click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Моя жизнь рушится, но этого никто не видит, потому что я человек воспитанный: я все время улыбаюсь. Фредерик Бегбедер
Лента памяти

ТЕАТРАЛЬНЫЕ ВСТРЕЧИ

https://lh3.googleusercontent.com/wxeKTyQD2sB8Y2X3-OkbQBHh3txH9o7-uhVLET0H61joiLPSXRFDfwuJuqvtx7T3fTe9tsvjIHJXuCKGwWP7QIxEltieAKNXlIH9bMCVxKSyo6bJLTeivCwHs5P1dgR3ygw9dy7us6b3bPqZYTQKqQ54PRPF5qH6WPZW3cIRHD6OAJ23xwGkTUi0gTR80nszcUXzKd5Ws9noQvS8RyilgT05oYuMwMH_IE8Pm8weFaQa-y7aoiaOBH0c7NMOksmmVm5XyiuX9xxfhikwPvZpT1B8LtDmrCOjwCrX4r8zX5UBMmAVMQTzjvzeiXsZshXbjSlLriwB2Zy0vYLi_EL5Gb4gbEAEUmnGlQthR6mzaqrEjYMHddVB-7USu8pvYRvtx7aGBehMoUY9enF00-gVvyzns1euK1NmDlAc-FMkxtTPIu0jNbZBVD__VM-p7ugpXEb4iZkfUwIIC2fWoXydnDBj95_yHO5vOJgUcsxAwc60Whzru8Oe4AheeDPcBjkJycZLXwLOkjffEuUZRKP8wQGvbOHgvCAuWMY3p3VmZTUi1AR_UoM2J8Z_eL49tHAztklX=s125-no

– Предательница, – тихо сказала я, не оборачиваясь.
Молодая очаровательная дама, сопровождавшая меня в Театр имени Котэ Марджанишвили, вздохнула.
– Как вы догадались?
– Вы же не можете переступить через порог.
– Мама и тетя на коленях стояли, умоляли, чтобы «я не пошла в актрисы».
– И вы не пошли.
– А вы?
– А я стала журналистом. И тема командировки у меня «Интервью с Главным режиссером».

(Воспоминание из детства.
Маленькая девочка, стриженая, в очках, бежит к входной двери. На пороге ослепительно красивая дама, в черном плаще и в черной шляпе с низкими полями.
– Тетя, вы – Фея?
– Нет.
– А кто же вы?
– Я – актриса.
Девочка восторженно:
– Я тоже хочу быть актрисой!
Дама внимательно посмотрела и тихо, но очень строго сказала:
– Упаси тебя, Бог.
И перекрестила меня.
Через много лет я спросила у своей мамы, кто была эта женщина. «Алиса Коонен. Она навещала свою подругу Луизу Гансовну, они учились в одной гимназии. Почему ты вдруг о ней вспомнила? Но это была моя тайна.)

Память своевольно отбирает воспоминания.
В кабинете Главного режиссера я неожиданно восклицаю:
– Как я могла уйти со сцены, я же так любила Театр!
– Вы не любили Театр, если бы вы его любили, он бы вас не отпустил.

(Молодая актриса перед своим дебютом спросила Марию Ермолову, что самое главное в актерской профессии. Та ответила: «Лучше уйти на год раньше, чем на день позже».)
ИНТЕРВЬЮ
Гуранда Габуния. Она напомнила мне Анну Маньяни.
«Героев своих надо любить. Если этого не будет, не советую никому браться за перо: вы получите крупнейшую неприятность, так и знайте.»
(Михаил Булгаков. «Театральный роман»)
Я любила ее, как любят дети, тайно, восхищенно и навсегда.
Конечно, возвращаться к Героине через восемь лет, в совершенно другой Тбилиси, чтобы увидеть ее в роли Раневской, в театре имени Грибоедова, играющей на русском языке, ее, так мучительно пережившую уход Отара Мегвинетухуцеси, но по-прежнему не потерявшую кураж и обаяние и то самое «чуть-чуть», что отличает талантливых актеров от просто хороших. Она не изменилась.
– В профессии актера хочется сделать лучше. Меня всегда завораживало волшебство зарубежных актрис – Вивьен Ли, Анна Маньяни, Симона Синьоре, Одри Хэпберн, Мэрил Стрип.
Мы с Отаром смотрели все фильмы. И всегда были в курсе мирового кинематографа. Обсуждали, переживали. Наслаждались. И Чарли Чаплиным. И Полом Скофилдом. И Марлоном Брандо! Всегда, как подарок судьбы. Я все фильмы помню наизусть. Как стихи. Я кончала русскую школу. И всегда была лидером. И в проказах тоже.  Мне хотелось быть балериной. Кто-то из ансамбля Моисеева сказал моему папе: «Вот эту девочку мы бы взяли с собой». Но папа был папа! Он в то время ставил «Отелло». И почему-то мне открыл свое видение спектакля: «Он, Отелло, должен быть намного старше, а она, Дездемона, намного младше. Как ты». Думаю, он видел во мне актрису.
Кто-то из моих однокурсников как-то заметил вскользь:
«Ты должна была сделать больше, но ты прожила в тени своего великого мужа».
Кстати, Отару всегда нравилось то, что я делала в спектаклях.
Но у меня есть две любимые роли. 14 минут я была на сцене. Гастроли в Японии. 24 дня. «Самоубийство влюбленных на острове небесных сетей». В этом спектакле я играю мать жены главного героя. И вторая роль – Вальки-Бомжихи. («Неоконченный сон» по повести Венечки Ерофеева «Москва-Петушки»).
В день спектакля я стараюсь быть одна. 5-10 минут стою в кулисах.
– Как вы решились играть Раневскую? Она же порочна.
– А может твое «хорошее я» поможет этому персонажу?
– Как вы готовитесь к возрастным ролям?
Очень спокойно:
– Я себя к этому не готовлю. Я счастлива, играя Раневскую, впереди гастроли. И потом Кутаиси. Там мы играем спектакль
«Вспоминая Отара Мегвинетухуцеси». Знаете, Отар всю жизнь переживал, что не выучил английский язык. Он был Актер мирового уровня.
Вообще, мне с ними, актерами Театра Грибоедова, очень вальяжно, комфортно, радостно. «Я иду на бой. Воевать иду».
Я мечтаю еще с ними работать. И с художником Леваном Цуладзе и с режиссером Андро Енукидзе. И всем, кто стоит рядом со мной на сцене – благодарность и низкий поклон.
Я по-человечески безумно благодарна директору театра имени Грибоедова Николаю Свентицкому за этот спектакль.
Моя мечта сбылась. Я играю Чехова.
И очень тихо, только мне:
– Вам понравился спектакль «Вишневый сад»?
– Мне все ваши спектакли не просто нравятся, они поставлены для меня. И мне совсем не мешает, что я видела и другие чеховские пьесы. И даже знаю, что Лопахина он, Чехов, писал для Станиславского, потому что Лопахин – автобиографичен. И когда Станиславский спрашивал: «Как ему играть Гаева?», коротко ответил: «Там все написано».

А по стенам были развешаны фотографии. Из фильмов и спектаклей. «Боже мой! – подумала я, – какая прекрасная, благодатная тема будущей книги ждет молодого грузинского журналиста!»
Какой простор для фантазии, какой материал для размышлений о Театре, о призвании, о верности своим идеалам. О той Искре Божьей, которую хранил в душе своей, « как зеницу ока». Не сомневаюсь, это будет прекрасная книга. И эпиграфом будет замечание Немировича-Данченко: «Расстели коврик и играй!»

После спектакля Гуранда со вздохом сказала: «У актеров нет машин».
«А зачем им машины? У них есть крылья!»



Жанна ГРЕЧУХА

 
Вспоминая Сулхана Цинцадзе
https://lh3.googleusercontent.com/X4f8zN9B7PTn0UB3TGwngaE09qba0PaJ99Qa_83MQfJn0vSnASmYA6IIybohaTzwvB04cbX626EC8_ZD9F8mCcKGiyH3AvXx2ZDfZU30a2iNnOP_vgpE_cJaSJOCL_QybGwnuOtI6-Ajy2hzQdPXSLRLgZq5ph0XDvzvHTI8-eloG_YJlwaoOEYkRVDKd0I3Q1sGoXp73oOhWW60yy4eiymfTAsyRwJ7OIx4M4P23iLLAJ7oUpzv3gC4897W_he9ycy0uy3xrNrtA4LFtrF9vvJTEhENIsHzxflUGGK7XrDC0dLmNT9VHIoFkfUTpj2xpA-IHM2u8ujwnubN4vVrcMMudIHvQgy6STpXhqYe2Jai5ErSuvo3HtO-7arazWILL2n4uhp4gw9Ew049I8So4HKTTYUXQNky3r-NPQGIJe4cjLEXqcgG1QZBLwgMm7rsLn8XUjhixMnOU149H77U2sxM6PeZ-xDIk9Y-CZdaysmm5oGqB8oKhBZFASXqakEWmvGTNlCizKmP2rZCtaFTWvZdzHTtl829AFAGC50bJOQ=s125-no
Статью-воспоминание о выдающемся грузинском композиторе, народном артисте СССР и Грузии, лауреате Государственной премии и других всесоюзных и республиканских наград Сулхане Федоровиче Цинцадзе (1925-1991) хочу начать с одного полузабытого факта его биографии.
А именно: С.Цинцадзе является обладателем одного удивительного «рекорда», который уже никогда не будет повторен: лауреатом Государственной (Сталинской) премии СССР – высшей правительственной награды страны – Сулхан стал в 25 лет еще будучи студентом Московской консерватории (1950), которую окончил в 1953 году!
Беспрецедентной случай в истории этой премии...
Впервые о Сулхане Цинцадзе я услышал... от моей матери – Мери Чавчавадзе, работавшей районным врачом и лечившей маленького Сулхана (он тогда жил на улице Дзнеладзе с матерью и старшим братом). По словам моей мамы, ее пациент отличался необыкновенным музыкальным слухом и на него возлагались большие надежды.
Это было  в конце 30-х годов. Будучи учеником 5-го класса музыкальной десятилетки, я лично познакомился с Сулханом, который шел на четыре класса впереди меня. Учился он игре на виолончели у профессора Константина Миньяра (до этого его педагогом был Э.Капельницкий). Хорошо помню один из академических концертов учеников десятилетки, на котором Сулхан блестяще исполнил «Вариации на тему рококо» Чайковского. Не случайно, что вскоре его пригласили во вновь организованный Государственный квартет Грузии, где поручили партию виолончели (партию I скрипки исполнял Б.Чиаурели, II скрипки – Г.Хатиашвили, альта – А.Бегалишвили). Именно здесь прозвучал первый композиторский опыт Сулхана – квартетная транскрипция «Давлури» (групповой народный танец) из оперы Д.Аракишвили «Сказание о Шота Руставели», а затем очень популярные квартетные миниатюры.
Мне довелось присутствовать на тбилисской премьере первого произведения крупной формы Сулхана – струнного квартета №1, вылившейся в подлинный праздник музыкального искусства. Стало ясно, народился новый большой талант, что и подтвердили последующие годы.
В 1946-1953 годах Сулхан учился в Московской консерватории по классу виолончели (под руководством проф. С.Козолупова), а затем – композиции (проф. С.Богатырева) и, несмотря   на академические успехи, эти первые послевоенные годы были весьма трудными в материальном отношении. С улыбкой вспоминал их сам Сулхан.
Хочу рассказать об одном курьезном случае, о котором читатель, возможно, знает и без меня. В 1947 году молодой композитор написал виолончельный  концерт №1 (первая редакция) и вынес его в собственном исполнении на студенческий академический концерт. Ведущая программу объявила: – Композитор Цинцадзе – концерт для виолончели в сопровождении фортепиано, исполняет автор... Тут ее прервал гомерический хохот зала, причиной которого явилось то, что незнакомую грузинскую фамилию – Цинцадзе – присутствующие восприняли, как Сен-Санс (есть некоторое сходство, не правда ли?), что и вызвало соответствующую веселую реакцию...
Осенью 1949 года грузинские слушатели познакомились с замечательным квартетом №2, произведшим огромное впечатление на нас.
Подружился я с Сулханом уже после его возвращения в Тбилиси в 1953 году.
В оперном театре оркестр под управлением дирижера В.Палиашвили исполнил первое крупное инструментальное сочинение молодого композитора – симфонию №1, которая была довольно необычной для того времени по своему музыкальному языку и общей художественной направленности. Особенно понравилась 3-я часть – трагическое Adagio с жесткими звучаниями.
Через несколько дней в Союзе композиторов Грузии состоялось обсуждение итогов творческого пленума. Представьте себе, симфонию довольно строго раскритиковали старшие коллеги. Я же – аспирант консерватории осмелился заступиться за нее, что явно не понравилось некоторым присутствующим. К счастью, меня поддержал мой друг – впоследствии выдающийся музыковед Гиви Орджоникидзе, который еще лучше меня обосновал принципиальные достоинства симфонии Цинцадзе.
После окончания обсуждения Сулхан поблагодарил нас обоих. В дальнейшем, при встречах, с улыбкой приветствовал меня, и однажды попросил передать привет моей маме.
Памятным для меня оказалось исполнение  поздней осенью 1955 года на очередном творческом пленуме его нового квартета №4, на котором присутствовали и московские гости. По общему мнению, квартет №4 явился новым и интересным словом в творческом развитии композитора, наметившим пути его дальнейшей профессиональной и художественной эволюции. Присутствовавшей на пленуме редактор журнала «Советская музыка» известный музыковед Георгий Хубов поручил мне написать статью о квартете (напечатана в журнале №3, 1956 г.).
Это был мой «дебют» во всесоюзной прессе, который, видимо, не остался незамеченным. Вскоре из Москвы я получил заказ на монографический очерк о С.Цинцадзе (напечатан в сборнике «Советская музыка» (М. 1956)).     Сулхан с улыбкой говорил мне, что именно он «продвинул» меня на страницы «всесоюзной» прессы.
Весной 1959 года Сулхан впервые побывал в Париже (тогда это было большой редкостью), вернулся с богатыми впечатлениями. Он прослушал там оперы – «Человеческий голос» Пуленка и «Замок герцога Синяя Борода» Бартока, познакомился с французскими композиторами Лесюром, Ниггом, Жоливе. Своим киноаппаратом Сулхан снял прекрасные виды Парижа, чем очень гордился. Показал их мне. Через несколько лет, когда мне довелось поехать в Париж (туристом!), Сулхан одолжил мне свой киноаппарат. Правда, я в отличие от него, оказался никудышным оператором...
В эти годы я неоднократно встречался в дружеском кругу с Сулханом, иногда и за городом. Особенно запомнилась одна из встреч весной 1961 года, когда наш город посетила известный венгерский музыковед и педагог – ученица прославленного Золтана Кодаи, госпожа Эржибет (Елизавета) Сеньи. Сулхану в Союзе композиторов поручили ее опеку, меня же прикрепили к ним, как знающего французский язык (английский тогда еще не был так моден). Сулхан решил устроить для гостьи загородную прогулку. Когда она садилась в машину, Сулхан прошептал мне на ухо: – расспроси ее об их делах (читатель, наверное, понял, что имел в виду Сулхан: ведь несколько лет назад советская армия потопила в крови венгерское народное восстание). Когда я тихо сказал Эржи, что мы – грузины все знаем очень хорошо и искренне сочувствуем венгерскому народу в его трагедии, глаза нашей гостьи наполнились слезами. Вечером же, когда Э.Сеньи послушала произведения Цинцадзе, она пришла в полный восторг. Сулхан преподнес ей записи своих квартетов и квартетных миниатюр, которые она потом давала слушать многим у себя на родине.
В этом однажды убедился и я, когда летом 1966 года в небольшой группе советских музыкантов в США на конгрессе ISME («Международное общество музыкального воспитания») в г. Интерлохене, встретился с Э.Сеньи.
Сеньи представила меня З.Кодаи, как своего и Сулхана Цинцадзе друга, что весьма благожелательно было воспринято маститым музыкантом. Надо полагать, он вспомнил, что еще в 1963 году познакомился с грузинскими композиторами в Ленинграде, где проходили концерты нашей музыки.
Кстати, с нашим пребыванием в Ленинграде связано еще одно интересное, «не музыкальное», воспоминание. Дело в том, что в те дни там проходил чемпионат СССР по шахматам, на котором присутствовал (не участвовал) гениальный шахматист, мой друг Михаил Таль (все мы жили в гостинице «Европейская»). Глава нашей делегации Андрей Мелитонович Баланчивадзе как-то попросил меня пригласить Мишу к нам за стол во время одной из наших дружеских встреч. Таль буквально очаровал всех нас, в том числе, конечно, и Сулхана. Правда, шахматы никогда не были предметом особого интереса Сулхана, но его внимание не могли не привлечь весьма привлекательная супруга Таля и ее подруга. На другой день я и Сулхан пригласили к себе Таля.
Тогда в Ленинграде был исполнен замечательный (а разве были «незамечательные»?) квартет №5, которому я вскоре посвятил в грузинском журнале  развернутую аналитическую статью.
Активизации наших с Сулханом взаимоотношений способствовало то, что выдающийся композитор Отар Тактакишвили, ставший ректором Тбилисской консерватории, сразу же пригласил его на педагогическую работу. Они были большими друзьями и единомышленниками.
Не случайно, что, когда Тактакишвили был назначен министром культуры Грузии (1965), Сулхан заменил его на посту ректора консерватории. Именно в это время был реализован очень важный проект – присоединения к консерватории соседнего здания. Деловые, творческие и дружеские отношения двух замечательных композиторов, разумеется, продолжались и в последующие годы.
Вторая половина 60-х годов была, к сожалению, отмечена неприятными событиями в жизни Сулхана. В июне 1966 года мы с Сулханом были в гостях в одной семье. Сулхан был в хорошем настроении, играл на рояле свои песни из кинофильмов. Но через несколько дней у моего друга случился инфаркт миокарда и почти два месяца он пролежал в больнице.  
К середине июля состояние Сулхана улучшилось и врачи разрешили ему посмотреть по телевидению футбольный матч чемпионата мира между сборными Бразилии и Венгрии. Сулхан был в восторге от игры венгров, победивших 3:1. Вскоре его выписали из больницы.
Вынужден сказать несколько слов о неприятной ситуации, сложившейся в грузинской музыкально-общественной жизни 60-80-х годов, невольным, хотя и пассивным участником которой был наш Сулхан. Имеется в виду противостояние двух ведущих групп композиторов (и их сторонников) того времени.
Противостояние талантливых людей не могло привести к чему-либо хорошему.    Неизменно сдержанный Сулхан не принимал активного участия в этой «конфронтации». Он целиком был занят административной и педагогической работой в консерватории, творческой деятельностью. Деловые же и дружеские взаимоотношения с Тактакишвили  продолжались, как и в прошлом, до самой смерти Отара Васильевича.
В некрологе в газете «Литературули Сакартвело» (3.III.1989) Сулхан писал: – «Мы вместе росли, вместе прошли жизненный путь. Трудно примириться с мыслью, что я прощаюсь с человеком, оставившим неизгладимый след в моей жизни». Лучше не скажешь!
Отар Тактакишвили скончался 21 февраля 1989 года, Сулхан в это время уже не был ректором консерватории, в июне месяце 1984 года его на этом посту сменил композитор и пианист Нодар Габуния, которого он еще  в 1965 году назначил заведующим кафедры специального фортепиано.
Но вернемся к годам творческой активности Цинцадзе, когда им были созданы произведения различных жанров. Необходимо отметить, что Сулхан до конца своих дней сохранял дружеские взаимоотношения со своими московскими  однокурсниками и многими представителями его поколения, это – композитор А.Пахмутова, виолончелисты Д.Шафран (выдающийся музыкант, близкий друг Сулхана), Н.Шаховская, пианистка Л.Рощина и другие, не раз исполнявшие произведения Сулхана.
Хочу вспомнить еще один эпизод из творческой жизни консерватории и нашего дружеского общения. Зимой 1967 года, зайдя в кабинет ректора, я застал его с клавиром оперы «Порги и Бесс» Гершвина, который недавно впервые (!) был издан в Советском Союзе (напомню, что премьера оперы состоялась много лет назад, но для советского официоза она стала приемлемой только в 60-е годы!). До этого я неоднократно слышал от Сулхана, что он очень любит музыку Гершвина и у него возникла мысль поставить «Порги и Бесс» на сцене оперной студии нашей консерватории.
Но как это сделать, когда в Советском Союзе не существует оркестровой партитуры оперы? Сулхан продолжал улыбаться и поделился со мной своим решением самому оркестровать клавир. Он работал с большим увлечением и не раз говорил мне, что лишь теперь по-настоящему оценил прелесть музыки Гершвина.
Вскоре начались репетиции, которыми руководили главный дирижер студии Захарий Хуродзе и главный режиссер Нодар Джапаридзе. Весной состоялась премьера оперы, прошедшая с большим успехом, на которую я откликнулся статьей в газете «Вечерний Тбилиси». Привожу отрывок, посвященный Сулхану: «Оркестровка Цинцадзе исполнена не только на самом высоком профессиональном уровне, красочно, изобретательно, практично, но и с подлинно творческим размахом, великолепным ощущением стиля, колорита и самого духа музыки». Добавлю к сказанному, что на премьере Сулхан выглядел очень довольным, поздравлял участников спектакля.
Сулхан всячески содействовал творческому коллективу оперной студии и можно сказать, что период его ректорства был очень успешным в жизни студии.
Вспоминаются, в частности, всесоюзные триумфы, подобных которым не было ни до, ни после этого. В 1977 году по инициативе ректора студия показала в Ленинграде спектакль – «Фауст» Гуно, где главные партии исполняли прекрасные певцы – тенор Гоча Бежуашвили (Фауст) и Паата Бурчуладзе (Мефистофель), дирижировал З.Хуродзе. Спектакль прошел с большим успехом.
А через год, на сцене Большого зала Московской консерватории, в концертном исполнении прозвучала «Иоланта» Чайковского. Блестящие певцы – Алеко Хомерики (Водемон), Анзор Агладзе (Роберт), Паата Бурчуладзе (Рене), Лариса Коваленко (Иоланта) буквально очаровали московских слушателей. Дирижировал Реваз Такидзе. Это был подлинный праздник музыкального искусства.
На второй день ректор Московской консерватории Борис Куликов позвонил Сулхану, выразив свой восторг и благодарность за такой замечательный вечер. Сулхан рассказывал об этом с большим удовольствием и гордостью.
В 60-70-е годы  творчество Цинцадзе ознаменовалось пробуждением интереса к театральным музыкальным жанрам: он сочиняет балеты – «Демон» и др., оперу, оперетты. После премьер я довольствовался формальными поздравлениями. Сулхан старался не замечать этого, ни разу не просил меня написать о своих новых сочинениях. Какой это был замечательный человек! И поэтому, в большой юбилейной (!) статье я осмелился довольно остро покритиковать его оперу «Гандегили» («Отшельник»).    Сулхан же поблагодарил меня за «содержательную статью»!
Здесь же скажу и о других замечательных человеческих качествах Сулхана. Он был благожелательным, щедрым, искренне радовался успехам коллег. Вместе с тем отличался большой скромностью, всегда спокойно выслушивал критические замечания, что, как известно, подлинный «раритет» среди людей искусства.
Помнится, когда одну из его симфоний в грубой форме раскритиковал наш известный композитор, побледневший Сулхан произнес лишь одну фразу: – Нельзя так говорить, так не следует говорить даже с врагом!
Сулхан не выносил ложь, несправедливость. В таких случаях он вспыхивал, распалялся и, порой, принимал импульсивные решения.
В конце 1982 года Московский музыкально-драматический театр им. К.Станиславского и В.Немировича-Данченко осуществил постановку нового балета Сулхана «Риварес». Мы договорились, что я приеду в Москву на премьеру, а затем вместе отправимся в Минск навестить лежащего в больнице после инфаркта Отара Тактакишвили.
Премьера прошла с большим успехом. Познакомился с постановщиком балета, другом Сулхана – Алексеем Чичинадзе, дирижером Михаилом Юровским, исполнителями главных партий. Присутствовал я и на втором спектакле. Отправиться же в Минск пришлось одному, так как Сулхан задерживался по делам в Москве. Велел передать привет Отару и обещал навестить его, что он и сделал некоторое время спустя. Я посвятил балету «Риварес» и его московской постановке статью, которая очень понравилась Сулхану.
На рубеже 60-70-х годов Сулхан вновь обрадовал нас достижениями в своем «генеральном»-квартетном жанре.
Вспоминаются слова Андрея Мелитоновича Баланчивадзе, полушутливо сказанные им о Сулхане: – Он упражняется во многих жанрах для того, чтобы затем вновь вернуться к квартету. Действительно, так и было. В 1967 г. был исполнен замечательный шестой квартет, в 1970-м – седьмой, и в 1974-м – восьмой.
Исполнителями этих квартетов явились прекрасные молодые музыканты – К.Вардели, Т.Батиашвили, Н.Жвания, О.Чубинишвили, сменившие заслуженных ветеранов – Б.Чиаурели, Г.Хатиашвили, А.Бегалишвили, Г.Барнабишвили. Уже много лет этот квартет носит имя Сулхана Цинцадзе и объездил множество стран мира с исполнением музыки Цинцадзе.
Здесь же следует упомянуть еще один отличный молодежный коллектив – струнный квартет Грузинского телевидения и радио – Л.Чхеидзе, Г.Хинтибидзе, А.Харадзе, Р.Мачабели (к сожалению, он уже не существует).
Перечислим и других замечательных грузинских музыкантов – исполнителей произведений Цинцадзе: Марина Яшвили, Нодар Габуния (фортепианный концерт «Контрасты», дирижер З.Хуродзе), Роман Горелашвили (24 прелюдии для фортепиано), Эльдар Исакадзе (соната для виолончели), Лиана Исакадзе (24 прелюдии для скрипки).
В течение всех этих лет я не прерывал общения с Сулханом, тем более что работал в консерватории – то деканом, то заведующим кафедры, то ученым секретарем Специализированного совета по защите диссертаций. Сулхан был председателем.
Хочу коротко вспомнить эти годы (1975-1979). Работа была приятной и интересной. Многие грузинские музыковеды защитили здесь кандидатские диссертации. Соискатели степени приезжали из Москвы, Ленинграда, Львова, Баку, Еревана и других городов. Разумеется, приезжали и оппоненты, среди них известные музыковеды М.Сабинина, И.Нестьев, Л.Дмитриев и другие.
Наша работа не была свободна и от отдельных неприятных моментов, что в основном было связано с общением с некоторыми сотрудниками «пункта конечного назначения» – московского малосимпатичного и «устрашающего» ВАК-а (не раз приходилось ездить в Москву).
Приведу один курьезный (а скорее, возмутительный) случай. Как-то, из Москвы к нам вернулась   нераскрытая (!) папка с документами одного из диссертантов на том основании, что она (папка!) была красного, а не светлого цвета, что, оказывается, предусматривала соответствующая инструкция!
Помню и реакцию Сулхана на этот «уникальный» казус: сначала изумление, затем возмущение, и в заключение – хохот, от души. С притворной строгостью обратился он ко мне: – ты что, дальтоник? Путаешь цвета!
Все-таки, когда наши полномочия в Совете истекли, мы сожалели об этом...
Наши деловые и дружеские отношения с Сулханом продолжались и после того, как весной 1984 года он был избран (или назначен!)  председателем Союза композиторов Грузии.
1984-й год в советской музыке был объявлен «годом Асафьева», в связи со 100-летием выдающегося музыковеда, академика Бориса Владимировича Асафьева. Весной в Ленинграде и Москве состоялись юбилейные конференции, в которых довелось участвовать и мне с докладом «Б.Асафьев и грузинская музыка» (напечатан в Москве и Тбилиси).
Перед отъездом в Москву повидал председателя нашего Союза композиторов Сулхана Цинцадзе и заручился его согласием на проведение аналогичной конференции у нас в Грузии с приглашением российских музыковедов. Все, к кому я обратился с этим предложением, охотно выразили свое согласие принять участие в нашей конференции.
В Малом зале тбилисской консерватории гости и наши музыковеды читали свои доклады, звучала музыка.
По окончании конференции, в Мцхета, был устроен банкет, на котором тамадой был Сулхан (а я его «консультантом»). На второй день, в более узком кругу, гости и несколько наших музыкантов (в том числе, конечно, Сулхан) побывали у меня дома. Тамадой в этот раз был известный грузинский музыковед Павел Васильевич Хучуа. Вечер прошел в теплой, непринужденной обстановке. Гости были очень довольны.
А на другой день, после отъезда гостей, я пригласил к себе своих друзей и коллег. Только сели за стол, как в дверях раздался звонок и перед нами предстали Сулхан и Надя Димитриади – известный музыковед и прекрасная личность (пришли они с какого-то совещания). Я был несказанно рад. Такого веселого Сулхана я в жизни не видал: все время шутил и смеялся. Мне навсегда запомнился этот незабываемый вечер.
В 1989 г. в сборнике трудов педагогов Тбилисской консерватории была напечатана моя статья о новых сочинениях Сулхана.
За неделю до кончины Сулхана я повидал его. Знал, что он чувствовал себя неважно, хотя ничего вроде бы не предвещало приближавшейся трагической развязки. Но через несколько дней ему стало плохо и его перевезли в больницу, где он и скончался 11 ноября.
Эту печальную весть сообщил мне наш общий друг – известный композитор Сулхан Насидзе, в глазах которого стояли слезы.
В 2012 г. была издана моя книга о нем. За прошедшие после кончины Сулхана годы я посвятил его памяти несколько газетных статей, принял участие в вечере, посвященном 85-летию Сулхана в Музее нашей консерватории. По инициативе заведующей этого симпатичного заведения Марины Чихладзе был напечатан оригинальный буклет, в котором известные наши композиторы, режиссеры, музыковеды тепло, с большой симпатией вспоминают Сулхана. Звучала его музыка, в том числе, неувядаемые квартетные миниатюры, которые исполнял Государственный струнный квартет Грузии им. С.Цинцадзе.
Среди выступавших с воспоминаниями особенно интересным оказался рассказ известного кинорежиссера Р.Чхеидзе о московском периоде жизни Сулхана и их совместной работе над кинофильмом «Отец солдата».
Сулхан был отцом двух сыновей (оба композиторы!). Старший – Георгий безвременно скончался еще молодым, младший же – Ираклий является творчески активным и успешным композитором, членом правления Союза композиторов Грузии.


Гулбат ТОРАДЗЕ
 
ВСПОМИНАЙ МЕНЯ!

https://lh3.googleusercontent.com/czVkUMsaSay3UeWV3UnoD6RIaMKknT97LCvwKxcOEd4=s125-no

Меня покинул друг, и к небесам понесся
Не опуская рук, себе твержу – прорвемся
Меня покинул брат, взгляд бросив злобно, косо
Но я сильней стократ и говорю – прорвемся
Меня покинул Дух, кровь хлынула из носа
Но повторяю вслух – все ерунда, прорвемся
Меня покинул сон, бессонница несносна
Печаль гоню я вон, кричу во тьму – прорвемся
Меня покинул сын, и дочь за ним – без спроса
Хмельной сижу один, но все ж хриплю – прорвемся
А главное – она – ушла, сказав, не бойся
Не вспоминай меня и повторяй – прорвемся
Но ведь мне вместе с ней хотелось с жизнью драться,
Теперь хоть пой, хоть пей – куда там прорываться.

(Н.Гомелаури. «Прорвемся»)


Есть люди, обреченные стать звездами. Таким был Нико Гомелаури, большой актер и замечательный поэт. 12 июля ему исполнилось бы 45 лет. Сложно сказать, кем был для Грузии Гомелаури. Грузинским Высоцким? Поэтом, чья лирика до сих пор волнует человеческие души? Актером, чья игра заставляла плакать? В памяти осталось одно – в театр ходили на Гомелаури, в книжных магазинах раскупали его поэтические сборники, на телевидении, в рекламах, по радио звучал его знакомый хриплый голос.
Каждое его стихотворение было пронзительной исповедью. Его откровенные, прямые и порой обескураживающие, трогательные стихи были понятны всем и каждому. Нико не боялся и не стыдился говорить правду о себе, своем городе, своем поколении.
А еще Нико был ведущим актером Свободного и Грибоедовского театров, лауреатом театральной премии имени Котэ Марджанишвили, киноактером...

Пять лет без Нико
Я стою перед домом на улице Абашидзе, 56, мемориальная доска на стене которого напоминает, что здесь жил Нико Гомелаури. Меня встречает муза и последняя любовь поэта – супруга Нина Чодришвили-Гомелаури.
В квартире, увешанной портретами Нико, поэта нет уже долгих пять лет. Нина приглашает меня на открытый просторный балкон, где обычно у Нико брали интервью.
– Время лечит? – осторожно задаю я свой первый вопрос.
– Время совершенно не лечит! У Нико есть такие стихи: «Время лечит, только не меня». Одиночество только усугубилось.

«Есть во мне Роден...»
Трудно без Нико Гомелаури стало не только Нине. После смерти актера и поэта его коллеги повторяли, что кто-то, наверное, сможет стать лучше Нико, но именно такого, как Нико, больше не будет.
Сам Гомелаури называл себя не просто поэтом и актером, а гордо – артистом. Он родился в Тбилиси в 1970 году. В семье никто не занимался творчеством, а Нико взял да и подался в театральную сферу, в которой ясно видел себя и свое будущее.
В 1992-ом окончил Университет театра и кино имени Шота Руставели, но поступил не сразу. Экзаменационная комиссия приняла другого студента, у которого был стаж работы на строительстве. Но яркий талант Гомелаури был заметен уже в этом юном возрасте. Его и несколько других абитуриентов определили в экспериментальную подготовительную группу, которая стала функционировать при Университете. Через год Нико Гомелаури стал студентом, а его первой актерской работой стала роль русского наместника в курсовом спектакле по пьесе Шалвы Дадиани «Вчерашние».
Тогда же его заметил режиссер Автандил Варсимашвили. Нико только начинал играть в столичном «Театральном подвале». И как говорится, было бы счастье да несчастье помогло. В театре имени Грибоедова шла премьера «Анны Карениной». Было сыграно всего два спектакля, когда исполнитель роли Вронского вынужден был отказаться играть. Режиссер искал подходящего актера. А Нико был молод, талантлив, заметен, да еще прекрасно владел русским языком. В итоге Вронский в его образе получился просто потрясающим.
А потом были многочисленные роли, среди которых Нико выделял свои роли в спектаклях «Комедианты», «Братья» (в «Свободном театре»), «Рашен Блюз», «Мастер и Маргарита».
– Воланд в исполнении Олега Басилашвили был уставшим. А Воланд Нико – устрашающе красивый, молодой, сильный и при этом весь лукаво-лучезарный, – вспоминает Нина Чодришвили.
Трудно сказать, какое призвание Нико Гомелаури считал для себя главным – поэзию или актерство. Он часто повторял, что не может их разделить. Все недосказанное на сцене он переносил в стихи. То, что не удавалось выразить в стихах – он реализовывал на сцене.
Нина считает, что больше всего на свете Нико любил театр. С кино у Нико, по его собственному признанию, не заладилось – все свои кинороли он считал малозначительными. На сцене он мечтал сыграть Гамлета, Сирано де Бержерака...

Человек-вулкан
Не дожидаясь моего следующего вопроса, она задумчиво продолжает:
– Нико производил впечатление задиристого и иногда циничного человека. Но это было наиграно. Последние два года он не пил, я увидела другого Нико – скромного, сдержанного и мужественного. За годы болезни я не помню, чтобы он что-то требовал или капризничал, как это иногда бывает свойственно больным. Что бы я ни сделала, всегда – спасибо, извини.
– Нина, а как вы познакомились с Нико?
– Прошло десять месяцев после моего развода. Одна моя подруга должна была встретиться со своим парнем, с которым она была в ссоре. И не хотела идти одна. Пристала ко мне, пойдем вместе.
– А сколько вам тогда было лет?
– Сколько мне было?.. Сорок (улыбается). Зашли мы в кафе, а там Нико.
– А что за кафе, помните?
–  Как не помню? Все помню. «Нали» называлось. Он читал стихи. Помню, когда я пришла домой, я сказала своей подруге: «Я сегодня увидела парня, который мне нравится». Чувствовала, что и он обратил на меня внимание. С детства я хорошо знала поэзию и жила ею. Прошло время. Меня с подругой пригласили в гости. Распахиваются двери, и я вижу на пороге Нико.
Мы поняли, что это судьба. Спустя некоторое время Нико попросил руку Нины у ее старшей дочери Марики.
– И что ваша дочь ответила?
– Моя дочь ответила, что будет только рада.
В 1998 году Нико и Нина обвенчались. Невеста была в красном платье.
– Первые годы я пыталась ограждать его от всего того, от чего он сам хотел убежать. Он был человек-вулкан, у которого лава в пять тысяч градусов постоянно кипит. Если любишь, если полностью принимаешь человека, то надо принимать его до конца. Во время интервью на телеканале «Имеди», будучи уже тяжело больным, он признался, что он готов отдать жизнь за меня.

Слово Нико останется
На могилу Гомелаури часто приходят пары, оставляют записки, письма с самыми сокровенными просьбами и пожеланиями.  
– Недавно я была на базаре. Вижу женщину с дочкой 16-17 лет. Слышу имя Нико. Я привыкла к этому – меня узнают. И вдруг заметила, как девочка – продавщица клубники вытаскивает из сумки книгу Нико. С ума сойти можно! – удивляется Нина.
По словам вдовы поэта, в Грузии не осталось школы или ВУЗа, где бы не прошли творческие вечера Нико.
– Но ведь при жизни Нико тоже был достаточно знаменит?
– В его фан-клубе было зарегистрировано до шести тысяч поклонников. Но свою популярность Нико особенно остро почувствовал в Гори, где весь зал вслед за ним повторял его стихи. И это было ему приятно. Это было свидетельством того, что молодежь знает его стихи.
– Я была растрогана на панихиде в Грибоедовском, когда нескончаемым потоком шли школьники, студенты, старики и старушки... Я поняла, что слово Нико надолго переживет его.
Нико не стало 13 апреля 2010 года, на 39-м году жизни...
Однажды к Нине пришел человек, объяснил, что приехал из Америки, и в благодарность за то, что сделал Нико, оставил солидную сумму. Так родилась идея снять о нем фильм. Режиссером художественно-документального кино о поэте стал Георгий Беридзе, сценаристом – известный российский киносценарист Павел Финн. Получился пронзительный реквием, фильм-исповедь под названием «Нико. Аплодисменты...»
Аплодисменты, действительно, сопровождали всю жизнь. Хотя слишком короткую жизнь. Не смолкают они и после его смерти, в которую до сих пор трудно поверить.
Смерть – это не кара, она – закон, говорил Сенека. Да и бояться надо не ее, а пустой жизни. Наверное, поэтому Нико Гомелаури спешил жить полноценно, попробовать все и сразу: чувствовал и мыслил, страдал и блаженствовал, каждой клеточкой одновременно ощущал и ад, и рай. А, главное, Гомелаури несказанно повезло – он оставил после себя след, который еще долго не исчезнет.


Анастасия ХАТИАШВИЛИ

 
МАСТЕР ФОТОГРАФИИ

https://lh3.googleusercontent.com/zR2pdiRRPapHFXmXicgtylzT_feL5BAsh9YE1nwHHWU=w125-h142-no

 

В соцсетях, без которых современное поколение с трудом представляет свою жизнь, в последнее время очень популярен такой статус: «Работай, как будто тебе не нужны деньги, люби, как будто тебе никогда не причиняли боль, танцуй, как будто никто не смотрит, живи, как будто на земле рай...» Это слова незвестного автора, однако, они будто до каждой буквы списаны с жизни и творчества Давида (Додика) Давыдова, великого мастера фотопортрета и настоящего тбилисца прошлого века.


Просто Додик

Тайны - как видеть - не выдав,
Тенью сгоравшего дня
Высветил Додик Давыдов
И приукрасил меня.
Высветил в гаснущем свете,
Занавес не осветив.
Вижу я в этом портрете
Прошлого грустный мотив.
Небыли-беды, обиды,
Времени выгул и гул…
Додик - лукавец! - Давыдов,
Ты меня не обманул.
Даниил Чкония

Театрального фотографа Давыдова Давида Наумовича, или просто Додика, знал весь Тифлис, с ним дружила вся грузинская столица, свидетелем его тонкого таланта была вся страна. В доме у него собиралась тбилисская и московская культурная богема 60-70 гг. – от Беллы Ахмадулиной до Булата Окуджавы.
Об этом уникальном фотохудожнике, богатейшей фантазии и редкой души человеке, мне рассказала его близкий друг, историк Наталья Чахава.
По рассказам Чахава,мне стало предельно ясно, что для Грузии и особенно для Тбилиси Додик Давыдов был абсолютно исторической личностью, колоритом грузинской столицы. А для Натальи Додик прежде всего был человеком, фактически в чьих руках она выросла, с кем она очень дружила, кто составлял огромную часть ее жизни.
– Тогда я была студенткой, он – товарищем моего дедушки. Вообще у Додика Давыдова была очень интересная судьба. Он был из семьи прибалтийских евреев. Его настоящая фамилия была Пекелис. Позже он взял себе псевдоним – Давыдов. Дедушка его имел в Тифлисе картонажные фабрики. Их было три брата. Один  был известным фокусником в Тбилисской филармонии, второй – Натан Пекелис жил на Марджанишвили, там, где сейчас стоит «Макдональдс», и являлся известным зубным врачом. А Додик жил прямо во дворе канатки, на проспекте Руставели, в 52-ом номере. Так что он родился и вырос в Тбилиси.
У брата Додика, зубного врача Натана, была единственная дочь по имени Сильва. Она рано уехала из Тбилиси, вышла замуж за известного дирижера Александра Каца и долгое время жила в Новосибирске. У нее была дочь Виктория, которая в свою очередь вышла замуж за музыканта Бориса Петрушанского. Но, как говорит Н.Чахава, они были отрезанным ломтем, даже для своих родителей, не только для Додика.
Приблизительно 30-40 лет назад в грузинской столице прошел слух, будто голливудская звезда 1940-1960-х годов Грегори Пек ни кто иной, как грузин. И, как утверждает Наталья Чахава, все дело в том, что Грегори Пек был двоюродным братом Додика Давыдова.
– Пек – от фамилии Пекелис. Грегори Пекелис родился в Тифлисе, в 1913 году. Я вам повторяю то, что рассказывал мне Додик! Грегори Пеку было 2 года, когда его отец уехал в Америку. Отец Грегори Пека и отец Додика Давыдова были родными братьями. Я открыла «Who is who?», но там, конечно, об этом не напишут. Там указано, что он родился где-то в предместье Сан-Диего. А ведь Додик и Грегори были двоюродными братьями, что называют «бидзашвилеби».
– А они общались друг с другом?
– Они общались. До революции Грегори Пек присылал Додику письма. А потом они, увы, потеряли связь друг с другом.

Война, кофе и дружба

«Когда вы снимаете людей в цвете,
вы фотографируете их одежду.
Но когда вы переключаетесь
на черно-белую фотографию – вы
запечатлеваете их душу».

Додик Давыдов начинал, в 20-е годы прошлого столетия, когда русский театр в Грузии был в самом расцвете.  
– Понимаете, Додик был театральным фотографом. Это не был фотограф, который сидел в фотоателье… Лиза, мчади! – вдруг напоминает Наталья дочери о мчади, которые она положила на сковороду к моему приходу.
– А ведь Додик еще совсем мальчишкой участвовал в войне. Это была последняя русско-турецкая война. Додик воевал на территории Персии. Он показывал мне джезве из Ирана. Кстати, Додик варил в них вкуснейший кофе.
Наталья Чахава довольно часто бывала в доме фотографа, потому что там можно было встретить интереснейших людей. По ее словам, кроме известных поэтов, музыкантов, журналистов, писателей, редакторов и режиссеров, у Додика собирались популярные актеры кино и театров Грибоедова и Руставели.
– А с кем Додик дружил?
– Он очень дружил с Абрамом Исааковичем Рубиным, учеником Таирова. Был такой известный режиссер Грибоедовского театра. С редактором «Мерани» Марком Златкиным. С Шурой Цыбулевским - это был тонкий писатель, поэт, переводчик. Он написал диссертацию о Важа Пшавела в переводах Бориса Леонидовича Пастернака. Шура Цыбулевский, между прочим, был одноклассником Булата Окуджавы. Додик также очень дружил Левой Софианиди, с профессором университета Тенгизом Залдастанишвили. Это была единая компания, ближайшие друзья Додика. Гия Маргелашвили – замечательный, изумительный, умнейший литературный критик и писатель. А еще Додик очень любил Юнну Мориц, большого русского поэта плеяды Окуджава и Высоцкого. Как он не раз говорил мне, Мориц напоминала ему мать.
Кроме того, Давида Наумовича связывала большая дружба с актерами Грибоедовского театра Владимиром Брагиным и Беллой Белецкой, с актерами театра и кино Павлом Луспекаевым, знаменитым по кинокартине «Белое солнце пустыни», и Львом Дуровым. В его доме часто бывала Наталия Соколовская – известный прозаик, поэт и переводчик. Она работала в издательстве «Мерани», переводила поэзию О.Чиладзе, Т.Табидзе, Дж.Чарквиани.
– Додик был престижным фотографом и его знал весь Тбилиси. Тот Тбилиси, в котором существовало настоящее общество, интеллегентные люди, за плечами которых было пять, шесть, семь поколений горожан. Додик часто можно было увидеть на премьерах, выставках, концертах. Он был своим везде!


Тбилисский Рембрандт

Додика Давыдова называли «тбилисским Рембрандтом», потому что он делал потрясающие портреты. К сожалению, у него не было мастерской. Поэтому он снимал спонтанно.
По словам Н.Чахава, у фотохудожника был колоссальный архив, содержащий уникальные портреты Максима Горького, Владимира Маяковского, Ладо Гудиашвили, Верико Анджапаридзе, Медеи Джапаридзе... Давыдов много выставлялся в Латвии, ФРГ, Италии, Японии, а также в Москве и Ленинграде. За портрет грузинской пианистки Элисо Вирсаладзе Министерство культуры СССР и правление Союза журналистов наградили его дипломом третьей степени.
– А с тбилисскими фотографами Додик дружил?
– Вы знаете, именно с фотографами Додик не очень дружил.
У меня в голове сразу проносится откуда-то вычитанная мысль о том, что настоящие фотографы не обращают внимание на современников. Они «выпендриваются» перед вечностью. Я чуть заметно улыбаюсь ироническому и точному сравнению и спрашиваю свою собеседницу:
– А почему?
– Ну потому, что у него всегда была к ним не то чтобы предвзятость, а какая-то ревность. Но он очень ценил Юру Мечитова и Алика Саакова. Хотя тогда для него они были почти детьми. Ведь если бы Додик сейчас был жив, ему было далеко за 100.
Наталья Чахава задумывается.
– Да и что скрывать, Додик Давыдов был единственным в своем роде. В его деле ему не было равных. И если бы мы жили в нормальном государстве, Додик гремел бы, как Аведон. Как знаменитый американский фотограф Ричард Аведон. Додик все время мне говорил, мол, вот тогда Аведон сделал портрет Майи Плисецкой, а вот я бы сделал совсем по-другому. И сделал бы! Вы ведь знаете знаменитый портрет Верико Анджапаридзе с длинными волосами? Это портрет Додика.
Додик был автором портретов известного тбилисского поэта Даниила Чкония и Нины Тархан-Моурави, дочери Иды Беставашвили, известного переводчика, которая сейчас живет в Голландии. В его архиве есть портреты представительницы грузинского царского дома Дали Багратиони и художницы Гаянэ Хачатурян. Многие из этих портретов сейчас находятся в фонде Дворца учащейся молодежи.
Однажды у Натальи Чахава, по ее словам, выкрали портрет работы Додика, на котором был изображен известный писатель, журналист и сценарист Юрий Нагибин, второй супруг поэтессы Беллы Ахмадулиной. Тогда Давыдов снял Нагибина пьяным. А тот подписал ему свой портет так: «Дорогому Доду, который сумел из моего пьяного рыла сделать почти человеческое лицо».
«Перу» Додика также принадлежит портрет Василия Ивановича Качалова, ведущего актера труппы Станиславского и одного из первых Народных артистов СССР. Додик заснял его на гастролях в Тбилиси. И это был удивительно правдивый кадр тогда еще начинающего молодого мастера.
– Значит, Давыдов любил снимать непостановочные кадры?
– Да, Додик был мастер экспромта. Ему нельзя было сказать: «Давид Наумыч, снимите меня, пожалуйста!» Нет, он должен был сам предложить. Я часто просила: «Дод, ну сними меня! Ну сними меня! Как тебе не стыдно!» И один раз он все-таки сделал мой портрет.


По ту сторону мастера

Какая из фотографий моя любимая? Та, что я собираюсь сделать завтра.
Имоджен Каннингем, фотограф

К гениальному тбилисскому фотографу Додику Давыдову тянулась  молодежь. Когда он видел хорошего интересного человека и собеседника, он раскрывался. К Додику шли, когда было очень плохо, или, наоборот, очень хорошо.
– У Додика сидело полмузея дружбы народов, и это было символично. А еще он очень любил музыку. В особенности, классическую. Часто сидел с Рубиным и слушал пластинки. Я зайду, а он, поднесет указательный палец к губам, мол, тише, и слушает. Кстати, у него были редчайшие записи дудукистов.                                         
– А какой у Додика был характер? Он не был замкнутым?
– Нет. Но был, конечно, человеком настроения. Очень тонким человеком. Обидчивым, как ребенок. Чувствительным и внимательным, наблюдательным, как портретист. Кого любил, любил, кого не любил, обязательно дал бы это почувствовать. Мог все сказать прямо в лицо.  
Бескомпромиссен был фотограф и в личной жизни. У Додика была единственная жена – прекрасная Нина. Тогда они жили на улице Папанина, ныне носящей имя грузинского оперного певца Вано Сараджишвили. Додик часто рассказывал Наталье Чахава о своей супруге, показывал ее необыкновенные фотографии. Говорил, что она была очень интересной женщиной. Но Нина изменила Додику, и он с ней расстался. А потом, несмотря на череду горьких любовных разочарований, у него были яркие романы.
Совершенство знаменитой квартиры Давыдова складывалось из мелочей. С фотографий на стенах смотрели лица, силуэты, глаза. Квартира была пристанищем мастера, иным миром, который воспевали, о котором тосковали те, кто хоть раз переступали его порог.
Эта комната запечетлена в документальном фильме Генриха Кавлелишвили, тогда молодого тбилисского режиссера.
– Дод! Дод! Дод! – звали его друзья и коллеги. Его обожал весь Тбилиси. Был такой замечательный фильм Т. Нозадзе «Тбилиси и тбилисцы» – о грузинской столице и ее жителях 70-х годов. В нем Додик Давыдов был запечетлен, как настоящий колорит столицы Грузии. Там были кадры, снятые у здания «Грузшахтстроя», где сейчас находится Академия наук. Додик проходил там каждое утро. И вот представьте, тбилисское утро, все идут на работу.:Гиви Амашукели, Симар Шульц, Вова Осинскийу. В кадре был маклер, известный красавец, который вечно стоял на Руставели. Это был своеобразный дух проспекта. И Додик медленно шел по нему, немного сгорбившись, худой...
Наталья Чахава опять задумывается. Я оглядываюсь. На стенах висят картины Серго Кобуладзе, Георгия Мачаидзе, Льва Баяхчева, Василия Шухаева. А в центре живописный портрет художницы Луизы Копалиани. Это портрет красивой девушки в вечернем платье и с серьгами в ушах, в которой я узнаю мою собеседницу...
– Хорошее было время. Тогда люди общались, интересовались друг другом. – продолжает Чахава. – А после работы я всегда забегала к Додику – покурить, посплетничать, что-то рассказать ему, что-то выслушать...


На закате неизбежной
разлуки

Творчество – это всегда риск. И поэтому в последние годы жизни Додику Давыдову приходилось нелегко. Снимать он уже не мог, пенсии из-за отсутствия непрерывного стажа у фотографа не было – мастер всю жизнь работал по договорам. Поэтому Наталья Чахава взяла на себя заботу о знаменитом фотохудожнике.
Давыдов коллекционировал редкий фарфор, который на старости лет пришлось понемногу распродавать. А еще Додик дружил с директором Музея музыки, театра, кино и хореографии Тамазом Джанелидзе, которого в столице за сходство с британским политическим деятелем называли за глаза Черчиллем. И когда Давыдову нужны были деньги, он по частям продавал ему свой фотоархив.
– По молодости или, может, по деликатности я не интересовалась архивом Давыдова, а он был богатейший. Когда Додик умер, кроме портретов металлургов,  шахтеров, героев соцтруда, сделанных по заказу ГрузТАГа, у меня на руках почти ничего не было. Я продала в Музей истории Тбилиси «Карвасла» цейсовский фотоаппарат Додика. Сейчас, правда,  жалею, надо было оставить его на память. А часть негативов у меня приобрел ГрузТАГ. На вырученные деньги я поставила памятник на могиле Додика.
Он умер в 1985 году. Пришлось взломать дверь его квартиры в доме, в котором двери всегда были открыты.
На похоронах Додика был весь город.
– Еще при жизни Додик хотел завещать мне свою квартиру. А я сказала: «Знаешь, Додик, не говори глупости! Я тебе помогаю не из-за твоих завещаний или разбитых чашек». Ох, мы тогда с ним очень сильно поругались, – с грустной улыбкой вспоминает Наталья Чахава.
После смерти Додика Наталье достался старый письменный стол фотомастера, небольшая коллекция фарфора, некоторые его негативы и  часть фотоархива, который Н. Чахава почти весь раздарила друзьям и близким.
При съемке Давыдов всегда избегал резкости в портрете. Он считал, что она придает кадру сухость, усугубляет плоскость изображения. На таких фотографиях не хватает воздуха, говорил он. Все подробности на виду, нет тайны, возможности домыслить.
Хочется верить, что душа великого тбилисского фотографа Додика Давыдова живет в его фотографиях, в этих лицах, выхваченных мягким светом из суровой тьмы неизбежных разлук.


Анастасия ХАТИАШВИЛИ

 
«ЖИВУТ ВО МНЕ ВОСПОМИНАНЬЕ»

https://lh3.googleusercontent.com/-QEej8JvjhTQ/VUtCEsi2ZAI/AAAAAAAAFv0/rDBSmdD3XPA/s125-no/m.jpg

Подготовлена к выходу в свет книга мемуаров Гиви (Николая) Андриадзе, известного кардиолога, доктора медицинских наук, чемпиона мира по фехтованию среди молодежи 1963 года, внука тончайшего, светлого поэта Тициана Табидзе. Книга написана в соавторстве с руководителем отдела внешних связей Союза писателей Грузии, доктором филологии, заслуженным журналистом Грузии Владимиром Саришвили. Этот том под названием «Времен связующая нить» по сути своей мемуарно-биографический, а жанр его можно определить как находящийся на грани художественно-документальной прозы и семейной хроники, оснащенной поэтическими, литературоведческими и культурологическими экскурсами.
«Рассказ этот – о нашей семье, о ярких представителях нашего ближнего круга, объединившихся – в поколениях – вокруг моего великого деда, одного из самых проникновенных, глубоких лириков века минувшего, обладателя неповторимого и неувядаемого поэтического дара, Тициана Табидзе. А своим даром человечности, умения дружить и даже ценою жизни не поступаться главными законами конституции души, Тициан с лихвой наградил и любимую супругу Нину Александровну, мою бабушку, и дочь свою Танит, Ниту, мою незабвенную маму.
Немалое место на страницах этой книги занимает и рассказ о моей родовой ветви, и не просто потому, что появилось желание пригласить читателя «перелистать семейный альбом», а прежде всего потому, что личности, о которых ведется наш рассказ, их жизнь и деяния, действительно представляют собой историческую ценность, это – немаловажная часть летописи Тбилиси», – пишет в своей части предисловия Гиви Андриадзе.
И все же эта книга стоит несколько особняком в ряду биографической литературы. Поскольку в ней «задействованы» историко-документальный, эпистолярный, литературоведческий, публицистический  аспекты, с привлечением цитат из художественной литературы, образцов поэзии, документов из архивов спецслужб и других документов, в том числе из домашних архивов старожилов Тбилиси.
«Участвуют» в книге – непосредственно или опосредованно – около полутора сотен персонажей и респондентов – как покинувших наш бренный мир, так и ныне здравствующих. И один из самых ярких мемуаров был записан с Лашей Табукашвили, писателем, сценаристом и драматургом с международной известностью, сыном блистательного литератора Резо Табукашвили и «ангела грузинского кинематографа», неповторимой Медеи Джапаридзе.
Мы предлагаем этот фрагмент читателям «Русского клуба» в качестве анонса будущей книги.

Вспоминает
Лаша Табукашвили:

– Я очень гордился тем, что дважды, по полтора-два месяца, жил у Ниты, на Гогебашвили №43, да еще в комнатушке Гиви, который, после завоевания им звания чемпиона мира по фехтованию среди молодежи, был серьезным авторитетом для нас, «приближенных» к дому Табидзе. Особенное счастье доставляло ночевать в кровати чемпиона мира – это добрый детский снобизм… Гиви в то время находился в Москве, в Институте кардиологии. А длительные мои переселения были связаны со столь же длительными гастролями мамы и писательскими командировками отца.
В том, что мы: Нита и мои родители, а также все домочадцы – никакие не дети друзей и никакие не друзья, а просто члены одной семьи, сомнений ни у кого не вызывало. Особенно если речь шла о Ните – тут заклинание Маугли «Мы с тобой одной крови» – было как нельзя к месту. Между нами ходила поговорка: «Знаком с Нитой – знаком с Тицианом». И не только потому, что внешне Нита была «слепком» Тициана, а еще и потому, что она была живым проводником его творчества, его мировоззрения, его искусства человеческого общения, оставаясь при этом совершенно отдельной, уникальной личностью.
С друзьями моих родителей, едва ли не каждый день заполнявшими нашу коммунальную квартиру на Руставели, мне было все-таки менее уютно, а иногда даже скучно, в силу разницы в возрасте. На Кавказе дистанция между старшим и младшим неизменно соблюдается веками.
А вот Ните непостижимым образом удавалось сглаживать эту дистанцию. Ее сердечное восприятие человека, вне зависимости от прожитых лет, помогало не обозначать возрастные границы. Но ты сам понимал, что фамильярность в общении с ней неуместна. До того, как я стал дедушкой, называть ее Ниточкой не поворачивался язык. Она была Нита-деида, тетя Нита. Как и в моей маме, в Ните сочетались мудрость, настоянная на жизненном опыте, и обезоруживающая наивность. Живое воплощение евангельского наставления: «Будьте мудры, как змеи, и просты, как голуби».
Я уверен, что игровую модель поведения с детьми и подростками Нита выбирала хоть и сознательно, но не готовила ее заранее, это была чистая импровизация. Плюс ее уникальная энергетика и артистизм.
Я книгочей, книголюб и книгоман, можно сказать, с пеленок. Читал без остановки – с семи лет по-грузински и с восьми – по-русски.
И Нита мне устроила своего рода моно-спектакль – допустила в святилище – к архиву, где хранились опубликованные за рубежом хроники, в частности, с похорон Пастернака; по делу о репрессиях в отношении «голубороговцев»…
На этот шаг Нита решилась, посоветовавшись с моей мамой и заручившись ее согласием.
Потому что риск был очевиден – ведь мы, тогдашние подростки, ходили не просто в любителях богемы и диссиденствующих школярах – мы были по-боевому настроены на борьбу с бесчеловечной советской системой.
Учеником 9 класса я уже понимал, в какой, еще более бесчеловечной системе, жили наши родители, и не мог не восхищаться тем, что они не утратили оптимизма, хотя все основания для затяжной депрессии имелись. Всем им тогда было (+ -) 40 лет, но нам они казались стариками. И они не струсили, не предали своей дружбы, не изменили своего стиля жизни в угоду «правильной» идеологии.
Нита постепенно приобщала меня к архиву. С учетом моего юношеского максимализма. Какая ярость бушевала в сердце, когда я читал о Константине Федине, который задернул шторы в окнах своей (соседней) дачи, чтобы не слушать игру Святослава Рихтера перед выносом тела Бориса Пастернака в Переделкино…
А когда я читал хранившиеся в этом архиве протоколы допросов и пыток Тициана, я готов был открыть стрельбу. Нита, случайно проснувшись, услышала мои рыдания, подошла, успокаивала.
Она-то лучше всех знала, ЧТО я читал. Ведь самая длительная потеря зрения постигла ее именно после ознакомления с этими протоколами… И мама моя ходила тогда к ней ежедневно, часами читала любимые литературные произведения – целиком или в отрывках. В то время популярна была телевизионная рубрика «Экранизация литературных произведений». А Медея трансформировала ее в «Декламацию литературных произведений» – специально для любимой Ниты.
Возможно, тогда Нита сполна оценила эффективность давно забытого обычая чтения вслух на сон грядущий. Ее обеспокоило мое несколько однобокое литературное развитие, увлеченность Есениным и Маяковским («Москва кабацкая», «Облако в штанах») – самые подходящие для богемы настроения. Она решила приобщить меня к Пушкину, но понимала, что докучать задорному юноше никакого толку нет. И применила метод «Декламации литературных произведений», читая мне перед сном «Евгения Онегина». Сначала я вошел во вкус, потом она «влюбила» меня в Пушкина, а потом я стал пушкиноманом.
Поколение наших родителей, словно по негласному сговору, не вело пространных разговоров на темы репрессий. И верно – наши головы были и так разгорячены жаждой мести красным террористам за уничтожение цвета нашей интеллигенции, за ту несправедливость, подлость и мрак, которые окружали ближний круг моих родителей и весь художественно-интеллектуальный мир Грузии, в первую очередь.
На рассвете той ночи я написал стихи. Я и сейчас не чураюсь этого юношеского опыта, напротив, горжусь им. Нита была первой читательницей. И тут же безоговорочно объявила: «Прочтешь эти стихи на встрече в Союзе писателей». От слов немедленно перешли к делу. На другой же день, когда на Гогебашвили гостили Кайсын Кулиев, Белла Ахмадулина, Олег Чухонцев и Юрий Ряшенцев, Нита попросила меня прочитать это стихотворение.
– Как, по-грузински?! – растерялся я.
– Ты прочти, они поймут, – утвердительно кивнула Нита.
И я прочитал:
И они действительно поняли! Это видно было по лицам, по реакции. Нита всегда была уверена – если стихи настоящие, их поймет подлинный ценитель на любом языке. И это убеждение прошло проверку опытным путем, с привлечением четырех поэтов высшей пробы.  
Затем Нита подгадала день, когда на одном из мероприятий присутствовал Ираклий Абашидзе, и «включила меня в программу». Домой к Ираклию Виссарионовичу ходить читать стихи не рекомендовалось – все равно что дарить шоколад директору шоколадной фабрики, да еще настаивать, чтобы он его съел. Когда же я закончил декламировать свой опус в зале Союза писателей, Ираклий Абашидзе аплодировал стоя. В те же дни Нита сказала по телевидению, что это – лучшие стихи о Тициане; что «Лашико удалось перевоплотиться в духовный мир «голубороговцев», в их эпоху».  
Меня еще потрясли прочитанные в архиве строки о котле, в котором Паоло варил свою кепку вместе с хаши. Это так соответствовало привычной для меня богемной обстановке… И ночным пиршествам с утренним хаши, сопровождаемым антиалкогольными «филиппиками» моей мамы. «Такие таланты, и так бездарно пропиваете свой дар, посмотрите на себя, вдрабадан натрескались», – отчитывала она мужа Резо, его тезку композитора Резо Лагидзе, известного колоссальными питейными возможностями, и других гостей, которые на самом деле просто пребывали в отличном настроении, шутили, пели и смеялись.
Но встречала мама гостей всегда с улыбкой. Даже компании, «заваливавшие» в нашу коммуналку в 2 часа ночи… Накрывала на стол, привечала, несмотря на то, что утром ее ждали репетиции…
Нита обладала «страховым полисом» от подобных нашествий. Алик (ненаглядный муж, которого она раз и на всю жизнь полюбила еще в 13 лет и вышла замуж по достижении совершеннолетия)  был суров и педантичен, предпочитал все расписывать и выполнять по минутам. И при всем том Алик Андриадзе и Резо Табукашвили оставались ближайшими друзьями…
Расскажу еще историю на тему столь любимой Нитой «пушкинианы», случай, который ей очень нравился.
Совсем молодым, едва заявившим о себе драматургом, я, будучи в Петербурге, получил приглашение от писателя Семена Ласкина на презентацию знаменательного события в истории советской «пушкинианы». Потомки Дантеса наотрез отказывались выходить на контакт с советскими властями по поводу всякого рода уточнений и разъяснений, связанных с дуэлью Пушкина. А Ласкин всю жизнь занимался детективом под названием «Последние дни Пушкина». И вот именно ему, единственному, каким-то образом удалось втереться в доверие к членам семьи Дантеса и добиться письменного (!) подтверждения согласия выйти на контакты.
Это письмо решили вскрыть в торжественной обстановке (о его содержании, разумеется, было заранее известно).
В одной из старых питерских дворянских квартир – в 5-комнатных апартаментах, сплошь опоясанных стеллажами с книгами, собралось человек 40, среди них – все ведущие пушкинисты. Горели канделябры, сверкало столовое серебро. Роскошный рыбный стол лоснился и лучился осетровыми спинами, переливались жемчужинками бугорки икры в ведерках, искрились графины с холодной «Зубровкой», и все вообще было в высшей степени торжественно. А какие отрывочные фразы врезались в память – будто перенесся я в дни прощания с Пушкиным: «Ну как же его никто не остановил в этом Вольфе и Беранже?!» «Ну почему не дал осечку этот проклятый Лепаж или Ульбрих?!» Поясню: на пересечении Невского и Мойки  в XIX веке была кондитерская C.Вольфа и Т.Беранже, где перебывали едва ли не все русские классики. Кондитерская открылась в 1791 году и очень быстро завоевала популярность у петербуржцев благодаря не только отменной кухне, но и огромному количеству бесплатных газет и журналов. Пушкин ел здесь пирожное и пил кофе (по другим свидетельствам – лимонад) в ожидании своего секунданта Данзаса.
А Ле Паж и Ульбрих – французский и немецкий оружейные мастера. На пистолетах их производства стрелялись Пушкин и Дантес. Жребий выбрал Ульбрих, привезенный Дантесом.
Несмотря на свое завидное положение молодого признанного дарования, в этой компании я чувствовал себя стесненно и старался помалкивать. Держался поодаль от эпицентра общественного внимания. Примостился рядом с очень обаятельным, будто срисованным с мультфильма толстячком, который на полу играл в паровозики с дошкольником – сыном Ласкина.
Когда же Семен Ласкин под аплодисменты зачитал долгожданное письмо, все двинулись к столу отметить сие знаменательное событие. Фуршетов в те времена не устраивали, и мы с толстячком оказались на застолье рядом. После трех-четырех рюмок я привлек внимание общества какой-то забавной историей, потом удачно сострил, и, так сказать, влился в коллектив полноправным его членом. После чего обнаглел и решил рассказать толстячку новую для тех лет и увлекательную историю «иезуитского заговора» по «заказному убийству» Пушкина, как сейчас говорят. С явным намерением «потрясти своими познаниями» собеседника, я вещал о иезуитском плане католизации России. Для чего было задумано определить в следующие фаворитки царя Николая I Наталью Гончарову, а зачарованный монарх якобы принял бы католичество под сладкий шепот и ласки возлюбленной. И что Пушкин оказался в центре этого заговора, и что его убийство было организовано иезуитами, на пути которых стоял великий поэт. Толстячок слушал внимательно и вежливо. Когда же я немного выдохся, заявил, что версия эта любопытна, но она давно трещит по швам. Тут я полез в амбицию и заявил, что не так все просто, как ему представляется, что эту версию не торговки кислой капустой мусолят, что ее серьезно разрабатывают лучшие пушкинисты, а выдвинул ее сам Натан Эйдельман.
– Да, да, мне это известно, – согласно закивал толстячок, поддевая вилкой ломтик стерляди. – Тем более, что Натан Эйдельман – это я.
Немая сцена, последовавшая за этим признанием, стала точкой отсчета нашей дружбы. Приезжая в последующие годы в Тбилиси, Натан Эйдельман останавливался в нашей семье…

Владимир САРИШВИЛИ



Бык ревел по собратьям порубленным в черных провалах
Ненасытной земли, по исчезнувшим в бездне ночей,
По расстрелянным, что не успели и вскрикнуть, рыдал он,
И означился профиль Уайльда в скользнувшем луче.

В изумлении прянув, исчезла надежда, а вместо,
Закусив удила, появился безногий скакун.
Жгли мужчины костры из опавшей листвы по соседству,
А поодаль еще Пастернак разрыдался в саду.

В том саду, где засохли уж розы, где мертвенно-голо,
Где косулю летящую грубо вспорол носорог,
Где курок соскользнул с утонченной десницы Паоло,
И лишь холод оставил на память ружейный курок.

Коломбины пальто, грустно-красное, брошено было
Одиноко висеть, там, на вешалке, на сквозняке,
И была уже поздняя осень, и сыро дождило,
И качалось пальто Коломбины на медном крюке.

Палачи в цитаделях своих, оправдаться пытаясь,
Говорили, что главное – цель, что для Бога – одно,
Будь змеей ты иль жертвой. А впрочем, немало раскаясь,
Сокрушались: «Мы больше не будем». И пили вино.

Смилосердствуйся, солнце, ты разве не знаешь пощады?
Ты, как мать от сосцов, оторвало от щедрых лучей
Братьев, клятвой скрепленных… Лишило ты жизни отрады
Светозарных своих, искрометных своих сыновей.

И распятье назвали тогда Тицианом. И очи
Юной Танит Табидзе застлала полночная мгла…
Что ж и солнце вы не задушили в узилищах ночи,
Что ж вы небо тогда не спалили, убийцы, дотла?

Но летят ведь к прекраснейшим ножкам Тамунии гвоздики!
Строк вам не разорвать, стихотворцев в ярмо не загнать,
На Арагви убили тебя, Божий дар не простили,
И моя в том вина, с нею жить мне и с ней умирать…

Перевод Владимира Саришвили

*Тамуния Церетели – прелестное создание с трагической судьбой, неземную красоту которой боготворил и воспевал в стихах Тициан Табидзе (ее история изложена в выходящей книге)

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 6 из 13
Среда, 14. Ноября 2018