click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Гнев всегда имеет причину. Как правило, она ложная. Аристотель
Лента памяти

ПОД СОЛНЦЕМ – ГРУЗИЯ МОЯ

https://lh3.googleusercontent.com/-iDzeGx5iQikv53KbqtIsrqjSjvN0eJCnkq-lqjD-yvTiJSe51_xLYHr-ZveGxcHqtiQZEmx7okUsGogaYyYdBPnsIEZNaG6BvmDf9Q1eDud7Lo9JG0RIDxemcuZQL2xLwfcLXe-UEOwDccPGwfM1pAMreRWbJ-R-zvTceKY623QEDrAhREQQy05jDXs5wS-zJkD3qZIc-6BI-NWUQwfk2qLl6jrehSWvi2OC9ijUfPEtfpLXbsb-t2yb8RlUlYEOgaygKf4zr8XwEV8uFKUtZa_-6gC8jvMLz2-dr8NxR1WM9Yfhm0U8SdMn7SFQXIVNASvluTk6sxiY_hxyRqTSrkviAgQFF1m4TVIL14fjIH-hxQP2tmK29u8GJ5nDVpiIOGos75ziV-FFlWUnoU3wCUYowhp7pSmRAAR1BEbdtIX_lUsYjFm94L8NQfgLrsPNjJil3l0zu-QfiNwiMy1MpnhVZQ_SGzM634KBB-VlZMW67COLlt7aJk20K4PSPocI8moZ0a6GNaaT4Byz618SpKB8UJRJ8YlZ8NKxTW_L8fNzw8lu0laoEXZl6Hfj9xKbfHn=s125-no

ДРУЗЬЯ ПОЗНАЮТСЯ В АДРЕСНОМ БЮРО

Выписывая мне командировочные на поездку в Тбилиси, главбух Киргизского института научно-технической информации, где по переезде из Баткена во Фрунзе я целый год, прежде чем уйти в журналистику, трудился редактором за 105 рублей в месяц, возможно, не знал, что 70 «ночлежных» копеек в сутки может в лучшем случае хватить лишь на койку в деревенской гостинице, но никак не на место в приличном отеле. Но о том, что в столице Грузии, прежде чем селить первых постояльцев в только что отстроенную гостиницу, над главным входом вешают табличку «Мест нет», – главбух, скорее всего, не догадывался. Это потом мне объяснили умные люди, что вопрос «Есть ли свободные места?» – вопрос глупый, задавать его не следует, а следует, вложив в паспорт 10-20 рублей, подать администратору в обмен на ключ от номера. С этим правилом я знаком не был, поэтому, прилетев в Тбилиси 14 октября 1966 года, в поисках ночлега поколесив по городу на трамвае и в троллейбусе, навестив не меньше полудюжины отелей, всюду натыкаясь на пресловутую табличку, подался, пока не поздно, на ж/д вокзал, нашел незанятую дубовую скамью, на ней улегся, в подушку обратив командировочную «балетку», для пущего комфорта обернутую в плащ, – так и прокемарил до утра. Которое, как в старой доброй сказке, оказалось мудренее вечера.
Замечу, что был к тому времени в моей биографии памятный адрес: Одесская область, город Болград, в/ч 75626, где начиналась моя служба в армии. Там я задружил с парнем из Грузии, звали его Шота Гогуадзе. Весельчак и певун, как и подобает грузину, он для меня написал русскими буквами текст знаменитой грузинской песни о Тбилиси. По вечерам, коротая время до отбоя, мы пели на два голоса под его аккомпанемент на гитаре: «Тбилисо, мзис да вардебис мхарео, ушенод, сицоцхлец ар минда. Сад арис, схваган ахали варази, сад арис, чагара Мтацминда». Шота рассказывал мне про свой дом в Тбилиси, приглашал приехать после дембеля к нему в гости; я обещал, что приеду, хотя сам в такую возможность верил слабо: в Киргизии, откуда я был взят в солдаты, меня ждали жена и дочь, ждала работа сельского учителя, до разъездов ли будет. Когда же из Болграда меня перевели служить в Кишинев (а случилось это по-военному быстро), я даже попрощаться с приятелем не успел...
Но в утро 15 октября, сбросив остаток ночной дремы, я уже знал, на что потрачу первый день в незнакомом городе: разыщу бывшего сослуживца, он поможет найти жилье на неделю, а то и приютит у себя дома – зря, что ли, так красиво о нем рассказывал. Иду в городское адресное бюро, заполняю бланк: фамилия – Гогуадзе, имя – Шота, в графе «отчество» делаю прочерк: солдаты друг друга по батюшке не величают; год рождения – такой же, как мой, 1939-й. Бланк вернулся с адресом: улица Орджоникидзе, 77. Спросил, каким автобусом туда проехать, – мне объяснили.
Радуясь, что все удачно складывается, иду к автобусной остановке. «Зебра» для пешеходов далеко, аж на перекрестке, глянул по сторонам – машин нет, двинул напрямик. Тут, как в известной песенке про старушку, но с поправкой на мой не дамский пол, меня «остановил милицанер». Сержант милиции шел, помахивая жезлом, в мою сторону, я, обреченно, – ему навстречу, на ходу доставая из кармана штрафную трешку. На моем лице, наверно, было написано, что я не здешний, потому что он спросил: «Ты откуда?» Ответил как есть: из Киргизии мы, командировочные. Мою протянутую руку с трояком сержант отвел:
– Гостей не штрафуем. Иди, больше не нарушай...
Без проблем нашел нужный дом и квартиру, постучал в дверь, мне открыли две молодые женщины, назвались сестрами Шота Гогуадзе; старшую звали Надия, младшую – Циури. Попозже пришла средняя, Тамара, Тамрико. Объяснили: брат здесь жил раньше, а недавно переехал в район Авлабар, на улицу Гутанскую, 17, просто еще не успел отсюда выписаться, а по новому адресу – прописаться. Но я дождусь его здесь: «У него сегодня утром дочка родилась, он в роддом уехал, скоро сюда приедет, расскажет, как жена и ребенок себя чувствуют». Мне было предложено отдохнуть с дороги, на скорую руку перекусить, «а Шота вернется – вместе поужинаем».  
Мою руки над кухонной раковиной. Мысленно радуюсь, что проблема ночлега, похоже, почти решена. Рассказываю сестрам про то, как мы с Шота тянули солдатскую лямку, да какой он у них бравый, компанейский, веселый парень, и как здорово играет на гитаре. Сестры слушают, переглядываются, как будто я сообщаю об их брате нечто прежде неслыханное...
Первый визит в незнакомую семью редко обходится без просмотра семейных фотографий. Вот и теперь – Надия, на правах старшей сестры, достала из комода альбом, раскрыла передо мной: «Это наш Шотико...» Со снимка на меня смотрел парень в солдатской полевой форме, в погонах рядового, с аккуратно подстриженными усами, без которых грузин – не грузин. Звали парня, ясное дело, Шота Гогуадзе, но его лицо я видел впервые!       
Продолжаю листать альбом. Постепенно до меня доходит, что незнакомец, которого вижу на снимках, с минуты на минуту может войти, и тогда... Чувствую себя воришкой, который забрался в чужой дом и вдруг услышал, что вернулись хозяева. Выпутываться надо – но как? Сказать сестрам, что я не туда попал и вообще не тот, за кого полчаса назад себя выдавал, – и это после того, как представился сослуживцем и другом их любимого брата?! Пожалуй, надо смываться потихоньку, пока незнакомый мне Шота не пришел да не разобрался со мной по-мужски. Беру в одну руку свой видавший виды плащ, в другую – обшарпанную «балетку», сестрам показываю заполненную, но не отправленную домой открытку: дескать, сбегаю к почтовому ящику, опущу и вернусь. Надия тычет пальцем в мои пожитки: «А это зачем? Оставь, никто не украдет...»
Весь в холодном поту от стыда (мало того, что приперся в незнакомый дом, где тебя приняли по-человечески, так еще обижаешь людей недоверием!), я пристроил «балетку» в угол комнаты, пристроил на вешалку плащ, решив: выйду, прогуляюсь, а когда вернусь, Шота уже появится в квартире, ему я все объясню, он правильно меня поймет...  
Два часа бродил по городу, о котором пел совсем недавно: «Такой лазурный небосвод сияет только над тобой!», – но до небосвода ли было мне, столь глупо попавшему в переплет! Что ж, видать, придется еще одну ночь перекантоваться на вокзальной дубовой скамье, но прежде я обязан, придя с повинной головой, покаяться перед ни о чем не подозревающими сестрами и их братом, да и пожитки свои забрать...    
Полсотни метров оставалось до места моего будущего покаяния, как из-под арки дома по Орджоникидзе, 77 вышли – нет, вырвались стремглав! – Надия и Циури, и с ними Шота, которого я узнал еще издали по недавно увиденной фотографии. На ходу жестикулируя, он что-то горячо и сердито выговаривал сестрам, а те, судя по их виноватому виду, смущенно оправдывались. Тут все трое заметили меня – и картина резко поменялась, став из грозной – радостной. Мы сошлись. Шота крепко меня обнял и тут же отчитал:   
– Ты как себя ведешь, кацо? Пошел открытку опустить – и с концом. Знаешь, как я сестер ругал: человек новый, город ему незнаком, зачем одного отпустили? Мы уже шли в милицию заявлять, что у нас гость пропал...     
Мой жалкий лепет оправданья: извини, недоразумение вышло, адресное бюро виновато, вот бланк, смотри, – Шота слушать не стал, руку мою с бланком отвел, о гостинице даже думать запретил: «Остаешься у меня. Сейчас тут ужинаем, потом едем ко мне в Авлабар, будем пить за здоровье моей жены и дочки, позже в роддом сбегаем...»
Уже в Авлабаре, хорошо за полночь, когда мы прилично нагрузились «кахетинским», Шота сказал, что настало время идти в роддом, до которого, оказывается, рукой подать. Подошли к роддомовской проходной. Шота постучал в затянутое проволочной сеткой окошко, а я, собрав остаток трезвости, спросил, отчего он так уверен, что нам откроют в столь поздний час. «А у нас пропуск есть, – отвечал Шота, вынимая из кармана трехрублевку. – Любую дверь открывает». И верно: одна «трешка» открыла нам ворота роддома, вторая впустила в отделение на третьем этаже, где обретались Лили и Хатуна –жена и дочь молодого папаши. За третий «пропуск» молодой матери разрешили подойти к застекленной двери на лестничную площадку и показать нам дитя. Помню слова Лили, через стекло обращенные ко мне, незванно-нежданному: «Шота вас хотя бы покормил? Вы там, наверное, голодаете? Извините, что так неудобно получилось...»
На другой день утром Шота пошел со мной в адресное бюро, чтобы помочь найти своего тезку и однофамильца. Седовласый, вежливый, с тихим голосом, сотрудник бюро перебрал карточки всех тбилисских Шота Гогуадзе, не считая того, кто стоял со мной рядом, и все они оказались «типичные не те» – или слишком молодые, или чересчур старые, чтобы быть моими сослуживцами. Мне лишь оставалось руками развести: «Как же так? Он ведь говорил, что живет в Тбилиси, у него свой дом, в гости меня звал...» – «А где вы с ним были знакомы? – спросил седовласый. – Ах, на Украине, в армии служили! Так я вам, уважаемый, скажу одну простую вещь: если грузин уезжает на сто километров от Грузии, то всем говорит, что он из Тбилиси. Ваш приятель может жить в каком-нибудь райцентре или в деревне, про которую никто не знает, – а Тбилиси знает весь мир!..»  
Мы вышли на улицу. Шота положил мне руку на плечо: «Видишь, как все хорошо вышло. Не нашел одного друга – нашел другого...»
В один из дней моего нечаянного появления во дворе дома на Гутанской, 17, ко мне подошел незнакомый человек: «Николоз меня зовут. Мы с Шота соседи. Если придешь, а его дома нет, заходи ко мне, отдохни, покушай». Двор был густо населен, квартирки крохотные, убранством небогатые, в нескольких я побывал, приглашенный хозяевами, и везде меня принимали, как гостя, которого ждали, он долго не шел и наконец пришел.
Случай сделал меня невольным свидетелем короткой дворовой перепалки между двумя соседками: не поделили веревку для сушки белья. Во двор вышел муж одной из них, повесил еще одну веревку, и спор утих, не успев разгореться.
По вечерам мужчины усаживались на свежем воздухе за грубо сколоченным дощатым столом, пили вино, благо за ним не надо было бежать в магазин – почти у всех имелось свое, домашнее; играли в нарды, в карты, говорили немного о политике, много и горячо - о футболе. В один из таких вечеров я оказался в их компании. За столом сидел незнакомый мне парень не из «нашего» двора и, как мне показалось, не грузин, хотя по-грузински говорил, словно это его родной язык. «Он русский, – вполголоса ответил на мой вопрос Шота, – звать Анатолий. Родился в Тбилиси, живет на соседней улице. Жалко, ты скоро уедешь, не увидишь, как он классно в футбол играет». Также вполголоса я заметил, что в Грузии, это всем известно, любой мальчишка, едва выбравшись из пеленок, начинает играть в футбол, так с чего бы Анатолию  быть исключением из этого правила? «Он-то как раз исключение, – ответил мой друг, – у него вместо ног протезы. Ему обе ноги трамваем отрезало. Но ты прав, в футбол он играет с тех пор, как выбрался из пеленок»...        
...Тамаз, сотрудник грузинского ИНТИ, куда я был командирован, выполнял поручение своего директора – показать гостю Тбилиси. Мы вышли из здания института на улицу, он поднял руку, остановил такси, открыл дверцу, что-то сказал водителю, выслушал ответ, вынул из кармана трояк, протянул внутрь, захлопнул дверцу, такси отъехало, а мой провожатый тут же руку поднял, голосуя. Весь недоуменье, я спросил:
– Тамаз, зачем ты заплатил водителю, он же нас не взял?    
– А как иначе! Человек ехал в другую сторону, но остановился, чтобы меня выслушать. А мог в это время деньги зарабатывать. О, вот другая машина, в нее сядем.   
Начав с проспекта Руставели, мы проехали через центр города – туда, где крепость Нарикала, где гора Мтацминда с Пантеоном, завернули в Ботанический сад... Меня все приводило в восторг: широкие проспекты и крутые, узкие, мощенные булыжником улочки, архитектура старых зданий. Своих эмоций я не скрывал. Так мы прокатались час, второй. Когда вернулись к зданию института, Тамаз, расплачиваясь, протянул таксисту купюру в 50 рублей – тот замахал руками, замотал головой, заговорил по-грузински горячо, помогая себе жестами. Тамаз рассмеялся, сунул деньги в карман, позвал меня из машины и на ходу объяснил: «Ему понравилось, как ты хорошо говорил о нашем городе, он тебя считает своим гостем, поэтому денег с нас не взял...»
Заканчивалась моя командировочная неделя. Днем я бегал по делам, вечером ехал в Авлабар. Шота приходил с работы, мы с ним шли проведать Лили с Хатуной, которые еще оставались в роддоме. Вернувшись на Гутанскую, Шота ставил на стол бутылку домашнего вина, за которым заранее съездил в свою родную деревню Ланчхути, и мы делились друг с другом историями из армейской жизни, каждый – из своей.
В последний день своей командировки, в самый канун отъезда домой я чуть было все не испортил. Сестры устраивали что-то вроде прощального ужина в мою честь. Понимая, что предстоят серьезные расходы, я решил в них посильно поучаствовать. Зашел в гастроном, купил курицу, конфеты и вино, на рынке набрал зелени и фруктов. С полной сумкой снеди явился на Орджоникидзе, 77, вполне собой довольный. Натия, Циури и Тамрико хлопотали в кухне, чему-то весело смеялись; Шота сидел на диване, листал газету. Я вошел, сестры увидели у меня в руках сумку с провизией, и веселье смолкло. За столом сидели в полном молчании. На мой вопрос – что случилось? – отвечали коротко: ничего не случилось. Не привлекая внимания сестер, Шота шепнул мне: «Выйдем во двор, покурим...» Как только мы оказались во дворе, сказал: «Валера, может быть, там, откуда ты приехал, принято, чтобы гость приносил с собой еду, но у грузин так не делают. Есть на столе курица – вместе едим курицу, будут одни сухари – грызем сухари. Ты нас больше не обижай, кацо...»
Урок я усвоил. Вернувшись в дом, извинился перед сестрами, был прощен, на прощанье – поцелован, и мы с Шота в последний раз отправились к нему на Гутанскую. Вечером другого дня он обещал проводить меня в аэропорт. Спать я лег за полночь – сидел, писал. С утра пораньше, заранее узнавши адрес, поехал на проспект Руставели, зашел в редакцию газеты «Вечерний Тбилиси», положил перед приятной дамой, сотрудницей секретариата, пару страничек, итог моих ночных бдений: рассказ о том, как я по недоразумению попал к незнакомым людям и что из этого вышло. Дама, дочитав до конца, спрашивает:
– Вы хотите видеть этот текст напечатанным – я угадала?
– Угадали, именно этого я хочу.   
– Понимаю ваши чувства, – начала она тоном, каким взрослые объясняют малому ребенку, что ему еще рано мечтать о взрослом велосипеде, – но и вы поймите: читателей ваша заметка не удивит. Все равно, как если бы мы сообщили в газете, что тбилисец Шота Гогуадзе утром встал, почистил зубы, побрился и поехал на работу. Он вас не оставил ночевать на улице, принял, как родного? Но точно так же, поверьте, с вами поступили бы в любом грузинском доме, да хоть бы и в моем...       
Не верить даме у меня не было причин. Оставалось попрощаться и уйти.

ВСЕМ ЕХАТЬ НАДО!
Мне показалось, что светофоры на тбилисских перекрестках – скорее элемент декорации, нежели «оптическое устройство, несущее световую информацию и регулирующее уличное движение транспорта и пешеходов», как сегодня учит нас Wikipedia. Несчетное число раз я наблюдал за тем, как грузины за рулем автомобиля (частного, служебного – неважно) проскакивали перекресток на красный свет, точно так же поступали пешеходы. При этом (внимание!) аварий на дорогах Тбилиси случалось меньше, чем в моем Фрунзе, где в те годы частных автомобилей было считанное число, и они цепенели перед красным сигналом светофора, как кролик перед удавом. Заторы, время от времени возникавшие на дорогах Тбилиси, рассасывались мирно и быстро, без мата и мордобоя (это вам не Москва). Горячие споры между двумя, а то и тремя водилами, с их энергичной жестикуляцией, кого угодно могут ввести в заблуждение: вам кажется, что спорщики вот-вот схватятся за кинжалы, а они всего лишь решают, кому проезжать первому, а кому чуть погодить.           
Картинка из жизни. Высокий, комфортабельный Ikarus, в котором сидят двое туристов и не менее тридцати туристок, важно проплывает по проспекту Руставели. Водитель увлекся разговором с блондинкой на переднем кресле и чуть не проскочил перекресток на красный свет. Визг тормозов, возмущенные выкрики из других машин, чьи владельцы пооткрывали боковые окна и, помогая себе руками, ругают нахала, мешая русские слова с грузинскими:
– Ты что, сдурел?!
– Несется, как ошалелый, светофора не видит!...
– Что вы от него хотите, человек первый раз сел за руль!
Водитель Ikarus’а не выдерживает, тормозит и высовывается наружу, чтобы ответить всем разом:
– Чего раскричались? Никуда я не несусь, нормальную скорость держу. Вам завидно, что у меня в салоне туристки со всего Союза – красавицы, блондинки! А у вас неизвестно кто...
– Как это «неизвестно кто»?
– Нет, вы видали нахала?! Он себя правым считает!
– Да я, может, в больницу спешу, у меня жена беременная!..
Снова водитель Ikarus’а:
– А ну, покажи, где она, твоя беременная? Нет у тебя никакой жены. Кому ты нужен такой! Наверное, старуху везешь, а мне завидуешь и злишься, что не можешь со мной поменяться...
Посмеялись, облегчили души – и разъехались по своим делам.        
Тбилисские автобусы и троллейбусы той поры – отдельная тема. Компостер, талончик, проездной билет – про все эти привычные атрибуты городского пассажирского транспорта приезжему следовало забыть на полный срок пребывания в грузинской столице. Здесь был в законе единственный способ оплаты за проезд – те же советские 5 копеек, только платить их полагалось водителю лично. Нет, не подумайте, общесоюзные талоны и проездные билеты существовали, но никто их покупать не думал, и у компостеров, установленных в салонах, работы не было. Вам как бы говорили: «У нас все просто, дорогой. Войди в автобус с задней двери, двигайся к передней; выходя, положи перед водителем на переднюю панель свои пять копеек, а уж он сам решит, сколько денег после смены сдать в кассу автопарка, а сколько принести в семью...»
Передвигался я по городу реже в метро, чаще – в троллейбусе или в автобусе, но ни контролера, который бы отлавливал «зайцев», ни самих «зайцев» мне встретить так и не довелось.          
И пусть вас не удивляет сцена, мной виденная не раз. Автобус отходит от остановки, тихонько движется к перекрестку, а сзади, взмахивая руками, поспешает женщина: упустила, а ехать надо. Машина плавно притормаживает, останавливается, задняя дверь открывается, женщина догоняет, входит, дверь закрывается – поехали. Не думайте, что водитель сделал это единственно по доброте сердечной. Доброта, конечно, присутствовала, но и 5 копеек лишними не бывают, на дороге не валяются. Во всяком случае, тогда. По крайней мере, в Тбилиси...   

ДЕНЬГИ – ЗЛО, КОГДА ИХ МАЛО ИЛИ НЕТ СОВСЕМ
Через четыре года, выкроив из отпуска неделю, лечу к моим грузинам. Шота встречает меня в аэропорту. Лили с дочерьми (их уже было трое: вслед за Хатуной в положенный срок появились на свет Лела и Маико) гостит у свекрови в деревне Ланчхути, родине моего друга. Каждый вечер перед сном Шота подходил к висевшей на стене фотографии, на которой засняты жена и дочери, и, обращаясь к ним, тихо и горячо говорил по-грузински. Не сразу я догадался спросить, о чем он с ними беседует. Вот его ответ:
– Я им говорю: мои дорогие, любимые, скорее возвращайтесь, я без вас очень скучаю.     
Как-то вечером я заметил (не от большого знать, ума, да и выпито было немало):
– Любой мужчина, а уж грузин – тем более, мечтает о сыне, а у тебя три девочки. Не обидно тебе?
Шота меня отрезвил одной фразой:
– Пускай хоть десять дочек, лишь бы живы были, здоровы и счастливы.

Похоже, я взял слишком серьезный тон. Исправлюсь, расскажу анекдот. Разумеется, грузинский. Они, после еврейских, самые остроумные. «Я так ду-у-умаю», – как говорил великий армянин Фрунзик Мкртчян в великом грузинском фильме «Не горюй!».
Гиви, задрав голову, под окнами роддома, кричит жене, стоящей у раскрытого окна:
– Нани, как твои дела? Ты родила уже?
– Все в порядке, родила, –отвечает Нани.
– Кого? Мальчика?
– Нет...
– А кого?!
Выходим с Шота из дома, идем в баню. Навстречу пожилой дядька. Шота с ним поздоровался, остановился, я же прошел вперед, чтобы не мешать беседе. Догнав меня, мой друг какое-то время шел молча, потом заговорил:
– Он тут недалеко живет, вверх по нашей улице. Недавно из тюрьмы вышел. Раньше на меховой фабрике завскладом работал. Мы с Лили хотели вступить в кооператив на квартиру, нужен был первый взнос – десять тысяч рублей, я к нему домой пришел, попросил взаймы, он говорит: «Деньги у меня есть, я тебе дам, но подожди, пока я соберу миллион рублей. Мечтаю увидеть миллион своими глазами, теперь уже недолго осталось». Потом на фабрику пришла ревизия, вскрыла у него недостачу, его посадили на пять лет, а все, что он насобирал, конфисковали. И знаешь, что он мне сейчас сказал?«Эх, Шота, какой же я был дурак, что не дал тебе тогда десять тысяч! Сейчас бы ты мне их вернул...»       
Через площадь иду к станции метро «26 бакинских комиссаров». Посреди площади стоят и о чем-то громко спорят седой старик и парень лет не старше двадцати. Парень горячится, еще немного – и руки пустит в ход. Обхожу спорщиков стороной и слышу за спиной звук увесистой оплеухи: ну вот, думаю, молодой все-таки не сдержался; оглядываюсь – парень удаляется, прижав ладонь к щеке, а старик что-то гневное выкрикивает ему вслед. Рядом со мной, наблюдая эту сцену, остановился прохожий, у которого я спросил: «За что старик его ударил?» – «Этот молодой неуважительно с ним разговаривал, вот за что», – ответил прохожий...     
...Поездом выбрались на три дня в Ланчхути. Двухэтажный деревянный дом, в котором Шота родился и рос до переезда в Тбилиси, строил еще его дед, сейчас в нем живет мать, 80-летняя калбатоно Бабинэ. Как в любом грузинском деревенском доме, первый этаж служит кухней с большой печью-камином, которую топят дровами; тут же – кладовки со всяким инвентарем, необходимым в крестьянском хозяйстве; второй этаж – спальный, туда не должны проникать запахи готовки и еды. Утром, проснувшись и позавтракав, мы вышли в сад собирать хурму и королек, который та же хурма, только мякоть у него сладкая, не так вяжет, цветом темная, почти коричневая. Урожай в тот год выдался обильный, и мы с Шота неплохо поработали, снимая его. Потом мне вздумалось размяться рубкой дров для камина. Я взял топор, выбрал несколько поленьев покрупнее и на здоровенном пне начал их раскалывать на чурки. Мое  усердие прервала калбатоно Бабинэ: подошла, отняла топор, что-то насмешливое сказала по-грузински. Шота, тут же стоявший, перевел:       
– Моя мама говорит: зачем меня балуешь? Завтра уедешь – кто мне дрова колоть будет? Если ты такой заботливый, оставайся и живи здесь...  
В 1983 году Хатуна, явившаяся на свет в памятный день 15 октября, окончила десятый класс. Собралась поступать в Тбилисский пединститут на факультет русского языка, но  родители не имели денег на «вступительный взнос», и мечту о высшем образовании для старшей дочери им пришлось отложить на неопределенный срок.
Осенью того же 1983 года мы с Заремой поехали в Крым, повидались с родственниками – ее и моими, потом взяли курс на Тбилиси, где нас ждали Гогуадзе.
Кратчайший путь из Крыма в Грузию вел тогда через абхазскую столицу Сухуми. Мы купили билеты на вечерний автобус до Тбилиси, уселись на свои места, время отправления – 20.00, как сказано в расписании. Много мест в автобусе оставались не занятыми, водитель то и дело выбегал на площадь перед автовокзалом, чтобы вернуться с новым пассажиром. Так прошел час, второй, пошел третий. Местный народ, видно, был привычен к здешним порядкам, но все же не выдерживал и время от времени начинал роптать. Водитель имел верное средство для подавления бунта:           
– Если сейчас же не замолчите – всех высажу и уеду в гараж.
И ропот стихал.
Тронулись в 1 час пополуночи. Расстояние до Тбилиси, 440 километров, предстояло покрыть часов за 7-8. Измученные ожиданием пассажиры почти сразу уснули, а ко мне сон не идет. Я уставился в ночное окно, пялюсь на роскошные особняки, стоявшие по обе стороны от шоссе, в нескольких сотнях метров друг от друга. Каждый в два этажа, каждый отделен от проезжей части чугунной литой оградой, с чугунными же воротами, от которых к дому вела широкая аллея с выстроившимися по обеим сторонам электрическими светильниками – их не меньше дюжины, и все включены, ярко освещая территорию перед домом. Свет горел и в первых этажах особняков, чего я, прибывший из мест, где принято экономить электроэнергию, «чтобы не нагорало лишнего», никак не мог понять. Наклоняюсь через проход к соседу-абхазцу, он тоже бодрствует:
– Объясните, уважаемый, к чему такая иллюминация, ведь ночь на дворе. И такие расходы сумасшедшие...
Сосед как будто ждал случая меня, чужака для здешних мест, просветить. Теперь уже он ко мне наклонился и, стараясь не тревожить спящих соседей, зашептал прямо на ухо:  
– Пойми, дорогой, человек купил или построил дом, заплатил пятьсот тысяч рублей, а может, целый миллион, он хочет, чтобы это видели все, кто мимо проезжает. Сам подумай, зачем он будет на электричестве экономить?
– У вас тоже есть такой дом? – невинно интересуюсь, предвидя ответ. И получил его:
– Если бы у меня был такой дом, разве я сейчас ехал бы с тобой в автобусе?..
Оставшиеся километры до Тбилиси я тупо молчал.          
Нам вдвоем с Заремой, хоть и не сразу, все же удалось уговорить Шота и Лили, чтобы привезли в следующем году Хатуну к нам во Фрунзе, где имелся такой же вуз, а мой хороший знакомый обещал «без особых подарков», то бишь, за пару коньяка, помочь с поступлением. Наконец, родительское согласие получено, можно делать следующий шаг.
Прихожу по знакомому адресу в редакцию «Вечернего Тбилиси», кладу перед заведующей отделом писем три машинописные страницы с кратким описанием моей «грузинской эпопеи». Помня, как за 17 лет до этого охладила мой пыл сотрудница секретариата, на сей раз я настроен решительно. Зарисовка появилась в тбилисской «Вечерке» после нашего отъезда из Грузии.

Глава из книги воспоминаний
«Пока быльем не поросло»

(Окончание следует)


Валерий САНДЛЕР

 
Латыш и грузинская фармацевтика

https://lh3.googleusercontent.com/STmwiTtYZus4-4Sm32bHBW1_ErHbkic2gCJEqQ2aHwRWorG4YPJIBhI6iRWryuGae2rdRmiiHJRPZ_jT47CScx01XDzUcnkR5BBmKA-nmN3dKtcYrxfEIlCKFZAzvrxwnYxQEuoKJvFDi2WB2dk4YpyB4_4wgYwh_8Cd3eSCOfVMaM66Td9yxTHzNnw3lP7oVBp1f-Ecu25TTG5qUBhxGyteVGDuMADfUrpAAsVUspGfeH4xFEHj3HIgW6myA0YFhQH1MJkBjYrYP7JfqVEdno8yQjORfLZw3fEJ9a3KnMlG0hSf-VWGJiw8OzyAT_mN6SC4KggstjbNmd6NssmMI4X3yZaGzhDHpOPawWpa8NAGuEth7AVmkceLFXI3F5uIy3N1teW1C-4S-CVku7xtpy84YNnL0E2cw-cpHJcSLxJdgvoti7IlAA4UGlcfaWFX35udUAnTcBXhqRyBgNLZ6JKvXDkILNl7m_JpKwgqbaA7KemBGQ5LACkINd0tQss1nq9Vo_cJ59FLyQSVQnWQZER5ge6dNbF0l0j57B45SZ0EancntLpZPMR_9dNPqw7XWGLZ=w125-h124-no

На рубеже XIX-XX веков в Грузию из Латвии по приглашению, по направлению или волей судьбы прибывали деятели науки, культуры, военного дела и просто люди, гонимые тяготами жизни.
Полюбив эту страну, ее гостеприимный талантливый народ, красоту природы, они принимали ее культуру, традиции и оставались здесь либо на долгие годы, либо навсегда, внося свой вклад в развитие Грузии.
Я не знаю, совпадение это или закономерность, но именно в фармацевтике Грузии граждане Латвии оставили достаточно большой след.
В 1877-78 гг. во время русско-турецкой войны на Кавказ в качестве фармацевта после окончания Юрьевского университета (ныне Тартусский) прибыл Эдуард Карлович Вольдейт. Он поселился в Грузии, женился на грузинке знатного рода, у них было 12 детей, среди них были врачи, фармацевты, композиторы, архитекторы, инженеры.
Один из сыновей Евгений Вольдейт был врачом-фармацевтом, Николай стал популярным врачом в Телави, пациенты любили его и называли просто – доктор Коля.
В начале XX века в Грузии обосновались братья Земмель (Зиемелис) – Оскар и Евгений. Оскар владел заводом безалкогольных напитков, а Евгений имел в Грузии несколько аптек, однако наибольшей популярностью пользовалась аптека в центре Тифлиса, а это  место, где она находилась, до сих пор по привычке называют «Земмеля».
Интересно сложилась в Грузии судьба у братьев Купцис – Ивана (Яниса) и Роберта.
Янис Купцис в 1901 году окончил Юрьевский университет, получил звание магистра фармации и сразу был направлен в Грузию.
Роберт Купцис окончил Тартусский и Казанский университеты и в 1908 году вместе с молодой женой переехал в Грузию.
Оба брата занимались исследованием минеральных вод Кавказа.
Первую книгу о Боржоми еще в 1913 году выпустил Янис Купцис. Роберт издал книгу о Боржоми в 1925 году, опираясь и на данные, полученные братом, и на новые исследования.
В 1923 году Янис Купцис после двадцати двух лет покидает Грузию, возвращается в Латвию и занимается там изучением минеральных вод и лечебных грязей Латвии.
А Роберт Купцис остался навсегда в Грузии. Он написал более 80 научных трудов, книг, статей, докладов, открыл 800 новых источников. Получил научную степень без защиты диссертации только по своим трудам.
Он первым исследовал радиоактивность радона в Цхалтубо, а его метод анализа крови вошел в учебник судебно-медицинской экспертизы. Была открыта научная лаборатория по исследованию анализов минеральных вод и другого рода анализов, которую Роберт Купцис возглавлял долгие годы. На стене здания находится мемориальная доска, установленная Грузинским латышским обществом «AVE SOL» (ул. Зураба Чавчавадзе, 10).
В 1924 году в Грузию прибывает латышский магистр фармации Эдуард Яковлевич Аболь (Эдуардс Аболс).
Эдуард Аболь родился 29 февраля 1868 года близ местечка Вайтаки Курляндской губернии Латвии, в семье арендаторов земли, успешно ведущих свое хозяйство.
Мальчик был крещен в евангелическо-лютеранском приходе (Нейгаузен). Крещение провел и удостоверил церковной печатью пастор фон Гавель.
В семье отец говорил с детьми по-латышски, а мать – по-немецки (она была из прибалтийских немцев).
Отец был довольно образованный человек и хороший мастеровой. Он постоянно что-то мастерил, но больше всего любил рассказывать и слушать от других захватывающие истории и легенды.
С семи лет Эдуард посещал народную волостную школу, затем духовно-приходскую, которую организовал пастор фон Гавель, где занятия шли на немецком и латышском языках, а также преподавали латынь и русский язык.
В тринадцать он поступил в старший класс Айпутского уездного училища, окончив его первым учеником.
Летом на каникулы приезжал сын зажиточного хуторянина гимназист Зилитс. Он любил прихвастнуть своими знаниями, говорил о том, что в гимназии он изучает греческий язык и уже знает кое-что о древнегреческом философе Сократе.
И только один мальчик слушал его как завороженный – это был Эдуард Аболь. Он попросил гимназиста позаниматься с ним, и все лето они штудировали алгебру, геометрию, греческий и русский языки.
Эдуард твердо решил, что он должен поступить в Либавскую (г.Лиепая) гимназию, чтобы узнать как можно больше о Сократе и заговорить на его языке. Однако родители приняли решение отправить его на работу подручным в аптеку г. Рязани.
На столе лежали дорожные деньги и узелок с вещами. Это был 1884 год. Начало его работы в аптеке. При 14-часовом рабочем дне и периодических ночных дежурствах Эдуард самостоятельно начал готовиться к экзамену за IV класс гимназии и был зачислен учеником аптекаря, а затем сдал экзамены в Московский императорский университет на аптекарского помощника. В 1888 году с отличием оканчивает университет и начинает служить в частных аптеках Москвы – Лубянской, Москворецкой и в Нижнем Новгороде. В 1890 году он поступил в крупнейшую аптеку Феррейна в Москве.
При одном свободном от работы дне в неделю на правах вольного слушателя окончил провизорские курсы.
В 1892 году после участия в забастовке служащих против тяжелейших условий труда и быта, вынужден был оставить работу и поклялся больше никогда не служить в аптеке.
Во время эпидемии холеры был дезинфектором, в том же 1892 году выдержал экзамен на провизора.  
Перебиваясь случайными заработками, снова начал готовиться к поступлению в 1896 году в Московский университет на медицинский факультет по специальности – фармацевтика. Защитил диссертацию в 1899 году и был утвержден в степени магистра фармации, что подтверждено дипломом.
В том же 1899  году поступает на фармацевтический факультет Казанского ветеринарного института, по окончании которого в 1902 году получает звание приват-доцента фармации.
Однако желая приобрести как можно больше знаний, и чтобы не было никаких упущений в обучении, Аболь сдает экзамены за полный курс при VIII Московской гимназии и вновь становится студентом Московского университета физико-математического факультета по специальности физико-химика-органика, получая повышенную стипендию профессора Расцветова.
Параллельно с дозволения государыни Марии Федоровны Эдуард Аболь был допущен к безвозмездному преподаванию физики в детском приюте.
В 1915 году с дипломом I степени оканчивает физмат и преподает в различных учебных заведениях Москвы.
Семейное положение: от первой жены Елизаветы родилась дочь Евгения.  
После смерти жены он женится на Эмме Мукке. Дача ее семьи и сейчас находится в целости и сохранности в Юрмале, ст. Булдури, где живут потомки семьи Мукке. Вместе со второй женой и маленькой дочкой Евгенией Эдуард Аболь проживает в Москве, а лето они проводят в Латвии. В Риге живут на улице Авоту, а на дачу ездят в Юрмалу.
Дочь избрала специальность филолога. В Москве она познакомилась с грузинским архитектором Александром Читадзе (Читаев), вышла за него замуж и переехала с мужем в Грузию.
У них родилась дочь, названная также Евгенией, прекрасная пианистка. Она вышла  замуж за театрального художника Алексея Чедия и у них родился сын Алексей.
Со своей женой Эммой Аболь не раз приезжал к дочке в Грузию, а 1924 году в Москве подал в отставку и окончательно переехал к дочке и внучке, купив дом в Тифлисе по улице Тархнишвили.
Согласно протоколу № 8 от 26 июня 1924 года заседания Совета Тифлисского государственного университета, академиком Иване Джавахишвили Эдуард Аболь был приглашен на должность заведующего кафедрой и доцентом химико-фармацевтического отделения кафедры лекарственных растений, а затем институт выделился в самостоятельный ВУЗ и Аболь стал заведующим кафедры фармакогнозии, которую он же и основал.
А в 1932 году и до конца жизни (а умер он на 92-м году жизни) руководил также отделением фармако-ботаники научно-исследовательского института фармакохимии. Впоследствии институт был назван именем академика Иовела Кутателадзе.   
Отделение, в которое был приглашен Эдуард Аболь зав.кафедрой, занималось исследованием флоры Грузии: организовывались экспедиции, сбор растений из различных регионов Грузии, проводились химические анализы и изготовлялось сырье для лечебных препаратов. Создавались гербарии, а впоследствии при институте появился Музей гербария.
Увлечение философией привело его снова к учебе. Будучи беспартийным, на 66-м году жизни Эдуард Аболь поступает в Институт марксизма-ленинизма на вечерний факультет и оканчивает его в 1936 году, конечно же, с отличием.
Он делегируется на различные научные конференции, выступает с докладами, которые публикуются в научных журналах.
Его труды касаются фитохимического и микроскопического анализов лечебно-лекарственного сырья.
Он преподавал фармацевтику, особое внимание уделял фармакогнозии, преподавал также химию, физику, природоведение, написал более 70 научных трудов (книги, статьи, доклады), был членом коллегии пяти журналов фармацевтического профиля.
Эдуард Аболь провел в качестве председателя 12 сессий государственных экзаменов по фармацевтическим вузам.
Многие из его студентов стали известными учеными, доцентами, профессорами.
Одна из его лучших студенток профессор Лина Эристави в своей книги «Фармакогнозия» писала о своем учителе как о высокообразованном, интеллигентном и утонченном человеке: «Достаточно было увидеть его лишь раз и вы бы уже его не забыли».
В 1935 году Э.Аболю была присуждена степень доктора биологических наук Грузии Президиумом Верховного Совета Грузинской ССР.  
Во время Второй мировой войны прикреплен к военной лаборатории противохимической обороны и награжден медалями «За доблестный труд в ВОВ» и «За победу в ВОВ».
Ну, а если говорить о прошлых наградах, то это три почетных грамоты императора Николая II в 1907, 1912 и 1915 гг.
В 1911 г. – орден Св.Анны III степени, в 1913 г. – медаль в память 300-летия дома Романовых, в 1914 г. – орден Св.Станислава II степени.
Магистр фармации, доктор биологических наук, профессор, заслуженный деятель наук Грузии Эдуард Аболь знал 11 языков, интересовался искусством, философией, играл в шахматы, играл на фортепияно, писал стихи и обладал большим чувством юмора.
Его жизнь, трудолюбие, жажда знаний и тот след научной деятельности, который он оставил потомкам, являются примером человека с большой буквы.
Все материалы исследования – это совместный труд латышского общества «AVE SOL», Посольства Латвии в Грузии во главе с Чрезвычайным и Полномочным послом Элитой Гавеле; научно-исследовательского института фармакохимии им. И.Кутателадзе во главе с директором, доктором фармацевтических наук, профессором Наной Горгаслидзе, академика Этери Кемертелидзе, проработавшей вместе с латышским ученым 13 лет. И, конечно же, бесценна память потомков Аболя – семьи правнука, профессора истории Алексея Чедия.
Именно благодаря такому альянсу стало возможным триумфальное завершение проекта. 9 декабря 2015 года в Посольстве Латвии в Грузии была проведена презентация исследований жизнедеятельности замечательного латышского фармацевта с выставкой личных вещей, фотоальбомов, архивных и семейных документов, с докладом и воспоминаниями. А 29 февраля 2016 года на территории Института им. И.Кутателадзе, в аллее фармацевтов была открыта звезда памяти Эдуарда Аболя (Аболса).


Нонна ГАБИЛАЯ

 
БЕССМЕРТИЕ ВЕЛИКОГО ПОЭТА

https://lh3.googleusercontent.com/aeKPI80Hi5Dd1Xf8BBqYAHjvHFSZvtTaKK7ZyjV65W_ElDe04v8ZrbPge68eBksbN0HaWVc7FRePOTRlhCt30IwP9twRoq5ctmSUdEMYTd2zOGuKGJATI_-3cyjsS6Bc19HmaD2d_xPOGIKVn44AhDXeoUD7MGqYdvfL6J-adGfIFvFKDfklwxBeZseVGlKiKPb9obak-EjrIFSXAdFuXbzvYGEBlDCyYFHethjZX4n5E-4gcdwCnXm2d7OH8OPtyRFGqVn2ff5XWwbU_KhD8RgxTAnSwuA0OkeuRhKCZ9NPKeqf0k3uw-KZ35EJW9l6tvFkIYQXP_8PFKtHqLLHr2YHQpzp4-bfKLJ2rsdmSFlgxESYTXHS5-mBUuBc7q-J8uELWd3Co53_qlnyqSJIb2xGzBP-pRsdGfCVFPioDt0ymVjSBVB0NHHgLF461enHACkFThProeVhlHcyzGvQSsoPliLEvAWtAPqZXP6PkpChAGxjrWhYXHTd_ezSRLmYLz_67hcWFM_S7CbZQeCjraIbpZq_NHli7Sty5Y0BvR0_0hKXMpmINWeOGPLTxkarFaKI=s125-no

К 175-летию со дня рождения и 100-летию со дня смерти Акакия Церетели
Ни один грузинский поэт после Шота Руставели не удостаивался такой любви и всеобщего признания, как Акакий Церетели.
В его творчестве с начала же проявились душевные устремления и своеобычие грузинской нации. По словам Ильи Чавчавадзе, Акакий был наделен «счастливым талантом». Духовный отец народа и провидец, Илья писал об Акакии: «служение и лепту его грузин сохранит в своем сердце навсегда», «его прекрасные стихи не раз усладят слух и чувства народа, и не раз призовут к беззаветному служению отчизне».
По словам Галактиона Табидзе, «много поэтов дал Грузии девятнадцатый век, но подобного Акакию, который выразил бы себя и свое время так полно, в поэзии нет никого... У него не встречается фальшивых нот, он поэт живого чувства». По мысли Галактиона, Акакий для грузина не просто поэт. Он больше, чем кто-либо выражает характер грузинского человека. Сама личность его – как сколок судьбы грузин.  
Акакий родился 21 июня 1840 года в Верхней Имерети, в селе Схвитори, что близ Сачхере. Отец его, князь Ростом Церетели, отличался живым умом, юмором, был остер на язык, власти ему многое прощали, уважая его за правдивость и прямоту. Мать, Экатэринэ, внучка Соломона I, дочь Иванэ Абашели, осиротев, воспитывалась в семье последнего владетельного князя Гурии, Левана Гуриэли. Она выделялась своей начитанностью, была искусной рукодельницей и вместе с тем – хорошей воспитательницей.
По старинному обычаю, Акакий с младенчества до шести лет рос в семье кормилицы вместе со своим молочным братом в селении Саванэ. Начальным образованием его занималась мать. Восьми лет его отдали в Кутаисскую гимназию. Здесь он подружился с преподавателем математики, поляком Родзевичем, от которого впервые услышал историю Конрада Валленрода и настолько вдохновился пафосом поэмы Адама Мицкевича и его героем, что решил подобно ему стать полководцем и освободителем родины. Вдохновленный этой идеей, юноша, не окончив гимназии, поехал в Петербург, чтобы поступить там в военное училище. К счастью, приехав туда, он попал в общество студентов-грузин, которым удалось отговорить его от этой затеи, и вместо военного училища он поступил на факультет востоковедения Петербургского университета.
Петербургский период оказался весьма плодотворным для Акакия и значительным для формирования его гражданского самосознания. Он сдал все экзамены раньше положенного срока и представил интересную дипломную работу, которая получила всеобщее одобрение, но поскольку гимназия была им не окончена, диплом ему выдать не смогли. Он подумывал о продолжении учебы за границей, но неожиданно для самого себя женился в Москве на Наталии Базилевской и вернулся на родину.
Как в творчестве, так и по своему образу жизни Акакий был свободным поэтом. Официально он нигде никогда не служил. Возможности своего блестящего таланта он полностью посвятил служению родине.
Вскоре по возвращении он становится активным автором журнала «Цискари». Участвует в начатой Ильей Чавчавадзе полемике по вопросу «отцов и детей». В первой же своей статье он поддерживает Илью. Позднее Нико Николадзе приглашает его к сотрудничеству в газете «Дроэба». Он становится желанным автором всех выходивших в Тбилиси журналов и газет – «Кребули», «Джеджили», «Квали», чавчавадзевской «Иверии», куда Илья в известном письме пригласил его к сотрудничеству.
В 1897 году Акакий основывает собственный журнал «Помесячный сборник Акакия» („?????? ?????? ???????“), который издавался три года. Большое место на его страницах уделялось публикации образцов грузинского народного устного творчества.
В 1907 году Акакий издает сатирико-юмористический журнал «Хумара» («Шут»). С первого же номера журнал был запрещен, а его редактора приглашают провести ночь в тюрьме. Однако он не унимается, и в том же году издает по два номера сатирико-юмористических журналов – «Охунджи» («Шутник») и „?????“ («Оса»), которых очень скоро постигла судьба «Хумары».
Трудно переоценить роль Акакия в развитии грузинского театра. В конце 60-х годов он вместе с Рафиэлом Эристави, а потом и с педагогом Мосидзе создает группу любителей сцены и осуществляет несколько постановок. А к концу 1870-х годов Акакий выступает инициатором восстановления профессионального драматического театра. В 1881 году по просьбе Ильи Акакий в течение года занимает пост директора и художественного руководителя театра. Стараниями Акакия театр получает здание и регулярно дает спектакли. В 1903 году театр обращается к Акакию с просьбой снова возглавить работу. Поэт с воодушевлением встречает это предложение и снова целый сезон руководит театром. В том сезоне зрителю были показаны «Гамлет», «Отелло» и «Укрощение строптивой» В.Шекспира, «Доктор Штокман» Г.Ибсена, «Измена» А.Сумбатова-Южина, «Родина» Д.Эристави, «Патара Кахи» («Маленький кахетинец») А.Церетели... Этот репертуар украсил бы театральную сцену любой передовой страны. Акакий очень помогал театру и своей драматургией, благодаря которой репертуар обогащался новыми пьесами.
Пожалуй, не осталось ни одного значительного национального начинания, в котором бы Акакий не принимал действенного участия, будь то «Общество распространения грамотности среди грузин», или установление текста «Вепхисткаосани», подготовка его к изданию, или что-либо другое – все входило в сферу его плодотворной и неустанной деятельности.     
Он обошел и объездил всю Грузию, и всюду народ встречал его с любовью и почетом. Илья Чавчавадзе писал по этому поводу, что «счастлив... Акакий, потому что плоды его заслуг перед родиной он видит воочию, своими глазами, куда бы он не пошел, повсюду его встречают любовь и уважение грузин».                  
Акакий Церетели скончался семидесяти пяти лет от роду 26 января 1915 года, в расцвете своей славы и всенародной любви и почтения. В 1859 году в мартовском номере «Цискари» впервые появилось его стихотворение рядом со стихотворением Ильи Чавчавадзе, и народ навсегда связал эти два имени. Акакия похоронили на Мтацминда рядом с Ильей.
По разносторонности творчества Акакий Церетели настоящий шестидесятник. Блистательный поэт-лирик, драматург, прозаик, автор литературно-критических и публицистических статей – литературное творчество Акакия охватывало почти все жанры. Но прежде всего он был несравненный поэт-лирик. Для него поэзия – небесный дар, ниспосланный Богом. И этого дара удостаиваются лишь избранные. Однако этот дар вовсе не обеспечивает личного счастья поэту. Напротив, с того дня как человек почувствует божественную силу поэзии, «спокойствие для него кончается», повсюду с ним одиночество и бесприютность.

Чувствую всюду вражду,
Отгорела дружба
С той поры, как ты
Стала гостить у меня, Муза... –

читаем в его стихах (перевод подстрочный).

Понимание творчества как судьбы, по замечанию Галактиона, свидетельствует о глубокой современности мировоззрения Акакия. Поэт считает, что в основе таланта лежит божественная любовь, заставляющая забыть все испытания и тяготы жизни и возносить хвалу Господу.
Миссию поэта он считал божественной.
«Мне думается, – писал он, – в мир явлен я для того, ради чего Спаситель страдал на кресте». Это было кредо Акакия как человека и как творца.
Сила неисчерпаемой христианской любви – основа его кредо (И.Эвгенидзе).
По мысли Акакия, творец отличается от обычного человека, ведь он посредник между небом и землей, он принадлежит и небу, и земле. И не должно удивляться его мудрости, как и его, порой, быть может, безрассудству, ибо властитель его мыслей и чувств «некто другой».
В то же время Акакий считает себя «трубой обстоятельств», служащей правде. Сила поэзии в искренности и непосредственности. Поэт идет своим путем, гармоничное звучание струн чонгури сопровождает его, и не устрашит его даже побивание камнями.
Поэзия должна подавать надежду угнетенному и стрелой пронзать сердце угнетателя.
Патриотизм, национально-освободительная идея – основа основ творчества Акакия. Но патриотическое чувство его благородно, так как оно подразумевает уважение к другим народам. Для него весь мир – иконостас, но у него своя единственная икона – его родина («Перед образом»).
В отличие от лирики И.Чавчавадзе, где господствует идея родины, лирика Акакия насыщена конкретными эмоциональными картинами. Родина у Акакия это страна, где «небо-бирюза, земля-изумруд», это обманутая врагом возлюбленная, это больной, который «не умер, просто спит и вновь проснется», вечная возлюбленная – Нэстан, которая таится в плену каджей (злых духов) и ждет избавителя, это Амирани, цепью прикованный к Кавказскому хребту, но придет время и герой разорвет все цепи и оковы.
Патриотическая лирика А.Церетели сильна и тем, что он не проповедует, а ведет спор, в течение которого осуждает тех, кто забывает свой долг перед родиной, обличает тех, кто ни дома, ни на чужбине не годится, кто родного языка не знает, а за иностранный цепляется, кто родной матери, больной, стыдится, а перед мачехой-чужестранкой шею гнет.
Большинство стихотворений наряду с патриотической направленностью отличается политической прозорливостью, остротой и бескомпромиссностью («Новое право», «Заботникам», «Наш Михака», «Звон», «Ура депутатам», «Жених по принуждению» и другие).
С национальной позиции рассматривает поэт и социальную тему.
Вскормленный грузинской крестьянкой, он с раннего детства проникся любовью и сочувствием к трудовому человеку. Эти чувства проходят через все его творчество. Свободный труд в свободной стране – вот один из его идеалов, он выступает против всей системы самодержавия. Однако в его борьбе веет национально-освободительный дух. По неколебимому убеждению Акакия, подлинное социальное равенство и личная свобода возможны лишь в свободной стране.
Акакий не раз говорил, что он не столько заботится о художественной стороне своих произведений, сколько старается показать в своей поэзии боль родины, заботы народа, и если он и создал что-то примечательное с точки зрения искусства, так это получилось независимо от него самого.
В этих словах проявляется скромность, обычно присущая великим художникам, ведь его талант, по высказыванию Галактиона, «смог объять вечное и бессмертное». И в то же время эти его слова объясняют характер очень многих его стихотворений. Большое место в лирике Акакия занимает тема грузинского быта XIX века. По художественной силе описания этого быта с Акакием не сравнится ни один грузинский поэт. Наделенный необыкновенным чувством современности, он стоял на высоте своего времени и отображал явления и быт своей эпохи, но, воскрешая прошлое, он рассматривал его с позиции, стоящей выше локального времени, вневременной, и произведения его преодолевали временной рубеж. Тут уместно вспомнить справедливое замечание Гегеля: «Если изображенный художником материал не имеет никакой связи с настоящим, с современной жизнью, тогда он уже не наш, прошлое собственного народа должно находиться в тесной связи с сегодняшним его положением, с его жизнью и существованием». Если о ком-либо из грузинских поэтов можно сказать, что он современен по своему мышлению и чувствам, то в первую очередь это относится к А.Церетели.          
Духом современности пронизаны исторические произведения Акакия. Стремясь пробудить в читателях патриотические чувства, он и в лирике нередко обращался к исторической тематике, а в его эпических произведениях прошлое Грузии занимает особое место. Можно смело сказать, что А.Церетели поставил прошлое на службу не только настоящему, но и будущему. История приобрела силу примера и стимула, и поэт специально отбирал из прошлого соответствующий материал и соответствующих героев. Из произведений такого характера выделяются поэмы «Торнике Эристави», «Натэла», повесть «Баши-Ачуки», драмы «Патара Кахи» (так народ прозвал царя Ираклия, отличавшегося отвагой, мужеством и невысоким ростом), «Коварная Тамар» и др. Наряду с героями Акакий изображал и тех, кто шел на измену, совершал недостойные поступки, снимая с себя моральную ответственность и объясняя все это тяжелым временем и т.п. В произведениях на историческую тему Акакий прибегает к простым народным формам, благодаря чему ему удается максимально приблизить к современникам события прошлого и его героев.  
Предметом постоянного интереса Акакия была проблема воспитания молодого поколения. Из произведений на эту тему нельзя не назвать повесть «Маленький Тариэл» и замечательную «Историю моей жизни» („???? ?????????????“), но особого внимания заслуживает поэма «Воспитатель» („?????????“). В ней автор с присущей ему живостью и красочной образностью рассматривает проблему – что является главным, определяющим в становлении личности: воспитание или иные факторы.
В грузинском обществе конца XIX столетия именно тогда и появилась поэма, – на этот счет существовали два исключающих друг друга мнения. Одно, идущее из давнего прошлого и сформировавшееся в теорию в XVIII веке, согласно которой единственным решающим фактором являлось воспитание, и второе, оформившееся в теорию в XIX веке: все дело в наследственности, человеческую личность формируют врожденные, присущие ему свойства и качества. Не суть важно, знал ли А.Церетели эти теории. Важно то, что он пишет в своей поэме: «Однако что может сделать только лишь обучение (тренировка), если и природа (натура) не поможет». Иначе говоря, для достижения желаемого результата необходимо объединение, комплекс обоих факторов. Все это поэт показал на примере Сафар-бега. Таким образом, благодаря своей поэтической интуиции, Акакий выдвинул идею, которую, независимо от него, уже в XX веке немецкий ученый, психолог Вильям Штерн сформулировал в теорию конвергенции.   
Упомянутая выше «История моей жизни» А.Церетели безусловно выделяется среди автобиографических произведений грузинской художественной прозы XIX века. Повествование ведется легко, в непринужденной манере с присущим Акакию юмором. Привлекательны портреты его друзей и единомышленников, грузинских писателей и общественных деятелей. Проблемы, затронутые писателем в этом произведении, не теряют своей актуальности даже по сей день.
Как уже отмечалось выше, Акакий – автор интересных литературно-критических и литературоведческих статей. В одной из них (1865 г.) Акакий ставит Илью рядом с Николозом Бараташвили. Это было ново, но время подтвердило его взгляд.
На протяжении всей жизни его интересовали сюжет и проблематика руставелевского «Вепхисткаосани». Вопрос оригинальности сюжета поэмы стал темой его дипломной работы. А в 80-х годах он прочел три лекции о «Вепхисткаосани», в которых он, стремясь показать, что характеры героев поэмы воссоздают нрав и характер представителей различных исторических провинций Грузии, подчеркивает их единство и взаимоподдержку. Эти лекции возбудили серьезную полемику Акакия и Ильи.
Акакий оставил богатое и интересное публицистическое наследие. В этих работах он затрагивает насущные вопросы грузинской действительности. Акакий неустанно служил родному народу и отчизне. Своим многогранным, богатым, неувядаемым творчеством, всей своей деятельностью Акакий Церетели не только заслужил всенародную любовь, но и обессмертил свое имя.


Ладо МИНАШВИЛИ

 
НАУЧНАЯ ОДИССЕЯ ЭМЕРИТУСА АРЧИЛУСА

https://lh3.googleusercontent.com/NK2Ij71Bfl_gzwr_FN9Yr9dJKMkcOu6mIRlIPF7JTFdLsR2A8TJbItQpstL1qctYG2JHbBqp-W8pAL4tXjN-nxloUhIhamjPcHDPmEa0JDvnJzTXFfMnoBfCLbDo_XpNHUpCmsnxytua_dydvEI7xcV4Rzr1g_2VqykrwN4NGPuqt-TRMG9qFIA6yzHFMOE0YSucDuRsRCRe5uh1wDyYJeypQxXq10wIP4jIXcQ3V2f0enepX8ljWqlbd1xmUETEsvr8_8bQ_LobvyYssfYqX7cTSmyaM1I6_lqn-sQksWzN4jau8Ql3j26lvsWb3XsA9nH31WprEwzIXmflAXhe6Z-A4ChyXagPjIRCzeUr7U0t1jNCkYVGl2FsIU50sCh0YrMP9Csm_AKEd00GMaZcxRosbaMDYXnwouQe8ggG-_6WutbkrEBAgm8OseymNbDG8XFNIH8yfu1IsjeI3Q1RB0w3CCJz7BXtuNMlSAhyrB8Epbe4la8KbMHC_IoNeiUT2lQg2bHyCrZP6tz-EBq2k_R4V_6RERMbUJqXWcE4xrMOuen3bazavc6_bybxu_CqRhtU=w125-h77-no

Долгая жизнь Арчила Иосифовича Бетанели, посвященная науке, уместилась между двумя вынесенными  в заголовок словами – «эмеритус» и «Арчилус». Послужной список выдающегося грузинского ученого выглядит более чем внушительно: доктор технических наук, заслуженный деятель наук, почетный академик инженерной академии Грузии, академик Российской академии космонавтики им. К.Циолковского. Занимал должность директора Проектно-технологического и научно-исследовательского Института машиностроения и электротехники Министерства станкоинструментальной промышленности СССР;  был организатором и первым директором Научно-исследовательского института Министерства оборонной промышленности СССР. Являлся  председателем научно-технического совета Министерства высшего и специального среднего образования Грузии, возглавлял кафедру самолетостроения ГПИ. Читал до 80-летнего возраста лекции по предметам «Введение в специальность самолетостроения» (учебник профессора Бетанели по этой дисциплине издан на грузинском языке), «Проектирование цехов авиационных заводов», а также курс культурологии для студентов юридического факультета. В настоящее время – почетный консультант (вот мы и добрались до звания «эмеритус») Авиационного университета Грузии, консультант службы главного конструктора Тбилисского объединения «Тбилавиамшени». Награжден орденом Чести Грузии и медалями им. Ю.Гагарина, К.Циолковского, С.Королева, М.Келдыша, М.Янгеля.
Латинская стилизация имени профессора Бетанели появилась в годы его юности. Так назвал студента-практиканта его первый наставник, эвакуированный в Тбилиси на 31-й завод московский специалист Борис Романович Краславский, преподававший по совместительству в авиационном техникуме. Под его руководством Бетанели написал дипломную работу, посвященную совершенствованию пневматической системы высотного истребителя. В дальнейшем Арчилус оправдал большие надежды учителя. Главным направлением научных исследований ученого стала методология оптимизации проектирования и производства летательных аппаратов.
Конец прошлого года у профессора был насыщен памятными событиями. Родные, коллеги, многочисленные ученики – считай весь научно-преподавательский состав Авиационного университета Грузии и специалисты «Тбилавиамшени» – торжественно отметили 90-летие ученого. В семейном кругу отпраздновали еще одну памятную дату – 60 лет со дня свадьбы Арчила Иосифовича и Инессы Георгиевны Абесадзе.

УЧЕНИКИ И НАСТАВНИКИ
– Вы пятнадцать лет возглавляли кафедру самолетостроения ГПИ. Многие ваши ученики разъехались по миру, откуда пришли поздравления?
– Из России, США, ФРГ. Бывший студент Гела Буачидзе, организовавший в Москве элитное предприятие, вместе с товарищами преподнес на юбилей мой портрет, написанный маслом художником Рамазом Чанкотадзе, – это был неожиданный и приятный сюрприз. Я благодарен всем, кто меня вспомнил, список длинный, трудно всех перечислить. Как не гордиться, что бывшие ученики прекрасно зарекомендовали себя в знаменитых фирмах. В частности, Илья Артемидзе трудится в США под руководством всемирно известного конструктора космических аппаратов Берта Рутана. Давид Метревели является  одним из ведущих инженеров-конструкторов фирмы «Боинг». Некоторое время Давид был ведущим специалистом Израильского космического центра. После трагедии 11 сентября Метревели модернизировал лифт вертикального взлета и посадки, приспособив его  для эвакуации людей из небоскребов. Леван Табидзе занимается модернизацией самолетов в американской военно-промышленной компании Northrop Grumman Corporation, работающей в области электроники и информационных технологий, авиакосмической отрасли, судостроении.
– Статус эмеритуса  позволяет работать консультантом, кроме того, вы являетесь редактором сборника международного научного журнала «Воздушный транспорт». Одну из статей посвятили военной истории Тбилисского самолетостроительного  завода – ныне «Тбилавиамшени» и своему первому наставнику.
– До сих пор в памяти свежи воспоминания военных лет. Я пришел на Тбилисский авиационный завод в 1943 году. Работали в три смены, меня поразил энтузиазм коллектива, бесперебойно снабжавшего в первые годы войны фронт истребителями ЛаГГ-3. Два первых слога аббревиатуры – фамилии конструкторов – Лавочкин, Горбунов, а вторая буква «Г» – некто Гудков, занимавший командный пост в Комиссариате авиационной промышленности. В начале войны ЛаГГ-3 был единственным фронтовым истребителем. Хотя корпус был деревянный, и только спинка сидения пилота была бронированной, это была хорошая боевая машина – легкая, способная совершать маневры. Краславский, увидев, что я буквально болен самолетами, стал руководить моей работой. Надо сказать, что эвакуированные в Тбилиси специалисты заложили твердую основу для развития в Грузии самолетостроения. Нельзя не вспомнить в этой связи конструктора Наморадзе и инженера-испытателя Козельского, который вместе с летчиками участвовал в испытании новых самолетов.
– Как вы оцениваете деятельность «Тбилавиамшени» в настоящее время?
– Можно только гордиться, что наша авиапромышленность в столь сложный период осталась на плаву. Это особенно приятно, учитывая, что генеральный директор, доктор академических наук Нодар Беридзе и большинство специалистов объединения, – мои ученики. Как видите, не все разъехались! Конечно, имеются на производстве свои проблемы, в первую очередь, с доставкой оборудования. Раньше в Тбилиси проводилась сборка корпусов, тогда как моторы и электрооборудование доставлялись из других городов. В настоящее время подобная система обходится слишком дорого. Кроме того, техника движется вперед семимильными шагами, приходится постоянно совершенствовать производство, а это возможно только при самой высокой квалификации обслуживающего персонала – от техника до пилотов.
– Как Авиационный университет  Грузии справляется со столь высокими задачами?
– С полной уверенностью утверждаю, что вуз  готовит отличные кадры.
– Расскажите об истории создания университета.  
– Много лет назад на юбилейных торжествах Киевского института гражданской авиации нам, членам грузинской делегации, представили земляка – одного из лучших студентов вуза. Так я познакомился с Серго Тепнадзе и пригласил его к нам на кафедру. После окончания вуза молодой специалист несколько лет прослужил летчиком в отряде Гражданской авиации Грузии. Затем по моему совету он стал  аспирантом Московского института гражданской авиации. Все эти годы мы часто встречались и неоднократно обсуждали актуальную проблему подготовки пилотов непосредственно в Грузии. Идею создать институт на базе нашей кафедры всемерно поддержали тогдашний ректор ГПИ профессор Гоча Чоговадзе и заслуженный летчик, возглавлявший Управление гражданской авиации Грузии Демур Леладзе. Обосновав планы, инициаторы стали добиваться решения проблемы на правительственном уровне. Уже на подготовительном этапе Серго Тепнадзе проявил свои незаурядные организаторские способности. Символично, что документы о создании авиационного института были подписаны тогдашним  руководителем республики в самолете – на высоте 9 тысяч метров. В 1992 году на базе кафедры самолетостроения был основан  авиационный факультет ГПИ на правах Научно-учебного авиационного института. Серго Тепнадзе по праву возглавил это новое учебное заведение. Через десять лет институт был преобразован в университет. Ректор Тепнадзе успешно совмещает административную работу с научной деятельностью, он – доктор наук, профессор, академик нескольких зарубежных академий. В настоящее время благодаря его авторитету и энергии  построено новое 7-этажное здание для нашего учебного центра. В университете действуют четыре факультета. В стенах вуза готовят пилотов, бортинженеров, диспетчеров. Выпускники получают международный сертификат. Наши кадры работают по всему миру, в свою очередь к нам на учебу приезжают из многих стран. Заметьте, что пилоты, обучающиеся в Грузии – в стране, в которой 70 процентов территории горы и гористая местность, – приобретают  уникальные навыки пилотажа в экстремальных природных условиях, и  это повсеместно очень высоко ценится.
– Как тут не вспомнить «Мимино»!
– Замечательная картина – одна из самых моих любимых! Одна песня «Чито-гврито», спетая на фоне горного ущелья, чего стоит. Ведь самолет – это птица, он строится по законам бионики. Только машущие крылья заменил пропеллер.

КОСМИЧЕСКИЙ МОЛОТОК
– Герой фильма Валико Мизандари летал на вертолете, но его потянуло в большую авиацию. Вы строили самолеты, а потом «замахнулись» на космическую орбиту. Расскажите, пожалуйста, как вы стали членом Академии космонавтики СССР?
– Очень просто. В 70-е годы прошлого века я занимал пост директора Проектно-технологического института машиностроения и электротехники – ПТИМЭ и получил из союзного министерства задание принять участие в создании  слесарно-монтажных инструментов для работы в космосе. Ректор Московского авиационного института и заведующий кафедрой космических технологий, профессор Иван Тимофеевич Беляков прислал мне нескольких своих ребят. Поскольку работа была засекреченной, при институте создали  маленькую группу, вошедшие в нее специалисты занялись созданием инструментов для работы в космосе. С нашим участием  были разработаны специальный молоток, плоскогубцы и другие слесарные инструменты для космонавтов.
– Чем же космический молоток отличается от обычного?
– В ударной части космического молотка полая внутренность, в которую помещены шарики. В условиях невесомости шарики принимают на себя отдачу.
– С кем из космонавтов вы подружились?
– Знаком со многими, а подружился с Николаем Рукавишниковым, профессором Московского высшего технического училища имени Баумана. Добрые отношения сложились с профессором Георгием Гречко. Нас многое объединяло, достаточно сказать, что Николай Николаевич Рукавишников был председателем Федерации космонавтики СССР, а я, будучи членом бюро этой федерации, стал организатором и первым председателем Комитета космонавтики Грузии.  
– Помню эти времена. Страшно сказать, мы с вами знакомы чуть ли не сорок лет.  Несколько раз вы давали интервью ко Дню космонавтики для газеты «Молодежь Грузии» и виртуозно уходили от ответов на некоторые вопросы. Неужели не пришло время рассказать о научных секретах прошлого века?
– Все еще нельзя. Во многих случаях от моего «да» или «нет» зависело принятие решения целого коллектива. Я несу персональную ответственность за разработки, с которых гриф секретности будет снят в 2020 году. Могу только сказать, что мы занимались вопросами зондажа спутников  и многим другим. Меня не выпускали за границу в течение 15 лет после ухода с поста директора НИИ Министерства оборонной промышленности, не  выпустили на работу в Финляндию, мотивировав отказ тем, что за границей не смогут обеспечить мою личную охрану. Для сравнения: генералы ракетных войск после отставки выезжали за рубеж через два года.
– Что ж, подождем четыре года. Прошу разрешения первой взять интервью по рассекреченной тематике.
– Согласен!

ТЕНЬ ШАРАШКИ
– Вы работали в суровое время, какая обстановка была в «почтовых ящиках». Между собой не опасались говорить открыто?
– По-всякому было. Конечно, умели держать язык за зубами. Но скажу парадоксальную вещь: во времена, когда за моральным обликом советских людей зорко следили парткомы, внутри засекреченных организаций негласно поощрялись служебные романы. После шести вечера даже  телефонные разговоры не прослушивались.
В нашей среде были свежи воспоминания о репрессиях, выдающиеся авиаконструкторы  Андрей Николаевич Туполев, его первый заместитель Сергей Михайлович Егер трудились в особых конструкторских бюро, по-простому в шарашках. Туполев не побоялся написать письмо Берия, в котором описал, в каких нечеловеческих условиях живут и занимаются наукой его товарищи. Письмо возымело действие: в тюремное КБ привезли одеяла, постельное белье, улучшили питание. Рассказывали, что Сталин лично принял Егера после его освобождения и поинтересовался, есть ли у Сергея Михайловича просьбы. Егер попросил возвратить ему партийный билет. На что Сталин ответил, что не может, согласно уставу, лично дать рекомендацию, но один из членов его охраны сейчас ее напишет. Ученого восстановили в партии, кроме того, ему предоставили квартиру около метро «Сокол».
– Во вступительной статье к труду «Основы авиационной техники» под редакцией С.М. Егера, А.М. Матвиенко и И.А. Шаталова читаем следующие строки: «…авторы с благодарностью приняли замечания и советы доктора технических наук, проф. А.И. Бетанели».  
– Вот, посмотрите, на столе лежит  книга Сергея Михайловича Егера «Проектирование самолетов» с дарственной надписью. По его учебникам до сей день учатся студенты МАИ. Мы часто приглашали этого большого ученого в Тбилиси читать лекции, консультировать дипломные работы и диссертации.
– На вашем счету более сотни научных трудов, опубликованных в Грузии, России, Германии, Польше, Индии. За внедрение в производство своих изобретений вы удостоены почетного звания «Изобретатель СССР». Были активным исполнителем научных проектов, финансируемых США и Евросоюзом по линии Международного научно-технического центра (МНТЦ). Какими научными темами вы занимались?
– После окончания ГПИ не получилось сразу заняться авиастроением. Разрабатывал темы: «Физика резания металлов», «Проблемы определения твердости сплавов и сталей в горячем состоянии», затем были разработки в области исследования изотопов, атомной энергии, работал в специализированной лаборатории для исследования износа режущих инструментов при ТБиИЖТе. Темой докторской диссертации стала – хрупкая прочность режущего инструмента.

«САНКОЛЕТ» КРЕСТЬЯНСКОГО ВНУКА
– В советское время бытовала фраза:  работа в НИИ удовлетворяет собственное любопытство за счет государства. Вы жизнь посвятили  подобному «любопытству», а время для хобби оставалось?
– В нашей семье самым главным увлечением были книги.  По выходным мы с отцом ходили в книжный магазин и возвращались с новыми томиками классиков, это было такое счастье! Самыми любимыми писателями с детства стали Чехов, Лермонтов, Пушкин. Одно из самых любимых моих произведений – «Воскресение» Толстого. Из грузинских писателей очень люблю Николоза Бараташвили, из западных – Стефана Цвейга.
Моя мама в молодости окончила Московскую консерваторию, но затем заочно получила диплом экономиста и работала в области, далекой от искусства: занимала должность заведующей плановым отделом Министерства социального обеспечения Грузии. Однако мечтала сделать из меня пианиста, водила с детства в оперный театр. К сожалению, способностей к музыке у меня не оказалось, но заядлым театралом стал на всю жизнь. Люблю слушать музыку, посещать концерты, понимаю авангард, но предпочитаю классику, Бетховена. Вспоминаю прекрасные постановки в Грибоедовском театре, а какие были артисты – Брагин, Смиранин, Бурмистрова! Все-таки телевизор сыграл в нашей жизни не самую лучшую роль – мы засели в своих квартирах.  
– Итак, мама хотела сделать сына пианистом, а вы…
– …конструировал, старался что-то смастерить своими руками, занимался в лабораториях детской технической станции. Не упускал возможности совершить прыжок с парашютной вышки  в Муштаиде, хотя это было довольно страшно. Однако после самого масштабного моего эксперимента – попытки взлететь на санках, я получил сильные ушибы и решил, что стану не пилотом, а конструктором  летательных аппаратов.
– Как выглядел «санколет»?
– Собственно, я соорудил только крылья. Махая ими, рассчитывал взлететь, разогнав санки на спуске, но, видимо, ускорения не хватило.
– Из чего же мальчик мог сделать крылья?  
– Натянул ткань на раму. Мама выдала мне кусок сатина.
– В стране Советов был глобальный дефицит. Отрез ситца и тот покупали в Торгсине, мама совершила просто героический поступок.
– Да, она понимала, как для меня это было важно. Вообще родители меня всячески поддерживали. Семья была благополучной – избежала чисток 30-х годов,  благодаря крестьянскому происхождению отца.
– В своих мемуарах вы пишете, что отец был инженером.
– Я расскажу: мои прадеды были крестьянами из села Уде. Дедушка скончался рано, и тогда бабушка перебралась с детьми в Кутаиси. Она мечтала видеть сыновей офицерами. Но в военное училище старшего брата отца не приняли из-за «низкого» происхождения. Бабушка была женщиной упорной и дала мзду чиновнику, после чего в графе «происхождение» появилась запись: «из мещан». Мой отец успел послужить в царской армии. После того, как 11-ая Красная Армия вошла в Тифлис, один отцовский знакомый предложил ему пост начальника дистанции, в обязанности которого входило расквартирование солдат. Через некоторое время отец ушел с воинской службы и впоследствии стал главным инженером Треста бумажной и легкой промышленности. К тому времени я уже учился в 25-ой полной средней школе, и чуть ли не каждый день возвращался домой в слезах – «сынок инженера» был объектом насмешек. В классе верховодили воинственные пионеры из рабочих и крестьянских семей, а дети вроде меня были «недобитыми буржуями». Отец прекрасно понимал серьезность вопроса и решил выправить документы. Видимо, он мало заплатил какому-то  канцеляристу, потому что в новом документе появилась запись – «из кулаков». Такая отметина вообще грозила Сибирью. Отец срочно доплатил и, наконец, получил желанную запись: «из крестьян». Так был восстановлен статус-кво  нашей фамилии. После чего интеллигентный мальчик «Бетка» перестал быть «белой вороной», благополучно окончил школу, поступил в Тбилисский авиационный техникум повышенного типа, затем в ГПИ. И в дальнейшем препон на моем пути уже не возникало, крестьянское происхождение гарантировало продвижение вверх, позволяло получать допуск к секретной работе.
– Даже будучи состоявшимся специалистом, вы зависели от графы в анкете?
– Конечно. В Москве, на Старой площади (ред. – синоним высшего руководства: в советский период на Старой площади располагался Центральный комитет КПСС, в настоящее время это же здание занимает Администрация Президента РФ) решался вопрос моего назначения на должность директора Научно-исследовательского института Министерства оборонной промышленности. Меня вызвали на ковер в кабинет высокого начальника, где заседали члены комиссии, а потом попросили подождать в  коридоре. Дверь оказалась неплотно прикрытой, было слышно, как обсуждают мою кандидатуру. Никакие вопросы о профессиональном соответствии должности не поднимались. «Галстучек, платочек в кармашке, какой-то интеллигентик!» – вот что настораживало партийных товарищей. Тут я заметил, что развязался шнурок и нагнулся его завязать. Дверь приоткрылась еще шире, всесильные товарищи застали меня в скрюченной позе. «Да нет же – наш простой парень, смотри, как горбатится», – последовало резюме начальников, после чего вопрос о назначении был решен.
– Арчил Иосифович, ваша жизнь связана не только с исследованиями, но и с развитием высшего технического образования Грузии, популяризацией науки.
– Об основных этапах жизненного пути я написал в воспоминаниях «С высоты моего возраста», книга была издана к моему 80-летию. Если кратко, то отвечу так: на пятом курсе я организовал Студенческое научное общество ГПИ. Был и организатором и первым редактором многотиражной газеты института «Кировец», тогда ГПИ был имени С.М. Кирова. Затем был первым директором издательства учебной литературы и монографий политехнического института. Являюсь автором некоторых  учебных планов авиационного института, а потом университета. Многие годы писал статьи на научно-популярные темы и был членом Союза журналистов СССР.
– Помню, сколько шуму наделала в советское время опубликованная с вашей подачи информация о запуске грузинского космического корабля. Читатели не обратили внимания на дату старта – 1 апреля.
– Шутка удалась, хотя жаль, что пока никто из земляков не полетел в космос.
– У вас есть любимое изречение?
– Часто повторяю афоризм Альберта Эйнштейна: «Злость – эмоция дураков».

СЕМЬЯ
– Успешная научная работа обеспечивается надежными тылами, вы прожили долгую жизнь в любви и согласии с  супругой, калбатони Инессой. Давайте вспомним то прекрасное время, когда вы только познакомились.
– Я уже был молодым специалистом, а Инесса – студенткой. Мне сразу понравилась красивая и умная девушка. Стал за ней наблюдать, и оказалось, что мы живем почти по соседству. Признаюсь, ухаживал с космической скоростью.  В декабре прошлого года мы с Инессой Георгиевной Абесадзе отметили 60-летие нашей свадьбы. Моя жена – доктор химии, долгие годы проработала в НИИ теоретической химии АН Грузии, она – один из авторов препарата против лучевой болезни. Наша дочь Тамара Бетанели  руководит в Кельне Геронтологическим психиатрическим центром. Тамрико уехала в Германию после защиты кандидатской диссертации, ей пришлось подтвердить свою квалификацию, сдав авторитетной комиссии экзамены на немецком языке по неврологии, психотерапии, психиатрии и другим предметам. Пока дочка занималась медициной в ФРГ, мы с Инессой воспитывали нашего внука Гагу – Григория Бокерия. После восьмого класса он уехал к маме, окончил в Кельне классическую гимназию, получил высшее образование в Германии. Успешно работает в области информатики, женат на немке Анке Штекель. У нас подрастают два правнука – Николас и Мориц. Этих очаровательных шалунов привезли на мой 90-летний юбилей. Я счастлив, что дожил до времени, когда можно просто купить билет и оказаться в Европе. Мы росли в совершенно другом мире. Семья моей жены сильно пострадала в годы репрессий. Отца Георгия Аквсентьевича Абесадзе, строившего ЗаГЭС, РиониГЭС, начальника проектно-изыскательного управления ЗакЭНЕРГО Грузинской ССР расстреляли как врага народа. Между тем высоковольтные линии, поставленные им в 1935 году, служат без ремонта до наших дней. Мама Инессы – учительница грузинского языка Елизавета Дмитриевна, урожденная Мачабели, чудом не была арестована. Наверно, трудное детство закалило характер моей жены. Приведу характерный пример: однажды в доме ее лучшей подруги Лики, дочери тогдашнего начальника Управления милиции Тбилиси Капитона Начкебия, собрались гости. Взрослые стали выяснять у девочек, кто их родители. Когда очередь дошла до Инессы, Лика выпалила: «Ее папа погиб на фронте!». «Нет, мой папа – троцкист, его расстреляли!», громко возразила маленькая Инесса. Моя супруга – удивительный, очень прямой и правдивый человек. Аристократизм и чувство собственного достоинства у нее в крови. Это счастье, что нас свела судьба, что мы вместе прожили столько хороших лет.    

МАРСИАНСКИЕ  САДЫ
– Арчил Иосифович, несмотря на огромную занятость, вы  успевали заниматься творчеством. Вы – автор фантастических рассказов, как относитесь к уфологии?
– К уфологии отношусь с большим интересом. Возможно, не стоит надеяться, что где-то на другой планете обитают похожие на нас существа с руками и ногами, дышащими смесью азота и кислорода. Весь есть же черви, которые обходятся без кислорода. Результаты космических исследований вселяют надежду, что человечество не одиноко в Галактике. Относительно НЛО известно, что в мае 1945 года выбитые из Праги фашисты уничтожили не только секретный завод, на котором строили дискообразные летательные аппараты, но всю документацию. Но все-таки есть описания летающих тарелок с вертикальным взлетом, способных мгновенно изменять горизонтальный курс. В частности, представляет большой интерес книга Андреаса Эппа «Реальность летающих дисков», изданная в Германии. Однако остается тайной главный вопрос: как эти диски преодолевали притяжение земли? Я предполагаю, что они работают на электрогравитаторе.  
– На вашем веку в науке и технике произошли такие огромные сдвиги. Всего за семнадцать лет до вашего рождения, 7 мая 1908 года 15-летний тифлисский гимназист Алексей Шиукашвили первым в империи поднял в небо летательный аппарат. На склоне горы Махата он пролетел на самодельном планере примерно 100 шагов. В 1909 году Блерио первым перелетел Ла-Манш. А теперь, всего век спустя, марсианские хроники становятся реальностью. Что бы вы сами предложили для программы изучения Марса?   
– Предложил бы создать особый ботанический сад для разведения марсианских растений, – не раздумывая, отвечает Арчил Иосифович. – Очевидно, что жизнедеятельность людей на Марсе будет протекать глубоко под грунтом этой планеты. Значит, следует смоделировать на Земле  соответствующие природные марсианские условия. Я бы занялся разведением растений в специально оборудованном на Земле питомнике. В будущем выведенные на нашей планете саженцы могли бы произрастать на марсианских базах.
– Звучит, как в старой песне «…и на Марсе будут яблони цвести».
– Уверен, что будут! И хотелось бы увидеть это своими глазами.



Ирина ВЛАДИСЛАВСКАЯ

 
Верю – Не верю

https://lh3.googleusercontent.com/UwXrG5TmkmA9NeW9SzChR4RoB8_KHQ5Jm1tUiW4OrmrDLr1Ofsq4T53JQoKwl-9oFEyKEUO6_eUV5MZa-Km6eKq1Cd71uvpBfZfR9K8-jttFcWRf6tLFKIOiAmW1_2gxApNps3hgqlKcN186G3K5tojouZrsQhJYMJLgXhRVZJr58HMxtFRPY7stOIMISiZn8qTrknZT220tHFjhcRHuJaRlO_thxCpq3MDEMuG0yVhXtZQTEXMMWtKPacLI4okA1vtt1RM5_hPDEsMhH6kxKnos1cle6cQ5NNAom6pGV0qW-8UTuB406U4k00Ld75-BVjJik6Aslu3GLARomGYUfhIZYDj_WG6gQw6p7T_U02Mb5uzQnaJMhzxbo3Fb6ouvLZez7WduUAqQaJ_GX1jmY8EMU1bjcceoGVGpzaUj7UZq7_mNSUUHjycDTwjNcqQGZdD4TiHdo8WALrmcuZzDaB4xicDHfvWeY27PHAyAeHavKWufWWa4lu54X_T_k4whHeiz33Waiu13dNjTXSB5WVXgVrCoAV5ZrgbNUTfZ5XQSvoUM0iTTXz-uVFTtL-NETiBX=s125-no

Иногда удается ухватить за хвост ускользающий сон и, пробудившись, восстановить не столько его сюжет (он забывается сразу же), сколько атмосферу, настроение, среду обитания. Почти всегда сны мои связаны с движением куда-то, с поисками чего-то, с существованием среди безликой толпы, где безлика и я сама. Не помню, чтобы когда-либо были они радостными, безмятежными или смешными. Или фантастическими. Нет, они реалистичны, и реальность в них, хотя по большей части и абсурдна, но тягостна, потому что ты должен и стараешься изо всех сил сделать, исполнить, достичь, но никак не можешь. Не можешь, например, запеть в полный голос, оказавшись на оперной сцене. А чаще всего не можешь даже просто собраться, чтобы уйти из дома: все время что-то задерживает. Как проклятие из сказки: что начнешь с утра, не закончишь до вечера…
Увы, других признаков сказки в снах моих не найти, как не найти в них чудес, метаморфоз и пророчеств. Очевидно, вера в чудесное не слишком во мне укоренилась. Хотя жизнь нет-нет, да и подбросит опровержение. Например, прошлой осенью у нас в квартире поселились две одинаковые коричневые бабочки. На улице шли дожди и стояли холода, а они порхали себе по кухне, время от времени прикладываясь к сахарному сиропу, который мы для них развели в  игрушечном кукольном блюдечке. Однако чем дальше, тем больше времени они оставались недвижны где-нибудь в темных углах полок, а потом и вовсе уснули. Одну мы так и не нашли, а вторую  поставили на гладкую поверхность свч-печки рядом со стеклянными фигурками козленка и овечки, благо лапки бабочки сохранили цепкость, и она не падала набок. Неделю бабочка стояла спокойно, а наутро следующей мы вдруг увидели, что она переместилась на окно, хотя и  продолжала сохранять безжизненность. Как она там оказалась? Муж клялся в абсолютной непричастности к чуду. А через год в сентябре точно такая же бабочка снова залетела в нашу квартиру и осталась в ней зимовать. Поневоле задумаешься: не знак ли какой свыше? И только задумалась, как в памяти всплыла давнишняя история, на которую тогда, сорок лет назад, особого внимания не обратила и значения ей не придала.
Дело было на Кузнецком. Я выросла неподалеку и хорошо знала эту улицу, хотя никогда не воспринимала ее как нечто целое – отдельные ее фрагменты в разные времена привлекали преимущественное мое внимание. В детстве это был памятник Воровскому с его странной, нелепой, но вполне живой позой в раскоряку. Он притягивал  своей нездешней неофициальностью. Выйти к нему от моего дома можно было через Фуркасовский переулок, где помещался Комитет госбезопасности и где всегда был страшный сквозняк, но и без сквозняка хотелось всегда проскочить мимо КГБ как можно быстрее. Хотя при этом к страху неизменно примешивалось любопытство, особенно когда кто-то входил или выходил через препятствующие движению тяжеленные двери… Кузнецкий мост манил книгами в Лавке писателей,  открытым в 50-е годы Домом художника с его выставками. И еще другим Домом – моделей, куда за всю жизнь я так ни разу  не осмелилась войти, но и пройти мимо, не задержавшись у  его огромных витрин, не удалось ни разу. Особенность выставленных там нарядов состояла в том, что они никогда не привязаны были к человеку и потому, видимо, выставлялись без манекенов, как чистые артефакты, хотя слова такого в те времена не знали. Раскинутые, как для объятья, рукава роскошных одежд, пленительные линии складок, летящие спинки, облегающие лифы, невиданные ткани… Кто и где мог такое носить, представить было невозможно. Да, разумеется, так и полагается на показах высокой моды на Западе, но мы и понятия тогда об этом не имели, учитывая, что даже не очень новые журналы мод в библиотеках скрывались от читателей в спецхране. Вот и приникали прохожие к манящему стеклу, как озябшие сиротки в рождественских сказках к видению чуда.
В тот вечер задержаться у витрины не удалось, потому что я шла не одна. Мы с коллегами шагали целой группой от Театра Оперетты, где только что состоялось обсуждение спектаклей этого театра. Я тогда вполне удачно пробовала себя в разных жанрах театральной критики, но заказ на Оперетту получила впервые. Недели две мы ходили туда каждый день, как на службу, и ничего, кроме смертельной скуки, раздражения от превалирующей фальши и пошлости, пофигизма артистов и оркестра, я не испытывала, хотя исполнялась и классика жанра. Видно, неслучайно затеяло тогдашнее Управление культуры это обсуждение: Оперетта была в упадке.
Обсуждать спектакли – дело нервное, особенно, если ругаешь. Надо быть доказательным и убедительным, не слишком обижать исполнителей, но и держать оборону на случай ответной агрессии. Словом, выходишь после этого мероприятия опустошенным, но с длительным остаточным возбуждением. Поэтому по дороге к метро все помалкивали, должно быть, как и я, мысленно перебирая и заново оценивая фрагменты сказанного, то усомнившись в своей правоте, то находя новые доказательства в ее пользу. Почти дошли до поворота к станции метро Кузнецкий мост, но тут я отвлеклась от своих мыслей и остановилась. В те времена, в начале 70-х, нищие, тем более бомжи, еще не стали привычным атрибутом городской жизни. Да и не похожа была привлекшая мое внимание женщина на нищенку. Она сидела на самом ходу, на углу Кузнецкого и Рождественки, вписавшись в небольшую нишу между первым этажом дома и подвалом, и ничего не делала: не выставила вперед никакой тары для подаяния, не хватала никого за подол, не причитала и вообще не произносила никаких слов. Просто сидела и смотрела на текущий мимо поток прохожих, довольно многочисленных, надо сказать, несмотря на поздний час.  Коллеги мои давно уже дошли до станции метро, а я все наблюдала за женщиной, не могла глаз отвести. Свежее молодое (или моложавое?) лицо, простое и милое. Серые глаза. Глубокий взгляд. Серьезное выражение без следов озабоченности. На голове платок. Одета в длинное, бесформенное и монохромное, но не рваное и не грязное, и почему-то без пальто, хотя стояли почти зимние холода – конец ноября.
Была она похожа больше всего на крановщицу Валю, с которой когда-то в юности мы вместе работали вожатыми в пионерском лагере Дорпрофсожа строителей. До сих пор эта удивительная девушка, с которой  вместе мы провели одно лишь лето, остается для меня эталоном чистого и справедливого восприятия мира, естественности и доброты.
«И что вы тут сидите?» – довольно бесцеремонно решилась я, наконец, обратиться к женщине. Она ничуть не удивилась и ответила охотно: «Отдыхаю. Ногу вот подвернула». С этими словами она откинула подол буро-охристой юбки, похожей на домотканую, и я увидела маленькие, изящные ступни. Босые.  Чистые. «Где обувь?» – спросила я тоном пионервожатой. Она лишь пожала плечами и улыбнулась. – «А почему домой не едете?», – продолжала я допрос. И уже в некотором замешательстве ждала, что она ответит: некуда мне ехать, и придется везти ее к себе. Но она ответила другое: «Они меня не пускают». – «Кто?» – «Женщины»…
Я помогла ей подняться. Она послушно двинулась за мной и совсем не хромала. В метро я заранее достала пятаки и провела ее через турникет, пропустив впереди себя, и все время думала, каково ей босиком. Никто ничего не сказал, хотя на нее косились. – «Вам куда?». Она неопределенно махнула рукой в сторону перехода на Лубянку. – «В Измайлово». Я довела ее до Лубянки, посадила в поезд до Охотного ряда и объяснила, как  перейти оттуда на Площадь Революции. До половины первого я и сама должна была успеть на переход, поэтому мы попрощались у вагона. Она вдруг неожиданно протянула мне незамеченную прежде в ее руках авоську: – «Хочешь? Возьми!». Там лежали два рулона дефицитной в те времена туалетной бумаги и пачка бумажных салфеток. Я не взяла. Из-за дверного стекла она  мне улыбнулась и уехала, а я заторопилась домой, потому что было уже очень поздно.
Встрече этой особого значения не придала. Она вроде бы стояла в обычном ряду «тимуровских», общепринятых еще с детства, почти автоматических поступков – слепого через дорогу перевести или старушке тяжелую сумку донести. Но странное дело, расставание с незнакомкой оставило в душе досаду, словно что-то важное упустила. И от вопросов никак не могла отделаться: что у нее в Измайлове? К кому и зачем она отправилась? Откуда взялась? Почему босая?  Что с ней дальше будет? И почему это так впрямую меня касается? Ответов не было, и постепенно другие жизненные впечатления и другие проблемы вытеснили из памяти этот эпизод.
Мое поколение воспитывалось в строгом атеизме и неколебимом торжестве реализма и жизненной правды. Мы ничего не знали из библейской истории, что чрезвычайно затрудняло восприятие и литературы, и классической живописи. Ветхий и Новый завет я впервые взяла в руки и прочитала лишь в 1979 году, когда ездила в Бельгию с цирком в качестве переводчицы. Там в любой гостинице лежали томики на французском, немецком, английском  и прочих языках, но мне удалось купить русский текст на блошином рынке. Я спокойно положила книжку в чемодан и привезла в Москву. Оказалось, что мне грозил реальный срок за эту контрабанду опиума для народа. В прессе не допускались никакие упоминания о боге и божественном, никакие цитаты из Священного Писания, даже такие расхожие, как «суета сует», например. А дочь мою, тайно крестившуюся уже в середине восьмидесятых годов, заставили уйти из ее французской школы, и она заканчивала школу вечернюю.
В подростковом возрасте из любопытства и из протеста (за это в школе могли наказать, если бы узнали) я стала захаживать в церкви и в другие конфессиональные храмы, включая синагогу и даже мечеть. Больше всего мне нравились иконы, свечи и ароматный полумрак. Креститься я стеснялась, потому что некрещеная, а молиться  не умела, хотя в самом раннем детстве мама почему-то научила меня двум молитвам – Отче наш и Богородица, дево,  радуйся… с текстовыми пробелами, как ей самой  запомнилось. Воинствующий материализм так глубоко проник в сознание, что я, сколько ни пыталась, не могла себе представить ни Бога, ни места его обитания (сидит на облаке?), ни особенно, как же может услышать он и различить в общем многоголосье молитвы отдельных людей. Ну и, конечно, я твердо знала, что чудес на свете не бывает.
Когда пал железный занавес и мир открылся для путешествий, выяснилось, что из всех туристических объектов предпочтительней всего для меня  не дворцы, не крепости, не замки, а именно церкви, костелы, кирхи, монастыри, мечети, пагоды, ступы, синагоги, капища и иные  места для молитвы. Именно здесь я чаще всего испытывала восторг и умиление.
Поездки мои никогда не бывали паломническими, и всякого рода святыни и мощи  кажутся  мне сомнительными. Разве что Туринская плащаница потрясла  воображение – невозможностью понять и объяснить. Однако  в популярные чудеса и чудотворность как таковую по-прежнему не верю. Особенно, когда чудеса хорошо организованы и приносят немалый доход. Как, например, фокусы с иконами мироточивыми и плачущими.  Кстати, тут мне есть, на кого опереться.  Известно, что Петр Великий однажды докопался до системы подачи слез к иконе и публично разоблачил трюк. А наш современник Павел Васильевич Флоренский, ученый, академик и достойный внук своего великого деда, философа и священника, тоже усомнился в подлинности чуда, написав: «…признанные и почитаемые на Руси иконы никогда не мироточили. «Плачут» лишь новые иконы и те, которые стоят в частных домах», то есть, усомнился в «чистоте эксперимента»... И точно, в Сиракузе на юго-востоке Сицилии именно в частном доме из гипсовой плиты с изображением Божьей матери в 1953 году вдруг потекли слезы. Церковь чудо признала и к 1994 году построила огромное (на десять тысяч молящихся) и довольно уродливое – в виде 75-метровой бетонной слезы – здание храма Мадонны делле Лакриме. При нем – несколько музеев, в том числе Музей слезотечения с платным входом, ну и обширная торговля, само собой…
Во французском Лурде мне, как и всем туристам, показали грот, в котором в 1858 году четырнадцатилетней Бернадетте Субиру 18 раз являлась Дама, похожая на облачко или привидение. Являлась только ей, незримая для других, и требовала покаяния от грешников. После нее остался источник с якобы исцеляющей водой, к которому устремляются толпы больных со всего мира. Конечно, зрелище оставленных костылей, протезов, серебряных сердечек и других символов излеченных органов впечатляло. Однако толпы страждущих – преимущественно на костылях, на колясках и даже на носилках, толкучка и какой-то нервный, болезненный ажиотаж в атмосфере – все это оставляет тягостное впечатление и отнюдь не вселяет надежд на исцеление, поставленное на поток. Массовые мероприятия вообще пугают меня. Так же было и в Португалии, в одном из центров христианского паломничества – городе Фатима. Там тоже о явлении Божьей матери в 1915 году объявили дети. Она же была в белом платье и венце из золотых звезд (как фея из сказки). И снова другие люди ее не видели, но наблюдали удивительные атмосферные явления, которые уфологам представляются совершенно объяснимыми и не имеющими никакого отношения к религии. Впрочем, тоже чудесного инопланетного происхождения.
Дети рассказали, что Дама призвала их к спасению, жертвоприношению как возмещению за грехи и как мольбу за обращение грешников. И действительно вскоре двое младших умерли от свирепствовавшей «испанки», тем самым, возможно, принеся требуемое жертвоприношение. Страшновато! А старшая, Лусия, до 97 лет прожила в монастыре кармелиток, постепенно и до самой смерти вспоминая все новые откровения своей божественной собеседницы.
Фатимское чудо Церковь признала, и прежняя деревушка стала местом паломничества миллионов людей. Многие идут пешком из Лиссабона и Порту. Многие (я сама это видела) ползут на коленях несколько сотен метров до входа в Храм. Надо сказать, что комплекс Санктуария Девы Марии Фатимской огромен. Мощеная площадь перед храмом в полтора раза больше, чем в Ватикане. На ней уместятся двести тысяч молящихся. Статуя Богоматери весит 13 тонн. В специальном месте вне храма можно поставить свечи, в том числе – огромного размера, и свечей этих такое множество, что они полыхают, как гигантский жертвенный костер. Кстати, дело со свечами так отлично налажено, что вы можете ее поставить, не выходя из дома, на специальном сайте в Интернете за десять долларов. И с торговлей в Фатиме тоже отлично все налажено: огромные торговые ряды, сувенирные и свечные лавки. По официально опубликованным и поразившим меня данным,  ежегодный доход Церкви от продажи реликвий в Фатиме – 55-60 миллионов долларов… А если бы еще и индульгенции продавали!..
Никогда не возникало у меня желания присоединиться к этим толпам страждущих…
Однако недоверие мое – только половина вечной игры в верю-не-верю.  Вторая половина – жажда веры  и попытки ее утолить. Успешнее всего это происходит в конкретных местах и при наличии живых свидетелей. Так, в Иерусалиме едва ли не самым сильным подтверждением истинности МЕСТА стали для меня остатки Гефсиманских садов – всего несколько древних, но каких-то безусловных олив – любимых моих деревьев. А в Каире мы полдня искали дерево, под которым  отдыхало бежавшее в Египет Святое семейство после утомительного пути через пустыню.  И, хотя шофер говорил только по-арабски, он понял, что мы ищем, а прохожие ему подсказали, где это найти.
Священная Сикимора Богоматери представляла собой срубленный и горизонтально закрепленный на низких подпорках длинный ствол фигового дерева – голый и изрезанный вековыми морщинами. А прямо из него, из мертвой, казалось бы, натуры выросла новая, огромная и раскидистая смоковница с нежными зелеными листьями.
Удивительным образом композиция эта напоминала Снятие с креста, потому что голый ствол похож был на истерзанное человеческое тело с впалым животом, лежащее на коленях у склоненного над ним живого дерева. Потом узнала, что символ Христа – древо жизни. Все складывалось воедино, но главным была  именно конкретность ЖИВОГО. Оно жило тогда и продолжает жить сейчас, связывая людей и события в общую реальность…
Божественного присутствия я чаще всего ищу в иконах Богородицы. Отовсюду, где бываю, везу копии особенно полюбившихся. Они такие разные! Круглолицая, глаза с поволокой в наивной интерпретации коптов в Каире. Совсем юная большеглазая Троеручица в Церкви Святого Георгия в библейской Мадабе (Иордании). Архаически строгая и величественная, вся в черном, Мадонна из Регенсбурга. Радостная – на иконе Знамения в  Абалакском Знаменском монастыре под Тобольском. Раскинувшая руки, как крылья, Санта Мария дель Реденторе в Милане. Сосредоточенная на своем предназначении – исцелении от пьянства – Божья матерь на иконе «Неупиваемая чаша» в Серпухове. Скорбная с темным ликом Богородица Филеримоса в Цетиньском монастыре в Черногории. А одна икона у меня настоящая и очень редкая. Она написана на стекле в Трансильвании ХIХ века каким-нибудь крестьянским богомазом в манере, напоминающей детский рисунок. Лик очерчен как будто одной непрерывной линией, словно художник торопился запечатлеть мгновение уходящей натуры.
Но самая любимая – Матка Боска Ченстоховска – Ченстоховская икона Божьей матери. В ней – какая-то особенная красота, которую, возможно,  сообщает ей  узкий и длинный разрез глаз, припухших, как бы чуть сощуренных, вглядывающихся вдаль, либо очень темный лик ( ее называют еще «Черная мадонна»), свидетельствующий о древности иконы, или же – сказочно-прекрасный ее покров с мелким золотым рисунком… Но более всего два шрама на щеке. Конечно, существует  объясняющая их легенда. Сторонники Чешской Реформаторской церкви гуситы, признававшие лишь Священное писание и – никаких ликов, напали в 1430 году на католический монастырь паулинов  Ясна Гора возле Ченстоховы, где хранилась икона, и пытались разрубить ее саблями. Разумеется, им это не удалось: осквернители поплатились, а кровоточившие раны на Иконе затянулись.  Однако именно след этих ран, эти морщины страдания вызывают особые чувства – живого к живому.
И всякий раз ловлю себя на том, что пытаюсь представить, какое же лицо было у нее на самом деле.  Потому, наверное, что для меня ОНА больше человек, которому бесконечно сострадаю, чем Божество, к которому припадаю. Вот странно: нет, наверное, места на земле, где бы ОНА ни являлась людям, но никто не запомнил ее лица – только свечение, одеяние, фигуры рядом…
Когда впервые я оказалась в Смоленске, по Храму Успения Богоматери нас водил какой-то нижний церковный чин. Подведя к знаменитой Смоленской Одигитрии, он сказал, что писана она апостолом Лукой. И добавил – С НАТУРЫ. «А младенец?» – инстинктивно возразила я и посмотрела ему прямо в глаза. Он взгляд выдержал, но с некоторой долей смущения: знал, конечно, что та, старинная, привезенная в ХI веке из Греции икона, утрачена после немецкой оккупации, и перед нами – список ХVII века.  А про младенца и просто не стал отвечать.
Действительно, существует легенда, что апостол Лука чуть ли не при жизни Марии написал самые известные чудотворные иконы на Руси (Смоленская, Владимирская, Тихвинская, Казанская, Иверская…) и за ее пределами (Киккская, Грузинская, Ефесская, Ченстоховская…).
Так хотелось бы поверить в чудо сохранившегося первоначального живого и подлинного Образа, но даже и на перечисленных иконах они друг на друга не похожи. К тому же чересчур убедительно и доказательно сопротивляются версии портрета с натуры историки и искусствоведы, да и сами богословы нехотя уточняют, что речь, конечно же, идет о многочисленных списках с творений Апостола. Лука же, возможно, и не помышлял о сходстве своих икон с натурой, создавая идеальное представление о той, что стала матерью Бога. Так что, боюсь, так и не узнать, какое у НЕЕ было лицо, если только не поверить, что именно ОНА явилась тогда прохожим на Кузнецком. Кстати, зачем? Тоже вопрос, который меня мучает как человека реалистического.
А кому вообще доподлинно известно, зачем ОНА, заступница и страдалица, является людям?! Нужна ли ей эта демонстрация массовой веры и почитания? Действительно ли ОНА стремится кого-то  устрашить? Тем более, принять жертву? Может, ей просто интересно посмотреть на свой народ, почувствовать его физически? Тогда, наверное, предзимняя Москва показалась ей холодной и равнодушной. Решившись предстать перед атеистами, Мария расположилась на самом видном месте, но этого никто даже не заметил. А если и заметил, как я, не придал особого значения. И она удалилась, не оставив ни послания, ни пророчества.
И мне ни слова не сказала.    
А я, естественно, ни о чем ее не попросила.
Но с тех далеких пор я дважды выкарабкивалась из неизлечимой болезни. С моими родными и близкими до сей поры не случалось никаких несчастий, хотя я, паникер по природе, постоянно их жду и тем самым, казалось бы, притягиваю. И потом – откуда взялся у меня столь внезапный  и весьма активный интерес к иконам Богородицы?!


ирина мягкова

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 6 из 14
Пятница, 05. Июня 2020