер во фраке подходит к пульту, стучит палочкой.

Альт (поднимаясь к нему навстречу). А я тебя ждал. Так и знал, что ты придешь. Видишь, даже начал разыгрывать пальцы. Я, между прочим, здесь минуты четыре, а может, и меньше, но я приспособился. Вытащил старую мамину шубу, все-таки беличья. И засовываю руки. Ты мать мою помнишь? Нет, ты не помнишь. А шуба ей теперь не нужна, а я греюсь. Иногда даже в ней сплю. Знаешь, пахнет духами и чем-то довоенным. Она была кокетливой женщиной. А у тебя дома, у тебя дома, у тебя все в порядке?
Дирижер. Спасибо.
Альт. Никто не умер?
Дирижер. Ты же знаешь, мы вдвоем.
Альт. Да, знаю. Но может быть, какие-нибудь дальние родственники.
Дирижер. Никого нет, мы одни.
Альт. А как она? Я ведь первым делом хотел про нее, только было страшно.
Дирижер. Она нормально. Сегодня поила меня утром кофе.
Альт. Я и про тебя думал. А может, он умер. Говорили, ты плох. Один раз проснулся ночью, а у альта третья струна – вся в клочья. От холода, наверное. Почему-то про тебя подумал. Хотел к вам зайти, а потом вспомнил – пятый этаж, лестница. Так и не зашел. А вчера по радио – объявление. И сразу понял – нет, жив. И что ко мне придешь.
Дирижер. К кому же мне еще идти.
Альт. А не думал, что откажусь?
Дирижер. Не откажешься.
Альт. А я не хочу. С тобой не хочу. Я ведь тогда из оркестра из-за тебя ушел.
Дирижер. Ну и глупо сделал. Сейчас поймешь и вернешься.
Альт. А что изменилось? Разве голод и война что-то меняет?
Дирижер. В музыке – нет.
Альт. Никогда не понимал, как ради дела человека можно унизить. Оскорбить. Даже ради самого большого дела. Я всегда хотел сказать тебе об этом. Думаешь, я тебя боялся? Тогда бы ты меня не понял. А сейчас поймешь. Ты помнишь, когда альтист не смог сыграть пассажа, ты помнишь, что ты ему сказал? Он тогда заболел. Ну и что? Сейчас? Вот по сравнению со всем этим? Не сумел сыграть пассажа! Ты бы и сейчас так же ему сказал?
Дирижер. Да, надо быть профессионалом.
Альт. А мне что ты скажешь?
Дирижер. Ты профессионал. Давай работать. Ты мне нужен. Все остальное ерунда.
Альт. Даже то, что я люблю твою жену?
Дирижер. Это только твоя беда. Репетиция завтра в девять. Будешь работать?
Альт. Буду.
Дирижер. Ночевать, как и все, останешься в радиокомитете. На казарменном положении.
Альт. Зачем?
Дирижер. Чтобы не умер с голода. И чтоб осколком на улицах не зашибло. Вот партитура. Почитай.


***
Дирижер стучит палочкой по пюпитру Скрипки.

Дирижер. Отзовись! Где ты там? (Стучит.) Прячешься, что ли, плут?
Скрипка. Заходи, здесь открыто.
Дирижер. Ты живой?
Скрипка. Нет, маэстро. Уже умираю.
Дирижер. Это глупо, первая скрипка! Подожди умирать. Ты мне нужен, ты что, не узнаешь? Ну кто я на свете без тебя, я без тебя ноль! Чего смеешься, я сказал что-то смешное?
Скрипка. Очень, маэстро.
Дирижер. Видишь, а раньше совсем было скверно с юмором.
Скрипка. Да, такое услышать от тебя дорогого стоит!
Дирижер. Вот и услышал. Ну так что, будем вставать! Давай, милый, давай, хороший, спускай ногу.
Скрипка. Ничего не получится. Я уже пробовал. Очень жаль, я не могу.
Дирижер. Ты всегда говорил, не могу, когда мы начинали новую вещь. У тебя такой характер, ты любишь поскулить. Но все обходилось, и сейчас обойдется. Ведь надо захотеть. И я было собрался умирать.
Скрипка. Да, я это слышал.
Дирижер. Совсем собрался. А потом решил – глупо. И живу.
Скрипка. Я тоже решил пожить, когда услышал, что ты собираешь оркестр. Но, видно, не выйдет.
Дирижер. Мне без тебя не справиться. Ты не просто первая скрипка, ты великая первая скрипка!
Скрипка. Тогда возьми в шкафу шляпу и надень ее себе на голову.
Дирижер. Зачем?
Скрипка. Чтоб снять ее передо мной.
Дирижер. Ладно, пока я буду снимать и надевать шляпу, ты посмотри партитуру.

Скрипка смотрит партитуру, Дирижер надевает шляпу.

Скрипка. Фантастика! Он окончил симфонию. Мы будем ее играть?
Дирижер. Будем играть ее и все остальное. Баха, Бетховена, Чайковского. Мы живы, и мир должен знать об этом.
Скрипка (листает партитуру). Прекрасная музыка... Будь другом, возьми мою скрипку и сыграй этот кусок.

Дирижер ставит на пюпитр ноты, берет инструмент и играет. Соло скрипки переходит в звучание симфонического оркестра.

Дирижер. Ну как?.. Правда, красиво? Почему ты молчишь?.. Тебе не нравится? (Подходит к нему, садится рядом, трогает рукой его лицо.) Вот оно, значит, как... А я не увидел. (Снимает с головы шляпу.)

***
Ночь. Пустая сцена. Тишина. Прислоненные к пюпитрам инструменты. Дирижер подходит к ним, слегка касаясь пальцами, берет какой-то инструмент в руки, мимо какого-то проходит, и они отвечают ему каждый своим звуком.

Дирижер (Альту). Пожалуйста, не так громко. У тебя не болят уши?
Альт. Представь, нет.
Дирижер. А моим больно. Что ты кричишь, как петух на пожаре, у тебя пронзительный, красный звук! А нужен другой цвет, коричневый, тихий.
Альт. Ты меня всегда убирал, я знаю. Ты меня не любил. И всегда хотел запрятать. Ты меня заглушал медью, а я могу так петь... И столько веков пел, и все плакали. Один император упал в обморок в старой и милой Вене, густая парковая зелень, блики солнца, белый дворец.
Дирижер. Придется забыть. Ты не в милой Вене. Другой век, голод, война. Мне нужны трубы, марш и Победа. А ты зарыдаешь один раз, очень коротко. Я разрешу вспомнить, и зарыдаешь. Быстро и тихо, как всхлип.
Альт. А потом уберешь?
Дирижер. Уберу.
Альт. Никто так и не услышит.
Дирижер. Услышат, не бойся.
Альт. Неужели тебе самому не хочется плакать?
Дирижер. Разве ты не слышишь, как я плачу?
Альт. Слышу.
Дирижер. Я плачу очень тихо. Громко сейчас будет медь, медь. Борьба и победа.
Альт. Но потом, после, в самом конце ты вернешь мне голос?
Дирижер. На мгновение да, я верну... (Виолончели-отцу.) Ты поднимешься надо всеми, на самый верх, одним духом, и качнешься над ними. Один-единственный раз.
Виолончель-отец. Я могу и не один, а долго-долго.
Дирижер. Сейчас тебя убьют, на лету. Оборвешься, и камнем вниз!
Виолончель-отец. Но ведь я еще живой! Смотри, какой я сильный. Долгий, сильный! Не так легко это – убить меня.
Дирижер. Очень легко. На пять тактов.
Виолончель-отец. Можно ведь и подольше!
Дирижер. Нет, нет! Ведь еще не победа, кто-то ведь еще должен умирать, чтобы она была, этот кто-то ты.
Виолончель-отец. Но я хочу жить! Я есть! Вот он я, я живу!
Дирижер. Замечательно! Живи. Но только мгновение. И все, это конец – и вниз!
Виолончель-отец. Я буду громко падать вниз, я не сдамся сразу.
Дирижер. Все, молчи, тебя уже нет... (Скрипке.) А ты почему не вступаешь?
Скрипка. Я иду после, он отзвучит, потом уже я.
Дирижер. Вы пойдете вместе. Почти сразу, он еще звучит, и ты с ним. Он упал. Сейчас ты один.
Скрипка. Не успеваю.
Дирижер. Успеешь.
Скрипка. Вот так?
Дирижер. Резче. Быстрей.
Скрипка. Но я столкнусь с ним!
Дирижер. Ну и прекрасно. Оттолкнись от него и наверх. Один. Звук холодный, пустой, зимний звук.
Скрипка. Это не мой характер. Я летний, теплый, я такой радостный. Когда-то ты играл на мне, ты сам это знаешь. Я зову людей на празднество, они меня слышат, готовы пуститься в пляс, у них начинают двигаться ноги, они еще не поняли, а уже танцуют.
Дирижер. Вот в этом и дело. Ты привык звать на праздник, ты зовешь, а никого нет. Все убиты.
Скрипка. Все?
Дирижер. Да, все.
Скрипка. А для кого я играю?
Дирижер. Для них. Только ты не понял, что уже никого. Пляшешь, зовешь, никто не подхватит... (Литаврам.) Пожалуйста, ударь сильнее! Еще! Нет! Должно услышать воинство. Давай изо всех сил.
Литавры. Больше не могу. Больше не бывает.
Дирижер. Бывает. Ты как великан, разорвавший цепи, как Гулливер. Давай, милый, давай, хороший. Вот умница. А ну еще... еще!
Литавры. У меня разорвется грудь, мне больно! Я сейчас умру.
Дирижер. Умри! Кто тебе сказал, что ты должен жить. Да, умрешь. Но так яростно, сильно, так прекрасно. Это прекрасно, умереть в бою. Умереть и не понять, что умер.
Литавры. Может, это лучше сделать скрипачам? Они ведь так часто и почти всегда умирают.
Дирижер. Нет, очень жаль, но тебе придется сейчас умереть, а им жить.
Литавры. Всем умереть?
Дирижер. Всем.
Литавры. Какая нелепость! Умереть силе, чтобы осталась слабость!
Дирижер. Да. Упадет великан, а дитя останется жить. Разве это не прекрасно, разве не верно?
Литавры. Может, и верно, но так хочется жить.
Дирижер. Вот и сделай это. Сделай так, чтобы мы все узнали, как ты хотел жить... (Флейте.) Вы что-то сказали?
Флейта. Мы будем над ним плакать?
Дирижер. Ни в коем случае! Вы только родились, вы завтрашние, вы еще ничего не узнали. Вы улыбаетесь, вас качает солнечный луч, другие расскажут об этом, другие, и после (Гобою.) Наверно, это сделаешь ты. Да, ты. Только пожалуйста, сухо и просто. Без сантимента. И пожалуйста, забудь, кем ты был для людей всю свою долгую жизнь. Другой век, другая судьба. Ты летописец. Тебе не до сантиментов.
Флейта. Но ведь люди должны узнать правду?
Дирижер. Непременно.
Флейта. И заплакать.
Дирижер. Да. Но без тебя.

Инга ГАРУЧАВА
Петр ХОТЯНОВСКИЙ

А по-моему, прекрасная дама не так уж и рассердилась, "Программы для редактирование изображений скачать"заметил грубоватый малый, сидевший в самом конце стола.

пришел именно "Скачать игры на плеера"к такому выводу, ибо после минутного колебания обещал исполнить "Скачать французская поп музыка"эту просьбу, хотя и без большой охоты.

Это отчасти подтверждалось и "Скачать игру для пииспи"теми странными вещами, которые "Бесплатные шашки русские скачать"проделывались с эшелоном.

Она была неверна, неверна, предала меня, предала себя, погибла, погибла навеки!

 
ДЕНЬ ПОБЕДЫ СРЕДИ ВОЙНЫ

9 августа 1942 года из блокадного Ленинграда прозвучала «Седьмая симфония» Дмитрия Шостаковича. Это было первое ее исполнение, и потрясенный мир слушал ее в прямом эфире. В этот день небо осажденного Ленинграда охранялось советскими летчиками и зенитными батареями, за время концерта ни один снаряд не упал на город. Оставшиеся в живых голодные и умирающие музыканты нашли в себе силы для репетиций и концерта, который транслировался на весь мир.
Потом, в немецких окопах, нашли дневник немецкого офицера, где было написано: «9 августа 1942 года. Слушал по радио из осажденного Ленинграда симфонию Шостаковича. Они победили. Мы проиграли войну». 
Этот день ленинградская поэтесса Ольга Берггольц назвала Днем Победы среди войны.

Подробнее...
 
ДЕНЬ ПОБЕДЫ СРЕДИ ВОЙНЫ
ЛЕНТА ПАМЯТИ
ДЕНЬ ПОБЕДЫ СРЕДИ ВОЙНЫ
9 августа 1942 года из блокадного Ленинграда прозвучала «Седьмая  симфония» Дмитрия Шостаковича. Это было первое ее исполнение, и потрясенный мир слушал ее
в прямом эфире.
В этот день небо осажденного Ленинграда охранялось советскими летчиками и зенитными батареями, за время концерта ни один снаряд
не упал на город.
Оставшиеся в живых голодные и умирающие музыканты нашли в себе силы для репетиций и концерта, который транслировался на весь мир.
Потом, в немецких окопах, нашли дневник немецкого офицера, где было написано: «9 августа 1942 года. Слушал по радио из осажденного Ленинграда симфонию Шостаковича. Они победили. Мы проиграли войну».
Этот день ленинградская поэтесса Ольга Берггольц назвала Днем Победы среди войны.
«День Победы среди войны, или Блокадный оркестр» – так назвали Инга Гаручава и Петр Хотяновский свою пьесу, посвященную 40-летию Великой Победы.
Действующие лица пьесы Оркестранты и их Инструменты.
Пьеса была написана в 1985 году и поставлена в Москве, Ленинграде, Ростове-на-Дону, Горьком и многих других городах России.
Через двадцать лет режиссер Борис Гранатов обратился к этой пьесе и поставил ее в Вологде, в рамках международного фестиваля «Голоса истории». Постановка была удостоена «Гран-при» фестиваля.
В 1985 году в Москве и Ленинграде, после окончания премьерного спектакля, на сцену с инструментами в руках поднялись восемь оставшихся в живых оркестрантов. В прошлом году жив был только один оркестрант. Теперь – никого.
Только запись этого оркестра, их имена и память о них.
В канун 65-й годовщины Великой Победы мы знакомим вас с отрывками из этой пьесы.
День Победы среди войны,
или блокадный оркестр
Репетиция оркестра в двух частях
Часть первая
И было так.
Черные пюпитры оркестра, стулья и инструменты, звук метронома, свист снарядов и грохот войны.
Черный остов обгоревшей, когда-то прекрасной люстры, жалкое пламя коптилок, буржуйка, железная кровать. И между пюпитрами старые напольные часы, два горячих кирпича, чтобы греть руки, облезлая меховая шапка, надетый на дирижерский пульт строгий торжественный фрак.
Они придут к нам, сквозь годы и расстояния, из страшных блокадных дней, из нашей памяти и любви.
Сначала будет тихо, очень тихо. Потом из тишины возникнут эти звуки. Метроном. Настройка инструментов.
Свист снарядов, и грохот взрыва. И все обрывается тишиной, в которой бесстрастно застучит метроном.
И снова, как из небытия – мы здесь, мы живы! Настройка оркестра, свист снарядов, и снова взрыв.
И опять тишина, из которой возникает один, слабый и нежный голос Флейты-пикколо.
Флейта. Я флейта-пикколо, флейта-пикколо, маленький изящный инструмент, и голос мой изнежен и слаб, я родилась для веселой жизни. Смуглые веселые пальцы пробежали по мне, и горячий смеющийся рот поцеловал меня.
От нашей любви родились прелестные звуки, с тех пор они носятся в этой огромной вселенной, похожие на порхающих и радостных бабочек.
Да, звуки имеют цвет. Скрипка черна, как тоска маэстро.
Коричнево-медова старая виолончель. Черно-бел дурацкий торжественный барабан.
Дайте мне увидеть все цвета вместе, еще, единственный раз! Я флейта-пикколо, дитя любви пальцев и губ! Сколько их прижималось ко мне, сколько ласкало меня, требовало, молило... Последний раз я досталась ребенку, толстой кудрявой девочке. Она выбрала меня среди всех других инструментов, у старого мастера, а там были и скрипка, и валторна, и даже рояль! И, смешно сжав губы, крикнула: «Дай!» Так выбирают судьбу.
И я тоже притворилась ребенком, чтобы ей не было скучно, и мы вместе взрослели. Только она не знала, что я взрослею не в первый раз.
Я флейта-пикколо, флейта-пикколо, маленький, изящный инструмент, я рождена для веселой жизни.
Мы лежим с ней в снежном сугробе. Очень холодно. Ветер. Губы ее почернели и распухли, а пальцы обтянуты кожей. Они похожи на птичьи лапки. Я у самых ее губ, она еще видит меня. Кто-то проходит мимо. Остановился, идет дальше. Нас сейчас заметет, заметет, у этого снега черный цвет. Нас никто не разыщет.
Первый раз я умру по-настоящему с той, с кем жила. Она тоже знает, она тянет ко мне птичью лапку, не дотянуться, мы вмерзаем в этот снег, в эту войну, в эту ночь.
И тогда я кричу навстречу губам и пальцам, выронившим меня: «Я флейта-пикколо, маленький веселый инструмент!»
Голос мой так отчаянно громок, так гневен, он так силен! Господи, значит, я умею кричать! Значит, есть и другой звук! Для меня! Сильный, властный, звук есть! Я могу перекричать даже скрипку. Что мне труба и жалкий барабан! У меня страшный, у меня сильный голос.
Я не дам тебе закрыть глаза, ты не вмерзнешь в лед!
Поднимайся, вставай, иди!
***
Дирижер во фраке подходит к пульту, стучит палочкой.
Альт (поднимаясь к нему навстречу). А я тебя ждал. Так и знал, что ты придешь. Видишь, даже начал разыгрывать пальцы. Я, между прочим, здесь минуты четыре, а может, и меньше, но я приспособился. Вытащил старую мамину шубу, все-таки беличья. И засовываю руки. Ты мать мою помнишь? Нет, ты не помнишь. А шуба ей теперь не нужна, а я греюсь. Иногда даже в ней сплю. Знаешь, пахнет духами и чем-то довоенным. Она была кокетливой женщиной. А у тебя дома, у тебя дома, у тебя все в порядке?
Дирижер. Спасибо.
Альт. Никто не умер?
Дирижер. Ты же знаешь, мы вдвоем.
Альт. Да, знаю. Но может быть, какие-нибудь дальние родственники.
Дирижер. Никого нет, мы одни.
Альт. А как она? Я ведь первым делом хотел про нее, только было страшно.
Дирижер. Она нормально. Сегодня поила меня утром кофе.
Альт. Я и про тебя думал. А может, он умер. Говорили, ты плох. Один раз проснулся ночью, а у альта третья струна – вся в клочья. От холода, наверное. Почему-то про тебя подумал. Хотел к вам зайти, а потом вспомнил – пятый этаж, лестница. Так и не зашел. А вчера по радио – объявление. И сразу понял – нет, жив. И что ко мне придешь.
Дирижер. К кому же мне еще идти.
Альт. А не думал, что откажусь?
Дирижер. Не откажешься.
Альт. А я не хочу. С тобой не хочу. Я ведь тогда из оркестра из-за тебя ушел.
Дирижер. Ну и глупо сделал. Сейчас поймешь и вернешься.
Альт. А что изменилось? Разве голод и война что-то меняет?
Дирижер. В музыке – нет.
Альт. Никогда не понимал, как ради дела человека можно унизить. Оскорбить. Даже ради самого большого дела. Я всегда хотел сказать тебе об этом. Думаешь, я тебя боялся? Тогда бы ты меня не понял. А сейчас поймешь. Ты помнишь, когда альтист не смог сыграть пассажа, ты помнишь, что ты ему сказал? Он тогда заболел. Ну и что? Сейчас? Вот по сравнению со всем этим? Не сумел сыграть пассажа! Ты бы и сейчас так же ему сказал?
Дирижер. Да, надо быть профессионалом.
Альт. А мне что ты скажешь?
Дирижер. Ты профессионал. Давай работать. Ты мне нужен. Все остальное ерунда.
Альт. Даже то, что я люблю твою жену?
Дирижер. Это только твоя беда. Репетиция завтра в девять. Будешь работать?
Альт. Буду.
Дирижер. Ночевать, как и все, останешься в радиокомитете. На казарменном положении.
Альт. Зачем?
Дирижер. Чтобы не умер с голода. И чтоб осколком на улицах не зашибло. Вот партитура. Почитай.
***
Дирижер стучит палочкой по пюпитру Скрипки.
Дирижер. Отзовись! Где ты там? (Стучит.) Прячешься, что ли, плут?
Скрипка. Заходи, здесь открыто.
Дирижер. Ты живой?
Скрипка. Нет, маэстро. Уже умираю.
Дирижер. Это глупо, первая скрипка! Подожди умирать. Ты мне нужен, ты что, не узнаешь? Ну кто я на свете без тебя, я без тебя ноль! Чего смеешься, я сказал что-то смешное?
Скрипка. Очень, маэстро.
Дирижер. Видишь, а раньше совсем было скверно с юмором.
Скрипка. Да, такое услышать от тебя дорогого стоит!
Дирижер. Вот и услышал. Ну так что, будем вставать! Давай, милый, давай, хороший, спускай ногу.
Скрипка. Ничего не получится. Я уже пробовал. Очень жаль, я не могу.
Дирижер. Ты всегда говорил, не могу, когда мы начинали новую вещь. У тебя такой характер, ты любишь поскулить. Но все обходилось, и сейчас обойдется. Ведь надо захотеть. И я было собрался умирать.
Скрипка. Да, я это слышал.
Дирижер. Совсем собрался. А потом решил – глупо. И живу.
Скрипка. Я тоже решил пожить, когда услышал, что ты собираешь оркестр. Но, видно, не выйдет.
Дирижер. Мне без тебя не справиться. Ты не просто первая скрипка, ты великая первая скрипка!
Скрипка. Тогда возьми в шкафу шляпу и надень ее себе на голову.
Дирижер. Зачем?
Скрипка. Чтоб снять ее передо мной.
Дирижер. Ладно, пока я буду снимать и надевать шляпу, ты посмотри партитуру.
Скрипка смотрит партитуру, Дирижер надевает шляпу.
Скрипка. Фантастика! Он окончил симфонию. Мы будем ее играть?
Дирижер. Будем играть ее и все остальное. Баха, Бетховена, Чайковского. Мы живы, и мир должен знать об этом.
Скрипка (листает партитуру). Прекрасная музыка... Будь другом, возьми мою скрипку и сыграй этот кусок.
Дирижер ставит на пюпитр ноты, берет инструмент и играет. Соло скрипки переходит в звучание симфонического оркестра.
Дирижер. Ну как?.. Правда, красиво? Почему ты молчишь?.. Тебе не нравится? (Подходит к нему, садится рядом, трогает рукой его лицо.) Вот оно, значит, как... А я не увидел. (Снимает с головы шляпу.)
***
Ночь. Пустая сцена. Тишина. Прислоненные к пюпитрам инструменты. Дирижер подходит к ним, слегка касаясь пальцами, берет какой-то инструмент в руки, мимо какого-то проходит, и они отвечают ему каждый своим звуком.
Дирижер (Альту). Пожалуйста, не так громко. У тебя не болят уши?
Альт. Представь, нет.
Дирижер. А моим больно. Что ты кричишь, как петух на пожаре, у тебя пронзительный, красный звук! А нужен другой цвет, коричневый, тихий.
Альт. Ты меня всегда убирал, я знаю. Ты меня не любил. И всегда хотел запрятать. Ты меня заглушал медью, а я могу так петь... И столько веков пел, и все плакали. Один император упал в обморок в старой и милой Вене, густая парковая зелень, блики солнца, белый дворец.
Дирижер. Придется забыть. Ты не в милой Вене. Другой век, голод, война. Мне нужны трубы, марш и Победа. А ты зарыдаешь один раз, очень коротко. Я разрешу вспомнить, и зарыдаешь. Быстро и тихо, как всхлип.
Альт. А потом уберешь?
Дирижер. Уберу.
Альт. Никто так и не услышит.
Дирижер. Услышат, не бойся.
Альт. Неужели тебе самому не хочется плакать?
Дирижер. Разве ты не слышишь, как я плачу?
Альт. Слышу.
Дирижер. Я плачу очень тихо. Громко сейчас будет медь, медь. Борьба и победа.
Альт. Но потом, после, в самом конце ты вернешь мне голос?
Дирижер. На мгновение да, я верну... (Виолончели-отцу.) Ты поднимешься надо всеми, на самый верх, одним духом, и качнешься над ними. Один-единственный раз.
Виолончель-отец. Я могу и не один, а долго-долго.
Дирижер. Сейчас тебя убьют, на лету. Оборвешься, и камнем вниз!
Виолончель-отец. Но ведь я еще живой! Смотри, какой я сильный. Долгий, сильный! Не так легко это – убить меня.
Дирижер. Очень легко. На пять тактов.
Виолончель-отец. Можно ведь и подольше!
Дирижер. Нет, нет! Ведь еще не победа, кто-то ведь еще должен умирать, чтобы она была, этот кто-то ты.
Виолончель-отец. Но я хочу жить! Я есть! Вот он я, я живу!
Дирижер. Замечательно! Живи. Но только мгновение. И все, это конец – и вниз!
Виолончель-отец. Я буду громко падать вниз, я не сдамся сразу.
Дирижер. Все, молчи, тебя уже нет... (Скрипке.) А ты почему не вступаешь?
Скрипка. Я иду после, он отзвучит, потом уже я.
Дирижер. Вы пойдете вместе. Почти сразу, он еще звучит, и ты с ним. Он упал. Сейчас ты один.
Скрипка. Не успеваю.
Дирижер. Успеешь.
Скрипка. Вот так?
Дирижер. Резче. Быстрей.
Скрипка. Но я столкнусь с ним!
Дирижер. Ну и прекрасно. Оттолкнись от него и наверх. Один. Звук холодный, пустой, зимний звук.
Скрипка. Это не мой характер. Я летний, теплый, я такой радостный. Когда-то ты играл на мне, ты сам это знаешь. Я зову людей на празднество, они меня слышат, готовы пуститься в пляс, у них начинают двигаться ноги, они еще не поняли, а уже танцуют.
Дирижер. Вот в этом и дело. Ты привык звать на праздник, ты зовешь, а никого нет. Все убиты.
Скрипка. Все?
Дирижер. Да, все.
Скрипка. А для кого я играю?
Дирижер. Для них. Только ты не понял, что уже никого. Пляшешь, зовешь, никто не подхватит... (Литаврам.) Пожалуйста, ударь сильнее! Еще! Нет! Должно услышать воинство. Давай изо всех сил.
Литавры. Больше не могу. Больше не бывает.
Дирижер. Бывает. Ты как великан, разорвавший цепи, как Гулливер. Давай, милый, давай, хороший. Вот умница. А ну еще... еще!
Литавры. У меня разорвется грудь, мне больно! Я сейчас умру.
Дирижер. Умри! Кто тебе сказал, что ты должен жить. Да, умрешь. Но так яростно, сильно, так прекрасно. Это прекрасно, умереть в бою. Умереть и не понять, что умер.
Литавры. Может, это лучше сделать скрипачам? Они ведь так часто и почти всегда умирают.
Дирижер. Нет, очень жаль, но тебе придется сейчас умереть, а им жить.
Литавры. Всем умереть?
Дирижер. Всем.
Литавры. Какая нелепость! Умереть силе, чтобы осталась слабость!
Дирижер. Да. Упадет великан, а дитя останется жить. Разве это не прекрасно, разве не верно?
Литавры. Может, и верно, но так хочется жить.
Дирижер. Вот и сделай это. Сделай так, чтобы мы все узнали, как ты хотел жить... (Флейте.) Вы что-то сказали?
Флейта. Мы будем над ним плакать?
Дирижер. Ни в коем случае! Вы только родились, вы завтрашние, вы еще ничего не узнали. Вы улыбаетесь, вас качает солнечный луч, другие расскажут об этом, другие, и после (Гобою.) Наверно, это сделаешь ты. Да, ты. Только пожалуйста, сухо и просто. Без сантимента. И пожалуйста, забудь, кем ты был для людей всю свою долгую жизнь. Другой век, другая судьба. Ты летописец. Тебе не до сантиментов.
Флейта. Но ведь люди должны узнать правду?
Дирижер. Непременно.
Флейта. И заплакать.
Дирижер. Да. Но без тебя.
Инга ГАРУЧАВА
Петр ХОТЯНОВСКИЙ

9 августа 1942 года из блокадного Ленинграда прозвучала «Седьмая  симфония» Дмитрия Шостаковича. Это было первое ее исполнение, и потрясенный мир слушал ее в прямом эфире.В этот день небо осажденного Ленинграда охранялось советскими летчиками и зенитными батареями, за время концерта ни один снаряд не упал на город.Оставшиеся в живых голодные и умирающие музыканты нашли в себе силы для репетиций и концерта, который транслировался на весь мир.
Потом, в немецких окопах, нашли дневник немецкого офицера, где было написано: «9 августа 1942 года. Слушал по радио из осажденного Ленинграда симфонию Шостаковича. Они победили. Мы проиграли войну». Этот день ленинградская поэтесса Ольга Берггольц назвала Днем Победы среди войны.«День Победы среди войны, или Блокадный оркестр» – так назвали Инга Гаручава и Петр Хотяновский свою пьесу, посвященную 40-летию Великой Победы. Действующие лица пьесы Оркестранты и их Инструменты.Пьеса была написана в 1985 году и поставлена в Москве, Ленинграде, Ростове-на-Дону, Горьком и многих других городах России.Через двадцать лет режиссер Борис Гранатов обратился к этой пьесе и поставил ее в Вологде, в рамках международного фестиваля «Голоса истории».

 

Подробнее...
 
ЛИСТАЯ СТРАНИЦЫ АЛЬБОМА ...

В один из тех вечеров мы, ученики и коллеги, привычно рассевшись на любимом диване, просматривали семейный альбом. Фотографии будили дорогие сердцу воспоминания, оживляя страницы долгого и поистине светлого пути прекрасного ученого и педагога, изумительного человека.
Вот одна из ранних фотографий маленькой Кити - так звали Кетеван Дмитриевну ее родители, близкие и многочисленные друзья (так же, правда, за глаза, звали ее все мы – любимые и любящие ее ученики): на вас смотрят огромные, не по-детски серьезные и пытливые глаза.
Еще одно фото – родители Кетеван Дмитриевны. Отец, батони Дмитрий, - яркая, неординарная личность. Он получил музыкальное образование, обладал отменным баритоном и с 1921 года работал в Тбилисском оперном театре. Мог стать большим артистом и педагогом, но неожиданно для всех резко изменил свою жизнь, предпочтя служенью музам инженерное дело и научную деятельность. Батони Дмитрий рано ушел из жизни, мы его не застали, а вот маму, Нину Сергеевну, знали хорошо, и очень любили эту мудрую, светлую женщину, всю жизнь и все чаяния посвятившую воспитанию детей.
Любовь к музыке Кити, очевидно, унаследовала от отца. Вообще же, тонкое восприятие музыки, истинное ее постижение и глубокие, по сути, профессиональные познания, которым мог позавидовать любой музыкант, свойственны всей династии Туманишвили. Музыка была неотъемлемой и органичной привилегией этого старого тбилисского дома.
Можно ли забыть уникальную музыкальную эрудицию Гиви Дмитриевича Туманишвили, брата Кетеван Дмитриевны, доктора биологических наук, академика. Поражали не только его фундаментальные познания в сфере «живой» музыки, но и профессиональная ориентация в сложнейших исторических процессах музыкального творчества, меткие оценки и тонкие суждения о своеобразии жанров, стилей, школ, - от средневековой музыки до новаций XX века.
Неудивительно, что именно в этой семье родилась идея создания домашнего театра марионеток, реализованная в замечательных постановках «Похищения из Сераля» Моцарта, «Умницы» Орфа, «Дидоны и Энея» Перселла, «Сна Флорины» по Равелю.
Нам посчастливилось наблюдать процесс рождения спектаклей – создание кукол, декораций, мы видели, на какие жертвы шли члены семьи, и с каким творческим азартом! Гостиная освобождалась для установки сцены, реквизита, партера для зрителей. А мы пребывали в нетерпеливом ожидании и знали: скоро праздник, который семья Туманишвили преподнесет всем нам и самим себе.
Первой учительницей Кити по фортепиано была ее тетушка Кетеван Сергеевна Джапаридзе. Еще в детстве у Кити проявился композиторский дар, и консерваторию она окончила по двум специальностям - как пианистка (класс профессора В.Куфтиной) и композитор (класс А.Баланчивадзе).
Еще одно фото: Кити – аспирантка Московской консерватории. Нетрудно представить себе каждо- дневные проблемы, с которыми сталкивались в голодной послевоенной Москве молодые аспиранты, среди которых Кетеван Дмитриевна всегда с теплотой вспоминала Сулхана Цинцадзе,  Элеонору Эксанишвили,  Тенгиза Амиреджиби, Этери Гугушвили… И только присущий Кити энтузиазм, жизнестойкость и взаимная дружеская поддержка помогли им не просто выстоять, но и успешно завершить музыкальное образование. А все бытовые лишения тех лет с лихвой возмещались  общением с выдающимися музыкантами В.Шебалиным, Ю.Шапориным, Д. Кабалевским, В.Беляевым.
Кетеван Дмитриевна бережно хранила в памяти многие нюансы, изюминки педагогического мастерства корифеев русской музыки и нередко делилась с нами воспоминаниями.
Особенно запомнился рассказ о печально известном собрании деятелей советской культуры (в связи с постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) 1948 г.), на котором выдающихся композиторов подвергли жестокой критике и обвинили в формализме (по тем временам ярлык страшный). В списке «формалистов» оказались и С.Прокофьев, и Д.Шостакович. На этом судилище присутствовала и Кити. «В какой-то момент, – вспоминала она, – я вдруг перестала слышать, мне показалось, что я оглохла. Из сотен лиц я видела лишь бледное лицо Дмитрия Дмитриевича: он как-то съежился, оцепенел и нервно теребил тонкими пальцами лацкан пиджака. Мне было безумно стыдно за все, что происходило на моих глазах».
Кетеван Дмитриевне всегда, с молодых лет и до последнего вздоха были присущи пронзительное чувство протеста против несправедливости, нетерпимость к подлости, невежеству, ханжеству. Московский период был для Кити не только сложным, но и плодотворным. Она написала ряд сочинений: Фортепианное трио, Соната для виолончели и фортепиано, Концерт для фортепиано с оркестром №2, Соната для альта и фортепиано, несколько произведений малой формы. Была завершена и кандидатская диссертация «Некоторые особенности музыкального языка оперы З.Палиашвили “Абесалом и Этери”», успешно защищенная в Москве в 1949 году. А потом Кити вернулась в родной Тбилиси, преподавала в Центральной музыкальной школе-десятилетке, а с 1956 года – в Тбилисской консерватории, где началась ее интенсивная научно-педагогическая деятельность.
Мысленно возвращаясь к своим студенческим и аспирантским годам, вспоминаю Кетеван Дмитриевну как необыкновенно доброжелательного, но требовательного педагога. Наши встречи напоминали свободное собеседование, но всегда с четкой задачей привить нам творческое отношение к музыке.
Она умела  вовлечь нас в малоизвестные области теории и уверенно вела по ним, всячески помогая и поддерживая. Уже с первых шагов мы приобщались к научной работе, к культуре исследовательской деятельности. Она учила нас слушать, улавливать неповторимый облик конкретного сочинения,  ощущать оттенки,  характерные черты стиля композитора. И постоянно напоминала, что учиться музыке следует не только в консерватории, необходимо чаще бывать в библиотеках, архивах, регулярно посещать концерты.
А мы учились у нее не только теории музыки, но и самому главному – быть человеком. Нас изумляли ее человеческие качества, поражала эрудиция, подкупала ироничная манера разговора, необычайно редкая сегодня интеллигентность (не припомню, чтобы к кому-либо из студентов  она обращалась на «ты»).  Она не раз повторяла нам слова И.Соллертинского: «Знать свою профессию –  это, прежде всего, любить ее». И всю свою жизнь неизменно это подтверждала.
Научные интересы Кетеван Дмитриевны фокусировались, в основном, на различных аспектах исследования творческих процессов, – это целый ряд трудов, посвященных специфике формообразования в произведениях русских и зарубежных классиков ХХ века Д.Шостаковича, С. Прокофьева, Б.Бартока. Многие годы ее пристальное внимание привлекал феномен грузинского народного многоголосия, его абсолютно неисследованный аспект – форма.
Вот фотографии периода ее деятельности в должности  заведующего кафедрой теории музыки, которую она возглавила в 1973 году по настоянию корифея грузинского теоретического музыковедения Ш.С.Асланишвили, основавшего эту кафедру и 36 лет ее возглавлявшего. Перед нею стояла сложнейшая задача, - не будь Асланишвили столь значительной фигурой, все было бы проще. Кетеван Дмитриевна нашла в себе силы, справилась, снискала уважение членов кафедры и всего коллектива консерватории.
Она всегда твердо знала, что будет во благо кафедры, а что ей навредит. И ни разу не пошла на компромисс, ни разу и никому (включая руководство консерватории) не позволяла повлиять на принятие тех или иных решений, справедливо считая это собственной прерогативой.
Бессмысленно было обращаться к ней за протекцией – все знали, что она будет абсолютно объективной, что при встрече с талантом даст «добро» и проявит практическое участие, но серость и невежество не получат зеленой дороги ни при каких  обстоятельствах. Это касалось как абитуриентов, так и тех, кто пытался устроиться на кафедре преподавателем. И никто не смел оспорить ее решение, поскольку оно всегда было результатом долгих раздумий, консультаций с друзьями и коллегами.
Наверно, сидя в ноябре 1998 года в Малом зале консерватории на конференции, посвященной 60-летию основания кафедры теории музыки, она все-таки ждала, что кто-то из выступающих отметит ее заслуги. Мы, ее ученики,  зная, что она органически не выносит лесть, воздержались. Увы, воздержались и те, кому это было положено по должности.  Кетеван Дмитриевна выступила тогда с докладом, фрагмент которого прозвучал как ее творческое и человеческое кредо: «Сегодня я являюсь «последним могиканином» нашей кафедры. Естественно, что люди моего возраста живут интересами сегодняшнего дня, поскольку перспективы далекого будущего – удел молодых. Тем не менее, вне зависимости от преклонного возраста, если человек  всю свою жизнь занимался любимым делом, он не только может, но и обязан продолжать его, обязан помогать своим младшим коллегам, – кому советом, а кому и тем самым делом, которому посвятил  многие годы. Я люблю мою кафедру, люблю каждого ее члена. Меня радуют их успехи  и  тревожат даже незначительные неудачи».
Из-за болезни и преклонных лет она сама отошла от руководства кафедрой, но до последнего вздоха живо интересовалась жизнью коллектива, нередко сама, не дожидаясь нашего визита, звонила нам,  расспрашивала о делах кафедры, о заседаниях, планах на будущее.
Целый ряд фотографий запечатлел Кетеван Дмитриевну, выступающую на конференциях, юбилейных вечерах. Чаще всего именно она готовила  юбилейные сессии, празднования и была их непременным участником, относясь к ним с той же ответственностью, что и к исследовательской деятельности.  Речь ее, неизменно привлекавшая внимание аудитории, была искренней, образной, изобиловала интересными фактами, наблюдениями, воспоминаниями.
Вот фотографии, снятые в разных уголках Грузии, куда мы выезжали всей кафедрой ранней весной или осенью. На многих снимках – наши гости, так любившие приезжать в Грузию в качестве консультантов, официальных оппонентов наших диссертаций, председателей госкомиссии при защите дипломных работ или на многочисленные в те безоблачные годы конференции, симпозиумы, сессии. На этих фотографиях – выдающиеся музыканты и ученые В.Протопопов, Н.Горюхина, Ю.Холопов, В.Назайкинский, Ю.Кон, В.Холопова.
И везде – Кити в своей неизменной сванской шапочке. Она очень любила эти встречи и была их душой. А неповторимая природа Грузии нас сближала, содействовала научным контактам и теплым человеческим отношениям.
Дом Туманишвили был своеобразным центром духовной культуры. Мы встречались здесь с блестящими представителями грузинской интеллигенции: ловили каждое слово выдающегося театрального режиссера Михаила Туманишвили, беседовали с органисткой мирового класса Этери Мгалоблишвили, знакомились с представителями творческой и научной элиты стран нынешнего ближнего и дальнего зарубежья.
И хозяин, батони Гиви, и его жена Кето Джандиери, и молодая невестка Нана, и племянники Мито и Теми все вместе и каждый в отдельности, с неизменной приветливостью, старались сделать так, чтобы гостям было уютно. Гиви Дмитриевич, после наших настоятельных просьб, показывал свои новые живописные полотна (поистине, если человек талантлив, то он талантлив во всех своих проявлениях, – я убедилась в этом еще в молодости, открыв для себя удивительный поэтичный мир С.Рихтера в его незабываемых акварелях), в гостиной  велись неспешные разговоры, хозяйки готовили угощение  к чаю, - и оживленная беседа продолжалась за столом.
А Новый год в доме Туманишвили! Наряжалась новогодняя елка, и под ней воссоздавался для детей один из традиционных рождественских сюжетов.  Заново создавались куклы, декорации, в заветный час включалась подсветка и оживали дорогие сердцу «картинки». И присущее малышам чудо восприятия волшебным образом трансформировало мир мечты в реальность, которая навсегда запечатлевалась в их памяти.  
Вновь вглядываюсь в знакомые черты, стараясь понять – уже теперь – что же характеризовало Кити более всего? В чем был секрет ее человеческого обаяния? Очевидно, в ее природной естественности. Ей чужды были высокомерие и нарочитость. Она никогда не соблюдала дистанцию в отношениях с теми, кому зачастую было до нее слишком далеко, рождая у них иллюзию полного равенства. Врожденная интеллигентность исключала даже тень снисходительности или покровительства. И при этом исключительная принципиальность и неприятие несправедливости.
На собраниях кафедры, на заседаниях ученого совета по присуждению кандидатских и докторских степеней, членом которого Кетеван Дмитриевна была многие годы, я не раз наблюдала, сколь требовательной и принципиальной она была в своих суждениях. И всегда доброжелательной. И практически все обсуждения проходили при полном доверии присутствующих к ее мнению.
И, конечно, - жизнелюбие. Кетеван Дмитриевна никогда не жаловалась на невзгоды, по-интеллигентски, подчас с юмором, относилась к материальным лишениям 90-х годов, сохраняя присущий ей оптимизм.
Память моя хранит еще один, последний кадр, который не снят на фотопленку. За три дня до кончины Кетеван Дмитриевны  мы ее навестили.  К нашей радости,  выглядела она много лучше, чем накануне, была оживлена, расспрашивала о консерваторских новостях, рассказывала милые ее сердцу истории...
Невольно вспоминаются слова Л.Толстого: «Старость бывает жалкая, но старость бывает и величественная».
Такой остается  Кити Туманишвили в памяти всех,  кто ее знал и любил.

 

Лейла МАРУАШВИЛИ

Господину "Игры для девочек скачать на пк"капитану не следовало посылать вас на солнце.

Будьте "Фильм аватарлегенда об аанге скачать"благоразумнее,-ответил Ванек,-времени хватит.

Наоборот, его одежда не бросалась в "Пинакл студия скачать"глаза, часто она была даже хуже, чем "Скачать виндовс хр зверь торрент"облачение тех, "Профессиональная психология профессиональная психология скачать"кто окружал его.

Есть место, где он жарит их, масса увидит.

 
«УМ И ДЕЛА ТВОИ БЕССМЕРТНЫ...»

В летний день 1829 года на гору Давида по узенькой дорожке поднимались два спутника. Они подошли к гробнице, высеченной в высокой скале. Один из них стал на колени. Это был Пушкин. Скорбящий поэт оплакивал Грибоедова.
Через несколько лет могилу Грибоедова на Мтацминде посетил сосланный в Грузию русский декабрист – писатель Бестужев-Марлинский. В одном из писем он писал: «Я плакал на могиле Грибоедова».

 

Подробнее...
 
<< Первая < Предыдущая 11 12 13 14 Следующая > Последняя >>

Страница 14 из 14
Суббота, 16. Января 2021