click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Моя жизнь рушится, но этого никто не видит, потому что я человек воспитанный: я все время улыбаюсь. Фредерик Бегбедер
Лента памяти

«ТУТА, ТУТА, ХАР ТУТА!»

 

С этой фотографии ярко-зеленых листьев тутового древа струится поток живительного тбилисского воздуха – столь хорошо мне знакомое эфирное смешение лучей жгучего солнца и прохлады акварельных теней.
В пору моего детства развесистые кроны шелковиц нависали над крышами, дворами, балконами едва ли не каждого двора. Не ведаю, много ли их ныне в городе, но куда могла подеваться шелковица, раз уж дарована ей жизнь сроком не менее двухсот лет, а некоторым ее сестрицам, двоюродным по родословной – и до полутысячи?
Детство моего поколения вклинилось в расщелину меж угасавшей под грустный звук дудуки эпохой почти ирреальной старотифлисской жизни и все более укоренявшейся действительностью с нависшим над людьми «дамокловым» серпом да молотом в придачу. Мы, дети не вторгшейся в Тбилиси войны, от нее, однако, хлебнувшие по полной, не доросли до осязательного восприятия разлившегося вокруг горя. Нам кто-то свыше позволял недопонимать сути трагедии войны, не сполна сострадать переживаниям родных людей. Оберегаемые невидимыми поводырями, мы в параллельной детской жизни от души предавались ребячьей веселости, наслаждались своей непосредственностью, шалостями и играми.
Поскольку дети 40-х, по понятным причинам, настоящих игрушек не имели, мы сообща их придумывали. Назначали игрушками срезки кинолент фильмов «Багдадский вор» и «Аршин мал алан», брючные пояса для лучшей в мире игры «лахти», деревянную биту «чилка-джохи» для лапты, самокатки на подшипниках. Игралищем нам служили набитый кукурузными зернами тряпичный мячик «авчалури», бараньи косточки «кочи» для вышибалки и даже пустая консервная банка от заветной американской сгущенки, которую надо было сбить булыжником в давно позабытой тбилисцами игре с забавным названием «Кучур, на место!». В дворовые игры органично включались и крепкие ветвистые деревья, которые прильнули к домам, были усеяны цветастыми бабочками, изумрудными сороконожками и – нашими ножками. Можно сказать, что полнокровное детское счастье я испытал, когда впервые рискнул влезть на шелковицу и, цепляясь за крючковатые выступы ветвей, с опасной высоты окинул взглядом окрестности и пылающий в моих глазах воображаемый мир.
В непривычно широком сдвоенном дворе в конце 3-го тупика Ахоспирели главнокомандующим деревом малышней была безоговорочно признана шелковица, которая казалась одетой в броню и поражала исполинским ростом. Дерево своим видом убеждало нас, что облечено мощной властью в природе. Его ягоды, которые в мире именуют по-разному: тутовник, тут (дут), тютина, шелкун, шах-тута, mulberry-tree – в Тбилиси принято называть тутой. Тута сладость – слово в радость, звук от него раздвоенный, мягкий и хлесткий, словно дважды щелкнул большим пальцем по среднему.
С шелковицей, как подобием хищника, шутки плохи. В соседнем дворе спекулянт лекарствами со странным именем Сценари, которому ствол тутового дерева с темными ягодами мешал пристроить к дому крытый курятник, решил вывести растение – поливал смесью уксуса с хлоркой, нещадно резал нижние ветви. При этом со злостью ворчал: «Сволач сарняк!» Все без толку: несмотря на пытки, дерево за год выросло на полтора метра, корни стали толщиной с руку и, словно в отместку своему мучителю, подлезли под фундамент его домика, сделали пол горбатым, а стены кривыми. Жена торгаша, с еще более удивительным именем Фантазия, бранилась на чем свет стоит, когда птицы, наклевавшись иссиня-черной туты, помечали траурными пятнами вывешенное ею на просушку белье.
С шелковицей память связала эпохальные образы первых и последних увиденных мной кинто, которые к тому времени растеряли воспетую кистью Ладо Гудиашвили харизму. Кинто входили во двор в поблекших архалуках с обшмыганными краями рукавов, полинявших ситцевых шароварах. Они несли на макушках, под мятыми черными картузами, круглые деревянные табахи, подобные восточным меджмеи – огромным подносам для пиров. На табахи возвышались пирамиды нежных зернистых ягод, похожих на миниатюрную виноградную лозу. Кинто натужно кричали: «Тута, тута, хар тута!», потом устало садились на корточки, скручивали косяки, нещадно дымили и угрюмо глядели на нас, голопузых ребятишек, с которых взять было нечего.
Война заканчивалась, тучи раздвигались, дети, не ведая о вчерашнем фактурном лоске и признанном городском авторитете в застолье, танце и песне этих опустившихся бродяг, снисходительно называли их «кинтошками». А талантливые гуляки и плуты тоже ничего не знали о своем, возможно, сакральном, предназначении, сокрытом в исчезнувшей архаике Средневековья, и с печальной растерянностью пытались продать каждому встречному никому не нужное. Как шаман, у которого отняли бубен, горбясь и выворачивая руки, седой кинто бессмысленно кружил и пританцовывал вокруг шелковицы, земля под которой была густо посыпана бесплатными сладкими ягодами. Глаза кинто вещали о том, что всему на этом свете приходит конец.
Когда я подрос и остался без отца, погибшего на войне, мы с мамой переехали жить в старинный, крепкий и сумрачный дом ее родителей, моих бабушки и дедушки. Он стоял в тех же краях – весь мир, казалось, упирается в Абас-Абадскую площадь (ныне имени Ладо Гудиашвили), сердце нежного и величавого района Сололаки. Меня там приветливо встретили две высоченные, экзотичные для Тбилиси беленькие березы, посаженные моим дедушкой, и проросшее сквозь балкон нашего дома кряжистое тутовое дерево. Шелест его листьев о черепицу крыши создавал ласковую мелодию, под которую я засыпал.
Шелковица, которую с древних времен называют «королевой ягод», служила детям прототипом новогодней елки – в июньскую пору цветения одаривала нас несметным количеством сочной туты величиной чуть ли не с палец, заваливала полдвора и нашу веранду. Мы никогда не собирали нежную и не любящую отрываться ягоду до ее полного созревания. Как только ягоды наливались соком и начинали сами отваливаться, дворовые умельцы раскладывали под деревом простыни, и кто-нибудь начинал бить ногой по стволу. Через день-два и трясти дерево было ни к чему – оно расщедривалось большим, желтовато-золотистого цвета ковром в несколько сантиметров толщиной.
Набрав туты с балкона в медный таз, моя бабушка выпаривала на огне, а иногда – на солнце татарский бекмес, вкуснейший сгущенный тутовый сок. Бекмес хранили в деревянном бочонке в подвале весь год, добавляли в компоты, кисели, домашний морс, подавали наряду с наршарабом к сигу, который дедушка изредка позволял себе купить на рынке у приезжих рыбаков с озера Севан.
Но варенье из ягод шелковицы почти никто не варил. Из грецкого ореха, черешни, вишни, кизила, даже из баклажан и корок арбуза варили, казалось, днем и ночью, а вот туту наши бабушки и тетушки почему-то игнорировали. Редко кто и самогон из нее делал, хотя чача в Грузии в большом почете и гонят ее почти из всего, что растет на этой тучной земле. Задумался над этим казусом, когда впервые попробовал «Арцах», появившуюся лет 20 назад в Москве великолепную на вкус рукотворную тутовую водку. Наверное, непривычное по 40-м годам обилие чего-либо съедобного, запредельная щедрость шелковицы, вот это «бери – не хочу» вызывали у горожан несправедливо пренебрежительное отношение к лежавшим на земле бесхозяйным ягодам, в которых нога утопала по щиколотку.
Откуда было нам тогда знать, что тута укрепляет иммунитет, набита глюкозой и сахарозой, белками, жирами, витаминами – всем тем, чего остро не хватало нашим детским неокрепшим организмам? Полезной едой мы не были избалованы: даже примитивная жареная картошка встречалась в домашнем меню реже вареной по причине мизерного количества жиров в продуктовых карточках. Чувство тревоги не позволяло мне заснуть, когда мама под тусклый свет керосиновой лампы собиралась в час пополуночи идти с авоськой в подвальное помещение соседнего дома на углу улицы Лермонтова. В это темное время жившие там молчаливые суровые хевсуры конспиративно продавали куски домашнего сливочного масла величиной с ладонь, которые были уложены на крупные листья шелковицы и сбрызнуты водой. Странность ощущений усиливалась при рассказах соседей о том, что хевсуры моют волосы на голове растительным маслом, смешанным с выжатым из ягод туты соком.
Еды не хватало. Никого не удивляло, что на праздники люди дарили друг другу испеченный дома хачапури, лобио с лучком, чурчхелы, присланные родней из деревни. Соседка, умная, веселая и добрая Люлю Джанашвили, лет на десять старше меня, на Песах приносила в наш дом завернутую в льняную салфетку стопку пробитых пунктиром листов белоснежной мацы. Мне в ладошку Люлю незаметно совала баночку сладкой замазки к маце из истолченых в ступе туты, ореха и изюма.
Чернобровая, с пылающим взглядом юная иудейка, кажется, приходила во сне к каждому ребенку двора, была нами вознесена в образ ангелоподобной носительницы человеческого счастья. Люлю читала нам вслух книжки, учила хорошим манерам, танцам, пению, даже подражанию птичьих голосов. Она любила нас и почему-то жалела. В праздничные дни Люлю была главным режиссером театра малолеток, и в спектакле «Сын полка» наряжала меня в форму старшего брата, который пребывал в то время в Суворовском училище в Махинджаури.
Во дворе соседи расседались на вытащенных наружу кушетке с цветастыми мутаками, почти антикварной персидской банкетке с сиденьем из козьего шевро, винтовом табурете под пианино, изящном венском стуле, на деревянном коробе с противопожарным песком и перилах окружавших нас балконов. Пышнотелая Сима время от времени отходила к отделанному кирпичом огнедышащему очагу, на котором возвышался огромный луженый медный котел с бельем для стирки. Войдя в наш двор спустя полвека с той поры, я увидел на стене дома въевшееся в кирпич большущее пятно сажи от пламени давно потухшего и разрушенного очага.
В партере восседал неповторимый тбилисский интернационал: грузинские евреи отец, мать и брат Люлю – Мордех, Маня и Цамик Джанашвили, их однофамильцы Гера, Роза и Сима с неулыбчивой матерью Иухапет, грузины Нодари Ломидзе, Юра Мосешвили, Котик Цинцадзе, братья Гиви, Отари и их сестра Гиули Читава, армяне Беба Гущян, братья Вова и Ремик Петросяны, русский Борис Куфтин, езидка Хала с выводком курчавых малышей с блестящими маслинами в глазницах, польская панна Станислава Николаевна и ее дочь Валюся – по деду Кавалерович, по отцу Сютчян, по мужу Цинцадзе. Бабо Софо с балкона второго этажа кричала своему сыну, инвалиду на костылях, который во дворе пил воду: «Вигенчик, от кранта ногу дальше клади!». Она, помню, пугала детей россказнями о том, что мы моемся трофейным мылом из резервов вермахта, а немцы якобы его варили из трупов убитых солдат. Софо никогда не спускалась вниз, смотрела спектакль, можно сказать, из ложи бельэтажа.
Комментарии зрителей к нашим лицедейским потугам произносились вслух по ходу действия. Они часто начинались на одном языке и заканчивались на другом, к тому же речь двора была пересыпана сочными словечками на фарси, которым никто не владел. Нетленный дух старого Тифлиса легким веселым облачком витал над нами.
Когда людской галдеж надоедал, крепыш Гиви по прозвищу «Гочи» («поросенок») выдирал из вязанки дров у очага полено и бил им по подвешенному к нижней ветви шелковицы обрезку рельса. Точно так в годы войны дежурный по двору обязан был сообщать жильцам об опасности налета немецких самолетов и необходимости спуститься в бомбоубежище. Но сделать это ему пришлось лишь однажды.
Под торопливый звон мы всей семьей спустились в забетонированный подвал соседнего двора. Там мама крепко сжимала мою руку, а я с оторопью глядел на встревоженные лица скучившихся соседей. В тот день немцы решили подвергнуть Тбилиси массированной бомбардировке, но по пути встречены были жестким зенитным огнем по предварительно расчерченным «квадратам» небосклона, и на окраины города упали всего одна или две бомбы – о том, сколько их было, старики спорят поныне. Опасность, однако, действительно висела над городом. В книге «Разведка и Кремль (Записки нежелательного свидетеля): Рассекреченные жизни» известный советский разведчик-диверсант, сподвижник Л.Берия, организатор убийств Льва Троцкого, епископа Теодора (Ромжи), народного артиста Соломона Михоэлса и многих других невзлюбленных властью ярких личностей, генерал-лейтенант Павел Судоплатов писал: «Опасения, что Тбилиси, да и весь Кавказ могут быть захвачены врагом, были реальны. В мою задачу входило создание подпольной агентурной сети на случай, если Тбилиси оказался бы под немцами». К слову, руководителем этой сети собирались назначить классика грузинской литературы Константинэ Гамсахурдиа. К счастью, мы избежали оккупации и бомбежек, но сигнальный рельс сгодился.
Иногда в кучку зрителей как-то бочком, незаметно втискивались два-три немца или японца из числа пленных солдат, которые копали в округе канавы для труб и с радостным усердием собирали туту в наших дворах. Тбилисские конвоиры охраняли пленных без излишнего энтузиазма, а во дворах фигуры в потертых гимнастерках растворялись – их словно не замечали, хоть и не обижали. Иногда чем-нибудь из еды одаривали, дети обменивали булочки с повидлом и конфеты-«подушки» из школьного пайка на японские монетки с дырочками посредине. У меня по сей день хранится стальной портсигар с гравировкой карты довоенной Чехословакии, заполученный тогда по бартеру.
Сценой дворового театра служили широкая деревянная лестница и терраса дома моих предков. Опираясь рукой о ствол тутового дерева, в стиле китайского театра играя с воображаемыми предметами, Люлю нараспев рассказывала нам красивую легенду о некогда отдыхавшей под шелковицей китайской принцессе Си Лин Ши, которую изображала своенравная красавица Беба. В чашку чая с ветвей дерева упал кокон, который в горячей воде распустился переливавшимися глянцем нитями. Так Поднебесная Империя пять тысяч лет назад обрела один из главных своих секретов: невзрачный червячок-шелкопряд, живущий на тутовом дереве и питающийся его листьями, оказался единственным производителем нити натурального шелка. Отар, Цамик и Ремик как могли изображали купцов, которые устало брели из Китая в Европу по Великому Шелковому пути и распространяли по всему свету тутовое дерево и драгоценный шелк. К началу их «шествия» Люлюшку на авансцене сменил новый, мгновенно захватывавший внимание всех рассказчик – дядя Боря. Живший с женой в скромной квартире на первом этаже Борис Алексеевич Куфтин, ученый с мировым именем, этнограф, археолог, успевший посидеть в сталинских лагерях и получить позже Сталинскую премию, академик Грузинской Академии наук, именем которого позже назвали нашу улицу. Для детей его рассказы оборачивалась маленькими университетами: в каждом из нас, в разной мере, было встряхнуто им столь бесценное человеческое качество, как любознательность.
Но все-таки блистательная Люлю была вне конкурса. Разинув рот мы глядели на юную прелестницу, прислонившуюся к дереву, слившуюся воедино с властным диковинным профилем шелковицы, и эта картина отчеканена была в памяти, как образ неописуемой красоты и неповторимости человеческой жизни.
Театральное представление завершалось чаепитием на балконе. Заваривали чай из листьев шелковицы, говорили, что полезный. Кто-нибудь из детей приносил коробку от обуви, укладывал на ее дно сорванный с шелковицы лист с усевшимся на нем червячком. Смешно изображали мнимых китайцев. И все это делалось с инстинктивным желанием не прерывать возбужденный игрой в театр поток воображения, остаться еще на какое-то время рядом с китайской принцессой, рассматривавшей золотистый кокон в чашке. Так мы и попивали чаек, пусть не в древнем Китае, а в Советском Союзе ХХ века, и словно впитывали в себя великолепие золотистых коконов и изумрудной гусеницы, которая лениво обстригала изящные зубчатые края листа тутового дерева.
Все ипостаси детского счастья в тот момент вмещались в маленький ларец из картона, и они были доступны любопытствующим взглядам мальчишек и девчат военной и послевоенной поры, жизнь которых, в отличие от жизни медленно ползущих по сердцевидному листу прядильщиц шелка, пролетела стремительно и с печальным эффектом необратимости.


Валерий ПАРТУГИМОВ

 
«АФРО-ТИФЛИСЦЫ» БАШИР И КАДОР

 

Одна из многочисленных тбилисских легенд, дошедших до наших дней, родилась на улице Калинина, ныне носящей имя Иванэ Джавахишвили. Здесь и сегодня стоят строения, примечательные для жителей этой улицы (да и не только для них) католический собор святых Петра и Павла, православная церковь Александра Невского, кондитерская рядом с ней и... пожарная команда. Десятилетия назад именно она (сегодня уже перестроенная и переоборудованная) собирала немало зевак. То, что сюда прибегали мальчишки, понятно: ну как не поглазеть на красные блестящие машины и тренировки лихих бойцов огненного фронта в диковинных брезентовых одеяниях. Взрослые же приходили подивиться на одного из бравых пожарных – он был чернокожим. Это сейчас на тбилисских улицах никого не удивишь черными парнями, а в 1940-60-х годах трудно было представить, что в Тбилиси их больше одного-двух. И родилась легенда о том, что чернокожий пожарный – тот самый африканец, который сыграл юного буденновца Тома Джексона в «Красных дьяволятах», культовом фильме старших поколений во всем Советском Союзе. Конечно, интересный поворот судьбы: со съемочной площадки – на борьбу с огнем… Но это – всего лишь легенда, пожарный и киноактер – разные люди.
Человека, собиравшего зевак у пожарной команды, звали Башир Шамбе. Родился он в 1904 году, в… Персии. Удивляться не надо – именно туда его родителей в позапрошлом веке привезли из Африки торговцы живым товаром. Сам он утверждал, что в двенадцать лет его купил некий офицер по фамилии Химшиашвили и, сделав слугой, привез в Грузию, в свой полк. Потом парнишка оказался в приюте, воевал в рядах Красной Армии, а когда началась мирная жизнь, решил стать пожарным. Это решение он объяснял так: «Быть может, потому, что видел огонь и разорение, потому что сам рос без крыши над головой, мне захотелось оберегать от огня и свой дом, и дома тифлисцев».
Работать он начинает в военизированной пожарной охране Арсенала на горе Махата. И уже через год, как свидетельствует пресса того времени, отличается: «После пожара в Арсенале в 1924 г., в тушении которого Башир Шамбе проявил смелость и незаурядную смекалку пожарного, он был приглашен в городскую пожарную команду». Так тифлисцы впервые слышат о чернокожем огнеборце. Затем его имя становится известно и в Кутаиси – после крупного пожара 1928 года. И в том же году он получает удостоверение Народного Комиссариата внутренних дел Грузинской ССР, которое гласит: «Выдано члену Тифлисской пожарной команды в подтверждение того, что он награжден нагрудным почетным знаком N17 за самоотверженную работу в рядах Тифлисской пожарной команды». Через три года – оценка уже на правительственном уровне, орден Трудового Красного Знамени Грузинской ССР (до учреждения единого общесоюзного ордена такие награды существовали во всех союзных республиках).
Однажды он бросается в огонь без какого-либо специального снаряжения. Идет в нерабочее время по улице, в новом костюме, а из дома вдруг вырываются клубы дыма и языки пламени, несутся испуганные крики. Башир бросается в дом, потом подоспевает пожарная команды, все обходится без жертв. А вот новый костюм… Глядя на оставшиеся от него лохмотья, коллеги подшучивают: «Ты хоть успел его застраховать? Ущерб-то никто не возместит». Башир лишь молча посмеивается… Но покупать костюм все-таки приходится, когда он становится членом Тбилисского городского совета народных депутатов. И, наверное, ни один орган городского самоуправления в Советском Союзе не имел в своем составе чернокожего пожарного из Персии…
Когда начинается война с гитлеровцами, Шамбе добровольцем просится на фронт: «Как и все, хотел сражаться с оружием в руках, а меня с фронта отозвали. Служил в городской пожарной команде до конца войны, дежурил на складе артиллерийских боеприпасов». Бомбы на этот склад не падали, но проявить героизм Баширу все же приходится. Из-за чьей-то небрежности загорается ветошь недалеко от ящиков со снарядами. Проще всего вскочить в стоящий рядом грузовик и – от греха подальше. Но пожарный хватает шланг, включает насос и… «Когда приехала городская пожарная команда, – с гордостью вспоминал он спустя годы, – я уже потушил пожар».
После войны ему вручают медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.» и нагрудный знак «Отличный пожарник». А спустя сорок с лишним лет – награды с «самого верха»: памятная настольная медаль «1917-1987», часы-подарок и приветствие ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета СССР, Совета Министров СССР, в котором «дорогому товарищу Шамбо Баширу» выражают «глубокую благодарность и признательность «за беззаветное служение народу». И ничего, что в фамилию вкрадывается ошибка – он беззаветно служил не ради наград. Даже уйдя на пенсию, не перестает делать то, что умеет лучше всего – работает пожарным в знаменитом городском саду Муштаид. И там тоже его запоминают тысячи тбилисцев.
Женился он на русской уроженке Тбилиси, по облику его сына легко можно было догадаться, что в жилах – африканская кровь, на внуках это сказалось меньше. Башир Шамбе прожил в столице Грузии большую жизнь, значительную ее часть – на Самтредской улице. Скончался он, когда ему было уже далеко за восемьдесят, войдя в историю Тбилиси как один из самых колоритных и замечательных горожан. Но, как мы видим, с кинематографом не был связан никак. Так кто же тот человек, с которым легенда путает Башира?
Говоря нынешним языком, это кинозвезда 1920-х Кадор Бен-Салим. Он никогда не попал бы в справочники как «грузинский актер», если бы не его основные профессии – циркового акробата-прыгуна и боксера. Этот сенегалец постарше Башира Шамбе, в 1912 году он приехал в Россию уже после гастролей по Европе с труппой марокканских прыгунов под руководством Мулай Саида. За спиной у него – работа матросом и уличные выступления в Марокко. Во время Гражданской войны, как и Шамбе, он был красноармейцем, затем вновь вернулся на арену. В начале 1920-х годов Кадор переезжает в Тифлис, и в местном цирке зрители знают его как боксера под псевдонимом «Том Джексон».
Между тем в 1922-м партийный работник из Костромы Павел Бляхин отправляется на работу в Главполитпросвет Азербайджана, и пока поезд плетется до Баку, успевает написать для сына приключенческую книгу «Красные дьяволята». Она очень нравится читателям, одобрена в партийных кругах и, в конце концов, попадает к известному режиссеру Ивану Перестиани, работающему в «Госкинпроме Грузии». Так тогда называлась киностудия «Грузия-фильм». А Перестиани за год до встречи с Бляхиным снял первый грузинский художественный фильм «Арсен Джорджиашвили». В новом сценарии, созданном ими, – много трюков и задора, режиссер, стоявший у истоков российского кинематографа, понимает: актеры дореволюционного кино, игравшие утонченных салонных героев, с задачей не справятся. И соавторы обращают внимание на артистов Тифлисского цирка.
Так эквилибрист, чечеточник, универсальный артист Пач-Пач, настоящее имя которого Павел Есиковский, становится героем фильма Мишкой. Проволочной эквилибристке Софии Жозеффи (Липкиной), с трех лет выступающей на тифлисской арене, отводится роль Дуни. А третий «дьяволенок» в книге – китайчонок Ю-Ю. Но подходящего китайца найти не удается, и, в конце концов, его заменяют чернокожим парнем. Долго вести поиски не надо – Том Джексон, он же Кадор Бен-Салим, выступает на том же манеже, что и уже отобранные актеры.
Почти через сорок лет за эту же тему возьмется режиссер Эдмонд Кеосаян, поставив по мотивам «Красных дьяволят» знаменитый фильм «Неуловимые мстители». В нем число юных борцов с махновцами увеличивается до четырех, меняются их имена, а африканца заменяют на цыгана. Все они, как и герои фильма 1923 года, в своем времени становятся любимцами зрителей. Но не будем забывать: в 1966-м используются все средства современного кинематографа, а во времена Перестиани и киноаппаратура примитивна, и нет никаких комбинированных съемок. Бен-Салим с партнерами «вживую» бегают по крышам вагонов на полном ходу поезда, без какой-либо страховки перебираются по канату через горное ущелье и прыгают со скал. А когда подводит несовершенный киноаппарат, сложнейшие трюки приходится по несколько раз выполнять заново. Выдержать все это помогает закалка циркового артиста, привычного к большим физическим нагрузкам, связанным с риском.
Наконец, настает 23 сентября 1923 года – день премьерного показа фильма, первого советского истерна. Он снят, в основном, в Грузии и приносит «Госкинпрому» этой республики не только славу самой передовой советской киноорганизации той поры, но и колоссальную прибыль, позволяющую значительно укрепить материальную базу. Огромен и моральный аспект: чернокожим красноармейцем и его друзьями восхищается на премьере все партийное руководство Закавказья и сам Серго Орджоникидзе. Актеров принимает нарком Анатолий Луначарский, главная газета страны «Правда» называет ленту «лучшей советской картиной». Успех по всему Советскому Союзу ошеломительный, зрители штурмуют кинотеатры, иваново-вознесенские ткачи, с которыми Бен-Салим воевал в одной дивизии, посмотрев картину, посылают тройке актеров красное знамя. И в честь этого события учреждается почетный значок «За знамя ивановских ткачей».
Все считают, что снимать продолжение просто необходимо. Владимир Маяковский встречает Перестиани на проспекте Руставели и, схватив за плечи, убеждает: «Надо продолжать в том же духе. Надо, понимаете?» И за шумной славой первой картины мало кто помнит, что режиссер продолжение действительно снял. Целых четыре фильма в течение одного 1926 года. Сейчас бы их назвали «Красные дьяволята-2» (и соответственно -3, -4, -5) или «Красные дьяволята возвращаются». Перестиани же дает фильмам о новых приключениях Тома Джексона и его отважных друзей самостоятельные названия: «Савур-могила», «Преступление княжны Ширванской», «Наказание княжны Ширванской», «Иллан-Дили». Увы, эти картины были не так удачны, как первая. Их сейчас помнят немногие.
И еще интересный факт – вовсе неизвестный основной массе поклонников «дьяволят». В титрах указано, что батьку Махно сыграл Владимир Сутырин. Но такого актера никогда не существовало. Играл Владимир Кучеренко, который, как выяснилось позже, был главарем банды грабителей, орудовавшей в Одесской и Николаевской губерниях, в Крыму и на Кавказе. Его расстреляли, имя вычеркнули из титров всех фильмов с его участием, а среди исполнителей ролей в «Красных дьяволятах» рядом с реальным Бен-Салимом значится Сутырин.
Сам же Кадор вошел в историю советского киноискусства и как первый актер, появившийся на обложке одного из самых читаемых в стране журналов – «Советский экран». А с 1926-го по 1932-й тбилисский африканец играет еще в трех фильмах, в различных концах Союза. И, возвращаясь, делится впечатлениями о Москве, где снималась комедия «Рейс мистера Ллойда», об Украине (съемки драмы «Черная кожа»). А после Белоруссии, в первую очередь, рассказы о партнерах по фильму «Возвращение Нейтана Бейкера». Их имена – Соломон Михоэлс и Борис Бабочкин...
И все же в кино он не остается – сказывается цирковая кровь. Кадор возвращается на арену, уезжает из Тбилиси, гастролирует по стране. Последние сведения о нем были из Средней Азии. По одним слухам, он уехал оттуда за границу, по другим – осел где-то под Ташкентом… Павел Есиковский тоже продолжил цирковую карьеру, причем в образе своего киногероя. Если в каком-нибудь цирке падали сборы, приглашали его, и он джигитовал в военной форме, произносил «стихотворный монолог дьяволенка Мишки». Значок «За знамя ивановских ткачей» он носил до самой своей смерти в 1961 году.
София Жозеффи в цирк не вернулась, снялась после «Красных дьяволят» еще в десяти фильмах, но так и не смогла исполнить свою мечту – сыграть роль цирковой артистки. Она выходит замуж, уезжает в США, где и умирает. А до этого, в 1961 году, приезжает в Тбилиси, город своего детства и звездной молодости. О тех счастливых днях ей напоминает и праздник в честь 40-летия Советской Грузии на стадионе «Буревестник». На гаревой дорожке появляется колонна киностудии «Грузия-фильм», а во главе ее – три всадника: чернокожий и белый парни, юная девушка. Среди зрителей, которые встают приветствуя лихо промчавшихся дьяволят, вполне мог быть и тбилисский пожарный Башир Шамбе…


Владимир ГОЛОВИН

 
ИСЦЕЛОВАТЬ СВОЮ ЗЕМЛЮ…

https://fbcdn-sphotos-e-a.akamaihd.net/hphotos-ak-xpf1/v/t1.0-9/14519663_137911483334618_3635653239653682468_n.jpg?oh=b3c484402bd5b4d49559fe6d91e2d28c&oe=5878C401&__gda__=1483268203_a4928d5c82f77325e2f26bdfcf9c1f91

Один француз умно изрек: «Преданным родине может быть назван только тот человек, который ногами и памятью исцеловал свою землю». Эти замечательные слова могли быть адресованы Александру Сватикову, который поистине исцеловал ногами всю Грузию, прошел с фотокамерой вдоль и поперек, вниз и вверх по улочкам городов, холмам и предгорьям. О его прогулках по сложному и притягательному лабиринту Тбилиси, на мой взгляд, следует говорить стихами. Или – языком искусства фотографии.  
Часто озадачиваюсь, в чем секрет подвижнического творческого труда, неутомимых исканий Александра? Каким образом ему удается отыскать и искусно запечатлеть камерой те артефакты неповторимой тбилисской действительности, которые выражают особый смысл и ценность духа, сущности и стиля нашей жизни? Ведь они проскользнули мимо взглядов многих испытанных тбилисских эпикурейцев, с младенчества обернутых, как в теплое одеяло, в райскую красоту пейзажа, мелодии разноязычия и певческого многоголосия, в иные воодушевляющие неожиданности родного города.
Многие фотомастера снимали Тбилиси и тбилисцев во всех ипостасях, но далеко не всем им удавалось передать в снимках ментальное состояние истинного горожанина – его безграничные отзывчивость и терпимость, улыбчивость, мечтательность, артистизм. Эти, словно врожденные, качества настоящего тбилисца отражаются в характерной пластике его походки и жеста, в выражении глаз, одновременно вмещающих в себя веселье и печаль, мудрость и беспечную страсть. Говоря иными словами – в свечении человеческой души. Такое сияние видно только родственному по духу, талантливому, умному и доброму человеку.
Привыкшим умиляться открыточным Тбилиси не всегда понятен выбор Александра Сватикова того или иного объекта съемки. Со стереотипным восприятием образов вступает в противоборство замысел мастера сделать кадр художественным аргументом в своей системе доказательств существования параллельной реальности – жизни, подчиненной мечте пребывать на земле в атмосфере неугасающего праздника.  Если наше мировидение включает в себя допущение подобных аргументов в творческом и философском поиске, то мы приблизимся к разгадке системного отбора Сашей фрагментов и персоналий Тбилиси.
Часто ловил себя на порывистом движении навстречу этой волне очарования городом, свыше тридцати лет пребывания в котором стали лучшей частью моей жизни. Фотографии Саши напомнили о людях, эпизодах и деталях жизни того периода, осевших на дно памяти, как оседает золотой песок при промывке породы. К сожалению, мне все реже достается счастье прогулок по зеленым тропинкам детства. Только и осталось, что памятью благодарной исцеловать родную землю.
Однажды написал в фейсбуке о том, что всколыхнуло сердце при взгляде на один из снимков Саши, посвященных Тбилиси. Ему комментарий, кажется, понравился. Поговорили, и вдруг сошлись на идее продолжить опыт соединения наших подходов к облюбованной теме. Мы задумали фотографиями Александра Сватикова и моими, их обрамляющими текстами, сообщить читателям то видение характера Тбилиси и тбилисцев, которое присуще нашему миропониманию. Плод совместного труда, поверьте, рожден острой любовью к прошлому и настоящему одного из самых одаренных городов Земли.

ВВЕРХ  ПО  ЛЕСТНИЦЕ…

Эту фотографию ступенчатой спирали можно перевернуть вверх ногами и суть изображенного на ней не очень изменится. То же самое рискну сказать и о некоторых других, весьма любопытных неодушевленных реалиях, неведомо когда и кем вовлеченных в декоративное пространство Тбилиси. Только в моем городе витая развалюха, приклеенная, словно липкая крученая мухоловка, к трем этажам старого дома, может горделиво величаться винтовой лестницей и претендовать на сопряжение нескольких эпох и поколений. И вряд ли где еще ничем не примечательные, на первый взгляд, предметы или сооружения с течением времени странным образом обретают высокую ценность, что отчасти схоже с преображением банального карандашного графита в алмаз.
Все пути ведут отнюдь не в Рим, но к отчему дому. Для меня – к 3-му тупику Ахоспирели, где я родился и рос, топча землю и спотыкаясь, не чуждый характерной для южанина склонности к мечтательности, созерцательности и лени. Урочище моей жизни.  
Но прочерчена была дорожка судьбы и к дедовскому дому в Алавердском переулке (ныне – Бориса Куфтина), куда переехал подростком, и к дому полиграфического комбината «Заря Востока» на проспекте академика Нико Марра (сегодня – Ильи Чавчавадзе), в котором случились, как пел Миша Гулько, «молодые годы мои, там еще поют соловьи…».  
Все мои впечатления о прожитом в Тбилиси времени опираются на эти три главные точки координат памяти, мыслей и чувств.
И в Москве не раз сменял места обитания, какими-то ниточками к ним привязан. К примеру, во дворе моего первого столичного дома в Черемушках, в день появления на свет доченьки Катеньки, в суеверном волнении посадил еле живой саженец, и с годами из него проросло знатное многоствольное дерево дикой вишни, к которому с Екатериной приезжаем на поклон.
Однако в Тбилиси качество наслаждения жизнью иное – как сказал поэт: «Мне все вокруг отрадно, мне вкус воды знаком…». Брожу по своим улицам, переулкам и тупикам, заглядываю во дворы домов, где жили мои родные, друзья. Опираюсь спиной на входную дверь в родную школу, улыбаюсь, не вхожу – там сегодня не мой урок. Прикасаюсь ладонями к тем самым чинарам, которые когда-то заботливо прикрывали меня от жгучего тбилисского солнца. Тень от платана раскидиста и прохладна. Обвеваемый ветерком и утешительными звуками шелестящих листьев, пройду еще сотню шагов до своего двора в Ахоспирели, присяду на скамейку перевести дух…      
На выцветшей садовой скамье с вышибленными через одну планками сиденья и увязшими в земле чугунными ножками сосед, батони Вано, молчаливо влюбленный в мою тетю Софью, угощал меня с блюдечка зернышками граната и показывал уникальный гербарий своего родственника, мцхетского садовода-волшебника Михо Мамулашвили. Скамья расположилась между стволом высоченной шелковицы и начальным полукружьем винтовой лестницы, первая ступень которой была втоптана в землю ровно в двух шагах от деревянного крыльца моего почти игрушечного домика.
На этом пятачке я уходил юнгой в море, пускал под откос немецкий поезд, укрощал в пампасах дикого мустанга и отправлял в нокаут самого Джо Луиса. С подлокотника скамьи я, всемирно известный пират Френсис Дрейк, перепрыгивал на лестницу, цеплялся топориком за планшир, врывался на палубу. Во мне не было ни капли сомнения в том, что беру на абордаж корабль «Серебряной армады», где минуту спустя захвачу для королевы полмиллиона фунтов стерлингов и заслужу посвящение в рыцари. Все время хотелось совершить нечто такое, чему нет схожего в обыденности. Жаль, что с годами это желание притупилось. Но все кажется, еще при мне и абордажный топорик, и неугомонная любознательность.
Как было бы интересно тогда же узнать, что в мире есть уникальные спиральные лестницы, которые украшают королевские дворцы и признаны шедеврами архитектуры. Но война только-только закончилась, музы, так сказать, все еще помалкивали, родители были озабочены в первую очередь прокормлением детей, школа учила неплохо, однако без эстетических изысков. Только с началом своей журналистики и погружением в тихую заводь благодарной любви к городу стал узнавать о его тайнах. Сумел проследить историю наших скромных дворовых винтовых лестниц по естественным местам их происхождения – старинным тифлисским крепостям, фрагменты которых покрыты пылью столетий и по сей день сохраняют очертания и обломки изогнутых ступеней. Некоторые из них при игре теней и бликов возбуждают воображение своей схожестью с геликоприоном – химерой палеозойской эры, акуловой рыбой, верхняя челюсть которой вместе с зубами закручивалась кверху, образуя вид спиральной пилы.
В Тбилиси средневековых и более поздних построек винтовая лестница, последовательно каменная, деревянная, металлическая, укоренилась согласно необходимости справиться с теснотой обжитого пространства. Ограниченный крепостной стеной город осваивал сравнительно небольшую, пригодную для обустройства жизни часть дна котловины и сложного рельефа подножия Кавказского хребта. Это место со временем облепили изломанные по контуру, вытянувшиеся на два-три этажа домики, узкие улочки, дворы величиной с ладонь. И тут винтовая лестница была спасением – она легко умещалась в окружность, радиус которой определялся длиной ступеней.  
До смешного витиеватый да еще раздвоенный в середке тупик Ахоспирели в младенчестве я, лопоча, называл «Ахлос пирвели» («близко, первый»). Похоже, предугадал, что он станет для меня первым из самых близких сердцу мест. Тупик назван псевдонимом грузинского поэта и драматурга Беглари Бегларидзе, талантливого и, видимо, очень впечатлительного человека – он умер сразу, как только узнал о введении советской власти в Грузии.
Чем-то был похож на батони Беглари наш сосед дядя Лелек из квартиры на втором этаже. К балке ее основания был прикручен кронштейн центрального опорного столба спиральной лестницы, к которой, в свою очередь, были прикреплены так называемые забежные ступени. От ходьбы соседей по лестнице пол квартиры дяди Лелека аритмично подрагивал, и он, можно сказать, денно и нощно держал руку на пульсе дворового племени. Пан Карол-Ольгерд Гриневский, благородной внешности поляк лет восьмидесяти, реставратор старинных изделий грузинского прикладного искусства, был тоже очень восприимчивым интеллигентом старой школы, и терпеть не мог советскую власть.
Откуда Гриневский появился в нашем городе и доме, никто не знал. Возможно, его предки, высланные русским царем на Кавказ, бежали из российской армии и воевали на стороне Шамиля. Или он был родственником расстрелянного в 1937 году грузинского художника польского происхождения, исследователя архитектуры, одного из основателей Тбилисской Академии художеств Генрика Гриневского, о котором, как и о предводителе кавказских горцев имаме Шамиле, мы понятия не имели и не должны были иметь.
Дядя Лелек, привычно прогуливаясь по общему застекленному балкону-«шушабанди», иногда назло рядом живущему мундиру без улыбки, вохровцу Абелю Искандарову, вслух, с ехидцей читал наиболее тупые заголовки газеты «Правда» и хлестко их завершал фразой на родном языке: «Матка Боска Ченстоховска!» Сейчас-то я понимаю, как рисковал этот бесконечно наивный и раздраженный на нелепость окружающего мира человек.
В отношениях с взрослыми пан Гриневский держал дистанцию, однако детей доверчиво впускал в личное пространство, показывал семейные фотографии на толстом картоне, наполненные серебром и образами рыцарей истаявшей эпохи. Он поил нас самаркандским зеленым чаем с крекерами в уютной комнатке с зеленой лампой на ломберном столике и удивлявшим нас круглым окном. Наружной решеткой этого иллюминатора служила оградка из узорчатых балясин, и выделенный геометрией рамы  фрагмент винтовой лестницы поляк с душой художника выкрасил в цвета радуги. Рассказывал древние мифы столь красочно, что мы потом всерьез обсуждали, как смастерить крылья из воска и перьев птиц, чтобы повторить подвиг Икара. Стоя на верхней площадке лестницы, мы мерили расстояние задуманного нами полета до земли несколькими связанными портняжными метрами. Они были одолжены у известного в городе костюмера Мадо. Он вытащил клеенчатые полоски из ящичка швейной машинки «Singer», которая в каждом добропорядочном тбилисском доме неизменно соседствовала со столь же неизбежным пианино. На мой вопрос, когда надо вернуть метры, портной ответил известной всему Сололаки фразой: «Когда нибудет принеси».
Почему я так долго говорю о пане Гриневском? Ведь речь о винтовой… Не будь, однако, той лестницы, не проложена была бы моя тропинка к человеку, который первым заставил меня всерьез шевелить мозгами. Дядя Лелек ненавязчиво перекраивал наши интересы, подталкивал разум к взрослению. От него узнал о Боге – ведь было так, что мы чуть ли не с колыбели воспитывались атеистами. В пример нам ставили маленького антихриста Павлика Морозова. Мы ничего не знали об уничтожении властью в одной только Москве около 500 церквей и расстрелах тысяч служителей храмов. На обязательных в наше время уроках пения молились новым божествам хоровым фальцетом: «Сквозь грозы сияло нам солнце свободы, и Ленин великий нам путь озарил. Нас вырастил Сталин — на верность народу, на труд и на подвиги нас вдохновил!». Пропевая слова, не задумывались ни об их сути, ни об отсутствии таковой. Обряд крещения был подменен посвящением в пионеры во дворе 3-й мужской школы под марши школьного духового оркестрика. Запомнилась резкая боль от затянутой на моей шее петли алого галстука грубой дамой в пилотке и приятные джазовые фигурации в звучании медного духового тенора старшеклассника Левы Яралова, с которым по благосклонности судьбы мы ныне, в московские выходные, гоняем бильярдные шары. Входить в храмы нам запрещалось. К тому же почти все они окрест были искусственно омертвлены: в католическом костеле, рядом с киноклубом имени Лаврентия Берия на Первомайской улице (ныне – Гии Абесадзе), был обустроен спортивный зал, где выясняли отношения взрослые волейболисты и боксеры, а я научился играть в пинг-понг, в двух других – склады под строительный хлам.    
Когда пан Гриневский в потертых, однако сохранивших шик английских штиблетах поднимался к себе по винтовой лестнице, каждая ее ступень издавала бархатный певучий звук, который никогда не был воспроизведен шлепанцами, сандалиями, босоножками, лодочками, танкетками, ботинками и сапогами других соседей, снующих вверх-вниз в течение дня.
С лестницей, которую дядя Лелек смешно называл «японским веером», связаны в памяти и первые, увиденные мной моторные транспортные средства, которые были созданы не для перевозки грузов, а для удобства людей. Сказка о летающем ковре поблекла в сравнении с впечатлением от появления во дворе черного лакированного «М-1» – символа эпохи, первого советского массового автомобиля под народной кличкой «эмка», и тяжелого шоссейного мотоцикла с коляской «Harley-Davidson», привезенного в СССР, а затем и непосредственно в наш двор по ленд-лизу из американского штата Висконсин.  
На «эмке» дядя Арам, водитель штаба Закавказского военного округа, иногда катал детей по сололакским улочкам. Однажды я, одержимый мечтой воочию увидеть угасавший с каждым годом шиитский обряд Шахсей-Вахсей, когда сотни возбужденных фанатов, почти голых, в лохмотьях истязали себя бичами до потери сознания, упросил дядю Арама доехать до Вирис хиди (Ишачьего моста)  на Мейдане. Тогда там еще высилась построенная в 1522 году шиитская Голубая мечеть с мозаикой и загнанной внутрь архитектурного цилиндра изящной винтовой лестницей из красного дерева с перламутровой инкрустацией. Голубая стояла на берегу реки Мтквари (Куры) и в весенний разлив вода подходила к ней так близко, что молящиеся могли различить в ней стайки цоцхали, а переливы волн с мечущимися в них серебристыми рыбками отдавали чудными бликами на майолике сводов мечети. Оставшиеся от покрытия минарета этой красавицы изразцы можно сегодня увидеть в Музее искусств Грузии, как свидетельство личной разрушительной воли Лаврентия Берия. Небрежно раскидавший на площади шатры Шайтан-базар украшали, словно скульптуры, желто-бежевые верблюды с колокольчиками под мордами. Мейдан притягивал меня к себе волнующим ожиданием кровавой процессии, разнолюдьем и разноцветьем. Сюда меня не раз приводил дедушка после наших семейных походов по выходным в близлежащий Абанотубани – район знаменитых тбилисских серных бань, от него я и услышал рассказ о наводящей ужас религиозной традиции.
И сегодня с недовольством вспоминаю, как меня будили в полшестого утра, чтобы поспеть к кристально чистой, изумрудного оттенка «первой воде» бассейна бани N3 на Сурб-Саркиса (ныне улица Иосифа Гришашвили), которая ошпаривала кожу и вызывала бешеный восторг.
Ошалев от погружения в пылающий кратер, повизгивая от сладкой боли в спине, расквашенной ногами терщика-«мекисе», я пулей вылетал в предбанник, заворачивался в две простыни и вмиг перемещался в рай. В его кущах можно было развалиться в глубоком освежающем сне или со смаком пить терпкий горячий чай с мелкими ломтиками твердого, как камень, сахара из причудливо изогнутых стеклянных стаканчиков. С тех пор и по сей день моюсь только кипятком, пью обжигающий глотку чай из «армудов», на рынке повторяю деда в неспешном хождении меж рядов и долгих разговорах с продавцами обо всем на свете на трех подвластных мне языках. В своей взрослой жизни мы неосознанно стремимся какими-то изворотливыми усилиями воссоздать простейшие эпизоды, ритуалы и душевные состояния далекого детства, потому как на заре жизни весь мир нам кажется окрыленным и нежным, омытым «шариками светлыми», как писал об утренней росе Лев Толстой.               
Пытаясь вернуть речь из дельты лирических отступлений в русло темы, прикроюсь проникнутой смирением улыбкой Михаила Жванецкого: «Прошлая жизнь, как старое авто – умиляться можно, но ездить нет…».
Забравшись на верхотуру нашей винтовой лестницы, легко было дотянуться взглядом не только до «эмки», прислонившейся к окну дома своего доброго хозяина, но и до утопающих в зелени  куполов серных бань, белоснежных арок ресторана на плато горы святого Давида и до знаменитой аптеки Земмеля на проспекте Руставели. Каждый день, каждую минуту я имел возможность дотронуться до любого места  города, что создавало во мне ощущение полной в нем растворенности и причастности ко всему, что происходит в его домах, дворах и на улицах. Иной раз мне кажется, что слияние – синоним любви.
Перегнувшись через перила лестницы на уровне чердака, казалось, пальцем можно было зацепить похожий на лук без тетивы широченный руль непостижимого в своей красе и мощи шедевра на трех колесах. Американский мотоцикл был в служебном пользовании добродушного советского милиционера дяди Вани. На ночь мотоцикл он привязывал цепью к изогнутым перилам лестницы. Дети двора излазили это сверкающее чудо вдоль и поперек. Мы завороженно слушали густое хлюпающее ворчание его двигателя, и только спустя годы я узнал, что фирменный звук мотора «Harley-Davidson» запатентован, как уникальное явление. Что-то в мягкой приглушенной вибрации железных ступенек при вращении дядей Ваней ручки акселератора было схоже с мелодичным отзвуком тремоло винтовой лестницы при хождении по ней пана Гриневского. Быть может, благодаря природному дару или благоприобретенному умению услышать и увидеть такие самозвучащие детали, эстетические молекулы окружающего нас мира, взращиваются в детях ростки культуры, стиля, вкуса будущей личности.
Наш тупик в замкнутом своем конце упирался в непреодолимую скалу – основание улицы Чавчавадзе (бывшей Вельяминовской, ныне Шалвы Дадиани). Эта знаковая улица связывала древний город и роскошный транзитный ареал Сололаки – область распространения уникального типа сообществ с главной площадью и центром современного Тбилиси. Кажущаяся безысходность положения тупика создавала в наших свободолюбивых душах комплекс, схожий с завистью жителей колоний к неограниченным возможностям метрополии. Утешением для детей служили те самые винтовые лестницы, которые в округе облепили почти все дома. По их громыхавшим ступеням мы взлетали на верхние этажи, пробегали по длинным извилистым балконам и коридорам, вскрывали закупоренные в годы войны фанерой какие-то боковые проемы и выискивали-таки лазейку на улицу в виде скромной, почти незаметной снаружи дверки подъезда.
Было ли тогда в нас предощущение вечного бега по жизни в поисках «света в конце тоннеля»? Вряд ли. Но детство, отрочество – жесткий перпендикуляр линейному смирению общества с ограничением свободы. Став взрослым, я потерял желание ходить в тупики: они сдавливают дыхание и навевают мысли о неволе. Мечталось, что в Тбилиси рано или поздно не останется ни одного тупика, потому как понятие «тупик» для жителей открытого, настежь распахнутого города совершенно чуждо.
Однокомнатная махонькая квартира в Ахоспирели была выдана отцу – выпускнику рабфака, цинкографу издательства «Заря Востока». Получив образование, работу, какое ни на есть жилище, не избалованный жизнью папа уверовал в праведность коммунистических идей. Такой настрой, полагаю, был бы не по душе его отцу и моему деду Михаилу, набожному христианину, полковнику царской армии, начальнику почты в городке Сигнахи, ушедшему к тому времени из жизни. Мне же одинаково дороги сохраненные в семье серебряная почтовая печатка деда с именной монограммой и кожаная планшетка – офицерская полевая сумка, снятая в сентябре 42-го на улице Сталинграда с плеча убитого в бою отца его однополчанином.
Прежде чем покинуть мир, отец прожил совсем немного счастливых лет с мамой и двумя сыновьями в той самой каморке, единственное окошко которой упиралось прямо в закрученную кузнецами металлическую лестницу высотой около пятнадцати метров. Десять таких лестниц, уложенных на землю в ряд, составят точную длину нынешней улицы Ахоспирели, в которую выходят три одноименных тупика. Это одна из самых коротких улиц Тбилиси, а вот наша лестница казалась не имевшей конца и края.  
Железная спираль начинала свое вращение у нашего крыльца и убегала ввысь, словно собиралась дотянуться до солнца. Общение с ее завитушками и трапами происходило каждый день, нам было с ними уютно, но почему-то спустя годы я вспоминал о лестнице со смутной тревогой. Конечно, ныне мне проще отгадать истоки силы, которая подменила в подсознании светлый веселый ее образ горестным.
Ничто не предвещало такой метаморфозы в те солнечные дни, когда я, шустрый первоклассник, прятался на ступенях винтовой при игре в «жмурки», и словно невзначай касаясь налитой груди присевшей со мной рядом кареокой Наны из шестого класса, дрожал от просыпавшегося во мне волнения. Век бы мне не хмуриться по причине того, что достигавшая крыши спираль позволяла нам влезть на чердак, где были владения дворового хулигана и воришки, долговязого Димки, и откуда мы наблюдали в закопченные стеклышки солнечное затмение, пуляли из рогатки по воробьям. И не дерзкие попытки прокатиться по гладким поручням лестницы с риском сломать себе шею уложены грустными кирпичиками в душу.      
Острой горечью пропиталась память о винтовой лестнице с доверительным рассказом мамы мне, тогда уже выпускнику школы, как в 37-м она с папой ночами не спали в диком напряжении ожидания периодически повторявшегося по ночам топота кованых сапог по стальным уступам спирали. Чемоданчик со сменой белья и теплым свитером всегда подпирал стену у двери. Дурные предчувствия умножались видом в оконце глухо фырчащего во дворе «черного воронка» с водителем в кожанке и с пистолетом в кобуре на боку. В ночи растворялись верные друзья, вчерашние балагуры и помощники по хозяйству, сотрапезники по дворовым радостным и печальным застольям, азартные соперники в нардах, номенклатура и пролетарии.
Война, казалось, остановила этот кошмар. Но можно ли удержать поезд, который мчится с горы без тормозов? В ночь с 13 на 14 июня 1949 года винтовая лестница вновь загромыхала. С третьего этажа дома была спущена во двор и отправлена на полуторке на платформу Навтлуги, погружена в товарные вагоны специального эшелона вся семья наших добрых соседей – дед, бабушка, отец и мать с их двумя несовершеннолетними детьми. В ту безумную ночь вместе с ними и тысячами других невинных, но огульно обвиненных тбилисских граждан, в считанные часы выселенных из родного города в безлюдные степи Казахстана, оказались и мои дед, бабушка и тетя. Мама, сжатая как пружина, ранним утром выдернула меня из теплой постели, мы приехали на зеленом трамвае N5 из «нового дома» в Ваке к предкам в Аллавердский переулок. И я, десятилетний пацан, с ужасом дотронулся до сургучной пломбы со зловещей печатью на заколоченной двери, не позволявшей мне переступить порог родного дома. Какое-то время на пальцах держались пятна, словно от ожога…
Сургучные  нелюди сделали звенящую, взлетавшую в наше детское райское поднебесье спиральную дорожку из полусотни сверкающих ажурных ступенек почти живой субстанцией угрюмого страха  дворового сообщества, облитой слезами и кровью тропою в ад.
Несколько лет назад я приехал в Тбилиси и навестил памятные с детства места. Начало ностальгической прогулке было положено у крыльца моей первой в жизни комнатки, по сей день подпирающей своими ветхими стенами ту самую, веселую и трагичную, винтовую лестницу. Оглушил принятый ею неожиданный сюрреалистический облик: нижняя секция изъята, лестница начиналась со второго этажа и была недоступна с уровня земли. Можно предположить, что в 90-е, ущербные для жителей города времена, кто-то демонтировал и сдал за пару-тройку купюр в скупку металлолома эту неотъемлемую часть мостка меж этажами. Это была уже не моя дорожка к пану Гриневскому и бесчиннику Димке. «Круты чужие лестницы», - писал в своем «Сентиментальном путешествии» Виктор Шкловский. Во дворе не было ни одного человека. Не у кого было спросить, как же люди поднимаются снизу вверх, к своим жилищам. Странно, но почти все окна во дворе ощерились решетками, ставни были наглухо закрыты. Огромный сдвоенный двор, прежде наполненный озорными криками и смехом детей, был разделен высокой бетонной стеной грязно-серого цвета и погружен в тишину пустоты. Сказано, что тишина – это не отсутствие звуков, а их ненадобность. Но в тот час я многое бы отдал за один хоть звук, подтверждавший, что не все живое покинуло это пространство. Сводящие с ума «Исчезающие образы» Сальвадора Дали показались мне легкой игрой воображения по сравнению с представшим глазам образом грубо отсеченной от жизни и навсегда исчезнувшей детской радости.
Как же надо успеть вовремя, с умом и младенчески чистой душой стать на первую ступень дорожки, ведущей вверх, чтобы в зрелости не увидеть печального исчезновения начала этого пути.

Фотографии Александра Сватикова


Валерий ПАРТУГИМОВ

 
Видный ученый-археолог

https://fbcdn-sphotos-c-a.akamaihd.net/hphotos-ak-xft1/v/t1.0-9/14370432_117566982035735_4927689429076119603_n.jpg?oh=e8f85c7fa63beac342a8102f77bfac96&oe=587C5FE8&__gda__=1484039522_9659bc5631d012b0bb68412b3e6cb15b

В середине прошлого века в Сухуми был хорошо известен археолог Лев Николаевич Соловьев. Я много лет знал этого скромного труженика науки и хочу рассказать несколько эпизодов нашей дружбы.
Лев Николаевич Соловьев (1894-1967) был профессиональным археологом и музейным работником. Он родился в селе Медвенка Обоянского уезда. В 1905-1913 годах учился в Курской гимназии, окончил Харьковский  университет;   состоял   слушателем   Московского археологического института. В 1919 году был мобилизован в Красную Армию. По возвращении с фронта (1920)   работал в Херсонском   музее-заповеднике. В 1927 году возвратился в родной Курск, где в 1928-1930 годах был научным сотрудником  губернского музея. В 1931 году переезжает на Кавказ, в Сухуми, где возвращается к музейной работе и археологическим исследованиям, в частности, он усовершенствовал методику изучения такого сложного типа археологических памятников, как дольмены.
Сухумская 2-я мужская средняя школа имени А.С. Пушкина, в которой я учился, располагалась в самом центре города. Через улицу от школы находился Сухумский краеведческий музей, куда очень скоро я стал наведываться довольно часто, вначале по билетам, а потом просто так, как «юный краевед». И в самом деле, мне все было интересно  в музее, где в просторных помещениях первого и второго этажей наглядно были представлены флора и фауна, первобытная, античная, средневековая и современная история Абхазии. Мне уже было 12 лет, отец был еще на фронте, мама большую часть времени проводила в деревне для сбора урожая, бабушка была занята в больнице, а посему мне предоставлялась полная свобода. Учеба в школе не отнимала у меня много времени, и в краеведческом музее я бывал если не каждый день, то по крайней мере – через день.
Итогом моих частых посещений краеведческого музея было то, что там я познакомился со Львом Николаевичем Соловьевым, который в то время был заведующим отделом Сухумского краеведческого музея. Скорее всего сам Лев Николаевич обратил внимание на любознательного мальчугана, упорно, почти каждый день приходившего в пустой музей. Это потом, когда жизнь наладится, Сухумский краеведческий музей, как обязательный экскурсионный объект, наводнят толпы отдыхающих, туристов, экскурсантов, именитых гостей города. Итак, мое знакомство со Львом Николаевичем состоялось, и я стал его верным помощником в работе. Лев Николаевич был скромным тружеником науки, хранителем музейных богатств, не чурался никакой работы, занимался только музеем: организацией экспозиций, систематизацией фондов, картотек, фотодокументов и пр. Он и жил при музее, в двух скромных комнатах одноэтажного домика, с женой, верной спутницей и активной помощницей при археологических раскопках Диоскурии и Севастополиса – древнейших предшественниц Сухуми. Даже свое хобби – живопись – Лев Николаевич посвящал истории и археологии. В его комнате стоял мольберт с начатой, но так и не законченной картиной масляными красками, изображавшей наиболее вероятную версию того, как в далекую, первобытную эпоху неолита люди могли строить дольмены – мегалитические погребальные камеры из пяти громадных плит хорошо обработанного известняка удивительно правильной формы. Несмотря на большие заслуги в области истории и археологии (все исследователи древнего Кавказа в обязательном порядке цитируют его труды в своих публикациях), Лев Николаевич очень поздно защитил кандидатскую диссертацию.
Вскоре вокруг Л.Н. Соловьева организовался кружок школьников-энтузиастов, вроде меня. Все они были старше меня по возрасту, росту, обучались в старших классах, я же был самый младший и ростом поменьше (позже я всех обогнал). Мы с одинаковым воодушевлением исследовали окрестные пещеры, крепости и замки, собирали предметы старины, участвовали в археологических раскопках, все более удаляясь от Сухуми.
Мне особенно запомнились три эпизода из наших летних походов. Первый связан с «мнимыми» раскопками в районе Маяка, в западной части Сухуми. Я называю эти раскопки «мнимыми», потому что тогда, в 1946-1947 годах, необжитые, незаселенные пустыри вокруг Маяка были колхозным полем, распаханным вдоль и поперек, так что и копать было незачем, – все, что нас интересовало, уже было на поверхности земли, благодаря трактору и плугу. Важно было прийти туда весной, пока не взойдут посевы, а вспаханное поле лежит, как на ладони. Для нашего похода на Маяк не нужны были каникулы, достаточно было одного воскресного весеннего дня – с утра до вечера, да и транспорта не нужно, мы не были избалованы автобусами и автомобилями в то послевоенное время и превосходно ходили пешком туда и обратно.
Когда вся наша команда собралась в полном составе, мы, во главе со Львом Николаевичем, двинулись в путь. Дорога на Маяк тогда была неасфальтированной, движения машин на ней практически не было, так что шли мы прогулочным шагом, слушая рассказ Л.Н. Соловьева о том, что предстоит нам делать на Маяке. Суть рассказа сводилась к тому, что по всем данным на Маякском мысе располагалась стоянка первобытного племени, занимавшегося солеварением, а точнее – выпариванием соли из морской воды для собственных нужд и обмена. Делалось это так: на берегу моря, там, где сейчас колхозное поле, рыли квадратные лунки, в форме куба, затем этот открытый куб обкладывали грубой тканью и обмазывали красной глиной. Когда глина высыхала, кубы заполняли морской водой, рядом разжигали костры из заранее заготовленных дров, в костры бросали средней величины круглые камни, собранные на берегу моря, и когда камни накалялись, их кидали в глиняные чаны, – морская вода вскипала и высыхала, а на дне и стенке чанов оседала белая соль, что и было вожделенной целью всей этой древней технологической процедуры солеварения.
Когда мы пришли к месту назначения, все сказанное Л.Н. Соловьевым предстало перед нами в самом наглядном виде: в бороздах вспаханного поля на каждом шагу, тут и там, торчали глиняные черепки с оттисками ткани на одной стороне. Черепки были плоские, разных размеров, побольше и поменьше, но целый куб нам не попадался. Лев Николаевич объяснил нам, что чаны разбивались от многократного бросания камней во время выпаривания соли, а затем уже в наше время дробление черепков довершил плуг, вспахавший это поле, наверное, тоже не один раз. Поэтому Лев Николаевич поставил перед нами задачу – искать крупные детали глиняных чанов с таким расчетом, чтобы из них затем собрать и склеить один целый чан.
В принципе выполнить эту задачу оказалось совсем не трудно, – на поле было такое огромное количество крупных и мелких черепков, что мы собрали по частям (разумеется, от разных сосудов) не один, а даже три чана, которые так и просились соединиться вместе. Но так же, как и во всяком другом деле, в тонком деле археологии тоже нужна изрядная доля везения, и нам действительно улыбнулась удача, – попался целый, неповрежденный сосуд, точь-в-точь такой, каким его описывал Л.Н. Соловьев. Мы были рады этому чудесному везению, я даже предполагаю сейчас, что сосуд уцелел и дошел до нас не только потому, что не попал под плуг тракториста, но также и потому, что в свое время, много тысяч лет назад, остался нетронутым, ни разу не использованным, в виде заготовки впрок, что также было не чуждо  древним людям. У нас были все основания гордиться нашей находкой, потому что очень скоро, благодаря стараниям Л.Н. Соловьева, она стала уникальным экспонатом в одном из залов Сухумского краеведческого музея, и сколько я помню, постоянно красовалась на стенде в экспозиции каменного века.
Вот так, радостные, возбужденные, шагали мы в тот воскресный день весной 1946 года обратно по дороге в Сухуми, с чувством исполненного долга, заглянув вглубь веков, в многотысячелетнее прошлое. Такие походы значительно обогащали наши знания истории, больше, чем школьные учебники, хотя свои учебники, и не только по истории, но и по всем остальным предметам, я до сих пор люблю, отношусь к ним с огромным уважением.
Летом того же года мы пошли вдоль Келасурской стены. Келасурскую стену, которая в то время именовалась «Великой Абхазской стеной», мы прошли до самых истоков реки Келасури, там стена поворачивает в сторону Ткварчели, а мы вернулись обратно, чтобы быть в Сухуми до наступления темноты, – поход был однодневный. Келасурская стена тянется с того места, где река Келасури впадает в Черное море,  и далее продолжается по ущелью. Толстенная стена, выложенная увесистыми булыжниками, она перемежается сторожевыми башнями, бойницами и прочими атрибутами военных укреплений далекой поры. Это действительно великая стена, вторая в мире по протяженности после Великой Китайской стены. Что касается того, что она «Абхазская», то сомнения на этот счет высказывал еще Лев Николаевич Соловьев. При замерах стен, проемов, Л.Н. Соловьев говорил: «Обратите внимание, что двери расширяются внутрь полукружья, то есть во внутренние районы Очамчире и Гали, а бойницы суживаются вовне, на север, следовательно, строители крепости ожидали нападения с севера, с отрогов Кавказского хребта. А теперь посмотрите на это бревенчатое перекрытие, оно сохранилось, значит, ему не 15 веков, а максимум 3-4». Все это блестяще подтвердилось впоследствии, когда были найдены расписки владетельного князя Самегрело Левана II Дадиани, который в 1632 году соорудил Келасурскую стену от моря до Ткварчели на средства христианских церквей, храмов и монастырей для защиты христианского мира от вторжения адыгских племен с Северного Кавказа, а радиоуглеродный метод удостоверил этот факт. Так Келасурская стена «помолодела» на тысячу лет.
Следующий хорошо запомнившийся мне поход под руководством   Л.Н. Соловьева состоялся  летом 1947 года на озеро Амткел, что за Цебельдой в Гульрипшском районе. Так как этот поход был многодневный, а у Льва Николаевича был фотоаппарат «ФЭД», то многие эпизоды этой археологической экспедиции запечатлены на фотографиях, которые и поныне хранятся в моем архиве. На одной фотографии написано: «По дороге в Азанту. 15.8.47 г.».  На другой: «В Азантской пещере у костра. 16.8.47 г.», на третьей: «Цебельда. В ожидании автобуса. 17.8.47 г.». На небольших любительских снимках вся наша археологическая группа во главе с Л.Н. Соловьевым, с ним его друг – художник. А история этой экспедиции такова.
За Цебельдой, у села Азанта, что рядом с озером Амткел, давно были известны древние могильники-дольмены, каким-то чудом построенные первобытными людьми, не знавшими ни железных орудий труда, ни колеса, ни подъемных устройств. Впрочем, так обстоит дело со всеми древними мегалитическими сооружениями во всех частях света, и эта загадка до сих пор еще не решена. Л.Н. Соловьев резонно предположил, что в тех местах, где встречаются дольмены, обязательно должны были жить создатели этих дольменов, скорее всего в карстовых пещерах, которыми изобилуют окрестности озера Амткел. Само это озеро – искусственное, недавно возникшее, когда в результате землетрясения часть  известковой горы откололась и запрудила речку, и местные жители уверяли, что это случилось в XIX веке, на памяти ныне живущих людей, так что выходит, озеро совсем молодое. Но в этих известковых горах много карстовых пещер, одну из них, двухъярусную, Лев Николаевич посчитал вполне подходящей для обитания первобытных людей: пещера была в крутом склоне горы, практически недоступная, а значит, хорошо защищенная от диких зверей и от нападения врагов, рядом протекала горная речка, значит, было достаточно воды и рыбы. Предстояло убедиться, верна ли эта версия. С этой целью и отправилась наша археологическая группа на озеро Амткел в августе 1947 года.
Сразу скажу, что следов стоянки первобытного человека ни в первом, ни во втором ярусе пещеры мы не обнаружили. Копали, раскапывали, но ничего не нашли: ни очага, ни росписей, ни костей съеденных животных, единственное, что мы нашли, были кости летучих мышей, которых и во время нашего пребывания в пещере (мы там даже ночевали) было более чем достаточно. Соорудив самодельную лестницу, мы забрались в верхний ярус и с помощью карбидного фонаря тщательно обследовали эту совершенно темную пещеру, где летучих мышей и их останков было даже больше, чем в нижней большой пещере. Сфотографировав все, что заслуживало внимания, Лев Николаевич посчитал, что наша миссия выполнена, и можно возвращаться домой. Но так обстояло дело только с научной, деловой частью. Однако была не только наука, а по крайней мере еще одно обстоятельство, о котором я хочу здесь рассказать.
В наших путешествиях всегда наступал момент, когда кончалась еда и нам приходилось думать, как раздобыть пропитание. Почему с таким постоянством повторялась одна и та же история, легко поддается объяснению: в походе, в многокилометровом марше пешком, на свежем воздухе у нас появлялся такой аппетит, что все заготовленные впрок припасы съедались в первые два дня, а потом мы переходили на подножный корм. Уже в азантской пещере мы заметили, что провианты катастрофически тают, поэтому было решено во благо науки совершить набег на соседнее колхозное кукурузное поле и поживиться свежей, молочно-спелой кукурузой, благо был август, и в это время кукуруза уже вполне съедобна. Молодежь (старшие были заняты более серьезной работой) разделилась на две группы: одна, основная, пошла добывать кукурузу, а мне предстояло спуститься к озеру и принести котелок с водой, чтобы эту кукурузу варить. Я вышел из пещеры с котелком в одной руке и, хватаясь другой рукой за стебли кустарников, дабы не поскользнуться на сырой траве, стал медленно спускаться к озеру. Я знал одно: озеро внизу, но его поверхность была застлана еще не рассеявшимся утренним туманом, и я не совсем ясно представлял себе, в каком месте я выйду к озеру. Поэтому я обошел стороной скалистый утес, нашел неподалеку спуск к воде, зачерпнул полный котелок и поднялся наверх к пещере, где меня уже ждали друзья со свежей кукурузой. Мы быстро разожгли костер, сварили весь запас и вкусно пообедали.
В оставшиеся день-два, уже по дороге в Сухуми, мы были всерьез заняты добыванием пищи. Лев Николаевич был сведущий человек во всех жизненных ситуациях, он знал, какие грибы съедобны, а какие нет, на лесных тропинках мы собирали кислицы, мелкие яблоки и груши, поедали в изобилии лесные ягоды. Но захотелось настоящего обеда. Впереди была мельница, и там, конечно, можно было поживиться кое-чем съестным – мука, сыр и пр. С дороги хорошо было видно, что на мельнице много народу, мужчины оживленно о чем-то беседовали. Мы направились к мельнице, и вскоре желанные мука, сыр и прочие продукты  были подарены нам, и мы доставили их к нашему ужину. И в самом деле, ужин удался на славу, разумеется, с учетом наших тогдашних непритязательных потребностей.
Чтобы успеть в Цебельде к первому утреннему рейсу сухумского автобуса, решили идти всю ночь. К счастью, ночь выдалась ясная, звездная, лунная, дорога была хорошо видна, подкрепившись сытным ужином, мы бодро шагали по направлению к цели – автобусной остановке в Цебельде. А чтобы ребята не заснули на ходу, Лев Николаевич, как всегда в свободную минуту, стал рассказывать нам занимательные истории и вести познавательную беседу. Так, например, днем он рассказывал нам о флоре и фауне тех мест, где мы проходили, но сейчас была ночь, и видно было только   звездное небо над головой. И тогда Лев Николаевич прочитал нам увлекательную лекцию по астрономии, показал и назвал созвездия на небе, а также наиболее яркие планеты, объяснил устройство Солнечной системы и вообще Мироздания, и мы, как завороженные, слушали его, задавали вопросы и не заметили, как стало светать, и мы очутились в Цебельде, у автобусной остановки.
Вскоре пришел автобус, мы купили билеты и, радостные, счастливые от всего пережитого, отправились в Сухуми, домой. Это было самое впечатляющее, незабываемое событие моего послевоенного детства, и этим я всецело обязан замечательному человеку и известному ученому Льву Николаевичу Соловьеву.


Леонид ДЖАХАЯ

 
ПОД СОЛНЦЕМ – ГРУЗИЯ МОЯ

https://lh3.googleusercontent.com/DEstXQqU_dHKRWfC_400mIBNSOYRB3zKpG-r_qkS7KTyZ3PtvjR94a0_qmEqd-Q_WwBG0gl9mIoBc4pIE3cpZLmMCVNsIr2RqnmFL60IkMySOZ6j8Hj87w35MzrH1lY11SgbNNHcb4_buejf4VR2Beaav8kyOfc4gJbA_bB_TevMVCs9j3MKMwq_ngq089fS0TEcTNOSNBvSDjE0-4-_A0bAQ1a2wd4pjVFpUyFBzGGVcJ_WERxqbDksZekAP7xtF2LIo8EZfp52ciTkvaQ3n6jg6Qnupst7N0lD50FVscUGpQB8WRc_4uonV14ItFhtJhEaxH0y9B1dqrvKYaDwY-vxh5wV0swCGYvyhnNefi4RgcdyxPr-h0D-Y6WXX28stWM6foHMLJiR_ykFEqIfbElVj168gkgsr_tooOJdXwu1KnAgYoJr4fjTYA6ZjYWYAtsXf0GL5M5u-MHI1x07jaSnOjR3YHbUC9G1Tjp18XNfblSdkdV79CQp8VBKiIiVZQ6SqWiHoKCnEWxj3W3h07aw_MIvS7Sx9Mo04NCVzB9rAcg-HfUQkrjaPautdYAgAMlmPeZ6WmIoFiynYAZA7Gvw7ylVChc=s125-no

ХАШИ, ХИНКАЛИ, ХОР

Следом за нами должны были прилететь в Тбилиси наши фрунзенские друзья Алексей и Кира Агибаловы. Алексей, талантливый гитарист, выпускник института имени Гнесиных, одним из немногих в тогдашнем Союзе хранил (и хранит по сию пору) верность любимому, незаслуженно забытому инструменту – русской семиструнной гитаре. Выступления по радио и телевидению, на сцене местной филармонии, сочинение пьес для гитары он совмещал (как делает это и сейчас) с работой ювелира и чеканщика, его изумительной красоты изделия из серебра и полудрагоценных камней неплохо раскупались, это давало семье серьезный приварок, ведь прокормиться одной лишь музыкой трудно, если ты не Кристофер Паркенинг или Джон Маклафлин, да и те всю жизнь играют на шести струнах, высокомерно не считая семиструнников своими конкурентами. Кстати, от Агибалова я впервые услыхал имя Кобы Гурули, великого мастера грузинской чеканки. Леша мечтал, что когда-нибудь они с Кирой, которая также увлекалась чеканкой, прилетят в Грузию и, если повезет, побывают у Гурули в мастерской. Осенью 1983-го их мечта осуществилась.
Ко времени их появления в Тбилиси мы с Заремой уже несколько дней гостили у Шота и Лили в их крошечной квартирке на улице Гутанской, где и без нас двоих было не разгуляться. На мою просьбу – подыскать для Алексея и Киры, которые прилетают послезавтра, недорогую гостиницу, – Шота сказал, как отрезал: «Друзья моих друзей не будут жить в гостинице! Все здесь поместимся, не переживай». И запретил впредь возвращаться к этой теме...
Агибаловы прилетели. Не хотелось бы в стомиллионный раз повторять избитую фразу, но куда денешься, если в тесноте, но не в обиде – именно то состояние, в котором мы жили до самого возвращения домой. Конечно же, Леша и Кира побывали в мастерской Кобы Гурули, вернулись от него (снова скажу банальность!) счастливые и довольные. Но то, ради чего я вспомнил это наше совместное гостевание, случилось на следующее утро, сразу после их прилета в Тбилиси.
Накануне вечером, когда наша компания, еще больше выросшая, сидела за накрытым столом, Алексей признался, что обожает грузинское хоровое пение, слышал его в записях, но никогда – вживую. На что зашедший познакомиться с гостями хозяйский сосед Кукури сказал: «Не проблема. Завтра в 6 утра я за вами заеду, сначала отвезу кушать хаши, потом – мужской хор слушать». Хаши, для непосвященных, – суп из говяжьих или бараньих ног, с большим количеством перца и чеснока. Грузины называют его незаменимым средством от утреннего похмелья, если с вечера было выпито слишком много чачи, и я вынужден этому верить, хотя сам за все поездки в Грузию ни разу не встретил пьяного грузина, да еще страдающего похмельем. Пьяного русского – да, встречал, это был солдат местного гарнизона советской армии, перебравший в увольнении. Виноградное вино и чача из виноградных выжимок, если их употреблять с умом, то есть с хорошей едой, под красивые тосты, как принято в Грузии, - никогда не дадут эффекта русской бормотухи, водки или самогона, когда не то что есть – жить не хочется. Так что хаши – всего лишь дань традиции, но дань вкусная и питательная сама по себе, независимо от количества выпитого. Поедание хаши, просвещал нас Кукури, – обряд сродни религиозному, исполнять его полагается рано-рано утром. Оказалось, так считает не только он, но и все мужское население Тбилиси, ибо мы, объездив полгорода и посетив едва ли не дюжину заведений, где готовят хаши, всякий раз попадали к пустому котлу. Наше хаши съели раньше нас!
Агибалов этим не огорчался. Его питейная норма – две-три рюмки водки или коньяка по большим праздникам, ужасное слово «похмелье» ему знакомо разве что понаслышке, для него весь смысл поездки заключался в трех словах: грузинский мужской хор. «Не волнуйся, дорогой, – успокаивал его Кукури, – обязательно хор услышим».
Заведение, к которому мы подъехали около 9 утра, называлось «Хинкальная», едоков там было полно, но свободный столик для нас отыскался. Ласковым словом «столик» я назвал большой круглый стол, за которым могли бы усесться человек двенадцать, а нас было всего четверо. Кукури прищелкнул пальцами, что-то прокричал в пространство у себя за спиной, и перед нами, словно по волшебству, появилось круглое медное блюдо с горой дымящихся хинкали.
– Ого, как много! – поразился Агибалов. – Кто это все будет есть?
– Запомни, дорогой, – назидательно поднял палец Кукури, – хинкали никогда не бывает много, всегда бывает только мало.
– Позвольте, а как же хор? – не переставал волноваться Агибалов. – Мы не успеем услышать хор!
– Не беспокойся, все успеем, – урезонил его Кукури. – Оглянись, посмотри вокруг. Видишь? Эти люди – хор. Еще немного, и они петь будут. Но сначала вот что сделаем...
Куда-то отлучившись, он вернулся и поставил на стол стеклянный сосуд литра на полтора, полный чачи. Принес стаканы, разлил напиток и предложил выпить «за то, чтобы нашим друзьям из солнечной Киргизии понравилось у нас в солнечной Грузии». Леша смотрел на меня умоляюще: какая может быть пьянка, тем более ранним утром, скажи им, Валера!..
Но что я мог сказать, кроме как опорожнить стакан и тем самым поддержать красивый грузинский тост? Агибалов покорно моему примеру последовал – раз, другой... На третий его не хватило. Блюдо с хинкали опустело в полчаса, появилось еще одно, с горой поменьше. Пир продолжался.
Знает даже ребенок: если за столом соберутся трое грузин – следует набраться терпения и ждать, пока они запоют, красиво и слаженно. А тут, в хинкальной, собрались не трое, а все тридцать доморощенных мастеров знаменитого грузинского многоголосия. То и дело люди за одним из столов начинали петь – правда, не хором, а дуэтом или трио, но это уже не имело значения: мой друг Агибалов слушал, вмиг протрезвев, забыв про все съеденное и выпитое.         

ВСЕ ВЫШЛО,
КАК ХОТЕЛ ВАХТАНГ
Собираюсь в очередную поездку к моим грузинам. Звонит домашний телефон. На другом конце провода – главный редактор журнала «Русский язык в киргизской школе» Лев Аврумович Шейман, выдающийся литературовед, пушкинист, педагог, автор учебников и методики преподавания русской литературы, эти пособия  высоко ценили не только учителя-русисты в местных школах, но и преподаватели, работавшие с иностранными студентами. Умница, интеллектуал и просто изумительный, светлый человек, которого любили все, кто знал его лично и даже заочно. Увы, мне приходится говорить о нем в прошедшем времени: тому уж больше десяти лет как Лев Аврумович в лучшем из миров, пусть будет вечная ему память.    
– Валерий, – слышу в телефонной трубке голос, мягкий и деликатный, как его обладатель, – у меня к вам огромная просьба. От наших общих знакомых я узнал, что вы на днях летите в Тбилиси. Не возьметесь ли передать от меня моему тбилисскому коллеге Александру Немсадзе из Института педагогических наук привет и два свежих номера нашего журнала впридачу? Разумеется, если это вас не затруднит...      
Чтобы меня затруднила просьба человека, к которому я относился с обожанием?! Да кто ж я буду после этого?   
Александр Александрович Немсадзе, получив из моих рук пакет, вынул оттуда журналы, один – бегло пролистал, потом что-то начеркал в блокноте, вырвал листок, протянул мне:       
– Здесь мой домашний адрес. Обычно мы с женой после 6 часов вечера дома. Будем рады вас принять у себя.
На мое робкое бормотание «не стоит вам беспокоиться, я всего лишь выполнил просьбу Льва Аврумовича», хозяин кабинета встал, упершись кулаками в стол, и произнес негромко, но внятно:
– Молодой человек, если вы отказываетесь побывать за столом в моем доме, я не желаю вас больше знать.     
Тот самый случай, когда угроза действует сильнее любых уговоров. Пришлось дать слово, что обязательно приду.
Дня через два, пешком спустившись с горы Мтацминда в город, я обнаружил, что нахожусь в двух шагах от дома, в который был столь решительно приглашен. Глянул на часы – половина седьмого. Подходящее время для визита. Вхожу в подъезд, поднимаюсь на третий этаж, звоню в квартиру, номер которой записан в листке из блокнота. Ответа нет. Звоню еще раз, и еще – результат тот же. Стою на площадке, дожидаюсь хозяев. По лестнице поднимается мужчина в хорошем теле, на ходу вынимает из кармана ключи. Кожей ощущаю неудобство своего стояния: вон как внимательно он смотрит на меня, еще подумает, что я жулик.    
– Не подскажете ли, – обращаюсь к мужчине, уже собравшемуся открывать дверь квартиры напротив, – когда ваши соседи Немсадзе возвращаются домой?
– Когда они возвращаются, я не знаю, – мужчина грузно развернулся в мою сторону, – но вам здесь стоять не разрешаю. Пр-р-рашу!
С этими словами он рукой указал мне путь... нет, не вниз по лестнице, а к двери, которую уже успел открыть ключом. А чтобы я не сомневался в серьезности его намерений, мощной ладонью поддел меня за поясницу и, словно оловянного солдатика, буквально вставил в прихожую. И крикнул вглубь своего жилья, откуда несло ароматами ни с чем не сравнимой грузинской кухни:       
– Манана, ужин готов? У нас сегодня гость!
Манана – красавица, но комплекцией явно не спортсменка, вышла в прихожую, на ходу вытирая руки полотенцем.
– Ты разве забыл, Вахтанг, что в это время ужин у меня всегда готов? Уже на стол накрываю. Проходите, уважаемый гость, чувствуйте себя, как дома.
– Да мне бы Немсадзе дождаться, – слабо сопротивляюсь я гостеприимству хозяев, – он вот-вот появится, и что мы ему скажем?
– Скажем, чтобы вовремя домой приходил, – хохотал Вахтанг. – Будет знать, как задерживаться на работе. Не беспокойся, дорогой, я услышу, когда он придет, и приведу сюда.    
Получилось по слову Вахтанга: мы уже успели «принять по первой», когда он, услыхав шум на лестничной площадке, покинул меня «на минуточку», а вернулся, подталкивая перед собой, будто простого инженера, профессора, кандидата педагогических наук Александра Александровича Немсадзе. Тот, весь – смущение, стал оправдываться:
– Простите, неудобно получилось! Мы с Бертой всегда к этому времени возвращаемся, а сегодня, как назло... Еще раз прошу меня простить. Ну, а теперь, пожалуйста, к нам...     
Вахтанг, настоящий хозяин положения, заявил решительно:
– Э, нет, Саша, дорогой, ты меня плохо знаешь, если думаешь, что я позволю вот так запросто увести гостя из моего дома. Мы сначала выпьем и съедим все, что на этом столе, потом пойдем к тебе. Вот тебе стул, генацвале, садись. Держи стакан...  
И снова вышло, как хотел Вахтанг.
Домой к друзьям в Авлабаре меня доставили на такси. Остального не помню, хоть убейте...

ШОТА МЕЛЕНТЬЕВИЧ,
НЕ НАШ ЧЕЛОВЕК
На этом снимке, сделанном в мае 1984 года перед нашим домом во Фрунзе по улице Камской, 2, мы только что прибыли из аэропорта - встречали будущую студентку Киргизского пединститута русского языка и литературы Хатуну Гогуадзе и ее родителей.
Очкарик, единственный на всю компанию, – я; юная красавица, что скромно выглядывает из-за моего плеча, – Хатуна, чуть левее – Кира Агибалова и ее сын Гриша, справа от меня – Лили и Зарема; оставшиеся двое мужчин – полные тезки. Крайний справа, среднего роста и скромного вида – муж Лили, отец Хатуны и мой друг Шота Сергеевич Гогуадзе. Высокий, статный, в модной рубашке с галстуком, с сумкой через плечо – Шота Мелентьевич Гогуадзе, мой армейский сослуживец, которого я когда-то безуспешно искал. Если не считать трех лет службы в армии, он никуда надолго не выезжал из своего родного, хоть и не столь знаменитого, как Тбилиси, города Махарадзе. Как отыскался? Его тбилисский приятель переслал ему газету с моей зарисовкой, сопроводив вопросом: «Читай, тут случайно не про тебя написано?» Он прочитал и понял, что «случайно» про него. Приехал в Тбилиси, пришел по адресу, указанному в зарисовке, постучал в квартиру своего тезки и однофамильца, и когда тот открыл дверь, сказал:
– Гамарджоба! Я – Шота Гогуадзе.
– Гагимарджос, – было сказано ему в ответ. – Я тоже Шота Гогуадзе.
Узнав, что тбилисский Шота, его жена и дочь собрались лететь к нам в Киргизию, Шота махарадзевский сказал, что полетит с ними. Авиабилет в оба конца достался ему даром: каким-то хитрым способом он оформил командировку от городского Дворца культуры, где работал кем-то вроде худрука. Наша встреча, первая за двадцать лет после дембеля, оказалась последней. Взяв с меня слово, что в очередной визит в Грузию я приеду к нему в Махарадзе, он улетел вместе с Шота и Лили, оставившими Хатуну на нашем попечении, по прилете несколько дней гостил у них, успев за это время совершить поступок, недостойный грузина. Узнал я об этом осенью того же 1984 года, когда прилетел в Тбилиси на праздник Тбилисоба. Привык во все прежние приезды видеть на стене в гостиной старинный грузинский меч, доставшийся семье Гогуадзе от прадеда, а тут смотрю – пустая стена. Спросил у Лили – куда делся меч, она отвернулась и заплакала. Потом все же, взяв с меня слово, что я не выдам ее мужу, рассказала.
– Мы из аэропорта вошли в дом. Мелентьевич, как только увидел меч, стал просить моего Шота: «Подари! Я собираю старинное оружие, а такого экземпляра в моей коллекции нету...» Мой Шота говорит: «Возьми все, что тебе понравится в доме, а меч отдать не могу, он не только мой, принадлежит семье, просто у меня хранится». Тот не отстает: подари, и все! То же самое на второй день. На третий, когда я ушла на базар купить мясо и зелень на обед, мужчины остались дома, сидели, пили вино, Мелентьевич продолжал уговаривать моего Шота, и тот не выдержал: «Бери и уходи, пока Лили не вернулась». Он так и сделал. Потому что знал: я его не выпущу с мечом.     
Дослушав рассказ Лили, я ушел в комнату, взял чистый лист бумаги и написал: «Дорогой Шота, гамарджоба! Я приехал в Грузию, как и собирался. Очень хочу побывать у тебя в гостях. Но сначала приезжай ты и захвати с собой меч, который выпросил у моего друга. Мне трудно поверить, что ты забыл, какое место занимает такая реликвия в грузинском доме. Жду тебя с мечом. Потом вместе поедем к тебе в Махарадзе».  
Грузия – маленькая страна, письма здесь доходят быстро. Уже на четвертый день почта доставила письмо из Махарадзе: «Не думал, что вы с Шота Сергеевичем такие жмоты. Да у меня полный дом таких железок, могу вам привезти штук пять...»
Тут же пишу ответ: «Дорогой, не надо пять мечей, привези один – тот, который забрал».
На сей раз Шота Мелентьевич Гогуадзе промолчал. И я вычеркнул его из числа своих знакомых. Но не вычеркнул чувство собственной вины за происшедшее. Потому что не будь той давней истории с поисками армейского приятеля, не появись я в октябре 1966 года в квартире на Орджоникидзе, 77 – век бы не знал тбилисский Гогуадзе своего тезку из Махарадзе, и меч, оставшийся от прадеда, не пополнил бы чужую коллекцию «железок»...   
...Хатуна экзамены в институт успешно сдала, была зачислена, все годы учебы жила в нашей семье, став нам с женой нареченной дочкой, а нашим детям Марине и Саше – названной сестрой. За полгода до защиты диплома мы помогли ей перевестись в такого же профиля грузинский вуз, чтоб не попасть на «отработку» в какой-нибудь горный киргизский аил. Диплом она защищала у себя дома, в Тбилиси.       
На этой фотографии октября 1984 года – мой добровольный гид и постоянный спутник в дни праздника всех грузин Тбилисоба, писатель и публицист Теймураз Мамаладзе (Степанов). Нет нужды перечислять регалии этого человека, хорошо известного всей Грузии, замечу лишь, что мы познакомились, когда он был директором Грузинформ, а я работал в Киргизском телеграфном агентстве. В следующем году, когда Э.А. Шеварднадзе возглавил союзное министерство иностранных дел, Мамаладзе стал его помощником и в этом качестве посетил десятки стран, участвуя в дипломатических переговорах на высшем уровне. При своей колоссальной занятости он выкраивал время, чтобы ответить на мое письмо и телефонный звонок. В июне 1992 года мы с женой приехали в Москву, откуда из Шереметьево-2 должны были улетать в эмиграцию, я ему позвонил, сказал, что хочу проститься, а он предложил подъехать к нему на Смоленскую площадь. В вестибюле МИД мы пожали друг руку руки – оказалось, в последний раз: через семь лет Теймураз Георгиевич скончался от тяжелой болезни.
В октябре 1991-го я в последний раз приехал в Тбилиси – попрощаться с семьей Гогуадзе перед эмиграцией в Штаты. Мы сидели за столом в их новой квартире, куда они переехали, поменяв старый район Авлабар на новый микрорайон Варкетили-2, и отмечали две даты: день рождения моей «грузинской дочки» Хатуны и 25-ю годовщину случайной путаницы, с которой началась наша дружба, переросшая в братство. Грустили о предстоящей разлуке, обещали, что непременно свидимся, хотя и понимали, что это будет непросто из-за огромных расстояний, возраста, будущих болезней и Бог ведает каких еще причин. Но исправно с тех пор писали друг другу письма, слали фотографии, звонили по телефону.       
В 2009 году Шота тяжело заболел и умер. Думаю, это был единственный раз, когда он, с его большим добрым сердцем, готовым открыться каждому, кто в этом нуждался, огорчил свою жену Лили, дочерей Хатуну, Лелу и Майю, многочисленных друзей. В этом дружеском ряду и мне нашлось место. У меня дома на видном месте стоят деревянные кубки, выточенные его талантливой рукой. Шота был искусным резчиком по дереву, он реставрировал старинную мебель, мог по заказу новую мебель изготовить, люди к нему в очередь записывались за полгода...   
Электронные письма и звонки по телефону соединяли грузинский Тбилиси поначалу с американским Нью-Йорком, позже – с городом Уоллд Лейк в штате Мичиган, несколько лет назад к этим проверенным средствам связи добавился Skype. Хатуна и ее муж Давид (Сулико) Мчедлишвили вырастили двух замечательных детей – Георгия и Марию, пару лет назад стали бабушкой и дедушкой: Георгий и его жена Нино подарили родителям красавицу-внучку Софию, Софико. Мария замуж не торопится, бережет свою свободу.


Валерий САНДЛЕР

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 4 из 13
Воскресенье, 18. Ноября 2018