click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Гнев всегда имеет причину. Как правило, она ложная. Аристотель
Легендарный

«ТОВАРИЩЕСТВО НОВОЙ ДРАМЫ» В ТИФЛИСЕ

https://lh4.googleusercontent.com/-RvvwNzwmAkE/VEo_6mpR66I/AAAAAAAAFBA/XVXfkppmI-E/w125-h113-no/g.jpg

К  170-летию русского театра в Грузии

В этом году исполнилось 140 лет со дня рождения выдающегося режиссера Всеволода Эмильевича Мейерхольда. Это имя дорого деятелям театра во всем мире и, конечно, Грузия – не исключение. Ведь он внес серьезную лепту в историю русского театра в нашей стране, способствовал формированию вкусов тифлисской публики. Не говоря уже о вкладе в развитие искусства мировой сцены.
Всеволод Эмильевич работал в Тифлисе в период с 1904 по 1906 годы, когда здесь проходили сезоны «Товарищества новой драмы» - труппы Мейерхольда.
Создание «Товарищества новой драмы» в 1902 году стало результатом непримиримых противоречий между Всеволодом Мейерхольдом и Константином Станиславским. Мейерхольд собрал труппу из актеров-единомышленников, бывших студийцев МХТ, и уехал с ними в Херсон. Это положило начало его провинциальным сезонам…   
Спустя  три с половиной года,  26 сентября  1904-го  «Товарищество новой драмы» начинает работать в Тифлисе на сцене «Артистического общества» (ныне театр имени Ш.Руставели). Это произошло через два с лишним месяца после смерти Антона Павловича Чехова, - и сам Мейерхольд, и все участники труппы восприняли это как большую трагедию.
«Мейерхольд, искренне  называвший Чехова «своим богом», пользовался большим расположением великого писателя; во многих письмах Чехова выражена его забота о Мейерхольде. Известно, в частности, что Чехов старался помочь труппе Мейерхольда выбраться из маленького Херсона в более крупный театральный город. Отнюдь не исключено, что хлопоты и рекомендации Чехова помогли «Товариществу новой драмы» получить в свое распоряжение на сезон 1904-1906 гг. здание «Артистического общества» в Тифлисе»… Во всяком случае, более чем понятно, почему «Товарищество новой драмы» решило первым спектаклем в Тифлисе показать «Три сестры». Тем самым «Товарищество», во-первых, отдавало дань любви и преклонения памяти недавно умершего А.П. Чехова и, во-вторых, ясно и недвусмысленно заявляло о своем намерении развивать сценические принципы, которые провозгласил и утвердил Московский Художественный театр», - пишет в своей диссертации «Товарищество новой драмы» Всеволода Эмильевича Мейерхольда в Тифлисе в 1904-1906 гг.» театровед  Иамзе Тухарели.     
До спектаклей «Товарищества новой драмы» тифлисская  публика не имела представления о режиссерском театре, о воле режиссера-постановщика, определяющего единую творческую цель, создающего на сцене актерский ансамбль, объединенный общей идеей. Впечатление от первого спектакля, показанного в Тифлисе, выразил  рецензент на страницах газеты «Кавказ» от 28 сентября 1904 года:
«Составить себе хотя бы приблизительное понятие о труппе по первому спектаклю, конечно, невозможно, тем более о такой труппе, где совершенно отсутствуют установленные репутации, где не имеется налицо выдвигаемых вперед единиц, а есть только выставляемая как основной принцип некая художественная совокупность. А такой именно труппой, по-видимому, желает быть открывшее свои спектакли в театре «Артистического общества» в воскресенье, 26 сентября, «Товарищество новой драмы» под управлением г.Мейерхольда.
Бывший артист Московского Художественного театра г.Мейерхольд задался целью проложить путь в провинции новаторским задачам этого театра во всей их неприкосновенности, вплоть до мелких причуд, вроде раздвижного занавеса и ударов гонга, при которых он раздвигается. Насколько сложно это предприятие и насколько выполнение его должно коренным образом изменить установившийся в провинции взгляд на театр, в частности на драму, можно выяснить в двух словах. Откинув в сторону занавесы, гонги и т.п., достаточно указать на то, что до сих пор мы шли в театр смотреть главным образом актеров, а теперь нас приглашают смотреть,  прежде всего,  пьесу, т.е. теперь на первый план выдвигается не индивидуальность непосредственного творчества, а совокупность художественного восприятия. Актер является только необходимой спицей в управляемой режиссером авторской колеснице, а не восседающим на ней триумфатором.
Прежде и в программах обыкновенно писалось так: «для первого выхода гг. таких-то пойдет пьеса такая-то», теперь же это следует перефразировать так: «пойдет такая-то пьеса с потребными для нее артистами».
И вот по первому спектаклю можно только судить о том, имеет ли труппа право и основание вообще выставлять своим девизом определенный художественный принцип или не имеет. И по отношению к труппе г.Мейерхольда следует, не задумываясь, ответить на этот вопрос утвердительно. Если и впредь спектакли будут обставляться так же добросовестно, то в лице антрепризы г.Мейерхольда Тифлис сделал крупное и весьма интересное художественное приобретение. Чеховские «Три сестры» в отчетном спектакле были исполнены так, как они еще ни разу не исполнялись у нас; в исполнении именно преобладало чеховское настроение, которое не в силах были нарушить даже неуместные вспышки нашей воскресной публики. Получилось нечто цельное, законченное, отделанное, за исключением некоторых надоедливых деталей, которыми чересчур щегольнула режиссерская изобретательность. Впрочем, в последнем, кажется, не так повинен г.Мейерхольд, как воспринятые им традиции Московского Художественного театра, и спорить в этом отношении скорее придется не с ним, а с его законодателем г.Станиславским, что в последующих отзывах я, при случае, не премину сделать.
Пока скажу только, что раздвижной занавес, судя по первому впечатлению, менее способствует настроению, чем обыкновенный. Недаром авторы часто прибегают к таким ремаркам: «занавес тихо опускается», «занавес быстро падает», «занавес опускается сначала медленно, а потом быстрее и быстрее» и т.д. Всех этих эффектов при раздвижном занавесе достигнуть нельзя: задвигается он неизменно на один и тот же лад, цепляясь за поставленную по новым правилам на авансцене у предполагаемой стены мебель и издавая неприятный шорох. Против сигнальных звуков гонга я ничего не могу возразить: это приятно для уха, серьезно и помогает сосредоточиться; только сигнальный гонг должен быть один, а гонг, изображающий, например, набат в третьем действии, - другой, иначе получается такое впечатление, точно Чехов каждый акт начинает колокольным звоном. Из исполнителей в общем стройном ансамбле пока можно выделить г-жу Мунт и г-жу Весновскую, очень интересно передавшую роль Маши, в особенности  мимическую сцену в 3-м и сцену прощания в 4-м акте. Г.Мейерхольд (барон Тузенбах) просто и тонко провел финальную сцену с Ириной. В роли Кулыгина г.Шатерников слегка переигрывал, а у г.Снигирева (доктор Чебутыкин) не было задушевности и теплоты. Очень понравилась мне г-жа Заварзина (Наташа) в первом действии и совсем не понравилась в остальных, где она была чересчур изящна и неожиданно криклива. Г.Щепановский, для чего-то слишком демонстративно завившийся, по тону и наружности мало походил на человека изысканного по натуре, но забитого житейскими дрязгами, каким у Чехова выведен подполковник Вершинин. Но все сказанное пока только первое впечатление, а не сложившееся мнение об артистах. В общем, все они имели у многочисленной публики вполне заслуженный успех и вселили надежду на интересный сезон. Нельзя пожаловаться также и на замену военного оркестра в антрактах струнным».
Оставаясь верным Чехову, Всеволод Мейерхольд менее чем за четыре месяца поставил практически все крупные пьесы Антона Павловича, демонстрируя  приверженность не только к его драматургии, но и к стилистике МХТ. Это тем удивительнее, что Всеволод Мейерхольд  стремился отмежеваться от копирования репертуара Художественного театра и его эстетических принципов.
«Хотя тифлисские критики нередко упрекали «Товарищество» «в грубом, топорном реализме», в «надоедливости деталей», указывали на «рабскую подражательность» Художественному театру, все же самым большим успехом в Тифлисе пользовались чеховские пьесы и «Смерть Иоанна Грозного», поставленная  по мизансценам спектакля  МХТ»,  - пишет К.Рудницкий в монографии «Мейерхольд» (1981, стр. 75).
В роли Иоанна Грозного с большим успехом выступал Мейерхольд.
«Когда я вчера смотрел «Смерть Иоанна Грозного», мне в продолжение всего спектакля казалось, что где-то там, за сценой, явственно-внятно, как далекий гром, гудит и волнуется на площади море голов, слышатся грозные окрики лютых «приставов», бряцают алебарды, да время от времени доносится суховатый, тяжелый удар топора…
А когда открывались маленькие двери, ведущие в опочивальню царя, казалось, что вместе с их скрипом в комнату врывался странный, вздрагивающий стон пытаемых в «застенке»...  И на этом тревожном и кровавом фоне, в этом воздухе, напоенном то мрачным молчанием, то воплями и криками приговоренных к казни, то гулом голосов взволнованных бояр, - вдруг, как ужасный призрак, вырастала фигура грозного царя…
Худой, высокий, и с лицом аскета, с глазами, горящими злобой и подозрением, и застывшей злой и искривленной улыбкой на тонких и бледных губах – этот призрак был действительно страшен. В его изможденном, разъеденном болезнью теле неврастеника, казалось, воплотились все злодейства, которые способен изобрести человеческий ум…
Он привык к злодействам. В них он находил успокоение своей болезненной подозрительности… В эту страшную, кровавую эпоху, в это время яркого, безудержного разгара народных страстей, в эти тревожные дни военных неудач и опасностей он, то сильный, хитрый и жестокий властитель, то слабый, жалкий, страдающий больной старик, терзаемый раскаянием,  –  величественно умирал, как умирает красное, точно напоенное кровью, солнце… И на закате своей жизни он бросал вокруг себя последние багряно-кровавые лучи… Один за другим гибли на плахе верные слуги государства, им на смену приходили хитрые, коварные царедворцы, и тяжелые, гнетущие сумерки нависали над Россией… В этих сумерках, как гигантская, страшная тень, вырисовывалась мрачная фигура Иоанна…», - так красочно описывает рецензент свое впечатление от работы Всеволода Мейерхольда (де-Линь,  «Смерть Иоанна Грозного», «Юг», 1902, 6 декабря).
Перенося на  тифлисскую сцену  московские спектакли,  режиссер, тем не менее,  пытается искать  другие пути, предлагает зрителям новую драматургию,  новый сценический язык. «В тифлисском  репертуаре «Товарищества новой драмы» отчетливо прослеживается и некая особая, оригинальная линия движения, ведущая от таких родных для МХТ драматургов, как Гауптман, Ибсен, к писателям более радикальным в своих модернистских исканиях – к А.Стриндбергу, Ф.Ведекинду, наконец,  С.Пшибышевскому, две пьесы которого – «Снег» и «Золотое руно» дали Мейерхольду возможность и повод заново подойти к сложной проблеме формы символистского спектакля», - размышляет И.Тухарели в своей диссертации.
Режиссер стремился к искусству больших обощений, не принимая чрезмерный натурализм, излишнюю детализацию спектаклей МХТ. По признанию Мейерхольда, именно из этого неприятия родился его символизм – к  примеру,  спектакль «Снег» С.Пшибышевского, холодно принятый тифлисской публикой.  
«В Тифлисе он попытался весь спектакль провести в полумраке, дабы окутать персонажей атмосферой таинственности. Публика, однако, откровенно скучала и томилась в «египетской тьме». Когда спектакль кончился, часть зрителей осталась на своих местах, наивно полагая, что самое интересное впереди. Капельдинеры ходили между рядами партера и «клялись, что больше уж ничего не будет». Тогда возмущенные зрители начали шикать, свистеть, хохотать, кричать:  «Долой сверхдраму! Долой Пшибышевского!» Другие яростно вызывали Мейерхольда, но он благоразумно не вышел. Провал был отнесен на счет «крикливой южной публики», - рассказывает  К.Рудницкий.      
Невероятно, но факт: Мейерхольд был  вынужден нести на своих плечах тройной груз: антрепренера, режиссера и актера и соответственно пожинал плоды успеха в тройном размере (при условии успеха, конечно!). В  одной из рецензий указано, что после окончания представления публика вызывала  его – явление, незнакомое на провинциальной сцене.
Поражает работоспособность Мейерхольда. Некто Н.М. в статье «Послесезонные выводы и заключения», опубликованной в газете «Кавказ» от 2 марта 1905 года, анализирует итоги театрального сезона:
«За целый сезон г.Мейерхольдом поставлено было всего 72 пьесы. Если исключить из этого числа 12 одноактных, шедших для начала или для окончания спектакля (причем четыре из них принадлежали перу Шницлера, две – Чехова, а остальные шесть – разных авторов), то получится солидная цифра в шесть десятков капитальных пьес. Сколько же из них было русских и сколько переводных?.. Оказывается, что русских поставлено только двадцать пять, переводных же тридцать пять.
Кроме «Горя от ума», «Женитьбы», «Плодов просвещения» шли все пять пьес Чехова, все три пьесы Горького, две части из трилогии графа А.Толстого и всего лишь две пьесы Островского; в числе десяти остальных авторов Потапенко, Найденов и Трахтенберг фигурировали каждый двумя пьесами.
Из тридцати пяти переводных пьес двадцать приходятся на долю немецких авторов, шесть – французских, четыре – Ибсена, две – Шекспира, две – Пшибышевского и одна – переделка «Хижины дяди Тома», которую я затрудняюсь отнести к национальности ее автора. Из двадцати пьес немецких авторов на долю Гауптмана приходится восемь и на Зудермана   –  пять пьес. В первый раз в Тифлисе шли семнадцать пьес, из них только семь принадлежали русским авторам.
Сопоставляя эти цифры, приходится констатировать тот факт, что исключительным предпочтением пользовался Гауптман, после него, наравне, идут Чехов и Зудерман, за ними – Ибсен, потом Горький, потом, в одной компании, Шекспир, Пшибышевский, А.Толстой, Островский, Потапенко, Найденов и Трахтенберг, за ними Гоголь, Л.Толстой, Грибоедов и остальные. Выделив Грибоедова, славного своей единственной бессмертной комедией, и Гоголя с двумя Толстыми, обойденных всего одной пьесой, нельзя все-таки не признать, что репертуар составлялся крайне односторонне и что авторам чуждого нам, хотя и модного ныне за границей направления отдавалось слишком явное и обидное предпочтение».
Стоит остановиться на спектакле «Горе от ума». Пьеса впервые была поставлена  на тифлисской  сцене 8 октября 1846 года. Свою дань Грибоедову отдал и Мейерхольд, однако постановка оказалась неудачной. Мейерхольд сыграл Чацкого. Ему сопутствовал триумф – «во-первых, в знак уважения тифлисской театральной аудитории к любимому писателю и, во-вторых, в честь Мейерхольда, избравшего эту пьесу для своего «гала-спектакля».
Рецензент газеты «Кавказ» писал, что спектакль «носил характер сплошной овации по адресу бенефицианта... сыпали разноцветные бумажки, бросались цветы, венки,  были и подарки, а уж крикам и вызовам не было конца» («Кавказ», 19 февраля 1905 г.).  Успешным был и его выход в роли Барона в спектакле «На дне» Горького. Газета «Новое обозрение» (1904, № 9)  отмечала: «Популярная пьеса М.Горького «На дне» нашла в труппе Мейерхольда хороших исполнителей: В.Мейерхольд – прекрасный Барон, на нем барство оставило действительно следы, как оставляет оспа рябины».  
Совсем иначе оценила критика роль Шейлока, сыгранную Мейерхольдом в спектакле «Венецианский купец» Шекспира. Как отмечали газеты, «в мейерхольдовском Шейлоке – к немалому изумлению публики – неожиданно проглянули черты его собственного Иоанна Грозного. Понятно,что в роли Шейлока такие реминисценции оказались  совсем не кстати. Стараясь понять странное сходство Шейлока с Грозным, обозреватели усматривали его причину, прежде всего, в  чрезмерной усталости и переутомлении Мейерхольда».  
Среди других спектаклей, показанных в Тифлисе «Товариществом новой драмы», были «Шлюк и Яу» Гауптмана, «Отец» Стриндберга, «Дачники» Горького, «Веселые расплюевские дни» («Смерть Тарелкина») Сухово-Кобылина. По мнению К.Рудницкого, репертуар Товарищества строился по тем временам очень смело. Труппа Мейерхольда приковывала  к себе большое внимание,  слухи о ее  успехах  долетали до обеих столиц. Но главные  революционные театральные деяния  режиссера-новатора  были еще впереди.

Инна БЕЗИРГАНОВА

 
«Поют и будут петь»

https://lh5.googleusercontent.com/-gP8jeFPkyVc/U7Zn13GtEzI/AAAAAAAAEik/anzZhd2w0bk/s125-no/j.jpg

К 90-летию со дня рождения Константина Певзнера

Так, двадцать лет назад определил судьбу песенного творчества композитора Константина Певзнера его друг известный грузинский режиссер Гига Лордкипанидзе.
Этих двух талантливых людей связывала многолетняя творческая и человеческая дружба, начавшаяся с тех пор, как в 1956 году Константин Певзнер начал создавать Государственный эстрадный оркестр «Реро». Театральный режиссер и музыкант, создатель оркестра прекрасно дополняли друг друга, т.к. Певзнер, по словам его соратника, удивительно точно чувствовал как музыкальную, так и театральную драматургию. Он выстраивал концерт, как единый сплав музыки, пластики, юмора. 20 лет прошло с тех юбилейных дней, когда тбилисская музыкальная общественность торжественно отмечала 70-летие замечательного музыканта, композитора, создателя и руководителя популярнейшего в те годы оркестра. Юбиляра не было уже в живых. Юбилей справляли в большом зале филармонии. Никогда не забыть мне эту атмосферу тепла и любви царившую в зале. Видные музыкальные деятели, друзья и просто благодарные слушатели не могли удержать эмоций. У многих в тот вечер блестели глаза от слез. Это и понятно. Авторские песни Котика Певзнера, а также песни таких любимых в народе композиторов как Резо Лагидзе, Арчила Кереселидзе, Шота Милорава, Гоги Цабадзе, Бидзины Квернадзе, исполняемые оркестром «Реро», не могли оставить равнодушными никого, ни своих, ни иностранных слушателей. Мелодичность грузинских эстрадных песен, их лиризм и задушевность действовали одинаково на всех. Если кто и не понимал языка исполняемой песни, ясно было одно: это – Грузия, это – Тбилиси.
Годы проходят. Меняются вкусы и мода. Электронная музыка постепенно стала оттеснять оркестры и милые сердцу моего поколения лирические песни прошлого века.
И так отрадно, когда вдруг с эстрады, или в телепередаче услышишь незабываемые мелодии. Да, действительно поют и наверное долго еще будут петь песни Котика Певзнера. Песни остаются в видеозаписях, на дисках... Но как сохранить образ человека с его неповторимым складом ума, с его артистичностью, обаянием и искрящимся юмором? Это остается лишь в памяти родных, близких и благодарных очевидцах.

Незабываемое чаепитие

К моему большому сожалению, мы с Котиком (так его все называли) не были близкими друзьями, а то воспоминания о нем были бы ярче и глубже. Представляю, сколько интересного, неповторимого могут рассказать об этом талантливом и благородном человеке люди, с кем он работал, тесно общался, проводил досуг. Однако мои немногочисленные встречи с ним, оставили незабываемый след в памяти и праздник в душе. Праздник, потому что мы встречались с Котиком не в будни, не в рабочей обстановке, а в основном, за столом во время очередного дня рождения нашей общей любимой подруги Лии Мачутадзе.
Какое веселье царило за столом! И, конечно же, оно исходило, в основном, от Котика, хотя прибавляла огонек и сама хозяйка, наделенная незаурядным чувством юмора. Над чем смеялись? Передать эти импровизированные «концерты» трудно. Вот, рассказывает Котик анекдот. Отличный, свежий анекдот. Но как подан! С каким артистизмом, с какими интонациями, с точным ритмом. Весь рассказ идет от лица очень серьезного человека, у которого лишь в глазах заметны лукавые искорки. К развязке анекдота – обязательно пауза... И вдруг финал. Тут же потонувший во взрыве хохота. Прибавьте к этому выразительную мимику, жесты... Конечно же, это природный дар, с которым Котик не скупился делиться с приятными ему людьми. Быть душой общества было для него привычным и, как я заметила, пальму первенства уступал неохотно.
Однажды мне посчастливилось стать свидетельницей необычного турнира.
Котик с женой и двумя нашими общими друзьями случайно попал к нам домой «на чашку чая». А у нас сидел гость, известный режиссер Сергей Параджанов, тоже известный душа общества, творческая энергия которого так и била у него ключом, заражая всех радостью и весельем. Увидев Котика, он оживился и стал «выступать». Чего только не было! Он пародировал известную певицу, балерину, аккомпаниатора. Было очень смешно и талантливо. Все смеялись и аплодировали триумфатору. Я взглянула на Котика и заметила, что улыбка у него натянутая, а лицо: «Обиженный мальчик, который вот-вот даст сдачи».
Наконец Сергей угомонился и занялся Киевским тортом. Немного поговорили об украинской кухне и чуть затихли. И вдруг среди тишины вступает голос Котика: «Да, есть вкусные блюда у украинцев, но мне больше нравятся их фамилии. Знаете, как старшина вызывает украинских новобранцев по фамилиям?» И наш респектабельный Константин Певзнер на глазах у всех превратился в туповатого, с соответствующим лицом солдафона. Запинаясь, словно не веря своим глазам, он произносил фамилии солдат (не для печати) и каждый раз недоуменно хлопал ресницами, пожимал плечами, почесывал затылок. И все это переходило в полное крещендо и закончилось маской с выпученными глазами и открытым ртом.
Все присутствующие захлебывались чаем и смехом. Предыдущий артист тоже хохотал от души. После этой миниатюры последовали другие, не менее смешные. Все вытирали слезы, а Котик, взяв реванш, спокойно допил свой чай. И я тогда подумала, и, наверное, не только я: «Если бы Котик не стал талантливым музыкантом, он мог бы с таким же успехом стать режиссером».

Особое поручение

Вспоминать Котика в отрыве от Мерции почти невозможно. Их супружество было настолько взаимодополняющим, что и сейчас, при упоминании Котика, тотчас возникает имя Мерции.
А Мерция после стольких лет вдовства, говорит о муже так, будто он где-то рядом, живой и она снова должна позаботиться о нем. А как еще позаботиться? Могила ухожена, вечера памяти проведены (и очень успешно), прекрасная книга «Оранжевая песня» выпущена... И все равно неутомимая Мерция хочет сделать еще что-то, чтобы помнили его всегда, ее любимого и неповторимого Котика.
Кстати о книге.
Представьте кошмарный для Грузии 1994 год. Страна еще не оправилась от гражданской войны. Всюду темнота, холод и очереди за хлебом. Работы нет. Ближайшая подруга приглашает пожить у нее в Москве: «Авось работу найдешь».
Поеду, решила я и стала снаряжаться в путь. Беру большой чемодан и ручную кладь. (Может, придется пожить полгода, а то и больше).
Вдруг, звонок из Москвы. Мерция: «Я узнала, что ты едешь в Москву, умоляю, захвати с собой книгу о Котике, тебе принесет ее моя сестра. Мэги». «О чем речь! – говорю я с энтузиазмом, не подозревая на что иду. – Можешь не встречать, добавляю я великодушно, книга меня не затруднит». К отъезду в аэропорт подъезжает к моему дому Мэги и выносит, держа в обеих руках что-то похожее на большой торт. Очень скоро выяснилось, что это не торт, а книга! Сверстанная книга с гранками, разложенными по порядку, и не дай Бог что-то сдвинуть с места. Что было делать? Ручную кладь аннулировали, а я, держа на коленях это сооружение, не двигаясь, долетела до Москвы.
Книгу напечатали вовремя, а я, получив в подарок ее свежий экземпляр, испытала приятное чувство от того, что какой-то мизерный вклад и я вложила в это очень и очень нелегкое дело.
Я часто думаю, что мало найдется среди моих знакомых женщин способных сделать то, что может Мерция. Дай ей Бог здоровья и силы, чтобы она могла продолжать свои хлопоты и заботы о своих родных и близких.

Нелли ДОЛИДЗЕ

ПОМНИТЬ КОТИКА

Итак Государственный эстрадный оркестр Грузии «Реро». Гастроли по всему Советскому Союзу – от жарких республик Средней Азии до крайнего севера. 20 человек оркестрантов, солисты-вокалисты, технический персонал, конферанс, вокальный секстет, большая балетная труппа – это был настоящий шоу-бизнес в отличие от некоторых сегодняшних молодежных групп, бренчащих на электрогитарах.
Руководить этой человеческой армадой, миром непомерных, часто нереализованных амбиций и закулисных интриг – задача не для слабонервных, но композитор и дирижер Константин Григорьевич Певзнер с блеском справлялся с этой задачей, т.к. кроме музыкального таланта, он обладал, на мой взгляд, не менее важным: талантом общения с людьми. Дилетантизма в работе Котик не терпел. Все это в сочетании давало прекрасные результаты, выраженные в аплодисментах, сравнимых с шумом Ниагарского водопада.
Известнейшие в Советском Союзе балетмейстеры Юрий Шерлинг, Борис Эйфман, режиссер Евгений Гинзбург вносили свой весомый вклад в постановку новых программ, а литературная часть поручалась известному писателю-сатирику Аркадию Арканову, которому принадлежит юмористическая фраза о монументе Матери-Грузии на Комсомольской аллее: «Кто к нам с мечом войдет, от вина и погибнет!»
Творческий процесс плавно переходил в теплые, дружеские застолья со всеми атрибутами грузинской кухни. Это были люди одной социальной среды, одного культурного уровня, которым хорошо, комфортно и легко в обществе друг друга и не скрою, мне было лестно время от времени находиться в такой компании. В результате, эти киты искусства покидали Грузию с большой любовью к нашему народу вообще и к Котику Певзнеру, в частности.
В нашем доме часто бывал кинорежиссер Сергей Параджанов и как-то они познакомились, Параджанов и Певзнер. Надо было видеть их взаимный искренний интерес. Они буквально вцепились друг в друга и не могли наговориться! Это было какое-то обоюдное фонтанирование, каскад эмоций.
Чувству юмора научить человека нельзя, оно либо есть, либо его нет. Так вот Котик обладал этим даром в избытке. Это проявлялось и в курьезных ситуациях, неизбежных в гастрольной жизни. Чего, например, стоит эта история, когда спустившись в холл гостиницы «Пекин» в Москве, Котик протянул швейцару 5 рублей и попросил вызвать такси. Вдруг швейцар расправляет плечи и произносит ледяным тоном: «Между прочим, я не швейцар, а капитан первого ранга!» И это было действительно так. Он был в полной морской форме, в форменной фуражке, кителе с блестящими пуговицами, одним словом, «при всех эполетах». Тут, после последовавших рукопожатий, мол, «простите меня великодушно, ваш наряд ввел меня в заблуждение», капитан промолвил, «Ничего, всякое бывает». И тут Котик говорит ему: «Ну что ж тогда, пожалуйста, вызовите катер, что ли?» и оба начали смеяться.
Таков был наш обаятельный и всеми любимый Константин Певзнер. Вспоминать можно бесконечно...

Александр БЕРИДЗЕ



«Песня – жизнь моя»
(Баллада)

Каждой жизни срок проходит,
Радость вдруг сменяет горе,
Человек от нас уходит
То ли в небо, то ли в море,
То ли в вечность уплывает
Тихой птицей на просторе,
Чтобы песней обернуться,
Песней к нам вернуться вскоре.

Так и я
Сегодня с Вами
Завтра может стать разлука,
Может позже
Может ранее
Жизнь, друзья, такая штука.

Но не будем омрачать мы,
Встречу грустными словами,
Кто грустит, тот и смеется,
И скажу я, между нами,
Песня с Вами остается
Песня с вами остается
Песня остается с вами.

Песня – жизнь моя,
Песня – смерть моя
Без нее мне на свете нельзя,
Ни на том, ни на этом.
Мы поклялись друг другу в любви,
Там где ты, там и я,
И с тех пор
И с тех пор моя жизнь только в этом.

Можно песню продать,
Можно песню предать,
Растоптать ни за что,
Насмеяться над песнею можно
Но заставить не петь,
Но заставить ее замолчать
Или песню отнять у меня
Невозможно!

Каждой жизни срок проходит,
Радость вдруг сменяет горе,
Человек от нас уходит
То ли в небо, то ли в море,
То ли в вечность уплывает
Тихой птицей на просторе,
Чтобы песней обернуться,
Песней к нам вернуться вскоре.

Константин Певзнер

 
«ТИФЛИС ГОРБАТЫЙ …»: МАНДЕЛЬШТАМ И ГРУЗИЯ
https://lh4.googleusercontent.com/-gM3YF2wJkv4/U00dC0-9rOI/AAAAAAAADUg/lMS6-dm7xwA/w125-h124-no/k.jpg
Очное знакомство Мандельштама с Грузией состоялось в августе 1920 года в Батуме. Как и при каких обстоятельствах – об этом ниже. Но Грузия, грузинская тема вошла в его стихи значительно раньше – по крайней мере, осенью 1916 года.
Именно так датировано стихотворение «Я потеряла нежную камею...», впервые напечатанное в харьковском журнале «Камена» (1918, № 1, с. 9) и включавшееся затем в сборники «Tristia» (1922) и «Камень» (1923). Кто она, эта Тинатин, эта прекрасная грузинка? Н.И. Харджиев, ссылаясь на В.М. Жирмунского, сообщает, что имеется в виду Тинатин Джорджадзе.
Декабрем 1916 года помечены и стихи «Соломинка». Этот дистих, или «двойчатка» (термин Н.Я. Мандельштам) обращен к другой грузинской знакомой Мандельштама – к Саломее Николаевне Андрониковой (Андроникашвили, по мужу – Гальперн), с 1900 по 1919 гг. жившей вместе с отцом в Петербурге. В 1916 году ей было 28 лет, а Мандельштаму – 26. Мандельштам сравнивает ее с героинями Эдгара По (Лигейя, Ленор) и Бальзака (Серафита). В другом посвященном ей стихотворении 1916 года («Мадригал») Мандельштам обыгрывает семейную легенду о происхождении княжеского рода Андроникашвили от достославного византийского императора.
Заочными встречами Мандельштама с Грузией можно считать и прижизненные публикации его стихов или статей, о которых он сам, возможно, даже не подозревал. Так, в 1919 г. в тифлисском журнале «Орион» (№ 6), издававшемся С.Рафаловичем при участии С.Городецкого, было напечатано стихотворение «Золотистого меда струя из бутылки текла...» Позднее в батумских газетах перепечатывались и статьи Мандельштама: в газете «Искусство» (21 июня 1921 г.) - статья «Слово и культура», а в «Батумском часе» (11 февраля 1922 г.) - «Письмо о русской поэзии».

***
Однако пора уже перейти к обстоятельствам очного знакомства Мандельштама с Грузией. Они таковы. В августе двадцатого года после пяти или семи суток плавания «ветхая баржа, которая раньше плавала только по Азову», стала на батумском рейде. Вечером с палубы город казался «…гигантским казино, горящим электрическими дугами, светящимся ульем, где живет чужой и праздный народ...
Утром рассеялось наваждение казино и открылся берег удивительной нежности холмистых очертаний –словно японская прическа – чистенький, волнистый, с прозрачными деталями, карликовыми деревцами, которые купались в прозрачном воздухе и, оживленно жестикулируя, карабкались с перевала на перевал. Вот она – Грузия!..» («Возвращение»).
Прием, однако, был не особенно гостеприимным. Мандельштама с братом (Александром) препроводили в тюрьму с тем, чтобы отправить обратно во врангелевский Крым.
В том, что этого не произошло, возможно, сказалась договоренность между РСФСР и Грузией о правилах взаимного въезда и выезда их граждан, ограничивавшего передвижение лишь лиц, находившихся под следствием. Тем не менее, существуют две версии спасения Мандельштама из батумской тюрьмы, а точнее карантина.
Вот первая – «голубороговская» - версия.
В воспоминаниях Нины Табидзе «Память» этот эпизод выглядит так:
«В первый год после нашей свадьбы мы поехали на лето в Батум. Соблазнил нас Нико Мицишвили, который там одно время работал в газете. Он и Тициану предложил с ним работать. Он же организовал в Батуме вечер Тициана, который прошел очень тепло и интересно.
(...) Раз, выходя с пляжа, я увидела Тициана, идущего с какими-то молодыми людьми. Я окликнула его, они остановились. Тициан объяснил мне, что в батумском карантине оказался приехавший из Крыма поэт Осип Мандельштам и надо как-то вызволить его оттуда.
Место, где люди находились в карантине по случаю возможной эпидемии чумы, было обнесено проволокой, туда никого не пускали. Тициана пропустили, а я ждала его на улице. Он вышел оттуда очень взволнованный. Оказывается, когда ему показали на Мандельштама, он сперва не поверил, что этот поэт, этот эстет, сидит на камне, обросший, грязный. Тициан некоторое время не верил, что это и есть Мандельштам и даже стал задавать вопросы, на которые он один мог бы ответить. Например: «Какое ваше стихотворение было напечатано в таком-то году, в таком-то журнале». Тот назвал и даже прочитал свои стихи наизусть. Потом читал еще другие стихи. Тициан понял, что перед ним действительно Мандельштам...
Мы уезжали из Батума, и Мандельштам поехал с нами в Тифлис...»
Более подробно описывает эту историю Нико Мицишвили:
«В 1919 (1920 – П.Н.) году летом в Батум приехал из Крыма известный русский поэт Осип Мандельштам. Приехал он на маленьком пароходе в числе десяти каких-то сомнительных пассажиров. Все они были арестованы береговой охраной.
В те времена я и поэт Тициан Табидзе жили в Батуме. Как-то раз на улице настигает нас какой-то старичок, останавливает и говорит, что он старшина местной еврейской общины, и справляется – известен ли нам поэт Мандельштам. Мы ответили, – да, известен.
- Если так, - сказал старик, - поэты должны помочь поэту: Мандельштам арестован и сидит в Особом отряде.
Мы пошли в Особый отряд. Нам сказали, что среди арестованных на самом деле есть какой-то Мандельштам, но невозможно, чтоб этот был наш знакомый: такой уж он непоэтичный на вид.
Самого Мандельштама нам не показали, и мы, усомнившись в правильности подхода к поэзии со стороны Особого отряда, отправились к генерал-губернатору Батумской области.
- Посмотрим, что это за человек, – ответил он и тотчас же распорядился по телефону доставить Мандельштама к нему.
Доставили.
Входит низкого роста, сухопарый еврей – лысый и без зубов, в грязной, измятой одежде и дырявых шлепанцах. Вид подлинно библейский.
Губернатор взглянул на него и обратился к нам по-грузински:
- Я думал, в самом деле кто-нибудь, а это какое-то страшило, черт возьми. На него дунуть – улетит. Нашли тоже опасного человека.
Затем усадил его, дипломатически выяснил, что он действительно поэт Мандельштам, и вежливо извинился.
Мандельштам, как воробей, присел на край стула и начал рассказывать.
- (...) От красных бежал в Крым. В Крыму меня арестовали белые, будто я большевик. Из Крыма пустился в Грузию, а здесь меня приняли за белого. Какой же я белый? Что мне делать? Теперь я сам не понимаю, кто я – белый, красный или какого еще цвета. А я вовсе никакого цвета. Я – поэт, пишу стихи и больше всяких цветов теперь меня занимают Тибулл, Катулл и римский декаданс... (...)
Затем коснулся Крыма».
Впервые это было напечатано в 1930 году в книге Н. Мицишвили «Тень и дым», вышедшей в ГИХЛе.
Письмо 3.Черняка, редактора этой книги, к автору сохранило для нас реакцию Мандельштама на эти прижизненные мемуары о событиях десятилетней давности: «Забыл упомянуть, что на днях говорил случайно с поэтом Мандельштамом, который рвет и мечет по поводу строк, посвященных ему в Вашей книге. Особенно волновался Мандельштам из-за ваших «цветовых» характеристик («...а я не белый и не красный...») - и требовал, чтобы я устранил их из рукописи. Я ему, разумеется, указал, что редактор не вправе вносить такого рода изменения, что редактор обязан вмешаться лишь в тех случаях, когда мемуарист искажает исторически бесспорные даты и т.д. Моим резонам Мандельштам, к сожалению, не внял – так что ждите от него грозного послания, смертоносное действие которого может быть ослаблено разве только тысячекилометровым расстоянием, отделяющим Вас от пылкого и по-африкански темпераментного поэта».
Примерно в том же духе, что и грузинские поэты, описывает в своих мемуарах вызволение Мандельштама и Илья Эренбург. Его, однако, считала необходимым поправить Надежда Яковлевна Мандельштам, вдова поэта. Со слов мужа она рассказывала, что грузинские поэты действительно пришли в портовый карантин, где содержался Осип Эмильевич с братом Александром. Они предложили поручиться за Мандельштама и моментально освободить его, но за его брата поручаться не стали. На таких условиях Мандельштам, разумеется, принять личную свободу не мог. Помог Мандельштаму, как он это сам описывает в очерках «Возвращение» и «Меньшевики в Грузии», конвойный солдат Чигуа, сочувствовавший большевикам, хотя не исключено, что грузинские поэты, уезжая, предупредили о Мандельштаме чрезвычайного комиссара Батума и области В.С. Чхиквишвили, вмешательство которого окончательно решило вопрос о свободе обоих братьев.

***
Пребывание Мандельштама в Грузии в 1920 году было недолгим, но все же оставило след в литературной жизни Батума и Тифлиса. Батумские газеты («Эхо Батума» и «Батумская жизнь») сообщали о вечере О.Мандельштама в батумском ОДИ (Обществе деятелей искусства) 16 сентября, а «Батумская жизнь» поместила 18 сентября еще и отчет И. Зданевича.
Даже берлинский журнал сообщал в январе 1921 года о том, что Мандельштам «...жил в 1920 г. в Крыму и Коктебеле близ Феодосии. В настоящее время находится в Закавказье. Устраивал вместе с И.Эренбургом в Батуме и в Тифлисе вечера поэтов, на которых читал свои стихи» Примерно в то же время в издававшемся на грузинском языке журнале «Гантиади» появилась заметка о том, что Н.Мицишвили организует в Париже грузинское издательство, к работе которого он намерен привлечь и русских писателей – Мандельштама, Эренбурга, Городецкого (сообщено М.Н. Мицишвили).
Прибыв в Тифлис и повстречав там вскоре И. Эренбурга, Мандельштам ненадолго окунулся в гущу довольно-таки бурной – «столичной» - художественной жизни. Пестрота здесь нашла на пестроту: разнообразие эстетическое, политическое, национальное.
Из русских писателей необходимо отметить Сергея Городецкого, приехавшего в Тифлис еще в 1917 году. Он редактировал журнал «АRS» (издавался на средства Анны Антоновской, которых хватило на 4 номера) с обширной интернациональной программой, организовал при журнале «Артистериум», ведя в нем самые различные курсы, устраивая выставки, и т.д. Он же вел и русский сатирический журнал «Нарт», печатал свои стихи и фельетоны в газете «Кавказское слово» и выпустил поэтический сборник «Ангел Армении». Он же создал, по образцу петербургского, тифлисский Цех поэтов, из участников которого упомянем Олега Дегена, Нину Пояркову, Анну Антоновскую, Алексея Крученых, Татьяну Вечорку (Толстую), Нину Лазареву, Сергея Рафаловича и др. Сергей Рафалович с помощью бакинского издательства «Книжный посредник» в 1919-1920 гг. издавал журнал «Орион» и газету «Понедельник».
Однако уже в этот приезд в центре внимания и общения оказались в первую очередь грузинские поэты – Тициан Табидзе, Паоло Яшвили, Валериан Гаприндашвили и другие. 26 октября в Консерватории состоялся единственный, как было заявлено в газетных объявлениях, вечер Осипа Мандельштама и Ильи Эренбурга. Вечер открыл Г.Робакидзе, произнесший слово о новой русской поэзии. Затем Эренбург сделал доклад «Искусство и новая эра», после чего оба поэта читали свои стихи.
Две или три недели, что провел Мандельштам в сентябре – октябре 1920 года в Тифлисе, отогрели его.

***
Во второй раз Мандельштам с женой приехал в Тифлис в июле 1921 года. Они проехали через Ростов и Баку, с поездом «Центроэвака» - учреждения, которое должно было заниматься расселением и устройством эмигрировавших из Турции армян.
Лето и осень 1921 г. они провели в Тифлисе, в августе и сентябре побывав наездами в Батуми.
Сначала, вспоминает Колау Надирадзе, их поселили в одной из комнат Дворца искусств – особняка, ранее принадлежавшего известному меценату К.Сараджеву (ныне Дом писателей Грузии). Потом они переехали в дешевую комнату в одном из старых дворов на углу улиц Гунибской (ныне Барнова) и Кирпичной (ныне Белинского), Н.Я. Мандельштам указывала на другую последовательность: во Дворец искусств им пришлось «водвориться» лишь после того, как квартал, в котором они жили, был для какой-то цели в одночасье выселен. Через весь город их провез на полугрузовичке – забавнейшая фантасмагорическая деталь – шофер-негр.
«Помню, как Паоло Яшвили великолепным жестом приказал швейцару отвести нам комнату..., и швейцар не посмел ослушаться – грузинские поэты никогда бы не позволили своему русскому собрату остаться без крова».
Мандельштамы прожили месяц в одной из комнат первого этажа, Тициан Табидзе и Паоло Яшвили с семьями жили на втором. Сходились на одной из террас особняка, говорили о стихах, пылко и яростно спорили. Мандельштам, вспоминала Надежда Яковлевна, нападал на символизм, Тициан и Паоло именем Андрея Белого клялись уничтожить всех врагов символизма.
Именно здесь оттачивались все антисимволистские выпады Мандельштама, которых немало в статьях 1922-1923 гг., начиная с «Кое-что о грузинском искусстве», где эти выпады носят почти личный характер.
Зато в оценке Важа Пшавела расхождений не было: именно здесь Мандельштам и перевел его поэму «Гоготур и Апшина». Здесь же было написано стихотворение, которое Н.Я. Мандельштам по праву называет переломным:

Умывался ночью на дворе.
Твердь сияла грубыми звездами.
Звездный луч, как соль на топоре.
Стынет бочка с полными краями...

«...В эти двенадцать строчек, - пишет вдова поэта в одной из статей, - в невероятно сжатом виде вложено новое мироощущение возмужавшего человека, и в них названо то, что составляло содержание нового мироощущения: совесть, беда, холод, правдивая и страшная земля с ее суровостью, правда как основа жизни; самое чистое и прямое, что нам дано, - смерть, и грубые звезды на небесной тверди...» (Фоном всему этому послужила одна деталь быта Дворца искусств: в роскошном особняке не было водопровода, воду привозили и наливали в огромную бочку, стоявшую во дворе, - всклянь, до самых краев).
В этот приезд Мандельштам глубоко проникся духом грузинской поэзии.
К.Надирадзе вспоминал: «Грузинские стихи он слушал как музыку, просил при этом читать помедленней, выделяя мелодию (любопытно, что об этом просил и А.Белый) и не всегда даже расспрашивал о содержании. Звучание некоторых стихов так его очаровывало, что он старался заучить их, подбирая к непривычным для русского слова звукам довольно близкие русские фонетические эквиваленты. Больше других восторгался он Бараташвили и Важа Пшавела, знал наизусть бараташвилевскую «Серьгу» в переводе Валериана Гаприндашвили...»
Приведем здесь ее текст:

Как легкокрылый мотылек
Качает ландыша цветок,
Вполне отдавшись упоенью,
Под ухом девы молодой
Серьга, влюбившись в призрак свой.
Играет с собственною тенью.
Как странно счастлив будет тот,

Кто на минуту отдохнет
Под этой тенью безмятежной;
Кого крылатая серьга,
Как тихий шелест ветерка
Прохладою обвеет нежной.
Серьга? Скажи мне лишь одно –
Кому судьбою суждено
Губами с этой тенью слиться?
Чтобы бессмертия шербет
Сквозь огненный и сладкий бред
Пить и навеки насладиться.

Действительно, за те полгода, что Мандельштам с женой «проболтался (по ее выражению) в богатой и веселой Грузии», он настолько прочно вошел в культурную жизнь Тифлиса, что петроградский «Вестник литературы» сообщил в хронике, что «поэт О.Мандельштам переехал в Тифлис»!
Мандельштам имел в виду прежде всего себя, когда писал: «Грузия обольстила русских поэтов своеобразной эротикой, любовностью, присущей национальному характеру, и легким целомудренным духом опьянения, какой-то меланхолической и пиршественной пьяностью, в которую погружена душа и история этого народа. Грузинский Эрос – вот что притягивало русских поэтов. Чужая любовь всегда была нам дороже и ближе своей, а Грузия умела любить».
Разве не служит стихотворение Мандельштама «Мне Тифлис горбатый снится...» превосходной иллюстрацией к этим словам?
Как бы то ни было, но веселому и непритязательному Мандельштаму в 1921 году в Грузии неплохо жилось и хорошо работалось – в атмосфере дружеского участия со стороны грузинских поэтов и... посольства РСФСР в Грузии, посол – Б.В. Легран, журналист и гимназический товарищ Н.Гумилева, взял Мандельштама на службу, на которой тому полагалось делать вырезки из газет (о расстреле Н.Гумилева О. Мандельштам узнал также от Б.Леграна). М.Булгаков уважительно отозвался об их жизни в Грузии как о «бедной, гордой и поэтически беспечной».
Именно здесь, по свидетельству Н.Я. Мандельштам, у него «прорезался новый голос» - тот самый голос, которым выговорены стихи следующего за «Камнем» и «Tristia» этапа его творчества – стихов 1921-1925 гг. Недаром в книге «Стихотворения» (1928) вторым в этом разделе шло стихотворение «Умывался ночью на дворе...»
О полугоде тифлисской жизни Мандельштамов известно не так много. Первою сводкой соответствующих свидетельств явилась статья А.Е. Парниса. Он сообщает о лекции в батумском Центросоюзе в августе 1921 года, прочитанной Мандельштамом в связи с кончиной Блока, о двух поэтических выступлениях в Тифлисском цехе поэтов, о зачислении О.Мандельштама 5 октября 1921 года в действительные члены Союза русских писателей (сохранилась расписка о получении Мандельштамом 27 сентября 1921 года денежного пособия от Союза). Мандельштам активно сотрудничал в «Фигаро», участвовал в различных диспутах и вечерах, даже преподавал в Театральной студии, организованной в Тифлисе Н.И. Ходотовым.
Но особого разговора заслуживает неожиданно активная переводческая деятельность О.Мандельштама в Грузии. «Сам по себе переводческий труд Мандельштам недолюбливал, - вспоминает К. Надирадзе, - но, тем не менее, оставил после себя несколько прекрасных переводов с грузинского...»
Что же это за переводы?
Прежде всего – поэма Важа Пшавела (по свидетельству Н.Я. Мандельштам, подстрочник подготовили Т.Табидзе и П.Яшвили). 4 декабря 1921 года в первом номере «Фигаро» сообщалось: «О.Мандельштам закончил перевод на русский язык поэмы Важа Пшавела «Гоготур и Апшина». Перевод одобрен и принят Наркомпросом к печатанию. Та же поэма переведена также и А.Кулебакиным. На днях во Дворце искусств состоялось чтение обоих переводов, после чего были устроены прения».
Однако книга не была напечатана, хотя дважды отрывки из поэмы публиковались в Тифлисе, т.е. почти сразу по возвращении из Грузии (через Ростов, Харьков и Киев) в Москву, О.Мандельштам заключил с Госиздатом договор на издание своего перевода в 417 стихотворных строк, 17 ноября 1922 г. книге был назначен тираж в 3 000 экземпляров, но и эта книга не увидела света. В начале 1923 года Мандельштам передал перевод издательству «Всемирная литература», и он был, наконец, опубликован с послесловием и под редакцией профессора К. Дондуа в журнале «Восток». Мандельштамовский перевод поэмы «Гоготур и Апшина» стал подлинным открытием Важа Пшавела в русских переводах.

Другой линией переводческой работы Мандельштама стала поэзия группы «Голубые роги». Для первой русской антологии «Поэты Грузии», изданной в Тифлисе в самом конце 1921 г. (составитель Н.Мицишвили) он перевел четыре стихотворения – «Бирнамский лес» Тициана Табидзе, «Пятый закат» Валериана Гаприндашвили, «Прощание» Н.Мицишвили и «Автопортрет» Георгия Леонидзе. Кроме того, для изданной в 1922 г. книги Иосифа Гришашвили «Стихотворения» - «Перчатки» и «Мариджан».
Наконец, в № 4 «Фигаро» сообщалось, что из печати вышло новое произведение армянского поэта-футуриста Кара-Дарвиша «Пляска на горах» в переводе О.Мандельштама, посвященное поэту Г.Робакидзе. Текст его долго не удавалось разыскать, пока, наконец, он не был обнаружен в частном собрании В.П. Нечаева. И, хотя Мандельштам утверждал, что для русской поэзии «обетованной страной... стала не Армения, а Грузия» («Кое-что о грузинском искусстве»), это прикосновение к армянской поэзии и армянскому языку послужило неким преддверием к путешествию в Армению в 1930 г. А.Е. Парнис справедливо пишет: «...Работа над этим переводом еще до выхода на активный контакт с национальной культурой и была зарождением армянской темы, ставшей в зрелый период поэта важным этапом его творчества».

***
Отголоски пребывания Мандельштама в Грузии в 1920 и 1921 годах еще не раз обнаружат себя и в последующем. Вот только некоторые из них.
В статье «Литературная Москва», вышедшей в сентябре 1922 года, встречаем имя известного антрепренера Ф.Я. Долидзе, «в летнее время, по крайней мере душой, переселяющегося в Озургеты», а также сравнение иных поэтов с шиитами, готовыми «...лечь на землю, чтобы по ним проехала колесница зычного голоса (Маяковского – П.Н.)»
Михаил Пришвин в рассказе «Сопка Маира» вспоминает, как Мандельштам расписался в ведомости на получение продовольственной посылки АРА... по-грузински. В небольшой прозе «Сухаревка» поэт вспоминает тифлисский майдан – «разгоряченные, лукавые, но в подвижной и страстной выразительности всегда человеческие лица грузинских, армянских и тюркских купцов».
Наконец, в анонимной заметке, помещенной в журнале «Искусство и промышленность» вслед за богато иллюстрированной статьей К.Паустовского «Грузинский художник», посвященной творчеству Н.Пиросманашвили, читаем: «Поэт О.Мандельштам предложил редакции написать исследование на неожиданную и оригинальную тему – «Вывески Москвы». Из статьи этой, которая появится в одном из ближайших номеров журнала, будет, между прочим, ясно, что отголоски творчества Пиросманашвили достигли Москвы. На многих вывесках шашлычных и т.п. заведениях имеются как ясные подражатели этому художнику, так и работы других молодых продолжателей клеенок и жести Пиросмани».

***    
Если отвлечься от не слишком твердого свидетельства о том, что Мандельштам с женой отдыхали в Сухуме в ноябре 1927 года, то следующие встречи Грузией состоялись спустя почти десятилетие.
Весной и осенью 1930 года Мандельштам с женой снова побывали в Грузии.
Пребывание в Тифлисе и Сухуме обрамило их знаменательную поездку по Армении, описанную в «Путешествии в Армению» («Звезда», 1933, № 5).
В Сухуме поэт провел шесть недель, дожидаясь вызова в Армению. Ему отвели «солнечную мансарду в так называемом «доме Орджоникидзе» - «оцепленной розами, никем не заслуженной, блаженной даче», - вынесенной над городом «как на подносе срезанной горы; так и плывет в море вместе с подносом».
В так называемых «Записных книжках» мы находим имена нескольких лиц, составивших круг общения Мандельштамов, - М.Ковач, собиратель абхазских народных песен, Анатолий К., директор Тифлисского национального музея, Гулиа – президент общества любителей кавказской словесности, поэт Безыменский. Именно от Безыменского Мандельштам «принял океаническую весть о смерти Маяковского», которая «...как водяная гора, бьет позвоночник, стеснила дыхание и оставила соленый вкус во рту». Для атмосферы «блаженной дачи» характерно, что «общество, собравшееся в Сухуме, приняло весть о гибели первозданного поэта с постыдным равнодушием. Ведь не Шаляпин и не Качалов даже! В этот же вечер плясали казачка и пели гурьбой у рояля студенческие вихрастые песни».
Как ни удивительно, но о пребывании Мандельштама собственно в Тифлисе известно еще меньше, чем о Сухуме, и неизмеримо меньше, чем о 1920 или 1921 гг. Известно, что велись переговоры с Бесо Ломинадзе об архивной работе в Тифлисе, известно, что была встреча с Егише Чаренцем и его, поразившие Мандельштама, слова: «Осип Эмильевич, из вас лезет книга».
Но что же это за книга?
По всей очевидности, эти стихи об Армении – цикл из 12 стихотворений и ряд примыкающих к ним стихов, написанные в октябре – ноябре 1930 г. в Тифлисе. Этими стихами прервалось пятилетнее молчание Мандельштама-поэта, и как знаменательно, что произошло это благодаря Кавказу и непосредственно в Грузии!
В свой последний приезд в Грузию Мандельштам переводами не занимался. Но, как бы то ни было, его переводы 1921 года, в особенности «Гоготур и Апшина» - по существу открыли целую цепь его стихотворных переводов, протянувшуюся через ямбы Огюста Барбье (1923) к сонетам Петрарки (1934).
Одновременно переводческую работу Мандельштама в 1921 году в Грузии следует отнести, вслед за работой К.Д. Бальмонта, к самым истокам серьезных контактов русских поэтов-переводчиков и грузинской поэзии, достигших своего расцвета уже в тридцатых годах, когда к переводам с грузинского были привлечены Б.Пастернак, М.Цветаева. Б.Лившиц, Н.Заболоцкий, Н.Тихонов и др. русские поэты.
Есть свидетельство – правда, единственное – о том, что ориентировочно в 1933 г. Мандельштам передал свой сборник в одно из грузинских издательств. В.А. Меркурьева писала Е.Я. Архиппову 4 января 1934 г.: «Мандельштам обворожителен, но – посмотреть и почитать, кстати, стихов своих он мне так и не дал, - разрознены, затеряны, единственный экземпляр печатается в Тифлисе, выйдет неведомо когда...»
В этой связи весьма примечательна рабочая запись В.В. Гольцева, сделанная в 1934 году на рукописи «Избранного» Симона Чиковани: «Желательны переводы Мандельштама»!

***
До этого, однако, не дошло. В мае 1934 года Мандельштам был арестован и выслан на три года в далекую уральскую Чердынь, замененную на Воронеж.
В Воронеже, 7 ноября 1935 г., Мандельштам правил стихотворение «Тифлис», заменив в 4-й строфе «товарища» на «обманщика», а «духан» на «бутылку», а в феврале 1937 года Тифлис снова мощно ворвался в стихи – далекий, желанный, летний:

Еще он помнит башмаков износ –
Моих подметок стертое величье,
А я – его: как он разноголос,
Черноволос, с Давид-горой гранича.

Подновлены мелком или белком
Фисташковые улицы-пролазы;
Балкон-наклон-подкова-конь-балкон,
Дубки, чинары, медленные вязы...

И букв кудрявых женственная цепь
Хмельна для глаза в оболочке света, -
А город так горазд и так уходит в крепь
И в моложавое, стареющее лето.

Ритмическая волна перекинулась с Куры и Тифлиса на Колхиду, на всю Грузию, в целом. Воспоминание о свадебной кавалькаде, встреченной однажды в Сухуме, отозвалось так:

Пою, когда гортань сыра, душа – суха,
И в меру влажен взор, и не хитрит сознанье:
Здорово ли вино? Здоровы ли меха?
Здорово ли в груди Колхиды колыханье?..

Это стихотворение – воспоминание о свадебной кавалькаде, встреченной однажды в Сухуме. Написанное в начале февраля 1937 года, вслед за отчаянным «Куда мне деться в этом январе?», созданное в Воронеже – городе, названном Н.Я. Мандельштам в этой связи бесприютным, оно возвращает поэта в средиземноморскую, эллинскую атмосферу Золотого руна, в «моложавое, стареющее лето», в лоно «грузинской традиции» русской поэзии. Ведь и Грузия для русских поэтов часто была страной изгнания, но, как подчеркивает Н.Я. Мандельштам, изгнания совсем другого – приветливого, гостеприимного, а нередко и желанного, всегда – приютного!

В оцинкованном влажном Батуме,
По холерным базарам Ростова
И в фисташковом хитром Тифлисе
Над Курою в ущелье балконном
Шили платье у тихой портнихи...

Эти строки – все, что осталось в памяти Н.Я. Мандельштам от еще одного «грузинского» стихотворения, написанного в Воронеже уже в апреле 1937 года (эта датировка косвенно подтверждается совпадением с мощной ритмической волной – анапестом – марта-апреля: «Как по улицам Киева-Вия...» и др.).

И, в завершение, несколько неожиданный постскриптум.  
Несловоохотливый художник Василий Шухаев, вернувшийся в Тбилиси с Колымы в 1945 или 1946 году, рассказывал Кире Вольфензон-Цыбулевской, как однажды – а был он в том же пересыльном лагере, что и Мандельштам, - его угостили самокруткой, свернутой из… мандельштамовского автографа.

Павел НЕРЛЕР
 
СЧАСТЛИВЫЕ ЗВЕЗДЫ
https://lh3.googleusercontent.com/2osfQRstTI4YkG7jb1BH1NdXUfJ_u2iT_PXZN1DMaxE=s125-no
Астрономы называют уникальными те звездные системы, подобных которым в нашей Галактике пока не найдено. Ансамбль «Орэра» - из числа таких уникальных звезд.
Ансамбль «Орэра», признанный лучшим музыкальным коллективом Грузии XX века, был организован в 1958 году, в том же, что и популярнейшая музыкальная группа мира The Beatles.
В Англии филармоний нет, поэтому самодеятельный ансамбль школьных друзей Quarrymen, впоследствии переименованный в The Beatles, ведет свою родословную с 1958 по 1970 год, а «Орэра» - с 1961-го, с момента прихода на профессиональную сцену и по сей день. С легендарной ливерпульской четверкой «Орэра» почти встретилась на гастролях в Лондоне. После феноменального выступления советских музыкантов в «Ройял Альберт Холле» и «Палладиуме», с ними связался Брайан Эпштейн, импресарио Битлов, с просьбой остаться в столице туманного Альбиона еще на неделю, поскольку ливерпульцы хотели с ними познакомиться. Но увы, историческая встреча не состоялась, потому что так решил Госконцерт СССР.  
Об этом, перебирая старые фотографии, программки и вырезки из газет – настоящий архив, мне рассказывает Теймураз Давитая – человек, проживший в «Орэра» целую жизнь. Все пророчили ему большое футбольное будущее и даже игрока тбилисского «Динамо». Но звезды распорядились иначе.
Студента Тбилисского государственного педагогического института иностранных языков Темура Давитая, также как и еще двух его однокашников – Зураба Иашвили и Тамаза Панчвидзе собрал  Роберт Бардзимашвили. Это случилось 10 сентября 1958 года. Так родилась тбилисская четверка.
Вот что рассказывал сам Роберт Бардзимашвили: «В Тбилисском институте иностранных языков я изучал французский, но лингвистом не стал. Зураб – английский, Тамаз – немецкий. Темур сначала изучал французский, а потом перешел на испанский. Дружба наша крепла, популярность росла, а учеба в институте подходила к концу. Что делать? И тут неожиданно мы получили приглашение Грузинской филармонии. Это было в 1961 году, который мы считаем годом своего рождения. Все песни, как правило, исполняются в собственных аранжировках и на языке оригинала. Вот здесь пригодилось знание иностранных языков и склонность к лингвистике».
Принимало их в филармонию жюри, в состав которого входили Константин Певзнер, руководитель легендарного «Рэро», композиторы Отар Тевдорадзе, Георгий Цабадзе и Ниаз Диасамидзе.  
С тех пор коллектив побывал на всех пяти континентах, и везде выступления «Орэра» встречал восторженный прием публики.
«Любовь к песне привела Роберта на эстраду. Он же организовал ансамбль, и название ему придумал тоже он. Роберт – душа коллектива, и если его спросить, какое его самое большое увлечение, - он неизменно отвечал: «Орэра» и ничего больше». Впрочем, этого же мнения придерживались все участники ансамбля», - говорит батони Темур.
В репертуаре музыкантов звучали песни советских и зарубежных авторов. Трио выступало в концертной программе «Когда зажигаются звезды» в Москве, Ленинграде и других городах СССР. В 1966 году коллектив успешно представил свою концертную программу в Театре эстрады в Москве.
В 1964 году в коллектив пришла Нани Брегвадзе, до этого работавшая в Тбилисском государственном эстрадном оркестре «Рэро», а в 1966 году, покинув ансамбль «Диэло», в «Орэра» уже и Вахтанг Кикабидзе. Чуть позже в ансамбль пришли профессиональные музыканты Теймураз Мегвинетухуцеси и Гено Надирашвили.
В 1967 году ансамбль «Орэра» от имени Советского Союза принял участие на выставке Экспо-67 в Канаде. Среди слушателей их песен были Линдон Джонсон, Жаклин Кеннеди, Шарль де Голль, Елизавета II и Марлен Дитрих.
В том же году Всесоюзная фирма грамзаписи «Мелодия» выпустила два диска-гиганта, в который вошли песни советских и зарубежных авторов. За историю существования было продано 300 миллионов грампластинок с записями ансамбля. Таким же рекордом в мировой музыке могут похвастаться только великие «Лед Зеппелин».
В советские времена «Орэра» был первым коллективом популярной музыки, выступавшим не только в странах Варшавского договора, развивающихся странах Азии и Африки, но и в Англии, Канаде, Сингапуре, Франции, Австралии, США, Мексике, Финляндии и других. И, конечно же, ансамбль многократно выступал в каждой союзной республике. За свою долгую и поистине заслуженную карьеру музыканты спели больше тысячи песен на двадцати двух языках в 84 странах мира.
Как шутит Темур Давитая, в те времена поездками за рубеж могли похвастаться только танцовщики ансамбля сухишвилевцев и футболисты тбилисского «Динамо».
Надо сказать, что «Орэра», выступая за рубежом, приносил в советский бюджет миллионы. Сами же музыканты получали мизерный гонорар. Как рассказывала супруга Роберта Бардзимашвили, в триумфальном 1961 году их гонорар за концерт составлял 7 рублей.
Отзывы прессы были восторженными всюду, где выступал ансамбль. Вот что писала малийская газета «Лессор»: «Большой эффект произвел грузинский ансамбль, исполнивший песни народов мира. Но особенно потрясли публику мастерство и душевность, с которыми грузинские артисты исполнили песни народностей Мали!»
Или: «Орэра» - это семь юношей из Грузии, объединенных любовью к песне, семь великолепных музыкантов, которые играют на различных инструментах, танцуют и поют. И вместе с ними Нани Брегвадзе - певица редчайшего обаяния, вкуса и женственности, эстрадная артистка, имя которой хорошо известно всем, кто любит песню».
«Соло, дуэт, трио, квартет, квинтет... На сцене происходит своеобразная передача эстафеты пения, игры на инструментах; каждый демонстрирует свое искусство, и все это с таким заразительным весельем, так тонко, так музыкально, так непосредственно, что зрители подолгу не отпускают артистов с эстрады, настоятельно требуя повторить почти каждый номер программы!»
Никто никогда не писал, что они плохо пели. Только однажды, в Румынии, после концерта, к ним в кулисы, как обычно набилось много поклонников. В это же время пришел атташе советского посольства по культуре, которому артисты не смогли оказать должного внимания. Обиженный дипломат написал гневное письмо в Госконцерт, что, дескать, орэровцы отдавали предпочтение иностранным песням. И что же Госконцерт? Там посмеялись и забыли.  
А что говорить о русских песнях, если даже малийцы восторгались тем, как грузины поют их песни?
Нани Брегвадзе по праву считается одной из лучших исполнительниц русских романсов. А песни «А где мне взять такую песню», «Не жалею, не зову, не плачу», написанные композитором Григорием Пономаренко, стали настоящим прорывом. До них запрещенного Есенина не осмелился исполнить никто.
Слушая рассказ Темура Шотаевича, я поминутно  восклицаю – О, как здорово!
Муслим Магомаев сказал о них: «Мне посчастливилось, что они согласились со мной спеть».
У них по сей день три программы – для Грузии, для стран СНГ и для зарубежья. Всегда была традиция, когда приезжали в какую-то страну, сразу делали песню.
Первые гастроли прошли по странам Западной Африки – Мали, Сенегал, Того, Гана, Конго.
«Концерт в Мали. Публика сидит за столиками – послы, министры, одним словом, сливки общества. И вдруг, жена президента вскакивает, хватает за руку Анастаса Микояна и тащит танцевать. К ним присоединились все собравшиеся и заплясали в хороводе. И вот, когда песня подходила к концу, Микоян поворачивается к нам и говорит по-грузински – «Не останавливайтесь, ребята. Очень хорошо! Пойте еще!» Мы спели эту песню раз пять, наверно».
После концерта был роскошный фуршет. Стол ломился, глаза разбегались. Я скромно положил себе на тарелку ломтик апельсина. И вот слышу за спиной кто-то говорит по-грузински: «Ешь, сынок, когда ты еще на такой прием попадешь». Я обернулся, а это был Анастас Иванович.
А еще Темур любит добавлять, что их первые гастроли, в Африку, прошли успешно и увенчались покупкой едва ли не первых в Тбилиси джинсов.
«А однажды на Кубе, когда мы увидели Фиделя Кастро, меня от торжественности момента разобрал смех. На что  Гено Надирашвили крепко стукнул в  бок и велел замолчать, пока этого никто не заметил. Как мог закончиться мой смех, страшно предположить».
«А еще у нас был гениальный аранжировщик – Темур Мегвинетухуцеси, внук Котэ Мегвинетухуцеси, который наряду с Захарием Палиашвили и Мелитоном Баланчивадзе был одним из основоположников классической грузинской музыки. Котэ вырос в Ленинграде, где окончил сразу два факультета консерватории – хоро-дирижерский и инструментальный. Я не мог оторвать глаз, когда он играл. На фестивале в Сопоте, где мы стали лауреатами, вечером в баре была вечеринка. Котэ сел к роялю и сыграл так, что все только о нем и говорили».
Однажды на большом правительственном концерте в Москве у орэровцев попросили фонограмму. Темур отдал минусовку. Ему говорят: «Минусовка нам не нужна, нужен плюс». На что он ответил, что «Орэра» никогда не пела под фонограмму. И они были единственными, кто пел в тот вечер вживую.
Батони Темур рассказывает удивительные истории. О бесконечных концертах в многотысячных залах, о гастролях во всех уголках земного шара, о курьезных случаях, сопровождающих гастроли и концерты. Рассказывает о коллегах по эстрадному цеху, которые давно стали друзьями. Они родились под счастливой звездой.
Они многое в Советском Союзе сделали впервые. Например, дали первый концерт под открытым небом. Первыми стали снимать на свои песни маленькие зарисовки, тем самым изобретя музыкальные клипы. Первыми стали сами вести свои концерты, не прибегая к услугам конферансье. Первыми на советской эстраде сделали шоу – когда артисты пели, играли на различных инструментах, разговаривали с залом, двигались и чувствовали себя свободными. Это шло вразрез с принятыми нормами, когда певец подходил к микрофону, исполнял песню и уходил.   
Им рукоплескали лондонский «Ройял Альбер Холл», венский «Шпортхалле», мексиканская «Ацтека», бродвейский «Мажестик», нью-йоркский «Мэдиссон» и многие другие.
«Орэра» досталась честь открывать теперь уже легендарный государственный центральный концертный зал «Россия». В 2005 году перед концертным залом «Россия» открыта звезда «Орэра». Равно, как и перед тбилисской филармонией, которая открылась концертом «Орэра» в 1971 году.
Трудно поверить, но ансамбль «Орэра» - одна из старейших поп-групп с непрерывной карьерой. Из «монстров» поп-музыки, играющих по сей день, до такого возраста дожили немногие – даже Rolling Stones были образованы позже, в 1962 году.
Что означает название «Орэра»? Это идиома, непереводимый припев к песням грузинского народа, выражающий различные оттенки радости и веселья.
Близость «Орэра» к богатым традициям грузинского многоголосья и умение грамотно сочетать его с современным музыкальным языком сразу сделали стиль и почерк ансамбля узнаваемым и уникальным. До них практически никто на советской эстраде не работал в жанре синтеза исконно народной стилистики и современной музыки. В СССР они были первопроходцами. «В свой репертуар, мы включаем песни всей планеты, привозим мы их обычно из своих гастрольных поездок. Но прежде всего мы стремимся пропагандировать грузинское музыкальное искусство. Наши народные мелодии - основа творчества коллектива, бережно сохраняющего исполнительские традиции прошлого. За последние годы объездили всю Грузию. Вы бы видели, как нас встречают. Плачут. Когда мы начинали свой творческий путь и добрались до самых вершин, мы сделали ставку на синтез. На первом плане стояла мелодия, элементы фольклора и современные эстрадные мотивы. Для нас писали лучшие композиторы».
Сегодня ансамбль продолжает творческую жизнь в составе заслуженных артистов Грузии, кавалеров Ордена Чести Гено Надирашвили (руководитель ансамбля) и Теймураза Давитая, Зураба Мирзиашвили, Гии Дзидзигури (музыкальный руководитель), Георгия Циклаури и Давида Маглакелидзе и их друзей Ладо Хелашвили и Бидзины Махарадзе.
А это значит, что нас с вами впереди ждет не один замечательный концерт с участием счастливых звезд.

Нино ЦИТЛАНАДЗЕ
 
ПРЫЖОК ВАХТАНГА ЧАБУКИАНИ
https://lh4.googleusercontent.com/-pIVgphdncFA/UuoNDbTcT_I/AAAAAAAADCE/13U8q6uF_Gs/s125-no/m.jpg
...Теперь это имя помнят уже немногие, пожалуй, лишь люди искусства и балетоманы. В артистических кругах о нем говорили как о танцоре-легенде, эталоне исполнения героических персонажей в классических балетах и как о талантливом хореографе. До сих пор те, кто видел Вахтанга Чабукиани на сцене, восторженно вспоминают его феноменальные прыжки, когда он, взметнувшись ввысь, на мгновение словно застывал, парил в воздухе. А начиналось все в детстве, с необычного прыжка, едва не стоившего ему жизни.
Грузинская семья Чабукиани, с какой-то примесью то ли немецкой, то ли шведской крови, жила в Тбилиси. Глава семейства был прорабом и целыми днями пропадал на стройках. В самом начале XX века в городе стремительно вырастали за счет частного капитала новые красивые здания, украшая собой зеленые улицы и проспекты. Старый Тифлис стали даже называть маленьким Парижем.
В обеденный перерыв юный Вахтанг спешил принести отцу на работу нехитрую кавказскую снедь – еще теплый грузинский хлеб чурек, имеретинский сыр, кусок цыпленка-табака и, конечно, бутылку кахетинского вина. И надолго оставался на стройке. Вахтангу нравилось смотреть, как ловко клали каменщики кирпичи, как разводили в баке цементный раствор, как растет этаж за этажом... И как, ловко балансируя на высоте, рабочие пробегают по доскам, переброшенным от одной стенки к другой...
Подражая им, маленький Вахтанг тоже научился перебегать по этим зыбким мосточкам, повисшим высоко над землей... Но однажды доска под ногами мальчугана предательски зашаталась, накренилась, и он, потеряв равновесие, свалился с третьего этажа. Все бросились к ребенку, осторожно подняли на строительные носилки и отвезли в больницу, удивляясь, что мальчик не выказывает никаких признаков боли. Тщательное медицинское обследование не обнаружило ни одной травмы. Видимо, мальчугана спасло то, что он рухнул на груду строительного песка, и это сильно смягчило удар. После этого Вахтангу запретили ходить на работу к отцу, да и желание мальчугана стать строителем после того случая постепенно исчезло.
Неподалеку от дома Чабукиани жила одинокая пожилая женщина, бывшая балерина. Наблюдая, как маленький Вахтанг ловко ходит на руках, перепрыгивает через веревку, лазит по деревьям, любуясь его ладной, упругой фигуркой, она стала советовать родителям отдать мальчика в балетное училище. Но непременно в ленинградское, ибо сама была из Питера. В конце концов, чтобы сынишку не испортила уличная шпана, отец отвез его в Ленинград, где Вахтанга тут же приняли в знаменитое хореографическое училище. Он стал любимым учеником прославленной Вагановой. По окончании училища его сразу зачислили в балетную труппу Кировского (ныне Мариинского) театра. Сценическая карьера Вахтанга Чабукиани была стремительной. Через короткое время он уже выступал в ведущих партиях балетных спектаклей. Его постоянной партнершей стала завоевывающая все большую популярность балерина Вечеслова.
Но откуда я, человек, далекий от этого вида искусства, знаю и многое помню о Вахтанге Чабукиани? Все очень просто. Моя мама дружила с его старшей сестрой в Тбилиси. А та по пути на знаменитый рынок Дезертирка (так называли его с тех пор, как там после Первой мировой войны стали торговать солдаты-дезертиры) часто захаживала к нам посудачить. И конечно, главной темой всегда были новости из Ленинграда, о ее любимом брате Вахтанге. Однажды она с гордостью принесла нам роскошно изданный в США фотоальбом, посвященный гастролям балетной труппы Кировского театра в Америке, еще в середине 30-х годов, и кипу рецензий из тамошних газет, переведенных на русский. Американские критики единодушно называли Чабукиани великим и несравненным танцовщиком, фигурой мирового значения в балете. С ним встречался даже сам Баланчин, лучший хореограф Америки, сын известного грузинского композитора Мелитона Баланчивадзе.
Чабукиани был уже ведущим солистом балета Кировского театра, когда началась Отечественная война, роковым образом отразившаяся на его дальнейшей творческой судьбе. Вся труппа Кировского театра была эвакуирована еще до того, как Ленинград оказался в железных тисках блокады. Не помню точно, куда их отправили – то ли в Новосибирск, то ли в Пермь. Но Чабукиани переманили в Тбилиси. Руководство Грузии уговорило его переехать на родину, возглавить балетную труппу Тбилисского оперного театра имени Захария Палиашвили. Звали Вахтанга в Грузию и его родные. И он согласился. Однако балетная труппа в Тбилиси, в отличие от оперной, была очень слабой, и достойной партнерши у него здесь долго не было. Чабукиани начал создавать грузинский балет заново, растить солистов с раннего возраста, стал больше педагогом и хореографом. Вот только выступать самому ему удавалось на сцене, к сожалению, не часто.
Но постепенно, уже после войны, балетная труппа в Тбилисской опере выросла, окрепла. Прекрасной балериной стала и родная младшая сестра Вахтанга – Тамара Чабукиани, впоследствии заслуженная артистка Грузии. Иногда Вахтанга приглашали на гастроли по Союзу, поручали постановки балетных спектаклей в разных театрах страны. Но старшая сестра его, та, что была приятельницей моей мамы, признавалась:
- Скучает Вахтанг по своему театру в Ленинграде... Уехал бы, но там теперь главный солист – его прошлый конкурент Сергеев. Да и молодость уже уходит... Балет – дело молодое...
Однажды большое несчастье обрушилось на семейство Чабукиани. Погибла любимая племянница Вахтанга, дочь другой его сестры. Погибшая была совсем молоденькой, подающей большие надежды танцовщицей, прошедшей замечательную школу у своего дяди.
В конце 50-х или в начале 60-х годов грузинский балет был приглашен на гастроли в Японию. И племянница Вахтанга выступала в составе этой труппы в Токио. А вскоре после возвращения в Тбилиси ее нашли мертвой возле строящегося нового многоэтажного дома. Экспертиза показала, что девушку сбросили с самого верхнего этажа.
Не только мать погибшей, но и любивший свою племянницу, как родную дочь, Вахтанг были убиты горем. Чабукиани обращался к самому высокому начальству в Тбилиси, просил, требовал найти и покарать убийц. Но, видимо, в этом загадочном преступлении, связанном с наркотиками, были замешаны весьма влиятельные персоны, и клубок преступления так и не был распутан. Очевидно, девушку шантажировали неведомые грузинские мафиози, которые заставили ее с огромным риском привезти из Японии наркоту. Потом, очевидно, испугавшись, что она может сболтнуть лишнее и тем самым наведет на их след, они решили от нее избавиться.
Эта трагическая история сильно испортила отношения Вахтанга с местными властями, которые танцор открыто обвинял в бездействии. И местные руководители решили приструнить его. Повод найти было легко. На некие обстоятельства личной жизни Чабукиани они раньше просто закрывали глаза. Слишком велика была популярность знаменитого артиста, он являлся гордостью Грузии. А тут власти ухватились за то, что нынче принято корректно называть «нетрадиционной сексуальной ориентацией». Это психофизическое отклонение в годы советской власти жестоко каралось, уголовно преследовалось. И когда решили свести счеты с Чабукиани, то быстро состряпали дело по соответствующей статье Уголовного кодекса. При этом намекнули: лучше уезжай!
И Чабукиани переехал на Украину, где несколько лет успешно выступал в Киевском театре оперы и балета, ставил там спектакли. Однако годы брали свое. И Вахтанг Михайлович вернулся в родной город. Он жил очень замкнуто, уединенно, иногда консультируя какие-то постановки. Так и подошел к своему жизненному финалу. И его уход из жизни, кажется, почти не заметили...
Квартира Чабукиани находилась в доме на Плехановском проспекте, в доме, построенном на месте разрушенной после войны немецкой лютеранской церкви. И старшая сестра Вахтанга, истовая лютеранка, считала, что все неудачи и беды ее любимого брата – оттого что дом этот проклят Богом...

Борис ДОБРОДЕЕВ
Из книги «Мы едем в Болшево.
Путешествие в минувшее»
 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 Следующая > Последняя >>

Страница 6 из 9
Воскресенье, 18. Ноября 2018