click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Моя жизнь рушится, но этого никто не видит, потому что я человек воспитанный: я все время улыбаюсь. Фредерик Бегбедер
Лента памяти

Новый тип Актера

https://lh6.googleusercontent.com/-EdnqDikkHA8/VUCvwiqdMcI/AAAAAAAAFtQ/IoEFEQxmng0/w125-h123-no/h.jpg

К 120-летию Акакия Хорава
Имя Акакия Хорава в театральном мире у всех на слуху – харизматичная личность, неотразимый актер театра и кино, педагог и режиссер, директор Театра имени Шота Руставели, один из основателей Театрального общества Грузии и Грузинского Театрального института, лауреат пяти  Сталинских премий, председатель Грузинского Комитета защиты мира. Его имя носит Дом актера в Тбилиси, драматический театр в Сенаки, что неподалеку от места его рождения. С того времени прошло 120 лет. Скоротечно время: незримо для нас проскользнул конец XIX века, острыми шпорами мировых войн, революций и противостояний прошелся по судьбам людей XX век, а теперь уже во всю ширь разворачивается еще непонятый нами XXI век. Да, «иные нынче времена». Но история тем и притягательна, что в ней оставляют след великие люди, неординарные личности. Время повелевает искусством. Ветром времени пронизаны и человеческие будни, а поколению Хорава времечко досталось еще то. Каков путь к вершинам славы «у времени в плену»?
Будущий великий артист, слава грузинского театра родился 29 апреля 1895 года в простой семье в селе Очхомури Кутаисской губернии. Его отец, Алексей Хорава, считавший своей главной задачей дать мальчику образование, ушел на заработки в город, успешно работал в чувячной мастерской. Сначала он определил сына в двухклассную школу, а в 1904 году – в Кутаисскую классическую мужскую гимназию. Кутаиси – одна из древних столиц Грузии издавна славится своей высокой культурой, здесь очень ценили театр. В те времена там был один из лучших, передовых драматических театров Грузии – богатый репертуар, интересные спектакли, на гастроли приезжали М.Савина, В.Комиссаржевская... Труппу возглавлял знаменитый актер и режиссер Ладо Месхишвили. Здесь, еще мальчишкой, Хорава начал постигать азы театра. Гимназист не ограничивался пассивной ролью зрителя. Его учитель В.А. Баланчивадзе, обратив внимание на артистические способности и страстное увлечение театром своего ученика, приглашал его участвовать в любительских спектаклях. А в летние каникулы они устраивали свои представления в Сурами. Яркие способности юного актера-любителя заметил сам Ладо Месхишвили и поручал ему в театре эпизодические роли в спектаклях.
По окончании гимназии отец отправляет сына учиться «на дохтура» в Киевский университет, считавшийся учебно-образовательным центром общеевропейского значения с середины ХIХ века. Говорят, что сельские проводы, проходившие в доме Алексея Хорава, были торжественными и шумными, всем селом провожали юношу в далекую Украину: «возвращайся обязательно дохтуром», – напутствовали крестьяне.
Время было беспокойное – на дворе стоял 1912 год. В Киеве он учился на медицинском факультете и еще руководил студенческим хором, распевал с ребятами вольнолюбивые песни. Бунтарский дух, свойственный молодежи, царил и в университете,  здесь кипели страсти, студенты спорили, обсуждая политические темы. На запрет празднования юбилея Тараса Шевченко студенты выразили протест – они вышли на демонстрацию, распевая знаменитую шевченковскую «Заповiт». Студентов-бунтовщиков в результате cхватили – кого посадили, других исключили. Так, с третьего курса «дохтур-недоучка» возвращается домой, на родину.
Отец сокрушался от несбывшихся надежд, а сын в ответ задорно шутил, изображая почтенного «дохтура»-старика с тростью в руке и в пенсне. От таких проделок отец сперва качал головой, а потом хохотал: «Тебе бы все смешить людей». Но жизнь веселья не сулила. Он стал добровольцем Ахалсенакского отряда по защите Батуми от оккупации турками. До 1919 года служил в уездном продовольственном комитете, четко понимая, что этот род занятий не для него. Но и тут нашлась отдушина. В те времена, еще до революции, по всей Грузии – и в больших городах, и в далеких окраинах открывались самодеятельные театральные кружки, рабочие клубы, организовывались любительские театры – их было не счесть, особенно в Тифлисе, и они пользовались огромной популярностью. Хорава просит принять его в любительский кружок в Ахалсенаки и с азартом играет во всех спектаклях драматического кружка. И здесь он понял, что без театра для него нет жизни. Страсть к театру тянет его в Тифлис, благо в 1919 году представился случай перебраться работать в Тифлисскую городскую управу.
Тифлис того времени – особая страница культурной жизни. Во время кратковременной независимости Грузии с 1917 до 1921 года сюда хлынул поток интеллигенции, бежавшей из революционной России, и навсегда здесь. Это была творческая элита разных видов искусства – открывались театры, студии, литературные кружки и салоны. С этого и начался новый театральный всплеск в Тифлисе.
Молодой Хорава интересовался всем, что происходило вокруг. В 1919 – 1921 годах он активно выступал в спектаклях Центрального рабочего клуба, в Народном доме, которым  руководил драматург и актер Шалва Дадиани. В 1921 году с установлением советской власти в Грузии началась идейно-творческая перестройка в сфере  искусства. Поощрялось и бурно развивалось самодеятельное творчество – возникали кружки, «пролетарские» театры.
На этой волне актер-любитель идет дальше – он хочет получить профессиональное актерское образование и поступает в 1922 году в открывшуюся театральную студию Акакия Пагава. Здесь он много с азартом играет в спектаклях для рабочей аудитории. И находит явный зрительский отклик: молодой артист с твердой статью, сильным, необычным голосом полюбился зрителям. Он умел так передать душу и характер простого деревенского, рабочего парня – честного, сильного, смелого, что не поверить ему было невозможно. Молодость, пламень в глазах, сила и мощь в голосе, обжигающий темперамент! Для зрителей он был таким же, как они, но от него шел какой-то невероятный посыл. Позже Хорава сформулирует это так: «Зритель, уходя из театра, должен верить, что и он может стать героем».
Центром театральной культуры Тбилиси стал первый государственный драматический театр, которому постановлением Ревкома от 25 ноября 1921 года было присвоено имя Ш.Руставели. Его художественным руководителем в 1922 году был назначен вернувшийся из России на родину выдающийся режиссер европейского масштаба Котэ Марджанишвили. Именно его считают основоположником и реформатором профессионального грузинского театра. Луначарский позже сказал: «Он вернул свой гений Советской Грузии». А на родине режиссера называли «беспокойным гением». Он постоянно искал, пробовал, его всегда влекли «пути в неведомое».
Уже первый его спектакль в театре им. Руставели «Фуэнте овехуна» (25 ноября 1922) стал крупнейшим событием в истории Грузии, это был настоящий «взрыв». Дух времени ворвался на сцену, поднял престиж театра, вывел его из «застойного» состояния. Время диктовало свои законы. Главным тезисом, выдвинутым Марджанишвили, было утверждение идеи театра-праздника, театра, несущего людям радость. Тезис этот давно уже стал его программой. Этим спектаклем Марджанишвили заложил основы возвышенного, монументального стиля и первым создал тип героического спектакля в театре Грузии.
Правительство большевиков старалось привлечь интеллигенцию к сотрудничеству. В 1923 году, в трудное, голодное время, было объявлено празднование юбилея писателя Шалвы Дадиани. После торжественной части состоялось представление спектакля «Гегечкори». Одну из главных ролей – судьи Хеция, исполнял ученик студии А.Пагава, никому тогда не известный Акакий Хорава. Он создал образ степенного старика. Его необычный бархатный голос, переливающийся густым звоном колокола и богатые природные данные  были настолько впечатляющими, что режиссер заинтересовался исполнителем и захотел с ним встретиться. Сразу же после спектакля произошла их первая встреча, сыгравшая решающую роль в судьбе актера – он был приглашен играть на сцене театра им. Ш.Руставели. С того времени для Хорава само понятие «Театр» – это  огромная и самая захватывающая часть бытия.
Начались трудные, но счастливые для Акакия Хорава годы профессионального становления  в театре Руставели. Его учителем был Марджанишвили, у него актер брал уроки сценического мастерства, а позже продолжил и сохранил его эстетические принципы. Марджанишвили вводит новый метод работы с актером, ломая привычные «нормы». Непременным условием он выдвигает углубленный психологический анализ событий пьесы и ролей, поиск внутренней линии поведения героев и их взаимоотношений, создание единого, слаженного актерского ансамбля. Марджанишвили также ввел в практику Театра им. Ш.Руставели, напечатанные типографским способом «Обязательные правила», согласно которым устанавливалась жесткая дисциплина и планомерная повседневная жизнь коллектива. Кстати, эти правила Хорава в будущем вернет в обиход театра, когда станет его директором.
«Высокий, широкоплечий, с большими одухотворенными глазами и выразительным громовым голосом, создавший галерею замечательных трагических образов. Это был новый тип грузинского актера, новая грузинская театральная школа», – так вспоминал об актере  Акакии Хорава главный режиссер Сухумского драмтеатра им. Чанба Лери Паксашвили.
Для Абхазии Хорава был божеством. Будучи ректором Театрального института и его постоянным педагогом, он открыл отдельный курс для подготовки профессиональных абхазских актеров, и сам вел там актерское мастерство. Его выпускники стали основоположниками актерской школы в Сухумском театре, где под одной крышей работала абхазская и русская труппа.
Но это было намного позже, а поначалу, придя в театр, он искал себя, свой актерский путь, благо Марджанишвили, стал загружать его интересной творческой работой. Молодой актер сыграл в эти годы целый ряд ролей, и это помогло ему определить свое истинное место в театре.  Прославился он как героико-романтический актер. Но при этом в его исполнении нет никакой помпезности, ничего показного.
Самыми значительными работами актера в эти годы явились два образа – Безымянный в «Человек-масса» Э.Толлера и Лаэрт в «Гамлете» Шекспира. Сильный, могучий, исполненный твердости и веры – таким был его Безымянный, он действительно мог повести за собой массы. Та же сила жила в его романтическом Лаэрте. Эти качества были близки молодому Хорава. Благородство и твердость убеждений, темперамент и страстная горячность делали из его Лаэрта достойного противника Гамлета. Именно Марджанишвили принадлежит заслуга «открытия» Хорава как актера этого направления, он помог ему прочно встать на ноги и уже потом «вручил» актера своему ученику Сандро Ахметели, когда ушел из театра в 1926 году.
Марджанишвили не удалось преодолеть возникшие в коллективе противоречия, и он с группой актеров-единомышленников покинул Тбилиси, создав новый театр в Кутаиси. Художественным руководителем театра им. Ш.Руставели стал Сандро Ахметели, его творчество определило эстетику этого театра на много лет вперед, а сам режиссер оказался жертвой политических репрессий 1937 года.
Оба режиссера – и Марджанишвили, и Ахметели – в чем-то очень схожие и вместе с тем отличающиеся друг от друга – оказали огромное влияние на  актерское формирование Хорава. Он сыграл свыше 70 ролей, и все они были разными. Его внимание привлекали натуры цельные, волевые, сильные.
Со временем четко обозначился стиль театра имени Руставели как театра героико-романтического направления. Ярким выражением этой тенденции явился спектакль «In Tirannos!» В выборе второго названия трагедии Ф.Шиллера «Разбойники» постановщик Ахметели подчеркнул боевой, наступательный дух своего спектакля и создал вместе с художником И.Гамрекели романтическое, монументальное полотно. Этот спектакль вошел в историю грузинского театра как выдающееся явление сценического искусства, а исполнение А.Хорава и А.Васадзе ролей Карла и Франца было признано совершенным.
Чрезвычайно разнообразны герои, сыгранные Хорава: Анзор и Арсен – это народные вожаки из одноименных пьес С.Шаншиашвили, капитан Берсенев из «Разлома» Б.Лавренева – воплощение рыцарской отваги и благородства, здесь и дерзновенный шиллеровский Карл Моор, Отелло, Иван Грозный, генерал Муравьев, Георгий Саакадзе, Эдип – образец человеческого величия и силы – все эти сложные человеческие натуры представлены актером как характеры эпические, монументальные.
Акакия Хорава влекло в своих героях бунтарское, волевое начало, трагические взлеты души. Но даже бунт его героев не бывал необузданным, стихийным, помпезным, он не изменял искусству сценической правды – правды чувств и внутренних переживаний, воспринятых им от Марджанишвили.
Самым ярким событием в жизни театра стала постановка «Отелло» в 1937 г. Спектакль пользовался оглушительным успехом и прочно вошел в репертуар, в ноябре 1956 г. отмечалось 300-е представление «Отелло» на сцене Театра им. Руставели. Действительно, роль Отелло в исполнении Акакия Хорава была триумфальной. В своей трактовке актер полностью уходит от традиционного представления об Отелло, как о неуправляемом диком африканском пришельце.
Отелло у Хорава – благородный воин, исполненный величия и страстного отчаяния. Это чистый, доверчивый человек, для которого вера в правду непоколебима. Так и Пушкин считал, что «Отелло от природы не ревнив – напротив: он доверчив», в этом трагедия Отелло. Вот эта чистота человеческой души и потрясала зрителя. В спектакле возникали два мира – мир одухотворенного рыцаря Отелло, для которого незыблемыми являются вера в человека, в его разум и стойкость, а самым тяжким грехом становится измена и предательство, – и мир Яго, где правят насилие и зло... Столкновение, борьба этих миров достигали в спектакле огромного трагического накала.
«В нем властвовала сама природа актера, сама жизнь», – говорил о Хорава, его постоянный партнер в спектаклях театра Руставели Акакий Васадзе.
Незабвенный режиссер и педагог Михаил Иванович Туманишвили, работавший тогда в Театре Руставели, записал свои впечатления о спектакле во время гастролей театра в Москве, в 1947 году:
«Сколько раз я наблюдал за игрой Хорава в «Отелло», но никогда не мог угадать, как он будет играть сегодня. Он и сам не знал этого. Васадзе всегда играл одинаково хорошо, а у Хорава самое драгоценное рождалось неожиданно, но именно это и было великим праздником искусства. У меня в такие минуты возникало странное ощущение, что сам Хорава здесь ни при чем, что он только посредник между нами и чем-то недосягаемым...
Когда несчастный мавр убедился в непоправимости своей ошибки, Хорава играл гениально. Я не боюсь этого высокого слова. Вопль-прозрение, возникавший где-то в глубине истерзанной души и тела, еле слышный, неуверенный, постепенно рос, расширялся, наполнялся силой. В нем появлялось ощущение безысходности, предельного отчаяния. Потом вдруг, неожиданно он взрывался львиным ревом, взвивался куда-то вверх, и оттуда обрушивался на зрителя. Казалось, от этого безумного вопля рухнут плафоны, взорвется театр. И театр взорвался. Зрительный зал закричал, завопил. Вызовам не было конца... После спектакля Пушкинская  улица была запружена народом. Хорава всегда очень долго и не спеша разгримировывался и одевался – толпа не расходилась, ждала его у выхода. И вот он появился в дверях. Его подхватили на руки и понесли – к гостинице «Москва»...»
В.И. Качалов в письме к А.Хорава от 1 февраля 1941 г. писал: «...Вам за Вашего Отелло кланяюсь низко, кланяюсь до земли». Письмо Качалова предваряет заметка его жены Н.Н. Литовцевой: «Увидев впервые  А.Хораву в роли Отелло, он был глубоко взволнован и, придя домой, сейчас же, немедленно, написал  и отослал ему восторженное письмо».
В конце 1941 года, уже будучи в эвакуации в Тбилиси,  В.И. Немирович-Данченко, увидев его Отелло, написал свой восторженный отклик: «Только у самых выдающихся, первоклассных артистов так изумительно сливаются простота, искренность и огромный темперамент с глубоким проникновением в творчество Шекспира... Я не боюсь сказать, что Хорава-Отелло это не просто удачно сыгранная роль, это – театральное явление, о котором хочется говорить и писать».
Он даже предполагал поставить в театре Руставели «Антония и Клеопатру», решив, что Хорава отлично подойдет на роль Антония. Еще хотел осуществить постановку «Гамлета», но... ему помешала болезнь.
В архивах театра Руставели сохранилось и письмо Акакия Хорава О.Л. Книппер-Чеховой. Вот выдержка из него: «Глубокоуважаемая, дорогая Ольга Леонардовна! Приношу сердечную благодарность Вам за изумительно теплое письмо, которое я получил от выдающихся работников МХАТа, среди которых была Ваша подпись, подпись выдающейся актрисы нашего времени, замечательного человека, талант, обаяние и безукоризненное служение театру которой является образцом не только нашего поколения, но и последующих поколений. Это письмо для моей актерской биографии является историческим...»
Что может быть важнее для артиста, как признание коллег, да еще с такими именами! Сценическая жизнь Хорава сложилась счастливо, хотя путь к славе был нелегким. Актер оставил неизгладимый след и в кино, хотя фильмов было не так много. «Хорава в игре безошибочен и неповторим», – говорил о нем кинорежиссер Михаил Чиаурели, снимавший его в самых известных фильмах «Иные нынче времена» и «Георгий Саакадзе», две серии которого были сняты во время войны (в 1942, 1943 гг.) и получили две Сталинские премии. Кинорежиссер писал о Хорава как о ярко выраженной индивидуальности и Гражданине с большой буквы. Действительно, эти ленты вошли в летопись советского кино, это наш золотой фонд. Сыгранные им герои правдивы, при этом очень своеобразны, эти фильмы очень любили и смотрели их по нескольку раз. Запоминающейся была история с фильмом Сергея Юткевича «Великий воин Албании – Скандербег», снятым в 1953 г. совместно с Албанией. Успех превзошел ожидания, в грузинском актере Албания признала своего национального героя. Так, во времена глухого «железного занавеса» Хорава стал известен далеко за пределами Грузии.
Героико-романтический актер был героем и в жизни. Многогранная личность, человек такого масштаба, как Хорава, не мог ограничиться лишь своей актерской профессией. Он был Депутатом Верховного Совета СССР 4-х созывов (1937-1958г.г.), являлся председателем Грузинского Комитета защиты мира, был избран в Советский Комитет Защиты мира от Грузии и принимал участие в работе Всесоюзной конференции мира (декабрь 1952 года). Входил в Художественный совет Комитета по делам искусств СССР, где числились В.И. Немирович-Данченко, Б.В. Щукин, С.М. Михоэлс... Хорава был одним из основателей Театрального общества Грузии (1945), несколько раз избирался его председателем – не случайно тбилисский Дом актера носит его имя. При этом он оставался директором Театра им. Ш.Руставели, был инициатором создания театрального института, признанного одним из лучших в СССР. Он был его ректором, профессором, преподавал мастерство актера. Лучших учеников брал в свой театр, многим из них отдавал свои роли. «Герои Хорава были втянуты в водоворот больших событий, жили широко, размашисто и бурно», – кажется, эту цитату в полной мере можно отнести и к самому Акакию Алексеевичу Хорава.
Трудно объять все, что сделано Акакием Хорава, тем более, глядя из 21 века. Самые точные, глубинные знания о человеке театра могут передать только те, кто непосредственно знал его в работе там, за закрытым занавесом... Воспоминания и дневниковые записи незабвенного Михаила Ивановича Туманишвили в его книге «Режиссер уходит из театра» – истинный клад.
«Со всей искренностью могу  сказать, что этот человек был самым уникальным из всех, виденных мною рядом, вблизи. Бог искусства дал ему все, что нужно великому актеру, – дал с избытком, не скупясь. У него был редчайший по бархатистости, красивый низкий голос. Голос настоящего мужчины. Он не ходил по сцене, он шествовал, выступал, и это тоже было прекрасно. Хорава был всегда интересен как личность – в жизни, на улице, в рабочем кабинете, у себя дома, на собрании. У него был крутой характер, но и в минуты гнева он был величествен. Не терпящий никаких нарушений установленного, наводящий страх на студентов и педагогов, он мог быть по-детски нежным. Он не просто руководил нами, но прямо-таки подталкивал, подзадоривал делать что-то по-иному... Будучи и властолюбивым и самолюбивым, Хорава сознавал, что речь должна идти о каких-то новых театральных идеях и всячески старался помочь молодым, в которых верил. Он предоставил мне возможность ставить дипломный спектакль в первом театре республики, потом принял в этот театр, давал постоянные советы в выборе пьес, много рассказывал о прошлом театра, старался привить интерес к творчеству Ахметели. Потом он доверил мне,  молодому режиссеру, воспитывать актеров и режиссеров в театральном институте, которым сам руководил».
Результаты мы все знаем: появился театр Киноактера и целая когорта талантливейших актеров. А все потому, что у Хорава было особое чутье на талант.  Как человек искусства, он обладал невероятной способностью «открывать» в людях то, что было скрыто для других. Он умел находить таланты и опекать их. Так было и с Товстоноговым, у которого потом учился Туманишвили.
Акакий Хорава пришел в русский театр им. А.С. Грибоедова на премьеру дипломного спектакля Товстоногова «Дети Ванюшина» в 1938 году и сразу же оценил режиссерскую работу выпускника ГИТИСа. А в      1939-м, создавая в Тбилиси грузинский Театральный институт и будучи его ректором, Хорава пригласил Товстоногова преподавать. Георгию Александровичу было тогда всего двадцать четыре года, – тем не менее, Хорава рискнул предложить ему вести первый курс. Там учились Медея Чахава, Нелли Кутателадзе, Саломэ Канчели, Михаил Гижимкрели, Екатерина Вачнадзе, Давид Кутателадзе. Без Товстоногова не было бы и Михаила Туманишвили, Гиги Лордкипанидзе, Георгия Гегечкори, Нателы Урушадзе и многих других, оставивших  глубокий след в театральном мире. Товстоногов высоко ценил Хорава, навсегда был благодарен ему за приглашение в институт и  считал, что тот обладал «великолепным талантом и поразительной интуицией».
Театральный институт, образованный на базе Театра им. Ш.Руставели, размещался в то время в здании театра, и это был единый организм. Натела Урушадзе вспоминала: «Хорава был очень увлечен своим институтом. Он учил нас не только грамоте – он учил искусству. Он воспитывал выдумщиков. Он создавал для них условия тем, что добивался атмосферы режиссерского искусства. Наши учебные спектакли были интересны самому ректору, может быть потому, что он в это время сам учился, набирал силу как режиссер. Перед каждым учебным спектаклем он стоял у входа в зрительный зал и приветствовал гостей. А кто были зрители? Выдающиеся писатели, актеры, режиссеры, деятели науки. Спектакли института, особенно товстоноговские спектакли, имели такого зрителя, о котором ни один грузинский театр не смел даже мечтать. На этой публике мы тоже учились».
Этери Гугушвили, ректор Театрального института, писала: «Единственным местом, где он находил себе покой и отдушину, был Театральный институт. Здесь был его дом. На протяжении многих лет он входил в этот дом как его первый ректор. И ни один из ректоров вуза не имел такого авторитета и силы влияния на молодежь, как Акакий Алексеевич Хорава. Причем, любовь и уважение были обоюдны. Хорава любил молодежь, не мыслил себя вне ее, растил учеников и заботился о них. Он методично отбирал для своего театра наиболее одаренных актеров и режиссеров, и все они становились ведущими...
У него была какая-то неутомимая жажда помощи людям, он помогал всем – студентам, артистам, детям-сиротам, опекал их, одаривал. Именно это создает истинный облик Хорава. Однажды, когда он был уже совсем больным, навестившие друзья ласково и осторожно спросили его, что бы ему особенно хотелось иметь. Он ответил, не задумываясь: ‘‘Жизнь’’».


Вера ЦЕРЕТЕЛИ

 
НЕПРЕСТАННЫЙ ТРУД

https://lh5.googleusercontent.com/-11HOwFELSKg/VQf4qxu0xII/AAAAAAAAFj8/7H6g3kM7PbE/s125-no/n.jpg

Можно с уверенностью сказать, что когда историки будущего коснутся грузинской культуры второй половины XX века, одно из первых мест они отведут Отару Тактакишвили – талантливейшей творческой личности, художнику большого масштаба, наделенному мощным интеллектом и волей, оставившему глубокий след в грузинской музыкальной культуре и общественной жизни.
Творческая и общественная деятельность Отара Тактакишвили отличалась редкост­ным разнообразием художественных инте­ресов и, в то же время, плодотворностью и фундаментальностью свершений: компози­тор и педагог, дирижер – блестящий интер­претатор собственных сочинений, секретарь Союза композиторов СССР (с 1957 и до конца своих дней), член президиума Международ­ного музыкального совета при ЮНЕСКО.
В 1962-1965 гг. Отар Тактакишвили был ректором Тбилисской консерватории, а в 1965-1983 гг. - министром культуры Гру­зии, дважды возглавлял жюри Международ­ного конкурса пианистов имени П.И. Чайков­ского в Москве.
Мало кто удостаивался столь высокого признания: трижды его сочинения были от­мечены Государственными премиями СССР, Ленинской премией (единственный случай в грузинской музыке), премией имени Ш.Рус­тавели; ему были присвоены звания народ­ного артиста СССР и Грузии. Его оперы, оратории и другие сочинения ставились и ис­полнялись во многих городах Советского Со­юза, а также за рубежом.
Художник редкостной творческой энергии и целеустремленности, он твердо следовал стезей реалистического, ярко национального искусства, неизменно придерживаясь твер­дых принципиальных эстетических позиций.
Творческий путь композитора, насчиты­вающий четыре десятилетия, впечатляет своей исключительной цельностью и после­довательностью.
Композитору в равной мере были чужды и самоцельное, безоглядное «новаторство» и рутинный консерватизм. В лучших его сочинениях мы находим много такого, что отвечает нормам современного музыкального мышления. «Сложная простота» этих нова­ций такова, что они не бросаются в глаза и воспринимаются как органическая состав­ная часть художественного целого.
Трудно переоценить вклад композитора в различные жанровые области грузинской музыки. В свое время значительными вехами в грузинской симфонической музыке были признаны две его симфонии, популярность у слушателей и исполнителей приобрел пер­вый концерт для фортепиано, а также скри­пичный концерт. Прекрасные оперы «Миндия», «Три новеллы», «Похищение луны» демонстрируют наивысший, после классиче­ских опер З.Палиашвили, уровень грузин­ской оперы, и не случайна их счастливая сце­ническая судьба. Достаточно сказать, что опера «Миндия» была поставлена в десяти различ­ных театрах Советского Союза и за рубежом, «Похищение луны» - в Большом театре СССР, «Три новеллы», «Первая любовь» и «Мусуси» - на сценах театров различных городов.
Ценный вклад внес композитор в ораториальный жанр, я бы сказал, наиболее отве­чающий его творческим воззрениям. В пер­вую очередь – это оратории «Николоз Бараташвили» и, в особенности, замечатель­ная оратория «По следам Руставели». Весьма значительны достижения композитора и в других музыкальных жанрах.
Особо следует отметить еще одну заслугу Тактакишвили перед грузинской музыкаль­ной культурой: он как министр и автори­тетнейший художник во многом способст­вовал «реабилитации» и «легализации» замечательных грузинских духовных песно­пений, чем очень обогатил интонационно­ стилистический словарь нашей профессио­нальной музыки.
О.Тактакишвили родился в высококуль­турной семье. Его дяди – Шалва и Георгий – были известными музыкантами. Уже в 1946 году имя 21-летнего композитора-студента Тбилисской консерватории стало известно широкой общественности. Созданная им му­зыка государственного гимна Грузии была признана лучшей на конкурсе, объявленном правительством республики. А через несколь­ко лет пришло признание и за пределами Грузии, когда его первая симфония (1949) и фортепианный концерт (1951) удостоились Государственных премий СССР.
К этому же периоду относится создание второй симфонии (1953), симфонической поэмы «Мцыри» (1956) и концертино для скрипки (1956).
В последующие годы композитор почти целиком переключается на вокально-симфо­нический и оперный жанры. Этапными ста­ли в его творческой биографии вокальные циклы на стихи Важа Пшавела и Галактиона Табидзе, романсы на слова С.Чиковани и Г.Леонидзе и особенно – прекрасная опера «Миндия» (1961), вдохновленная поэзией ве­ликого Важа Пшавела. Исключительный успех этой оперы был обусловлен мелодическим богатством, внутренней динамикой и экс­прессией музыки. Творение Тактакишвили обошло много оперных сцен, отрывки из оперы звучат на концертной эстраде.
Успехом сопровождалась и постановка «Трех новелл» (1967) - новаторского для своего времени произведения в грузинской музыке. Наряду с этими сочинениями, цент­ральной работой 60-х годов представляется оратория «По следам Руставели» (1964) на стихи известного поэтического цикла Ирак­лия Абашидзе.
Музыка оратории проникнута чувством пиетета перед величайшим гением грузин­ской культуры – Ш.Руставели. Здесь объеди­нены жанровые элементы величальной оды, песнопений и народной песни, музыка же – глубокая, возвышенная и печальная. За созда­ние этого превосходного сочинения компо­зитору вновь была присуждена Государст­венная премия. Продолжает эту линию монументальная оратория «Николоз Барата­швили» (1970), в которой воссоздан трагиче­ский художественный образ великого поэта.
Отдельно должны быть выделены произ­ведения, представляющие обработку народ­ных песен: кантаты – «Гурийские песни» (1971), вокальная сюита «Мегрельские пес­ни» (1972) и созданные позднее «Песни Картли» (1983).
Вершиной творческой деятельности ком­позитора стала опера «Похищение луны» по известному роману К. Гамсахурдия, поставлен­ная сначала в Большом театре в Москве (1977), а затем – в Тбилиси. «Похищение лу­ны» - широкое эпическое полотно, с множе­ством действующих лиц и напряженными сценическими ситуациями. Опера многопланова по своей драматургической и музыкаль­но-стилистической фактуре, богата использо­ванными в ней художественными средствами. Как всегда в произведениях Тактакишвили, музыка построена на широких мелодиче­ских пластах.
За создание этой оперы композитору бы­ла присуждена высшая награда в бывшем СССР – Ленинская премия (1982). Об ин­тенсивности его творческой деятельности в последние годы жизни говорит простой пе­речень созданных сочинений: опера «Мусуси» (1978), лирико-комическая опера-буфф «Первая любовь» (1979), вокально-симфони­ческая сюита «С лирой Церетели» (1983), фортепианные (№2, 3, 4), скрипичный и вио­лончельный концерты (1973, 1983), форте­пианный квинтет (1987), «Светские гимны» для мужского хора и солистов (на слова Ш.Руставели, Деметре I, С.Чиковани и пес­нопений, 1973).
Последним сочинением Тактакишвили стала одноактная опера «Марита» (по новел­ле Г. Леонидзе), законченная им за несколько недель до смерти. Он предполагал включить ее в свой оперный триптих «Три новеллы».
Наше большое желание – увидеть эту оперу на сцене.
Не менее впечатляют результаты кипучей общественной и административной деятель­ности Отара Васильевича. Почти двадцать лет провел он на посту министра культуры Гру­зии, завоевав большой общественный авто­ритет далеко за пределами республики. Это  были годы впечатляющих успехов грузин­ской культуры и искусства «на всех фронтах», рождение и становление новых творческих коллективов, театров, музеев, нового рас­цвета народной самодеятельности, годы ши­рокого признания грузинской культуры на международной арене. Вот, некоторые важ­нейшие культурные и общественные меро­приятия, осуществленные под непосредст­венным руководством О.Тактакишвили: организация симфонических оркестров в Ку­таиси, Батуми, Сухуми, оперного театра и консерватории в Кутаи­си, многочисленных хоровых коллективов – в том числе известного хорового ансамбля «Рустави» - в различных городах Грузии, оперной студии при Горийском музыкаль­ном училище, проведение ряда крупномас­штабных музыкальных фестивалей, система­тическая пропаганда грузинского народного и профессионального творчества за рубежом, установление широких международных культурных связей на взаимообменных нача­лах (Саарбрюккен и др.) и многое другое.
Перечислим ряд важных мероприятий и в других областях грузинской культуры и ис­кусства: открытие новых драматических теат­ров в Тбилиси, Рустави, Ахалцихе; кукольных – в Рустави и Батуми; театров миниатюр, ма­рионеток, пантомимы; проведение множест­ва всесоюзных, международных и республи­канских театральных смотров и фестивалей.
Отар Васильевич был наделен незауряд­ным ораторским даром, обладал способно­стью убеждать и переубеждать своих оппо­нентов. Не забудутся его выступления на различных пленумах, конференциях, юбилей­ных вечерах. Мы помним, сколь триумфаль­ной была его поездка в Соединенные Шта­ты Америки в составе делегации министров культуры советских республик, когда он буквально очаровал американцев своей эру­дицией, культурой и чувством юмора. По воз­вращении домой, один из министров на вопрос: «Что произвело на вас самое сильное впечатле­ние во время путешествия в Америку?», отве­тил: «Отар Васильевич Тактакишвили».
Вспоминается и такой случай. В 1973 году в Большом зале Московской консерватории проводился торжественный вечер, посвящен­ный 100-летию со дня рождения С.Рахмани­нова. По началу он протекал довольно скучно. Но вот к трибуне вызвали Отара. Он говорил с удивительным увлечением, горячо и образ­но, захватив внимание всего зала. Последние слова Отара были покрыты овацией, которая длилась очень долго. Отар был вынужден два раза вставать со своего места и кланяться залу. Ни до, ни после этого я не могу припомнить аналогичного случая.
В жизни Отара были творческие взаимо­отношения и дружба со многими грузински­ми, русскими и другими музыкантами, но особенно следует выделить среди них двух наших замечательных Зурабов – Анджапа­ридзе и Соткилаву, музыковеда Антона Цулу­кидзе, дирижера Одиссея Димитриади, вы­дающегося русского композитора Георгия Свиридова и также выдающегося режиссера Бориса Покровского. Необходимо упомя­нуть и его младших друзей: Элисо Вирсаладзе, Лиану Исакадзе, Анзора Эркомаишвили.
Последние годы жизни композитора бы­ли проникнуты грустью. Непрестанный труд, постоянное творческое горение подко­сили этого, казалось бы, неутомимого челове­ка. Неизлечимая болезнь приковала его к по­стели. Печальное настроения тех дней наглядно отразилось в проникнутом нос­тальгической грустью квинтете, полном реминисценций произведений молодых лет, ко­торый воспринимается, как прощание художника с жизнью. Отар Тактакишвили скончался в полном расцвете своего дарова­ния и творческих сил. Лучшие его сочинения: оперы «Миндия» и «Похищение луны», ора­тории «По следам Руставели» и «Николоз Бараташвили», фортепианный концерт и многие другие навсегда вошли в культурную сокровищницу грузинского народа. Их буду­щее гарантировано, пока грузинский народ будет испытывать потребность в прекрас­ном, т.е. вечно и всегда!

Гулбат ТОРАДЗЕ

 
ПРИТЯГАТЕЛЬНЫЙ СОЛОАКИ

https://lh4.googleusercontent.com/-DlDJ-qvg7yQ/VOwl2wcigBI/AAAAAAAAFhU/GhEbr6MJ67A/s125-no/O.jpg

Владимир Головин создал необыкновенную книгу «Завлекают в Сололаки стертые пороги...» Подзаголовок ее гласит: «Литературные страницы старого района». Автор великолепно знает Сололаки, писателей, которые жили здесь (грузин, русских, армян, азербайджанцев), тех самых, чьими именами названы здесь многие улицы. Вот они: Паоло Иашвили, Георгий Леонидзе, Ладо Асатиани, Геронти Кикодзе, Павле Ингороква, Шалва Дадиани, Шио Читадзе, Михаил Лермонтов, Галактион, Иванэ Мачабели, Сулхан-Саба, Даниэл Чонкадзе, Александр Чавчавадзе, Ованес Туманян...
Гостями Сололаки в разное время были Александр Пушкин, Михаил Лермонтов, Александр Грибоедов, Валерий Брюсов, Сергей Есенин, Владимир Маяковский, Юрий Тынянов, Осип Мандельштам, Николай Заболоцкий, Булат Окуджава, Белла Ахмадулина... Здесь же жили недолгое время Нико Николадзе, Леся Украинка, Владимир Сологуб, Ната Вачнадзе, Николай Шенгелая и мой современник Шура Цыбулевский. А скольких, наверное, я упустил, как упустил и сам автор книги! Например, на улице Ладо Асатиани живет известный языковед Рамаз Патаридзе. Здесь же жили поэт и ученый Михаил Курдиани, рано погибший писатель Гурам Рчеулишвили, Владимир Сихарулидзе, Гурам Схиртладзе... В.Сихарулидзе, автор повести «Десятый свидетель» и Гурам Схиртладзе, автор «Старой липы», заставили долго волноваться нашего читателя.
Теперь же скажу вот что: меня как одного из многих грузинских писателей, соединяют с вышеназванными деятелями невидимые нити. Я перевел несколько стихотворений А.Пушкина и поэму «Граф Нулин», которая опубликована в журнале «Саундже», а также «Евгения Онегина», который, надеюсь, тоже будет когда-нибудь напечатан.
Из Лермонтова я перевел стихотворение-шедевр «Валерик» и «Казацкую колыбельную». Перевел также одно стихотворение Леси Украинки и несколько – Шуры Цыбулевского. А.Грибоедову, С.Есенину, Б.Окуджава, Ш.Цыбулевскому и Нате Вачнадзе в разное время я посвятил стихи, статьи, эссе...

Ната Вачнадзе
Свеча пред образом святым
и молния, сверкнувшая в пути.
С небес сошедшая
и вновь вознесшаяся в небо!

Но вернемся к автору книги, так сильно впечатлившей меня. Владимиру Головину пришлось очень много потрудиться и затратить огромную энергию прежде всего на изыскание, выявление и собирание материала. А материал-то находился на грани исчезновения, и очень скоро мы его и не обнаружили бы, потому создание книги подобного рода было особенно необходимо. Труд автора, который оказался не только писателем, но и исследователем, приобретает особую ценность. А к этому прибавьте его любовь к родному городу и знание его истории – вероятно, это и было движущей силой поэта Вл. Головина на нелегком пути создания этой замечательной книги о поэтах, литературе и литераторах Тбилиси и его столь своеобразном и привлекательном старинном районе Сололаки.
«Свидетельствует вещий знак,
Поэт поэту есть кунак».
Да, это точно так. Правда, слово «кунак» не грузинское, а прекрасное стихотворение С.Есенина называется «Поэтам Грузии», но кто не ошибается на этой грешной земле!
Вл. Головин любит старый Сололаки, его стертые лестницы и балконы с ажурными деревянными перилами, еще больше любит он тех, кто живет по ту сторону этих балконов и балкончиков, лесенок, переходов и мостиков,  любит уютные дворы, где неторопливо беседовали грузинские и русские поэты, читали друг другу свои произведения, «вокруг самовара», - как мечтал Пиросмани, и их голоса слышатся порой в ночи...
На дворе тогда другое было время: зоркое недремлющее око ГПУ и КГБ денно и нощно наблюдало за балконами и балкончиками, за окнами и дверями... Особняк Лаврентия Берия был выстроен, между прочим, рядом с Союзом писателей. А беседы не прекращались. И неосмотрительная смелость погубила тогда многих: Паоло Иашвили, Есенин, Маяковский, Мандельштам... Паоло застрелился, Тициан исчез, Цыбулевский ни за что, ни про что отсидел восемь лет... Шура, слава богу, уцелел и вышел на любимые улицы. «Удивительные названия, правда? «Карусельный спуск», «Винный подъем», а?» - говаривал Шура. Он обожал этот крутой Винный подъем. Его гостями бывали Ал. Межиров, Белла Ахмадулина, Ян Гольцман, Мих. Синельников, Леонид Темин, который завещал похоронить его в Грузии (так и случилось!).
Близким другом Шуры был Булат Окуджава.
У Беллы Ахмадулиной есть стихотворение, посвященное Шуре Цыбульскому, в котором она признается, что никто не любил ее так, как неразлучные друзья – Шура и Гия Маргвелашвили.
Почти целых пять лет я прожил в Переделкино, где находятся музеи Пастернака, Чуковского, Окуджава, Евтушенко.
Москва – город книжный. Чего стоит одно лишь то, что в Москве существует огромный круглосуточный книжный магазин. Мы об этом и мечтать не можем. У нас книжные магазины и библиотеки закрывали и вместо них открывали супермаркеты, - отмечает Вл. Головин. Увы!..
Как-то раз в круглосуточном книжном магазине я приобрел Марселя Пруста, потом – тома блестящего переводчика «Дон Кихота» Николая Любимова (воспоминания, статьи, эссе, исследования). В одной из статей Н.Любимов приводит великолепный пастернаковский перевод стихотворения Паоло Иашвили – «И поет поет кончик пера, клювик соловья», - и замечает, что поэзия Пастернака многим обязана творчеству грузинских поэтов. Вл. Головин в том же ракурсе обращает внимание читателя на переводы Бальмонта, Заболоцкого, Мандельштама, Тарковского.
С большой теплотой и любовью Вл. Головин вспоминает Вахушти Котетишвили и Левана Челидзе. С обоими меня связывали теплые дружеские отношения. Вахушти я посвятил эссе – о его воспоминаниях «Мой век минувший», с Леваном мы проводили ночи за рассуждениями о литературе и игрой в нарды.
Конечно, эта моя статья – капля в море по сравнению с той мощной рекой, которую открыл нам Вл. Головин. Но – я заострил внимание на том, что мне близко и знакомо. Кто-то другой найдет другое: книга-то не только для одного читателя пишется.
Прекрасное произведение создал Вл. Головин и он же нам говорит: «Подобные книги следует написать и о других районах нашей столицы».
Я выше отметил, что Вл. Головин знает историю Сололаки. Но мой русский коллега знает не только историю Сололаки, он знает наш характер, знает еще многое, о чем не говорит прямо, но мы чувствуем это и находим подтверждение в его книге.

Мурман ДЖГУБУРИА
Перевод Камиллы-Мариам Коринтэли

 
ОДНАЖДЫ В ОСЕННЕМ КИКЕТСКОМ ЛЕСУ...

https://lh3.googleusercontent.com/-jM3MkNbjQvM/VMIhMoCmO7I/AAAAAAAAFaI/UzfxsMstPf4/s125-no/Q.jpg

Каждую неделю мы с друзьями ходим в поход. Обычно мы выходим из дома часов в восемь, встречаемся в условленном месте – и отправляемся в горы, которых вокруг Тбилиси предостаточно. Вернее, горных троп, - видимо-невидимо. Вот и тем субботним утром, солнечным и прохладным, мы встретились на автобусной остановке за Александровским садом, на Колхозной, то-бишь, - на площади Орбелиани. В группе в тот день было нас всего четверо.
На этот раз поход начинался в Кикети, в 10ч.15 мин. Мы двинулись в путь по верхней улице-дороге, и вскоре вошли в лес, щедро расцвеченный осенними красками. А под  яркими разноцветными деревьями – по-весеннему сочная молодая травка, обрадованно кинувшаяся в рост после засушливого лета. Наш предводитель задумал довольно дальний переход: через дачный поселок Эльфию, по старым  лесным дорогам пройти до остатков селения Дзвели Зирбити – и возвратиться обратно в Тбилиси через Асурети. К 12-и часам мы вышли к церквушке возле Эльфии. Когда-то на месте этого дачного поселка была деревенька, церквушка восстановлена на старом фундаменте, и сам пригорок над ручьем хранит явные следы старого обустройства. Сейчас возле церковки навес над столом со скамьями, место для костра, и видно, что жители поселка любят это место отдыха. После короткого отдыха мы двинулись в поселок. Там только два дома похожи  были на «места постоянного жительства» (крепкие заборы вокруг двухэтажных особнячков с тарелками антенн),  и где-то жили охранники в зимний период. Сейчас по залитой солнцем обширной зеленой поляне бродили коровы  под присмотром пастуха. Вокруг обжитых домов было, наверное, столько же недостроенных, заброшенных строений – памятники финансовых катаклизмов  постсоветского периода, и столько же больших участков старательно огороженных железной сеткой-рабицей – заря капиталистического возрождения.
Пастух так и не понял толком, куда и, главное, зачем, мы направляемся. Да и вообще он был кикетский, нездешний. Но все-таки показал направление в сторону Дзвели Зирбити, о заброшенных садах «дяди Вано» известно и в Кикети. Выбирались мы из Эльфии, продираясь сквозь заросли ежевики, спотыкаясь об обломки строительных материалов, ржавую арматуру... Но солнце светило ярко и приветливо. Мы с облегчением перевели дух, выйдя на старую лесную дорогу. Здесь совсем не было следов человека: ни пластиковых бутылок, ни ярких обрывков пакетов, ни строительного мусора...  Райское наслаждение! Дорога вела нас вроде бы в нужном направлении – то вверх, то вниз,  а то предлагая на выбор какие-то ответвления, - и влево, и вправо. Мы старались держаться стойко – не сходя с основной дороги. Но когда она вдруг решила сделать крутой вираж влево, чуть ли не в обратную сторону, мы решили поискать место для большого дневного привала. Время было около 13.30 (темнеет уже в 18.30). Поэтому мы  спустились круто  вниз, к ручью, чтобы там выпить чаю из котелка, вскипевшего на костре. Это – непременная часть походного ритуала.
Ручей был уже вполне оживший после летней засухи, вода в нем чистейшая. Нашелся и маленький ровный участок для размещения нашей группы, солнышко только его и освещало приветливо, потому что ручей  ниже в метрах тридцати входил в узкий каньон с крутыми берегами, спадая вниз большими и малыми водопадами. Очень живописный каньон, но труднопроходимый для нас, да и времени до вечера   оставалось уже немного. Решили отложить обследование этого чуда природы до лучших времен...  Через час мы двинулись в обратный путь. Поднявшись до середины крутого склона, наш предводитель почему-то решил не подниматься, до гребня, а идти, траверсируя правый берег ручья. Берег был довольно крутой, хоть и поросший лесом, и вроде бы, были там какие-то звериные тропки в нужном направлении.
Минут через десять обнаружились скальные выходы, вдоль которых надо было пробираться очень осторожно – мы шли все время метров на 50-60 выше ручья, берега которого были стиснуты крутыми каменными обрывами, 10-15 метров высотой. Так что сбегать, а также скатываться вниз не рекомендовалось. Предводителю приходилось часто подстраховывать двух девушек, не очень знакомых с техникой горовосхождений. Я, помня, увлечение альпинизмом в молодости, от помощи отказалась, даже пыталась помогать другим, пребывая в арьергарде. На эти подвиги мы потратили еще час. А потом все-таки пошли вверх, к гребню, отложив до лучших времен и Дзвели Зирбити, и исследование ручья до его впадения в какую-нибудь речку. А там обязательно была бы какая-то деревня...
Гребень отрога был покрыт лесом, и на все четыре стороны от него в просветах проглядывали только горы, и непонятно было, куда деваться ручью? Мы попытались определиться с разворотом  на 180 градусов, чтобы    двинуться в обратный путь. Вскоре нашли лесную дорогу, которая шла оттуда, откуда мы пришли, как нам показалось.
Знаете, что такое лесная дорога? Это две колеи, то глубокие, то не очень, с ямками в колее или совсем ровные. По гребню между колеями заросшие травой. Иногда вдруг сливающиеся с полянками,  склонами, пропадающие в густых, колючих  зарослях-джунглях, когда не найти ни выхода из них, ни входа... Незаметно нахмурилось небо, начал накрапывать дождик. Но пока светло – мы прибавили ходу, торопимся. На часах – 17.15. Остается час светлого времени. Дошли до развилки, у которой камень со стрелкой – в сторону дороги, ведущей в Кикети. И указывает она в обратном направлении, только чуть вправо-вверх... Дорога вперед опять-таки раздваивается: влево-вверх и вправо-вниз. Налево пойдешь – можешь выйти на крутую тропу наверх, к Кикети – будем там через полтора часа, если найдем выход на тропу. Направо пойдешь – там длинная, но торная дорога к Кабени, а оттуда опять-таки проторенная дорога в Коджори, надежная, но часа на три. Впрочем, в темноте и там можно сбиться с пути.
Предводитель выбирает самый короткий путь. Мы покорно следуем за ним. А дорога превращается в тропу, теряется в зарослях, мы выпутываемся из них с трудом, становимся, видимо, на другую тропу... У предводителя есть фонарик, он укрепляет его на лбу, и торопится наверстать упущенное время. В какой-то момент в просвете между деревьями видны знакомые скалы под самым Кикети – и тут же мы оказываемся в густом лесу, полностью закрывающем небо над нашими головами. В нетерпении предводитель сворачивает с тропы в лес, влево, и начинает подниматься круто вверх – пытается найти знакомую тропу в Кикети. Метров через пятьдесят мы уже не видим его огонька и останавливаемся с жалобными криками. Предводитель велит нам стоять на месте и ждать от него вестей. Останавливаемся. Одна из нас, наиболее романтически настроенная, предлагает  заночевать тут же, в лесу, на довольно крутом склоне, разложить костер и греться возле него до наступления рассвета. Я пытаюсь «вырвать из ее рук романтический флер»:
- Сейчас седьмой час (на мобильнике видно – 18.12). Светать начинает в 6.30. Двенадцать часов топтаться в мокром лесу возле костра? Как вы это себе представляете?
- А что делать? А если в темноте я сломаю ногу? - возмущенно отзывается вторая, настроенная пессимистически. - Я вообще в темноте почти ничего не вижу!
- Все равно надо двигаться. Ведь замерзнем, и плащи не спасут от промозглой ночной сырости, боюсь, и костер тоже. И потом, у нас ведь нет воды,  чтобы вскипятить чай, - терпеливо продолжаю взывать к здравому смыслу.
В ответ они начинают громко взывать к исчезнувшему в темном лесу предводителю. Он отзывается. Жалобно-раздраженные призывы вынуждают его вернуться на наши голоса. Тропу он не нашел. Хороший у него фонарик. Интересно, на сколько рассчитан аккумулятор? Проводим «военный совет в Филях». Убедили: возвращаться к той развилке с указателем на камне. Большинством голосов: у предводителя – два, он и фонарик, еще мой, а у оптимистки с пессимисткой – всего два! Разворачиваемся, чтобы  к склону спиной идти, круто вниз, выходим на крепкую тропу и как можно поспешней топаем по ней. Именно топаем: шаги надо делать короткие, крепкие, чтобы чувствовать тропу и не потерять равновесия... Мы все время отстаем от лидера... Наконец, он пропускает вперед оптимистку, у которой голос погромче и жалобней:
- Иди в своем темпе, а я за тобой!
Дело пошло лучше, она идет в луче света, да и пессимистке полегче, она тоже идет ближе к свету, время от времени причитая по поводу возможной травмы:
- Нет, он точно хочет, чтобы я сломала ногу!
Я замыкаю шествие, стараясь топать почаще, чтобы не отстать, полагаясь на «зрение» ног. Тропа оказалась не той, по которой мы шли «туда». Зато она превращается в дорогу: гребень посередине и две колеи – то глубже, то помельче. Стараемся идти по гребню дороги, хотя это тоже не комфортно... Все время ощущается подъем. Уже полтора часа идем, не останавливаясь. Время от времени пробиваются к нам звонки мобильной связи: «Где вы?» Первым пробился мой шестилетний внук:
- Бабуля, ты где?
- В лесу.
- Ой, правда?! А там у вас тоже темно?
- Да, солнышко, темно!
- Как здорово!!
Потом – жена предводителя, потом моя дочь, потом – дочь предводителя. Тексты одинаковые: «Где вы? - Заблудились в лесу! - Куда за вами приехать? - Не знаем! - А что же делать? - Вот выйдем к шоссе какому-нибудь...» Голоса: у них – все более нервные, испуганные, у нас – все более раздраженные:
- Наберитесь терпения! Мы же не в джунглях, не на необитаемом острове...
В какой-то миг в просвете между деревьями мы видим слева от нас сплошную ровную линию огней трассы Тбилиси-Марнеули, там, где она уже выходит на равнину после Соганлуги. Они такие яркие в темной осенней ночи, и кажутся совсем близко, ну, прямо рядом! И мы сворачиваем на первом повороте, ведущем в сторону огней, - и опять оказываемся в темном густом лесу... Дорога довольно круто спускается вниз...
И вот – кульминация, скоро финал! Или, скорее, финиш.
Раздается отчаянный вопль пессимистки. Предводитель разворачивается в нашу сторону, и в ярком свете фонарика я вижу свалившуюся в канавку колеи нашу спутницу, которая стоит на коленях и, опираясь на обе руки – и не может встать, от сильной боли жалобно и отчаянно стонет. И вот уже все втроем стараемся устроить ее поудобнее на более ровной обочине дороги. Осматриваем колено – оно вспухает прямо на глазах. Хорошо еще, что нет крови, нам было бы еще страшнее! У предводителя нашелся эластичный бинт, делаю фиксирующую повязку. Боль очень сильная... Пациентку прямо-таки колотит, а не трясет, – собираем все мало-мальски теплые вещи, одеваем, укрываем, подстилаем... Начинаем возиться с костром – разжигаем, собираем ветки, которые еще не успели намокнуть (хрустящие)... Кто-то должен идти за помощью... Опять – только предводитель! С фонарем! А мы вдвоем с оптимисткой остаемся поддерживать огонь: одна его все время подкармливает, чтоб не потух, другая ищет вслепую пищу для костра... А это оказалось нелегкой задачей! Ногой нащупываю толстые ветки, нагибаюсь, подсвечиваю мобильником, экраном – он у меня без фонарика, у напарницы – то же самое. Приношу три ветки потолще:
- Откуда такая прелесть?! - но они как-то быстро сгорают, «бегу» искать следующую порцию. Пациентка немного согрелась и лежит молча. Напарница по поддержанию огня пытается ломать ветки, даже живые, с деревьев, которые поближе, причитая:
- Бедненькие вы мои, я бы не стала вас ломать, но нам очень надо!
Мне приходится уходить все дальше от огня, и потом как можно быстрее возвращаться с новой порцией хвороста. Черт, да кто же это здесь все так подчистил?!  И вдруг – звонок в службу по чрезвычайным ситуациям, и в трубке голос предводителя:
- Я уже в Кикети! Вызвал СЧС! Они едут, экипаж спасателей и скорая! Я жду их, на последней остановке автобуса! Разжигайте большой костер, чтобы нам было легче найти вас!
Да-а, большой костер... Хоть бы маленький продержать! Смотрю на часы: оказывается, прошел час, как он ушел. Это хорошо, значит, мы совсем близко от поселка! И становится досадно: если бы не травма, мы бы сами выбрались!
Сообщаю девушкам радостную новость, и снова – за дровами... Ну, хоть бы пару чего-то похожего на бревнышки! Все чисто... На этот раз беру все-таки влево, осторожно спускаюсь по склону – нахожу приличный хворост! А меня уже зовут:
- Где ты так долго?! Возвращайся!
Опа! Я, кажется, слишком спустилась вниз! Поворачиваюсь на голос и вижу: метрах в трех-пяти выше - цепочка ярких огней!
Они быстро движутся в том  направлении, где должен быть наш жалкий костерок, и откуда зовет меня встревоженный голос подруги. Я радостно ору изо всех сил:
- Эге-ге-гей!  - И  тут же над бровкой овражка, куда меня занесло в темноте,  склоняется крупная мужская фигура – за снопом огня спасательного фонаря, разом прогнавшего тьму вокруг меня:
- Бебо, руку давай!
Бросаю свои дрова, и тяну вверх руку, живо карабкаясь по совсем не страшному склону – на свету-то!
- С вами кто-то еще есть там?
- Нет! - я уже выбралась на дорогу, а мимо меня уже проползает большая красная машина, вся в огнях, мне кажется, что это радостно-веселая предновогодняя рекламная машина «Кока-Колы», только музыки не хватает. Но музыкой звучат бодрые веселые голоса парней-спасателей:
- Осторожно, чуть выше поднимайся, там можно будет развернуться! - это уже не мне, водителю, но мне все равно уже весело! Поднимаюсь – меня легко вытягивает на дорогу мой личный спасатель и спешу вниз, туда, где врачи уже занимаются нашей пострадавшей: машина скорой помощи не смогла к нам подняться, она осталась в полутора-двух километрах ниже, а врачи пришли вместе со спасателями. Пульс, давление, бабочку в вену – делают обезболивающее, снимают мою повязку, бережно ощупывают вздувшееся колено – а у нее нога болит уже от пальцев и до самого верхнего сустава... делают новую повязку, успокаивают:
- Потерпите, сейчас будет не так больно, а там и вообще боль уйдет...
Носилки уже готовы, женщину бережно укладывают на них, привязывают – и вся цепочка готова в обратный путь. Кто-то из ребят старательно засыпает наш костер землей. Вся сцена, со всеми действующими лицами залита щедрым огнем фар развернувшейся машины спасателей. Как это здорово – когда светло! Ребята уже пустились в путь со своей ношей, за ними спешат и врачи, их двое, мужчина и женщина, совсем молодая. Мы быстро собираемся и тоже спешим за ними. За нами важно следует машина, освещая дорогу. Нам с подругой ребята предложили сесть в машину, но мы почему-то отказались... И почему? - было бы чем похвастаться перед внуками: на какой машине  прокатились! Вся «операция по эвакуации» заняла минут десять-пятнадцать, еще минут двадцать – спуститься до машины, которая стоит на наезженном проселке, носом к Кикети. Быстро перегружаемся: носилки, врачи в салоне, я – в кабине водителя, оптимистка с предводителем в легковой машине, в которой приехал за дедом взрослый внук с приятелем, за нами экипаж спасателей.
И все так споро, бодро, доброжелательно – ну, как команда учителей, встречающих  на пороге школы первоклассников в первый день учебного года! Заботливо, ни намека на упреки, которых мы сполна получим от родни: «И куда вас занесло в вашем-то возрасте! И чего вам не сидится дома, - по горам, да еще ночью, ну, вы даете!»
Я в группе самая старшая, мне 74 года, я и не скрываю, но вообще-то все мы получаем пенсии по возрасту... И поэтому можно извинить нас за то, что не спросили мы ни у кого из спасавших нас ни имени, ни фамилии. Уж больно быстро все произошло! Но как приятно было встретить в темной осеннней ночи столько людей, делающих свое дело с удовольствием и радостно! Происшествие это завершилось в 0ч. 10 мин в приемном покое Лечкомбината, где тепло попрощались с нами врачи скорой.
У нашей подруги оказался разрыв мениска. Ее оставили до утра в больнице, а утром – под расписку – отпустили домой.

Тамара ГАЙДАРОВА

 
НЕУТОМИМЫЙ ДЕЯТЕЛЬ «КАВКАЗСКОГО МУЗЕЯ»

https://lh5.googleusercontent.com/-wgvRbm2_cZk/VI6xZrx2owI/AAAAAAAAFRg/U_b8JWNysoA/s125-no/d.jpg

Более века тому назад судьба Александра Николаевича Казнакова – участника Первой мировой и гражданской войн, путешественника-первооткрывателя, естествоиспытателя, топографа, этнографа, историка, археолога, переплелась с Кавказом. 4 сентября 1903 года он был назначен исполняющим должность директора Кавказского музея и Тифлисской публичной библиотеки; в январе 1909 года, после выхода в свет монографии «Мои путешествия по Монголии и Каму», произведен в полковники и утвержден в должности директора; первого января 1914 года Императорская Академия наук, объединив оба учреждения в одно под названием «Кавказский музей», избрала его директором. Эту должность Казнаков официально занимал до первого августа 1919 года. Следует отметить, что  Кавказ не был для него terra incognita. Одним из интереснейших впечатлений для юного Казнакова  должны были стать его поездки на Кавказ к наместнику великому князю Николаю Михайловичу, где он вместе с великими князьями, Г.И. Радде, Г.И. Сиверсом, С.Н. Алфераки и другими натуралистами принимал участие в охоте и естественнонаучных экскурсиях.
Родился А.Н. Казнаков 8 февраля 1871 года в семье потомственных дворян Тверской губернии. После окончания в 1890 году специальных классов Пажеского корпуса зачислен корнетом в Кавалергардский полк, где обучал верховой езде. Его отличала «крайняя терпимость к ошибкам солдат, ... объяснял ... без всякого крика и шума. В манеже никогда не было слышно свиста и хлопанья бича...  Наружно он не был любезен, но душевная доброта его чувствовалась во всем» (Д.И. Подшивалов. «Воспоминания кавалергарда», Тверь, 1904). Следует отметить, что в мирное время молодых офицеров со склонностью к исследовательской деятельности влекла служба в отдельных командах – небольших воинских частях, выделенных в особую единицу, где была большая самостоятельность, интересные командировки и возможность участия в экспедициях. К числу таких офицеров относился и А.Н. Казнаков. До назначения на Кавказ он обучался саперному делу, заведовал полковой кузницей, оружием, военно-практической телеграфной станцией, командой носильщиков, нестроевой командой, служил  делопроизводителем полкового суда, участвовал  в экспедициях: в Японию, на Памир, в Рошан и Шугнан; был помощником начальника одной из самых выдающихся и богатейших по научным результатам Тибетской  экспедиции  1899–1901 гг. Ему был свойственен интерес к необычному и неизведанному: «Когда в Зоологический музей Академии привезли труп мамонта, А.Н. Казнаков еще был в Петербурге. Он попросил у директора музея кусок мяса мамонта и ... приказал своему повару приготовить из него котлету и съел ее. Вероятно он сделал это для того, чтобы прихвастнуть тем, что из всего многомиллионного населения земного шара только он один ел мамонтовое мясо» (Из воспоминаний зоолога А.М. Никольского// Из истории биологических наук». М.-Л., 1966.). Во время Тибетской экспедиции  проявились блестящие исследовательские способности А.Н. Казнакова. Он первый из европейцев, проник в высокогорную альпийскую страну Кам, где занимался топографическими съемками, изучением этнографии края, исследованием озер, собиранием флоры и фауны. Многие из добытых им представителей фауны получили его имя. Наряду с разнообразной естественноисторической коллекцией, он собрал богатые этнографические сведения о малоизвестных или вовсе неизвестных племенах, населяющих верховья Хуанхэ, Янцзы (Чанцзян) и Меконга. По результатам экспедиции Казнаков составил описание коллекций тибетских буддийских ладанок – «гау». Лучшая часть собранных материалов – гордость тибетских коллекций Эрмитажа и Этнографического музея. Часть тибетских икон, статуэток, предметов быта и т.д. находилась в личных коллекциях участников экспедиции. Обладателем обширной тибетской коллекции был и А.Н. Казнаков; он выставил ее в специальном шкафу в Кавказском музее. Бурханы давали простор воображению, поражали таинственностью, будоражили фантазию. Всеобщий интерес и живое обсуждение данной экспозиции нашли отражение в неопубликованной пьесе библиотекаря Кавказского музея А.П. Гейдеман-Опочининой. За особый вклад в успех экспедиции Императорское Русское географическое общество присудило А.Н. Казнакову в 1902 году  золотую медаль им. П.П. Семенова (Тян-Шанского). О его человеческих качествах расскажет цитата из дневника руководителя экспедиции П.К. Козлова: «И как мне не вспомнить состав Монголо-Камской экспедиции. То были люди один другого лучше: Казнаков, Ладыгин, Бадмажапов, Иванов, все эти люди отдавали экспедиции весь свой ум, силы, знания. … Казнаков из моих вместе с Ладыгиным были лучшими спутниками и лучшими людьми, более высокими по подбору, нежели сотрудники последнего путешествия. Мы втроем (я, Казнаков, Ладыгин, по-китайски да жень Ко, да жень Ка и да жень Ла) жили полтора года превосходно и одинаково» (Письмо П.К. Козлова Е.В.Пушкаревой от 26 ноября 1910; «Дневник экспедиции» (III, c.601 об.). Известно, что человек формируется в результате социализации, воспитания и саморазвития. В связи с этим для осмысления личности А.Н. Казнакова интересна история его семьи. Он был младшим сыном Е.С. Неклюдовой и Н.Г. Казнакова (воспитатель великих князей, киевский военный губернатор и управляющий гражданской частью, Западно-Сибирский генерал-губернатор и командующий войсками Западно-Сибирского военного округа, член Государственного совета; широта его административного кругозора сравнивалась с широтой кругозора Сперанского; при его содействии учреждены Западно-Сибирский отдел ИРГО в Омске и первый на территории Сибири университет в Томске. В экспозиции Омского исторического музея выставлена его восковая скульптура). Заложенные семьею в А.Н. Казнакове нравственно-духовные ценности, проявились в подвижнических трудах по приданию Кавказскому музею и Тифлисской публичной библиотеке статуса ведущих научных учреждений по исследованию Кавказа и сопредельных стран. «В качестве директора музея он снаряжал экспедиции в разные мало исследованные уголки Кавказа, и эти исследования давали хорошие результаты. За эту заслугу А.Н. Казнакова можно помянуть добрым словом» (Из воспоминаний  зоолога А.М. Никольского// Из истории биологических наук». М.-Л., 1966.). В Кавказском музее он одновременно заведовал этнографическим отделом, совершал научные путешествия по Кавказу, открыл комплекс погребальных скальных помещений, редактировал «Известия Кавказского музея», инициировал издание «Записок Кавказского музея»; ввел книгу регистрации поступающих в музей предметов (до него была книга приходов-расходов, а учет геологических, этнографических и археологических коллекций вообще не велся); разделил коллекции на выставочные – открытые для публики, дающие общее представление о природе и культуре Кавказа и фондовые – закрытые для посетителей, но доступные для исследователей; при фондовых коллекциях основал специальные отделы Тифлисской публичной библиотеки: «Библиотеку Кавказского музея» и «Специальную археологическую библиотеку». Благодаря Казнакову Кавказский музей был включен в число ведущих научных организаций России, руководители которых имели право на представление подведомственных им лиц к награждению орденами св. Владимира и св. Анны. До него особенно успешно развивались зоологический и ботанический отделы, а археологии и этнографии – медленно. А.Н. Казнаков, используя  такой  путь пополнения музейного фонда, как  передача ему коллекций других учреждений, заключил с Департаментом торговли договор о передаче музею чрезвычайно ценной коллекции кавказских кустарных изделий, приобретенных  министерством финансов для Кавказского отдела на Всемирной выставке в городе Сент-Луисе (США) «с условием, что в случае участия на какой-либо другой выставке министерство могло на нее рассчитывать». Он также заключил договор с Кавказским отделением Московского археологического общества о присоединении к Кавказскому музею на особых условиях ее библиотеки и добытых во время раскопок в бассейне озера Гокча (Севан) древностей. Многое из того, чем сегодня гордятся Национальный музей и Парламентская национальная библиотека Грузии приобретено во время его директорства. Говоря о вкладе Александра Николаевича в развитие Кавказского музея нельзя не отметить его усилий по покупке «Ахалгорийского клада» – гордости Национального музея Грузии.  Подтверждением сказанному является благодарность Классического отделения Императорского русского археологического общества, которое, «заслушав на заседании 17 марта 1912 года доклад старшего хранителя Эрмитажа Я.И. Смирнова: «Ахалгорийский клад Тифлисского музея», единогласно постановило выразить директору тифлисского музея А. Н. Казнакову и его сотруднику Е.С. Такайшвили глубокую благодарность за их ревностные и плодотворные труды по собиранию и упорядочению предметов, входящих в состав означенного клада» (Архив Национального музея Грузии, 1912, С.152). Этот клад в 1921 году вместе с остальными музейными ценностями меньшевики вывезли за границу, откуда подвижническими трудами  его хранителя – Е.С. Такайшвили, он был возвращен в Грузию в целости и сохранности.  А.Н. Казнаков также выкупил у жителей селения Новая Джульфа, представляющий научный и художественный интерес клад: китайский фарфор минской династии и медные изделия того времени; на свои средства приобрел для музея богатую коллекцию ваз и глазурованной посуды из раскопок в городищах Рей, Хамадане и Султанабаде; из раскопок в г. Баку привез надгробные камни с куфическими надписями и разные предметы. Из Вана и Эрзерума – большую коллекцию клинообразных надписей, по числу которых «Кавказский музей занял видное место в мире» (Казнаков). При нем значительно выросла коллекция одежды и предметов быта народов Кавказа. Представляет интерес письмо А.Н. Казнакова к Г.И. Орбелиани, старшему помощнику начальника Терской области и наказного атамана Терского казачьего войска: «В последнее время, под влиянием проникновения общеевропейской культуры в быт различных народов, необычайно быстро происходит исчезновение этнографических особенностей этих народов, их костюма, характерных предметов обихода и обычаев. Явление это, общее для всего мира, наблюдается особенно ярко на Кавказе, где тесно соседствуют многие народности и племена. Они, кроме того что подвержены нивелирующему влиянию европейской культуры, влияют еще непосредственно друг на друга. Это последнее  явление сказывается особенно явно на костюме, так что теперь становится все труднее, а часто и вовсе невозможно, найти старинный мужской костюм данного народа, так как все носят черкеску общего покроя, совершенно отказавшись от  старой формы кафтана. Женщины отличаются большей консервативностью и поэтому отличия в их одежде сохраняются в различных местностях, но у некоторых народов старый национальный костюм исчез уже совершено, например, у мингрелов, абхазов, лазов и тушин... Так как одной из главных задач Кавказского Музея является сохранение костюмов племен и народов Кавказа, ... то я позволил себе обратиться к Вам с просьбой оказать Музею содействие с целью сохранения потомству всех характерных и быстро исчезающих особенностей Кавказа, придающих ему столько научного интереса и художественной красоты» (Архив Национального музея Грузии, 1909, с.197-199). Обращаясь к лидерам калмыцкого народа Казнаков писал: «Кавказский музей, ... располагая обширными коллекциями по всем народам Кавказа, ... к сожалению, не имеет ничего, касающегося быта и религиозного культа калмыков. Желая ... заполнить этот пробел, Музей решил устроить специальный калмыцкий отдел. Но в виду того, что Музей не имеет в своем распоряжении больших денежных средств, ... поэтому...  был бы чрезвычайно признателен калмыцкому народу..., если бы, по примеру туркмен и ногайцев... он нашел бы возможным принести в дар молодому калмыцкому отделу Музея небольшую коллекцию предметов культа и домашнего обихода» (Архив Национального музея Грузии, 1911, с.78). Сам Казнаков во время экспедиций собрал большую этнографическую коллекцию горских евреев, татов, азербайджанцев, лезгин, айсор. Ознакомив студентов-кавказцев Петербургского университета с методами полевой этнографии, поручил им сбор материала для  Кавказского музея. Так, полевые работы в степях Калмыкии выполнял Е.Ч. Чонов. Об этом в письме Чонова к Казнакову: «…я сумею оправдать Ваше доверие – собрать возможно полную коллекцию произведений нашего народа и нашей степи». Сбором этнографических  коллекций в Артвинском округе, Батумской и Карской областях занимался А.А. Флоренский.  Кроме того, в пространной докладной записке наместнику И.И. Воронцову-Дашкову, он просил обратиться циркулярно ко всем начальникам Кавказского края, с тем, чтоб они привлекли население к поиску национальной одежды и предметов быта для Кавказского музея. Как следствие, «начальниками губерний Эриванской, Элисаветпольской, Бакинской, Кутаисской, областей Дагестанской, Карской и Терской и Закатальского округа были доставлены коллекции костюмов жителей вверенных им областей, со списками лиц, пожертвовавших коллекции и способствовавших сбору, и к концу 1911 года... была получена Музеем богатая коллекция кавказских костюмов значительной материальной ценности и высокого научного значения» (Казнаков//Архив Национального музея Грузии, 1912). В благодарность за содействие А.Н. Казнаков ходотайствовал о представлении их к наградам. Для того, чтобы достойно представить в строящемся новом здании Кавказского музея этнографическую экспозицию он пригласил в музей художников. Макс Тильке выполнил по материалам Кавказского музея 85 акварельных рисунков, изображающих  разные типы народов Кавказа в их костюмах, некоторые из них  в окружении характерных для национального быта предметов; баронесса Я.Э. Фон-Драхенфельс подготовила для  публикации в «Записках Кавказского Музея» исследование о костюмах народов Кавказа. Один из важнейших промыслов жителей Кавказа – изготовление оружия. Не удивительно, что А.Н. Казнаков обратил особое внимание на пополнение оружейных коллекций музея; изучил  историю оружейного дела на Кавказе и, получив разрешение на осмотр конфискованного у населения оружия, значительно расширил коллекции. Содействовал он и сохранению нематериального культурного наследия кавказских народов: Н.Я. Марру – в ознакомлении  с чеченским языком; Императорской Королевской Академии наук в Вене – в записи кавказских языков (по договору, Академия обязывалась высылать Кавказскому музею дубликаты всех пластинок).  Нельзя не отметить также и то, что во многом благодаря А.Н. Казнакову Тифлис получил здание, соответствующе научным амбициям Кавказского музея, расчитанное на его двадцатипятилетнюю перспективу развития. Проект фасада Кавказского музея решили выполнить в персидском стиле (архитектор Татищев) «... как наиболее гармонирующем с условиями местной природы и особенностями местной архитектуры». Фасад стен предполагалось оштукатурить на гидравлическом растворе с отделкой местами метлахской плитой в виде кирпича разных тонов и изразцами. Стены здания, для защиты от возможных землетрясений, решено было поставить на железобетонный монолит. К сожалению, созидательную деятельность этого ревностного труженника прервали Первая мировая война и революции. Высочайшим приказом от 26 августа 1914 года его перевели во 2-й Горско-Моздокский полк Терского казачьего войска; ранен и госпитализирован 23 октября 1914 года; подвижной врачебной комиссией в г.Львове признан непригодным к военно-походной службе и зачислен в резерв чинов Штаба военного генерал-губернатора Галиции; 8 августа 1915 года назначен исполняющим обязанности переводчика при разведывательном отделении Штаба Юго-Западного фронта; в октябре 1915 года он в Петрограде, где занимается проблемами Кавказского музея; 10 февраля 1916 года переведен в распоряжение главнокомандующего Кавказской армией великого князя Николая Николаевича для непосредственного руководства практической  деятельностью музея; с 13 марта 1916 года, оставаясь в его распоряжении, руководил  музеем. Ввиду опасности гибели исторических памятников в районах военных действий на границе с Турцией, Академия наук приняла постановление об охране научных и художественных сокровищ и командировала исследователей для их регистрации, описания и спасения. Собранные предметы предписывалось сдавать в Кавказский музей. Выполнение данного постановления приказом возложили на А.Н. Казнакова. О его заслугах в деле спасения художественных ценностей в письме великого князя Георгия Михайловича: «Особенно ценную услугу Вы оказали организацией отправки собранных коллекций из Вана... до Тифлиса. Этим содействием Вы подтвердили ... Ваше искреннее желание в совместной работе идти к достижению общих научных целей. Искренне Вас уважающий  Георгий» (Архив Национального музея Грузии, 1916, с. 672). Второго января 1917 года исполнилось пятьдесят лет со дня официального открытия Кавказского музея. Это событие прошло без юбилейных торжеств, но не прошло без внимания общественности. В поздравительном адресе Л.Г. Лопатинского и Е.С. Такайшвили говорилось: «Тесно связанный с Музеем Кавказский отдел императорского московского археологического общества желает своему научному собрату дальнейшего процветания под руководством просвещенного его директора А.Н. Казнакова, с неутомимой энергией заботящегося о его всестороннем пополнении и твердо верит, что Музей в скором времени достигнет своего полного развития и, что воздвигаемое для него здание будет вместительным хранилищем его научных сокровищ...» (Архив Национального музея Грузии, 1917, с.10).  Дальнейшие события развивались стремительно: 2 марта 1917 г. Николай II отрекся от престола и приказом назначил великого князя Николая Николаевича младшего Верховным Главнокомандующим; 20 марта 1917 года А.Н. Казнаков пишет рапорт об оставлении службы в музее и вместе с верховным главнокомандующим едет в Могилев; Временное правительство отменяет этот приказ. А.Н. Казнаков 9 мая 1917 года прикомандирован в распоряжение Штаба Армии Юго-Западного фронта; 3 июня 1917 года – к Управлению Генерал квартирмейстерства Штаба Главнокомандующего Юго-Западного фронта; 5 августа 1917 года – внештатный переводчик разведывательного отделения штаба фронта; в ноябре 1917 года Подвижной врачебной комиссией при Бердическом гарнизоне признан негодным к службе (хронический правосторонний плеврит, уплотнение правого легкого, увеличение печени и тяжи сальника травматического происхождения); 30 декабря 1917 года возвращается в Тифлис; 30 января 1918 года пишет рапорт на увольнение в отставку по болезни, «вызванной ранениями, с производством в следующий чин генерал-майора, с мундиром и пенсией. Ввиду назначения моего на военную службу в начале войны по моему собственному желанию с гражданской службы, с должности директора Кавказского музея, от которой я до сих пор не отчислен, ходотайствую о назначении мне пенсии по гражданскому ведомству». (Национальный исторический архив Грузии. – ф. №1935. – № 2, дело № 537, с.19). 28 февраля 1918 года Канцелярия Закавказского Комиссариата командировала Казнакова к месту его прежней службы – Кавказский музей. 14 апреля 1918 года, врачебная комиссия Тифлисского губернского правления «по результатам освидетельствования директора Кавказского музея А.Н. Казнакова, ... определила его право на пенсию и отставку от военной службы по болезни» (дигноз: «малокровие, упадок общего питания, артериосклероз, слабая деятельность сердца, увеличенная печень, ослабление слуха и зрения, общее нервное расстройство, боли в области ранений – ключицы, живота и правого бедра». Документального потверждения получения им звания генерал-майора пока найти не удалось, хотя в некрологе на смерть его жены сказано: «Казнакова (урожд. баронесса Икскуль фон Гильденбандт Варвара Карловна). Вдова генерала». Дальнейшие сведения о Казнакове, в оценке графини П.С. Уваровой «преданном и неутомимом деятеле Кавказского музея», скудны и отрывочны.  Из дневника императрицы Марии Федоровны известно, что в сентябре 1918 года он находился в Крыму: «Понедельник. 10 сентября. В 12 часов приняла младшего Казнакова, который остался на завтрак. Он весьма мил и интересен. Вот только считает, что мне необходимо срочно покинуть Россию, пока здесь спокойно». Первого августа 1919 года высший законодательный орган Грузинской демократической республики издает декрет о ликвидации «Кавказского музея», и об учреждении на его базе «Музея Грузии» (ныне Национальный музей Грузии). Все имущество Кавказского музея объявляется собственностью Музея Грузии. Всем его сотрудникам, непринятым в штат, выдали «ликвидационные» пособия. «Ликвидационная» застала А.Н. Казнакова 14 октября 1919 года в Баку. Грузинская чрезвычайная комиссия опечатала ящики с личным имуществом Казнакова и передала в Национальную галерею, последняя вернула их Государственному музею Грузии.  Несмотря на неоднократные обращения Казнакова к руководству Музея Грузии передать его доверенным лицам, принадлежащую ему собственность, это не было сделано. Так лишился он уникальной тибетской коллекции и фамильных  ценностей. Когда и как эмигрировал Казнаков в Париж еще предстоит установить. Известно, что в 1923 году издательством «Ратай» (Киев-Лейпциг) была издана книга Гульельмо Ферреры в переводе Казнакова. Сохранилось  письмо А.Н. Казнакова к Е.С. Такайшвили,  написанное в сентябре 1925 года в Париже на бланке  выставки декоративного искусства «Китеж», в работе которой, судя по письму, он принимал активное участие. В Париже он существовал вырезыванием из камня художественных безделушек. Александр Николаевич, скоропостижно скончался в Париже 19 февраля 1933 года в возрасте 62 лет (был найден окоченевшим на лестнице метро и доставлен в госпиталь), похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. «Нам отказано в долгой жизни; оставим труды, которые докажут, что мы жили», - эти слова Плиния Старшего как нельзя точно описывают подвижнический труд Казнакова по развитию Кавказского музея как памятника культуры в Кавказском крае.

Нинель МЕЛКАДЗЕ

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 6 из 12
Пятница, 23. Февраля 2018