click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Богат не тот, у кого все есть, а тот, кому ничего не нужно.

Легендарный

АЛЕКСАНДР ПУШКИН И АЛЕКСАНДР ЧАВЧАВАДЗЕ

https://i.imgur.com/7Yh8BZS.jpg

Казалось бы, о пребывании А.С. Пушкина в Грузии мы знаем все, или почти все. Но, как ни странно, сведения о его знакомстве и общении с представителями грузинcкой культуры довольно скупы. Это объясняется отчасти соображениями осторожности, которую должен был проявлять «поднадзорный» поэт. Из числа неназванных им имен в «Путешествии в Арзрум» – воин и выдающийся грузинский поэт Александр Гарсеванович Чавчавадзе (1786-1846), сын первого грузинского посла в России, крестник Екатерины Великой, князь, род которого в истории Грузии упоминается с XVI в.
Прямых свидетельств о знакомстве двух поэтов по-прежнему нет: ни в архивных материалах, ни в мемуарной литературе. Писатель и литературовед Ираклий Андроников (1908-1990), как и некоторые другие исследователи, предполагал, что Чавчавадзе и Пушкин могли быть знакомы еще с той поры, когда Пушкин учился в Царскосельском лицее, а Чавчавадзе служил в царскосельских гусарах. И. Андроников также полагал, что Пушкин гостил в семье Чавчавадзе в Тифлисе или в родовом имении Чавчавадзе в Цинандали, но не упомянул в «Путешествии в Арзрум» Александра Гарсевановича, дружившего с опальными русскими офицерами и декабристами, сосланными на Кавказ, сочувствовал вольнодумцам и дважды был сослан в Тамбов.
С 27 мая по 10 июня 1829 г. Пушкин находился в Тифлисе, как и Чавчавадзе, в печальном ожидании обоза с прахом убитого в Тегеране в феврале того же года А.С. Грибоедова, зятя А.Г. Чавчавадзе. До сих пор не найдено совершенно никаких сведений о посещении Пушкиным дома Чавчавадзе с выражением соболезнований. Известно лишь, что поэт нанес визит Прасковье Николаевне Ахвердовой (урожденная Арсеньева), которая находилась в родственных и дружеских отношениях с семьей Чавчавадзе (в доме Ахвердовых в Тифлисе воспитывалась княжна Нина Чавчавадзе, будущая жена А. С. Грибоедова), и в те дни тоже была в трауре по Грибоедову. Мог ли Пушкин не выразить соболезнование Ахвердовой и молодой вдове поэта? В 1901 г. 84-летняя дочь Ахвердовой, Дарья Федоровна Ахвердова-Харламова вспоминала: «Посетил и обедал у нас Александр Сергеевич Пушкин, я его превосходно помню, хотя то было в смутное для нас время, после смерти Грибоедова». И. Андроников полагал, что организация обеда у Ахвердовых – естественна и понятна, т.к. любая тифлисская именитая семья имела возможность пригласить на званый обед именитого гостя из России. Интересно, что Дарья Федоровна не упоминает имени А.Г. Чавчавадзе как участника их семейного обеда. Но в «Путешествии в Арзрум» Пушкин ничего не пишет и о семье Ахвердовых. По логике вещей, Пушкин в первую очередь должен был бы выразить соболезнования Чавчавадзе, а не Ахвердовым. Мог ли Пушкин, после тягостного события не пожелать встретиться с грузинской родней Грибоедова, которого он высоко ценил? Более того, Пушкин ничего не рассказал о посещении им свежей могилы Грибоедова на Мтацминда в Тифлисе? Этот факт стал известен благодаря его другу, автору мемуаров (специалисты оспаривают их достоверность) о Пушкине Н.Б. Потокскому: «Посетили еще свежую могилу Грибоедова, перед коей Александр Сергеевич преклонил колено и долго стоял, наклонив голову, а когда поднялся, на глазах были заметны слезы».
Этот печальный эпизод не вяжется с рассказом Пушкина о пребывании в Тифлисе «в любезном и веселом обществе. Несколько вечеров провел я в садах при звуке музыки и песен грузинских».
Кого же конкретно имел в виду Пушкин, когда писал о своем пребывании в Тифлисе, где «познакомился с тамошним обществом»? Причем он уточняет, что провел в Тифлисе «около двух недель». Означает ли это, что несколько дней из этих двух недель он провел в Карагаче (место дислокации Нижегородского драгунского полка, на территории Кахетии в 4 км. от Дедоплис цкаро), села в нескольких десятках километрах от Цинандали?
О поездке Пушкина в Карагач писал в своих воспоминаниях есаул 3-й батареи конной Донской артиллерии Петр Егорович Ханжонков. Воспоминания есаула записал в 1858 г. В. Пашков. Некоторые исследователи считают эти воспоминания малодостоверными. Ханжонков вспоминал о первой встрече с Пушкиным в Карагаче: на дружеском застолье поэт читал отрывки из поэмы «Кавказский пленник». Возможно, среди присутствующих был и Чавчавадзе, кстати, командовавший Нижегородским драгунским полком в 1817-1822 гг. Он мог приехать в полк после 31 мая: этим числом датируется письмо, адресованное Чавчавадзе армянскому католикосу Епрему I, с благодарностью за почести, оказанные праху Грибоедова.
На русско-турецком фронте Пушкин встретился с братом Львом (1805-1852). В короткие передышки от боев в палатке их общего друга Н.Н. Раевского здесь читали отрывки из еще не опубликованного «Бориса Годунова». Весной 1835 г. Л.С. Пушкин вновь побывал в Грузии. В письме к отцу он сообщал, что «пятнадцать счастливых дней своей жизни» провел у Нины Чавчавадзе в Цинандали и «был очарован умом и любезностью жены своего покойного друга». Была ли поездка предпринята по собственной лишь воле Льва Сергеевича или к ней присоединилась инициатива Александра Сергеевича? Во всяком случае, дружба Пушкиных с семьей Чавчавадзе налицо.
Интересно, что через несколько месяцев после отъезда Пушкина из Тифлиса Чавчавадзе анонимно опубликовал свой перевод пушкинского «Пробуждения» (1816 г.) в грузинской версии трехъязычной газеты «Тифлисские ведомости» (1830 г., N2). Случайна ли эта публикация, звучащая как эхо встречи двух поэтов летом 1829 г.? Чавчавадзе был, конечно же, знаком с творчеством поэта. Он одним из первых осуществил блестящий перевод на грузинский язык и других произведений Пушкина («Анчар», «Цветок», «Обвал» и др., включенные в сборник произведений А. Чавчавадзе 1881 г.). Он мог ознакомиться с пушкинскими стихотворениями в еженедельном журнале «Северный наблюдатель», где публиковались ранние, лицейского периода, произведения Пушкина.
Редактором и одним из основателей газеты «Тифлисские ведомости» был Павел Степанович Санковский (1798-1832), общавшийся с Пушкиным в Тифлисе. Они гуляли вместе по городу. Санковский сопровождал Пушкина на могилу Грибоедова. После самоубийства Санковского в октябре 1832 г. его маленькая дочь воспитывалась у Нины Чавчавадзе.
Косвенным свидетельством знакомства Чавчавадзе с Пушкиным может служить и следующее обстоятельство. Вернувшись из Арзрума в Тифлис 1 августа 1829 г. Пушкин остановился у своего друга, привлекавшегося по делу декабристов блестящего офицера, участника русско-турецкой войны Владимира Дмитриевича Вольховского (1798-1841). Пушкин упоминает его в стихотворении «19 октября». Дом, в котором проживал Вольховский, находился на улице Старо-инженерной N41. Вольховский считался старинным приятелем Чавчавадзе и другом его семьи. А поскольку дом Чавчавадзе являлся одним из эпицентров культурной жизни Грузии, литературно-художественным салоном, посещаемым поэтами, художниками, учеными, декабристами, путешественниками, князь таким образом немало способствовал дружбе между прогрессивно мыслящими представителями грузинского и русского обществ. Его благородная и гостеприимная супруга Саломе Чавчавадзе писала в 1846 г.: «Наш дом в течение сорока лет был открыт для всех, наши соотечественники там вступали в дружбу с русскими».
Еще один факт. Пушкин прочитал книгу французского дипломатического агента Виктора Фонтанье «Путешествие на Восток, предпринятое по поручение французского правительства» (Париж, 1834 г.). Автор описал операции в ходе русско-турецкой войны 1828-1829 гг. и выделил имена командиров армии И.Ф. Паскевича, генерала Муравьева, князя Бебутова, генерала Раевского и «грузинского князя Цицевазе». В одном из вариантов предисловия в жесткой полемике с Фонтанье, Пушкин исправил искаженную фамилию Чавчавадзе.
В «Путешествии в Арзрум» Пушкин пишет о тех своих друзьях и знакомых, которые были знакомы с Чавчавадзе, гостили у него в Тифлисе и в Цинандали. Один из них – Василий Никифорович Григорьев (1803-1876), литератор и переводчик, служивший на Кавказе с 1828 г., а 22 августа 1828 г. присутствовавший на свадьбе А.С. Грибоедова и Н.А. Чавчавадзе. Другим знакомым Чавчавадзе был брат декабриста, генерал-майор Николай Николаевич Муравьев-Карский (1794-1866), знавший Чавчавадзе еще по Петербургу. В своих «Записках» Муравьев-Карский рассказал о дружбе с Чавчавадзе, посаженым отцом на его свадьбе с Софьей Ахвердовой (дочерью П.Н. Ахвердовой) и о своем знакомстве с Пушкиным летом 1829 г.
Общий круг знакомых, друзей и даже родственников… Могли ли два поэта не встретиться в 1829 г.? Вряд ли. Согласно И. Андроникову, в 1834-1836 гг. А.Г. Чавчавадзе безвыездно находился в Петербурге и наверняка встречался с Пушкиным, также находившимся в Петербурге в этот период времени, не считая одного осеннего месяца, когда Пушкин ездил в Михайловское. П.Н. Ахвердова до 1830 г. жила в Тифлисе, а потом в Петербурге. В обеих столицах она держала салон. Пушкин был ее гостем в Тифлисе и в Петербурге и, допускаю, мог встречаться здесь с Чавчавадзе.
Вопросы, мнения, гипотезы вот уже много десятилетий волнуют исследователей и биографов Пушкина и Чавчавадзе. Надежда, что когда-нибудь отыщутся прямые свидетельства общения двух поэтов, не угасает…


Ирина ДЗУЦОВА

 
Вспоминая Параджанова

https://i.imgur.com/kiPcpTx.jpg

Сергей Параджанов. Его персона и его творчество, возможно, достойны пера Плутарха, Рабле, Саят-Новы, Бахтина и ... кинокамеры самого Параджанова. Он был воплощением принципа контаминации: земного и космического, армянского пахаря и тифлисского карачогели, средневекового рыцаря и великого мага. О нем можно было сочинять заумные трактаты, веселые байки и уголовные дела. И все было бы правдой, потому что все это – ипостаси одного, единого. В нем сосуществовали истины от Нарекаци, Гаргантюа, Уайльда, Казановы, Дали и... звездного мальчика.
Великий магистр, лирический бард, вечный странник, суфий и любимец публики на сцене, на площади, на ярмарке – в тех действах, которые требуют немного хлеба и многих аплодисментов.
Амбивалентными были его облик (безусый юноша и бородач, похожий на античного философа), характер, привязанности в жизни и в творчестве (простые сюжеты и философская иррациональность), интерьер, которым он окружал себя (стекляшки, подобранные на свалке, и предметы дворцовой роскоши). Впрочем, в его убедительно-словесной и «собственноручно» трансформированной подаче все выглядело значительным и значимым. От преданного восторга перед вещью и желанием непременно владеть ею, он приходил к мгновенному решению отдать, подарить (по его же признанию, он не желал быть старьевщиком). Он умел вдохнуть такую духовность в найденную вещь, в человека, что все вокруг считали себя обладателями семи чудес света, сокровищ Агры и пещеры Али-Бабы.
Апокрифы или анекдоты уводят в сторону забавного о Параджанове. Это суживает суть понимания его и входит в конфликт с его печальной душой и серьезностью.
Саят-Нова, Ашик-Кериб, Св. Шушаник, Гамлет, Давид Сасунский, Ара Прекрасный, Андерсен, Демон, Кармен, Пиросмани, Акоп Овнатанян – в выборе этих сюжетов для сценариев и осуществленных фильмов – разные характеры и образы, разные культуры, разные миры. И это тоже выражает амбивалентность творческих пристрастий Параджанова-художника.
Амбивалентность и в карнавальном окружении Параджанова: ученые, художники, актеры, музыканты, режиссеры, священники; уголовники, следователи, милиционеры, дворники; женщины и мужчины, дети; старики и молодые; симпатичные и неприятные, преуспевающие и несчастные.
Друзья, знакомые, соседи, недоброжелатели – амбициозные и без претензий – все они вместе с Параджановым, вместе (или во главе), участвовали в его дионисийских играх; в его «Божественной комедии» (по словам одного проницательного друга Параджанова). И чем больше было игры, тем меньше ощущалась удушающая атмосфера реальности, а чем больше было этой реальности, тем больше было игры. Так было жить трудно, но и легче тоже. В свои игры Параджанов включал драгоценную мишуру: предметы, достойные дворцового интерьера, и сломанный венский стул, вазы, ковры, ткани, фарфор, куклы и многое другое. Старьевщик? Купец? Антиквар?
Творчество интуитивного разума Параджанова – его фильмы, в которых отражены внеисторические смыслы и аполлинийский сон – Миф. В них – свобода игровых преображений, условное Время. В своей памяти (или своей памятью) Параджанов удерживал забытое, удерживал ощущение непрерывности времени. Он отказывался от сосредоточенности на прошлом, настоящем и будущем как единственно реальных категориях Времени и Пространства и воссоединял их в один поток внеисторического, внекультурного Времени, вводя сюда реминисценции временных знаков. Параджанов показал различные реальности, как бы уравнивая их магической силой своей фантазии в универсуме.


Ирина ДЗУЦОВА

 
Память тех, кто видел тебя...

https://i.imgur.com/XHlBaMo.jpg

Девятого июня исполнилось 23 года, как умер гениальный артист Евгений Лебедев. Осталась память. Лишь зыбкая память. И она подводит, потому что артиста надо видеть на сцене! Это, по словам самого Лебедева, – ПАМЯТЬ ТЕХ, КТО ВИДЕЛ ТЕБЯ.
Нам трудно представить Евгения Лебедева молодым человеком. Мы узнали его уже зрелым мастером. Да и само время еще не убежало от нас слишком далеко. Благодаря техническим средствам мы услышали голос артиста, увидели его пластику, манеру игры, глаза, движения. Мы знаем его Холстомера, Бессеменова, Артуро Уи… Но даже в ранней работе, сохранившей облик, как нам кажется, совсем молодого Евгения Лебедева, ему уже 38 лет – это Ромашов в фильме «Два капитана» (1955 г.)
В 1940 году, сразу после окончания училища Камерного театра (реорганизованного в Московское городское театральное училище), Евгений Лебедев приехал в Тбилисский Русский театр юного зрителя им. Л.М. Кагановича. Его «сговорил» старший товарищ – Гога Товстоногов по простой и, на первый взгляд, смешной причине: у молодого артиста не было зимнего пальто, а, по словам Гоги, в южном городе можно было спокойно без него обойтись. За плечами Лебедева осталась непростая, полная треволнений и скитаний, жизнь «поповского сынка».
В Тбилиси Евгений Лебедев приехал, когда ему было 23 года, а уехал из Тбилиси, когда ему было почти 32.
Русский ТЮЗ являлся в то время совершенно уникальным театром даже для такого театрального города, как Тбилиси. Это был первый в Закавказье театр для детей, созданный в 1927 году по инициативе Н.Я. Маршака (главного режиссера ТЮЗа вплоть до 1960 года) и К.Я. Шах-Азизова (знаменитого впоследствии директора Центрального Детского театра в Москве).
Мечта о создании театра для детей зародилась у Маршака в период, когда он руководил детским домом. Он являлся и одним из инициаторов создания первой в Союзе детской железной дороги, которая работала в знаменитом городском саду Муштаид. Николай Яковлевич был предан «идее детства». Имея некоторое внешнее сходство с известным детским поэтом и такое же отчество, он взял себе псевдонимом фамилию Маршак, что впоследствии породило некоторую путаницу исследователей и биографов, считающих их родными братьями. На самом деле настоящая фамилия Николая Яковлевича – Чечет; семья жила в отдельном домике во дворе католического костела на улице Калинина, и, вероятнее всего, кто-то из его предков был католическим священнослужителем.
Русский ТЮЗ, возглавляемый Маршаком, был подчинен общему пониманию высокой миссии – служению Детству. Свидетельством энтузиазма, которым был охвачен весь коллектив, может послужить такой случай. За афишами первого спектакля – «Гайавата» – отправился администратор М.Г. Барутчев. Он вернулся с афишами, но без зубов. Цена оказалась больше, чем рассчитывали, и Михаил Григорьевич, не раздумывая, расплатился своими золотыми зубами (впоследствии именно Барутчев дал путевку в «театральную» жизнь Р.М. Мерабову, который начинал при нем мальчиком-администратором; его дочь, Татьяна Барутчева-Мергелова, стала руководителем педагогической части ТЮЗа, а внук работает сегодня главным администратором в Театре музыки и песни Елены Камбуровой). Перед коллективом стояла задача приобщить детей к искусству, познакомить с произведениями русской и мировой драматургии, научить языку театра. Отношение к детям было любовное и очень серьезное. Юные зрители писали о своих впечатлениях от спектаклей в тюзовскую многотиражку «Дети Октября», позднее – «Вестник ТЮЗа». Работал «Актив школьников», в который стремились попасть, кажется, все школьники грузинской столицы. Педагогическая часть занималась с детьми читкой пьес и разбором спектаклей. В репертуаре стояли «Ромео и Джульетта», «Коварство и любовь», «Разбойники», «Бедность – не порок», «Поздняя любовь», «Сказки Пушкина», «Василиса Прекрасная», «Овод», «Дубровский»…
В пеструю, многокрасочную и богатую впечатлениями театральную жизнь Тбилиси Русский ТЮЗ вписывался абсолютно и органично.
Многие известные деятели отечественной культуры начинали свой творческий путь именно с Тбилисского Русского ТЮЗа.
Свой первый в жизни профессиональный спектакль «Предложение» Г.А. Товстоногов поставил именно здесь в 1933 году; совсем мальчиком он сыграл Балду в пушкинской сказке и в общей сложности проработал в Русском ТЮЗе до 1940-го года, где поставил большое количество спектаклей. В начале 70-х на встрече с представителями тбилисской театральной общественности Георгий Александрович Товстоногов сказал: «Мизансцинированию я научился у великого режиссера Маршака».
Кинодраматург и публицист Анатолий Гребнев еще школьником стал главным редактором многотиражки «Дети Октября», газеты, созданной в Русском ТЮЗе в 30-е годы…
В театре работал Энвер Бейбутов – старший брат знаменитого певца Рашида Бейбутова, многолетний главный режиссер Ростовского театра, а затем – русского драматического театра в Баку; работал молодой Рафик Экимян – будущий директор Московского драматического театра имени К.С. Станиславского и впоследствии многолетний директор Московского театра Ленком.
Юный Булат Окуджава начинал свою трудовую деятельность рабочим сцены в Русском ТЮЗе. Через много лет, уже известным поэтом, находясь в Днепропетровске, он с юмором рассказывал сотрудникам Московского областного ТЮЗа, который там гастролировал, о своей работе монтировщиком в Русском ТЮЗе: «Лебедев меня тогда на дух не замечал. Но зато потом, в своих мемуарах, он все-таки написал, что работал в тбилисском ТЮЗе, в котором рабочим сцены был я».
После выхода на экраны фильма «Дом, в котором я живу» зрителям с гордостью показывали место, которое по абонементу когда-то принадлежало мальчику Леве Кулиджанову, бывшему «активисту школьников при ТЮЗе».
Говорили, что и Марлен Хуциев был частым посетителем тюзовских спектаклей, и Евгений Примаков…
Начинающий артист Евгений Лебедев приехал, когда ТЮЗ был на взлете. Великолепные артисты составляли эту уникальную труппу: потрясающие актрисы-травести Ч. Кирова, М. Бубутеишвили и З. Лаврова; герои-любовники по амплуа, разные, каждый со своей особенностью и манерой, красавцы-мужчины Ю. Новиков, Г. Чодришвили, В. Урусов; комики, «злодеи», характерные, простаки – А. Юдин, К. Ефимов, Н. Глобенко, О. Орел; артисты на роли трогательного, слабого, забитого жизнью «маленького человека» – П. Нерясов, П. Штогрин, А. Барсанова; «светская львица» Т. Папиташвили; социальный герой – Л. Романов; наконец, А.Н. Энгельгардт – потомственный дворянин, из старинного знаменитого рода Энгельгардтов, один из которых был директором Царскосельского лицея, спасал А.С. Пушкина от ссылки и которому принадлежит крылатая фраза: «Не смерть страшна, а страшно бесчестие».
Во многих спектаклях партнершей Лебедева была Ольга Беленко, первая актриса театра, обладающая поразительной многогранностью сценического дарования («Бедность – не порок»: Митя и Любовь Гордеевна; «Свои люди – сочтемся»: Подхалюзин и Липочка; «Слуга двух господ»: Труфальдино и Смеральдина). Позднее ее звал к себе в Ленинград Г.А. Товстоногов. Лебедев поехал, а она отказалась. Невероятно скромная в жизни, скорее всего, испугалась.
Женой Евгения Лебедева стала актриса, красавица Катя Агаларова, которую все называли Малышкой. Наполовину азербайджанка, наполовину грузинка, с удлиненным разрезом глаз она была похожа на восточную миниатюру. При этом она еще и пела! Красивым теплым сопрано. Вначале молодая семья жила на тогдашней Татьяновской улице в комнате, которую им сдавала мама Гоги Товстоногова. Фактически это был просто замкнутый угловой «кусочек» длинного тбилисского балкона, который шел вдоль всего дома.
Позже Лебедев и Агаларова жили в тюзовском общежитии в трехэтажном здании бывшего склада декораций с комнатушками-пеналами по пять на этаже, с печным отоплением, общей кухней и туалетом. Дом «в стиле ранний Вайсерманс», шутили артисты, причудливо соединяя слово Ренессанс и фамилию директора театра Вайсермана. О, это знаменитое общежитие Русского ТЮЗа во дворе Дома железнодорожников на проспекте Плеханова N127! На третий этаж, где жили первые актеры труппы (Урусов, Беленко, Лебедев с Агаларовой, Энгельгардт), вела пристроенная снаружи гремящая металлическая лестница; ступеньки были с дырками в виде кружочков и линий, перила слегка поддерживались редкими металлическими подпорками. Лестница была вся какая-то прозрачная, почти воздушная. Она возвышалась и над Домом железнодорожников, и над Плехановским проспектом с его платанами в три обхвата и казалась лестницей в небо.
Очень скоро Евгений Лебедев стал одним из ведущих актеров театра. Он сыграл Митю в пьесе «Бедность не порок», Подхалюзина в пьесе «Свои люди – сочтемся», Бабу-Ягу в «Василисе Прекрасной», Труфальдино в «Слуге двух господ», Павку Корчагина в спектакле «Как закалялась сталь», Сережу Тюленина в «Молодой гвардии» и молодого Сталина в спектакле «Побег» (позже, в 1949 году, в первом спектакле Г.А. Товстоногова в ленинградском Ленкоме «Из искры…» за исполнение роли Сталина Е.Лебедев получит Сталинскую премию I степени).
Во время войны и в первые послевоенные годы бригада тюзовцев много ездила по госпиталям с концертами. С участием Лебедева были сцена с Липочкой из «Своих людей...» и мимическая сценка «Рыболов».
Похоже, что именно здесь, в Русском ТЮЗе, сформировалась особая актерская индивидуальность Лебедева, и были намечены основные темы его творчества. Представляется, что в актерской природе Лебедева была заложена некоторая физиологичность исполнения: он играл как бы чуть-чуть «над реализмом»; можно использовать и общепринятую формулировку – сюрреализм, как ни покажется неожиданным этот термин применительно к игре драматического актера. В эти первые девять лет работы в театре он проявил себя как характерный артист, склонный к эксцентрике, владеющий редким жанром гротескной игры в сочетании с тонким психологизмом. В нем непостижимым образом блистательно слились два направления русской театральной школы – школа представления, эксцентриада, яркая определенность формы и глубокое переживание, сердечный душевный надрыв, «жизнь человеческого духа», по определению К.С. Станиславского.
К сожалению, почти не осталось людей, которые видели этот ранний, самый ранний период актерского творчества Евгения Лебедева. Воспоминания обрывочны, не полны, но и по ним все-таки можно составить некоторое представление о том, как это было.
Мне рассказали о мизансценах в «Молодой гвардии», которые навсегда врезались в память одному «юному зрителю», видевшему спектакль более 60-ти лет назад. На авансцене Сережа Тюленин (Е. Лебедев) прикалывал на спину проходящему полицаю (Г. Барановский) листовку с текстом типа «Я – предатель» или что-то в этом роде. Делалось это очень ловко и неизменно срывало аплодисменты. Кончался спектакль очень выразительной «скульптурной» композицией – памятником героям. Это впечатляло: Любка Шевцова – О. Беленко, Олег Кошевой – В. Урусов, Иван Земнухов – М. Минеев, Ульяна Громова – Т. Щекин-Кротова, Сергей Тюленин – Е. Лебедев.
В спектакле «Слуга двух господ» была сцена, когда Труфальдино пытается заклеить чужое распечатанное письмо мякишем хлеба и непроизвольно проглатывает его, и не один раз! (Не следует забывать, что происходит это в самые голодные годы). Настоящий концертный номер, собиравший у верхнего окошка тюзовского закулисья, откуда актеры обычно наблюдали ход спектакля, толпу. Более поздний общеизвестный аналог – лебедевский шедевр в «Энергичных людях» В. Шукшина.
Бабу-Ягу Лебедева мне посчастливилось видеть несколько раз, правда, уже в поздние годы и только в концертном исполнении. На наших глазах Лебедев вдруг превращался в томную и кокетничающую старуху, которая время от времени вскидывала острые глазки, чтобы проверить, какое впечатление она произвела. Лебедев демонстрировал чудеса актерской техники и полного владения своим телом, лицом, каждой его мышцей: одна сторона дергалась, другая была спокойна; правый глаз плакал, левый смотрел весело; смена выражений происходила в секунды. Казалось, такого не бывает, просто не может быть, невозможно!
Иногда в статьях встречается ошибочное утверждение, что концертное исполнение Лебедевым роли Бабы-Яги ведет свое начало от Ведьмы в спектакле «Аленький цветочек» в Ленинградском театре имени Ленинского комсомола. Здесь мы снова встречаемся с тем, что актер Лебедев стал широко известен в более поздний период. На самом деле и Ведьма в «Аленьком цветочке», и знаменитый концертный номер восходят к спектаклю, который считался «золотым фондом» Русского ТЮЗа и шел многие годы, – «Василиса Прекрасная», поставленная А. Гинзбургом в 1941 году. По рассказам очевидцев, на сцене стояло огромное дерево, из дупла которого была выдвинута доска. По ней с диким визгом и громким гиканьем съезжала лебедевская Баба-Яга с длинным острым носом и живыми точками – глазками. Театральный костюм был скроен из множества лоскутов, по отдельности прикрепленных друг к другу. Эти подвижные шевелящиеся лохмотья создавали особый эффект. Казалось, что нет отдельно тела и отдельно одежды, а вот эта вся шевелящаяся материя, ветошь, которая зыбко поднималась и клочкообразно опадала, казалось, это и есть само тело этой сказочной страшной и веселой старухи.
В «Золотом ключике» Лебедев играл пуделя Артемона. Судя по тому, как еще три десятилетия спустя сами артисты вспоминали спектакль и пуделя Артемона, это была выдающаяся работа. Спектакль ставил сам Маршак. Как всегда, он вчувствовался в авторский мир писателя, проникся его мироощущением, его юмором, его особой стилистикой. Артисты рассказывали, что иногда создавалось впечатление, что он почти идентифицировал себя с автором, чуть ли не считал себя Алексеем Толстым. Работая с артистами, он часто говорил: «А вот мы с Алексеем Толстым думаем так…» И не всегда было понятно, шутит он или говорит всерьез.
Но так же ощущали себя и актеры, «вживаясь» в тех, кого играли. И, конечно, среди всех выделялся Лебедев, в котором острая эксцентрика, гротеск всегда соединялись с глубоким проникновением в сущность образа. Как-то на одной из репетиций он, уже совершенно ощущая себя пуделем Артемоном, подошел к столбику на сцене и по-собачьи поднял ногу. Рассказывали, что сам он даже и не сразу понял, почему раздался такой гомерический хохот всех, кто увидел эту сценку.
Как-то Евгений Лебедев привел на репетицию маленькую девушку в морской форме. Это была его сестра, которая приехала из госпиталя после тяжелой контузии, полученной во время боев за Керчь. Неожиданно в середине репетиции она вдруг вскочила и взволнованно прокричала примерно следующее: «Я не понимаю! Идет война! Может, именно сейчас кто-то гибнет, жизни не жалеет ради победы, а вы сказочками занимаетесь! Там пули свистят, а тут мой брат собаку изображает!»
На Лебедева это произвело огромное впечатление. Он ушел на фронт добровольцем и оказался в той части, которая дислоцировалась в Керчи. Директору К.Н. Вайсерману пришлось приложить много усилий, чтобы убедить военное начальство в том, что этот артист совершенно необходим ТЮЗу. Константин Николаевич лично поехал за Лебедевым и увез его из Керчи буквально накануне одного из самых страшных сражений, где погибли почти все. Вайсерман сделал «броню от фронта» еще нескольким талантливым артистам. Многие поколения юных зрителей навсегда запомнили этого замечательного человека. Когда заканчивался спектакль, и в последний раз задвигался золотисто-солнечный занавес, на сцену выходил директор К.Н. Вайсерман. Он, как дирижер, взмахивал рукой, из оркестровой ямы раздавался бодрый марш, и, начиная с первого ряда, цепочкой – один за другим – юные зрители покидали зал. Это торжественное «шествие» детей под музыку через весь зал позволяло избежать толкучки и суматохи в раздевалке («Театр начинается с вешалки»!) и придавало самому посещению театра вкус значительности и особой праздничности.
Война закончилась, Лебедев так сильно был увлечен работой в ТЮЗе, что, получив письмо от А.Я. Таирова с предложением работы в Камерном театре, просто не ответил на него.
Но вскоре он начал тосковать о России. «Меня не отпускали, – рассказывал Евгений Алексеевич. – Ждали, когда я успокоюсь, смирюсь, привыкну. А я не успокаивался, не смирялся, я тосковал, бунтовал, просил привезти земли русской… Мне ее привезли… в спичечной коробке… из Москвы… Я хранил ее у себя в гримерной». В 1949 году он все же вырвался в Москву и некоторое время работал в Театре Промкооперации.
В том же 1949 году, по приглашению Георгия Товстоногова, возглавившего Ленинградский театр имени Ленинского комсомола, Лебедев уехал в Ленинград. Вместе с Георгием Товстоноговым в Ленинград переехала и его сестра Натела. Она была на десять лет младше Евгения Лебедева, и если в Тбилиси молодой артист никакого внимания не обращал на школьницу, то сейчас он не мог не отметить ее стать и красоту. В 1950 году они поженились.
Всякий раз, бывая в Тбилиси, став знаменитым, всемирно известным артистом, Лебедев обязательно находил время встретиться с тюзовцами и, по рассказам участников этих встреч, они всегда были радостными, наполненными воспоминаниями и юмором. Веселый возглас при встрече: «Оля! Ты прекрасно выглядишь! Такая же! Ну ни капельки не изменилась!» Моментальная реплика в ответ: «Не хочешь ли ты сказать, что я так выглядела в мои 25 лет?!» И общий счастливый хохот.
Сердечность и душевная мягкость оставались главными чертами личности Евгения Алексеевича. В 1956 году в Ленинграде он очень тепло приветил мальчишку – бывшего соседа по тбилисскому актерскому общежитию, сына своих коллег О. Беленко и Ю. Новикова, оказавшегося далеко от дома, в период его учебы в Нахимовском училище.
Понимая мимолетность и незакрепленность профессии театрального актера, Евгений Лебедев задумывался о том, запомнят ли люди его творчество. Он писал: «Пересматриваешь старые фотографии, свидетели прожитых лет… Если бы не моя профессия, их могло бы и не быть. У артиста только и остается, что фотографии.
Да память! Память тех, кто видел тебя и запомнил…»


Лана ГАРОН

 
БААДУР ЦУЛАДЗЕ: «Я – СЧАСТЛИВЫЙ ЧЕЛОВЕК»

https://i.imgur.com/sNtOosd.jpg

5 марта исполнилось 85 лет со дня рождения Баадура Цуладзе. У него было самое главное звание – всенародно любимый артист.
Вот уже почти два года, как его нет с нами, и уже совершенно ясно, что Баадуру Цуладзе удалось в профессии главное – оставить после себя такие фильмы и роли, которые навсегда вошли в историю кино. Выпускник режиссерского факультета ВГИКа (мастерская Александра Довженко и Михаила Чиаурели), он снял ставшую невероятно популярной (культовой, как принято говорить) картину «Феола», а еще доказал, что, простите за банальность, маленьких ролей и в самом деле не существует, если эти роли исполняет Его Величество Артист. Ну кто не помнит его роли в таких фильмах, как «Пловец», «Блондинка за углом», «Приключения Буратино», «Пеппи Длинныйчулок», «Царская охота», «Аляска Кид» и десятках других. А уж о его работах в легендарных грузинских короткометражках и говорить не приходится.
Кроме того, Баадур Сократович успел воспитать не одно поколение студентов режиссерских факультетов в Грузинском институте театра и кино им. Шота Руставели и Тбилисском государственном университете им. Ив. Джавахишвили, которые с благодарностью и любовью будут вспоминать своего строгого педагога, который страстно любил кино и страстно делился этой любовью с учениками.
Баадур Сократович обладал уникальным качеством – солнечностью. Да, именно так. От него исходили сверкающие волны доброго, позитивного, радостного отношения к жизни, которым он так щедро делился со своими собеседниками. Я имею возможность подтвердить это как очевидец, поскольку мне выпало большое счастье – записывать рассказы Баадура Цуладзе для книги «Я – счастливый человек», которую в эти самые дни готовит к печати российское издательство «Либрика». Вы только подумайте, человек, на долю которого выпало столько испытаний (убийство деда, арест отца, ярлык «формалиста» по окончании ВГИКа и, как следствие, безработица и безденежье, отсутствие своего жилья – 15 лет он мыкался в Тбилиси по родственникам,  друзьям и съемным квартирам), он никогда не пребывал в плохом настроении и никогда не жаловался на жизнь. Никогда! Никто не знал о его проблемах, ни один человек! И, поверьте, это не было ни бравадой, ни показухой – он просто так жил и не умел жить иначе. Знаете, как он начинал каждый свой день? С песни! Он открывал глаза, напевал какую-нибудь веселую мелодию и только потом вставал с постели (об этом мне рассказала сестра артиста, Леди Цуладзе). И всегда повторял любимую фразу: «Я – счастливый человек!».
С разрешения генерального директора издательства «Либрика» Вадима Панюты представляем нашим читателям фрагмент из будущей книги. Добавим, что соавтором Баадура стала Леди Цуладзе, которая также поделилась своими воспоминаниями. Издание будет проиллюстрировано редкими фотографиями из личного архива семьи Цуладзе. Некоторые из снимков вы видите на этих страницах – они публикуются впервые.  

«Мой дед, Лаврентий Цуладзе, как и прадед, и прапрадед, был священником, директором сельской школы и преподавал, помимо закона божьего, грузинскую и русскую словесность. Своего сына, моего отца, он назвал Сократом – в честь греческого философа. Представьте себе, в селе Чанчати Ланчхутского района он смог собрать огромную библиотеку. Я не говорю о грузинских книгах и журналах, у него было огромное количество книг на русском языке – из Петербурга выписывал. Когда пришли большевики, они, как мне рассказывали, погрузили библиотеку на восемь телег и увезли. Но на чердаке остался сундук, полный книг. Вот на этих книгах я и воспитывался – журналы «Наш современник», «Нива», художественная литература, книги по истории… Я очень привык к дореволюционному шрифту со всякими ятями и читал быстро.
Как бы меня ни переубеждали, все начинается с детства. И любовь к чтению тоже. Я забирался на чердак и читал-читал-читал… И по-русски, и по-грузински. А до того, как научился читать, рассматривал иллюстрации. Помню, в Батуми, когда уже настали строгие времена, я, двух-трехлетний, листал детский дореволюционный журнал «Накадули» – что-то там было про русских императоров. Читать я тогда не умел, но точно знал, что где написано. И я спрашиваю: «Здесь везде написано Санкт-Петербург, а почему сейчас это называется Ленинград?» Гробовая тишина. У стен, как известно, есть уши, и по выражениям их лиц я понял, что спросил что-то страшное. Ужасные были времена…
Между прочим, в Гурии не было ни одной семьи, включая крестьян, в которой не хранилась бы библиотека – даже самая небольшая. Это потом все кинулись хрусталь покупать! А тогда покупали книги. Я, например, книгу «Граф Монте-Кристо» на русском языке одолжил у соседа-крестьянина.
Дед был знаком со многими деятелями культуры Грузии. У меня хранится табакерка, которую ему подарил Важа-Пшавела. Он сотрудничал с газетой «Иверия», был знаком с Ильей Чавчавадзе. Известный был человек, мой дед. Сейчас даже книга о нем вышла.
И случилась странная вещь – с приходом большевиков те священники, которые его считали плохим священником (потому что он считал, что церковь не должна богатеть и никогда не брал денег за крещение, например) быстренько сняли свои рясы. А дед сказал – ни в коем случае. И остался священником, и ходил в рясе. Церковь в Чанчати была уникальная – деревянная. Подобных в Грузии нет. Ее, конечно, большевики спалили… Иконы вынесли во двор и сожгли. Моя тетка была тогда девочкой, ухватила одну икону и вытащила из пламени. Один из большевиков-поджигателей поглядел на нее, но ничего не сказал. И эта икона до сих пор хранится в доме моего племянника. Правда, слегка обгоревшая…
Деда настолько уважали, что, когда его арестовали и он сидел в Метехском замке, к нему зашел большевик Думбадзе и спросил: «Отец, а что вы тут делаете?» – «Не знаю. Арестовали и посадили». – «Знаете, отец, у меня есть право освободить одного человека. Вы свободны». Вот такой у него был авторитет даже среди большевиков.
Убили его комсомольцы. По своей инициативе убили, чтобы выслужиться. Говорят, это было подстроено. Его позвали на крестины, и он пошел. Ночью. На обратном пути его встретили трое. Дед был здоровый и сильный человек. Ему маузером проломили голову.  А какая там медицина в деревне, какие врачи… Он умирал. Мой отец и его старший брат, которые в это время бродили по лесам и воевали с большевиками, узнав, что дед умирает, вернулись в деревню… Отец просил деда сказать, кто на него напал. Дед ответил: «Не скажу, потому что ты будешь мстить». И с этими словами умер. Деревня была маленькая, и отец потом, конечно, узнал, кто убил. Это были свои же деревенские парни. Но он их не тронул. А в 1937 году этих самых комсомольцев сослали в лагеря. Там они и сгинули. Я спросил отца, когда он вернулся из ссылки: «Скажи мне все-таки, кто это был?» – «Не скажу. У них дети, внуки, они думают, что их отцы – порядочные люди, которых безвинно репрессировали».
А в начале 1990-х мне позвонила родственница и сказала: «Я назову фамилии тех, кто убил твоего деда». Я ответил: «Не надо. Все. Кончен разговор».
В 1924 году в Грузии подавили антисоветское восстание. Старший брат отца Баграт успел перейти границу с Турцией, потом очутился в Париже, где и прожил очень долгую жизнь. А отца выдал тот же самый человек, который перевел через границу Баграта – вот какие парадоксы бывают в жизни. Отца арестовали и посадили в тюрьму. По-моему, он только тем и занимался, что все время сидел в тюрьме.
Его окончательно арестовали в 1937 году. По доносу. Не понятно, почему на него донесли? Партийным работником он не был, в партии не состоял, высокую должность не занимал, квартира была обыкновенная, не отдельная. Отец работал судебным исполнителем, но слыл известным кутилой. И, кстати, когда вернулся из лагеря, то продолжил жить так, как жил всегда... В доносе было сказано, что он хочет убить Сталина. В конце концов на допросе он сказал следователю: «Отстаньте от меня, иначе я скажу, что руководителем нашей группы были вы». Это подействовало, ведь сказанное не проверялось. Но на одном из допросов следователь объявил: «Сократ Лаврентьевич, я вас поздравляю, у вас родилась дочь. Но вы ее никогда не увидите».
Отца сослали в лагерь на 10 лет. Кстати, не прошло и двух лет, как в том же лагере очутился и следователь, который вел его дело. На колени встал перед отцом: «Сократ Лаврентьевич, извините, такое время было». Никто не был гарантирован от ареста. И не было гарантии, что если ты выслужишься, то тебя не тронут… Летом было следствие, а глубокой осенью их отправляли в лагерь. Поехали они в Сибирь. Снег, мороз. По пути, когда поезд останавливался, вагоны открывали и их выпускали. Куда сбежишь? Некуда. Привезли их на место. Чистое поле. Столбы. Барак номер один, барак номер два... Жить хотите? Вот пила, вот топор, вот лес. Стройте себе бараки и живите. Построили. Отец с большой неохотой вспоминал: если кто-то из заключенных падал, то его даже не трогали – значит, все, конец, уже не встанет, нечего с ним цацкаться. «Я, – рассказывал папа, – тоже не выдержал, упал. А все пошли дальше. Но мимо ехали сани, и в них сидел сосланный эстонец. Он был в привилегированном положении – врач. Вокруг валялись люди, но он подобрал почему-то меня. Бил, чтобы привести в чувство. И привел. Потом извинялся, что это был единственный способ». Судьба!
Отец терпеть не мог всяких воров в законе. Все они были связаны с охраной, все! Омерзительные люди. Измывались над политическими, считали их подонками и предателями. А воры и убийцы были для них своими людьми. Ну, украл, ну, убил кого-то – подумаешь!  
Отца, как и многих, все время перемещали из лагеря в лагерь. В очередном лагере начальником был поляк. Видно, ему все надоело – он понял, что сидит в дерьме и беспробудно пил. Кстати, я читал, что все чекисты, которые допрашивали и расстреливали, спились. Вначале они делали эту работу с охотой, а потом не выдерживали. Так вот, в один прекрасный день этот начальник-поляк вызвал одного из воров и говорит: «Собери всех своих – ночью расстреляем политических. Надо яму выкопать заранее». Тот собрал людей, они отправились копать, вырыли огромную яму. И начальник расстрелял всех. А остальным сказал: «Если хоть раз услышу, что над политическими издеваетесь, всех перестреляю». Фантастика! Но так было.
Помню, когда я поехал снимать свою короткометражку «Город Горький» – а отец под конец срока был на лесоповале в Горьком – он мне сказал: «Я тебе письмо дам для начальника лагеря, передашь». Я возмутился: «Папа, как тебе не стыдно? Какой еще начальник лагеря?» – «Знаешь, что я тебе скажу – если бы не он, многие бы не выжили». Да, разные были люди...
Однажды произошло вот что. Зашел в наш двор какой-то холеный мужчина. «Извините, пожалуйста, Сократ Лаврентьевич Цуладзе здесь живет?» – «Здесь». Позвали отца, он вышел, увидел этого человека, и они бросились обнимать друг друга. Выяснилось, что он мальчиком, когда началась война, испугался фашистов и перешел границу. Его тут же сцапали. Школьника в коротких штанишках арестовали как шпиона! И этот человек сказал: «Если бы не ваш отец, я бы не выжил». Все что угодно могли сделать с мальчишкой. Но папа взял его под свою защиту, и мальчик спасся, вернулся домой и приехал к отцу начальником всего «Курортторга» Западной Украины. Звали его Михаил Тыняк».


Нина ШАДУРИ

 
До самой сути

https://i.imgur.com/QUzH6Cd.jpg

Почему у Бориса Пастернака
в жизни все не логично?

Надо напомнить? Наугад. Коснись – и строки сами сыплются. Ну, самые. Февраль. Достать чернил и плакать. Мело, мело по всей земле во все пределы. Свеча горела на столе, свеча горела. Никого не будет в доме, кроме сумерек. Быть знаменитым некрасиво. Любить иных тяжелый крест. Во всем мне хочется дойти до самой сути.

Или вот это. Гул затих. Я вышел на подмостки.
Автор этой россыпи, поэт Борис Пастернак, родился 130 лет назад. К концу его жизни, в 1957 году, в Милане вышел в свет его роман «Доктор Живаго». Через год поэту придется отказаться от Нобелевской премии. История известная. У нас этот роман появится лишь через три десятка лет, в 1988-м. К этому времени автора давно в живых не будет. Но перед смертью его успеют обозвать «свиньей» и, «не читая», осудить за нелюбовь к «народу». Но это явные недруги. Есть еще доброжелатели. Они не против Пастернака – просто перемигиваются между собой: конечно, травля вещь постыдная – но мы-то понимаем, что роман его так себе. «Жалкая вещь», – через губу сказал Набоков (которому не дали премию).
Но с Пастернаком выходило, в самом деле, что он всегда один, вокруг все тонет в фарисействе.
Нобелевскую драму Пастернака, как борщ, нашпиговали и политикой, и хрущевским самодурством оттепели, и заговором заграничных спецслужб, и бурными любовными ингредиентами. Только изменилась конъюнктура – поднялось соревнование за близость к Пастернаку. Локтями двигали, друг друга уличали. Кто как голосовал. Кто что подписывал. Кто не засветился на похоронах. А кто в восьмидесятых не помог родным поэта, когда их выдворяли из переделкинского дома: вещи в окно, рояль Нейгауза не пролезал, отпилили лишнее. Кто добивался, чтобы здесь открыли Дом-музей. Тайные пастернаколюбы выявляли скрытых пастернакофобов. Полк смельчаков, учеников, приверженцев, поклонников, друзей, как только стало можно, с годами вырос на дрожжах.
А в сущности – сменились роли, лица, плюс на минус, но «все осталось по-прежнему – двойные дела, двойные мысли, двойная жизнь» (как писал поэт, когда лишь брался за роман).
В Переделкино, на дощатой веранде Дома-музея, его хранительница, внучка Пастернака, доктор филологии Елена Леонидовна, на это отвечала мне на редкость примирительно: «Не знаю, можно ли винить людей в том, что они в тяжелое время не ведут себя героически. Самого Пастернака в свое время тоже сильно упрекали, скажем, что он не помог Марине Ивановне Цветаевой, когда она вернулась из-за границы. Когда у нее не было дома, всю семью арестовали, и с ней случилась вся эта ужасная история. Он ведь действительно ей не помог. Хотя я прекрасно помню его письма, я помню, как он хотел вот эту верхнюю веранду отдать Цветаевой с сыном, чтобы она тут жила. Вот он хотел. Вот он не отговорил ее от эвакуации. Вот он сделал массу, как он потом говорил, роковых шагов, которых мог бы не делать. Просто – вот так сложилось».
Академик Дмитрий Лихачев в конце восьмидесятых назвал роман «Доктор Живаго» «духовной автобиографией» Бориса Пастернака. Но эта исповедь о вечной двойственности интеллигенции, определяющей судьбу России, в конечном счете стоила поэту нервов, крови, жизни.

* * *
В начале «Доктора Живаго» 10-летний мальчик на могиле матери. «Летевшее навстречу облако стало хлестать его по рукам и лицу мокрыми плетьми холодного ливня». И от этой увертюры идет судьба. Пугающее в ней – когда вокруг остаются лишь две краски: «Все освещенное казалось белым, все неосвещенное – черным. И на душе был такой же мрак упрощения, без смягчающих переходов и полутеней».
Тонкость оттенков составляет радость жизни. Так у Пастернака. Так у его «Спекторского»: «Едва касаясь пальцами рояля, он плел своих экспромтов канитель». Так и его Живаго повторяет героине своей жизни Ларе – что не любит слишком добродетельных и слишком «правых, не падавших, не оступавшихся»: им не откроется «красота жизни».
Плохие книжки, говорил устами своего Живаго Пастернак, делят всех живущих на два лагеря – «а в действительности все так переплетается! Каким непоправимым ничтожеством надо быть, чтобы играть в жизни только одну роль, занимать одно лишь место в обществе, значить всего только одно и то же!»
Сам Пастернак, сын пианистки и художника, все время озадачивал, срезал, запутывал сюжетом своей жизни. Он не был однозначен. Приходит после многих лет занятий музыкой (сохранились две его прелюдии и фортепианная соната) к своему кумиру, композитору Скрябину, с вопросом: посвящать ли этому жизнь? Тот отвечает: безусловно. И Пастернак решает: значит, надо поступить наоборот.
Внучка поэта, Елена Пастернак: «Он прямо пишет – я загадал, если Скрябин скажет мне так-то и так-то, это будет означать, что мне надо бросать музыку. Абсолютная алогичность, мистичность – но ты принимаешь обратное решение, потому что уже загадал. Он любил так «загадывать» – при этом не был склонен ни к какой практической мистике. Только к различным совпадениям относился с тревогой и вниманием – и это видно в «Докторе Живаго». Есть даже выражение такое – «феномен Живаго». Это когда люди совпадают во времени и пространстве, но не знают об этом. В романе Пастернака это основополагающий момент сюжета».
Из тех же странностей. Пастернак окончил университет в Москве, но за своим дипломом философа так и не зашел. Через много лет, в войну, вместо себя отправит брата-архитектора получить медаль «За оборону Москвы» (поэт дежурил с футуристом Казиным на крышах, сбрасывал зажигательные бомбы, ездил с писательской бригадой на фронт). Зачем поэту тратить время на формальности.
Родители и сестры останутся за границей (из Берлина переедут в Лондон), а Пастернак не вынес там, вернулся с младшим братом. Где революция – там место футуриста. Рядом с «Левым фронтом» Маяковского. «Привыкши выковыривать изюм / Певучестей из жизни сладкой сайки, / Я раз оставить должен был стезю / Объевшегося рифмами всезнайки».
Кипели сборники стихов и страсти. «Сырое утро ежилось и дрыхло». Женился на художнице Евгении Лурье и стал отцом, развелся и женился на Зинаиде (которая развелась с пианистом Генрихом Нейгаузом), и снова стал отцом. За «Сестрой моей – жизнью» – сборник «Второе рождение», роман в стихах «Спекторский», поэмы «Девятьсот пятый год» и «Лейтенант Шмидт». «Скрещенья рук, скрещенья ног, судьбы скрещенья» связали в узел: страсть-Христос-и-революция.
Первый съезд писателей в 1934-м приветствовали метростроевцы. Пастернак рванул из-за стола президиума – снять с плеча работницы неподъемный с виду отбойный молоток. Но девушка отбилась от поэта: молоток ей был предусмотрен по сценарию. Смеялись. А поэт сказал с трибуны: «Когда я в безотчетном побуждении хотел снять с плеча работницы метростроя тяжелый забойный инструмент, названия которого я не знаю, но который оттягивал книзу ее плечи, мог ли знать товарищ из президиума, высмеявший мою интеллигентскую чувствительность, что в этот миг она в каком-то мгновенном смысле была мне сестрой, и я хотел помочь ей, как близкому и давно знакомому человеку».
И далее – в ответ насмешнику – предостерег коллег: «При том огромном тепле, которым окружает нас государство и народ, слишком велика опасность стать литературным сановником. Подальше от этой ласки во имя ее прямых источников, во имя большой и дельной, и плодотворной любви к родине и нынешним величайшим людям».
Елена Пастернак: «Очень часто упрекали Пастернака в нарочитой, картинной, показной любви к земле и народу, говорили, что он играет в народ, но эта любовь была подлинная».

* * *
В тридцатых многое менялось. Пастернака не отпускают утраты и смерти. Есенин, Маяковский, позже Мандельштам. И этот странный разговор со Сталиным. Вождь позвонил спросить о Мандельштаме: это в самом деле «мастер»? Пастернак ответил: надо бы поговорить вообще о жизни и смерти. Сталин трубку положил. Это последний разговор, но далеко не первый. Не ясно, сколько раз поэт встречался и беседовал с вождем по телефону. Посвящал вождю стихи, но кто тогда не посвящал (включая Мандельштама и Ахматову). Подарил вождю свой сборник переводов грузинской поэзии. Просил за мужа и сына Ахматовой – тех немедленно освободили. Как и Мандельштама – в тот первый раз.
Все это Пастернак все чаще называл «скандальностью своего положения». Отвертелся от настойчиво предложенной ему негласной ниши «первого поэта». И в письмах: «Это страшно меня угнетает, и я чувствую себя виноватым». При этом – «живу я незаслуженно хорошо,.. с такой совершенною внутренней свободой,.. как я хотел, со всеми осложнениями и горестями…».
Тут мостик прямо в центр далекого Тбилиси. В мемориальную квартиру Тициана Табидзе. Внучка поэта, Нина Асатиани, водила меня по комнатам старого дома, вспоминая искрометные истории: когда жизнь поэтов била ключом. Пастернака в Тбилиси зазвал поэт Паоло Яшвили. Оба они, Паоло с Тицианом, учились в той же Кутаисской гимназии, где и Маяковский. Великий футурист был тамадой на свадьбе Тициана. В этой квартире, за огромным столом с короткими ножками умещались и Есенин, и Маяковский, и Белый, и Мандельштам. В 1937 году погибнут оба жизнелюба-фаталиста, и Паоло, и Тициан – под присмотром Берии, тогдашнего грузинского руководителя. Пастернак тогда отправит телеграмму жене друга, Нине Табидзе: «У меня вырезали сердце. Я бы не жил, но у меня теперь две семьи – моя и ваша». С тех пор их семьи неразлучны.
Когда на Пастернака свалятся все Нобелевские напасти, рядом будут Табидзе. Внучка рассказывает: «Доктора Живаго» он начинал писать на листах бумаги Тициана, которые дала ему вдова. Такие вот серебряные связи.
Загадка: Сталин остался для Пастернака важной фигурой жизненного эпоса, смерть его для поэта, как высокая трагедия. Зато Хрущев останется ничтожеством, холуем, предавшим своего хозяина. Мифическая оттепель – у Пастернака ощущение одно: «Мне кажется, на этот раз сговорились меня слопать».
За год до смерти Пастернак напишет Дмитрию Поликарпову, завотделом культуры ЦК КПСС: «Страшный и жестокий Сталин не считал ниже своего достоинства исполнять мои просьбы о заключенных и по своему почину вызывать меня по этому поводу к телефону. Государь и великие князья выражали письмами благодарность моему отцу по разным негосударственным поводам. Но, разумеется, куда же им всем против нынешней возвышенности и блеска… Повторяю, писать могу только Вам, потому что полон уважения только к Вам и выше оно не распространяется».
Но в «Докторе Живаго» дядя главного героя, бывший священник Веденяпин, не скрывает ненависти к «сангвиническому свинству жестоких, оспою изрытых Калигул, не подозревавших, как бездарен всякий поработитель».
Внучка поэта заметила однажды в интервью: о Пастернаке часто говорили, что он «очень ловко и легко сумел пережить сталинское время, но погиб от оттепели, от ее последствий». Но умер он от окружавшей пошлости. «Слово «пошлость» даже звучало во время его прощания с семьей. Он говорил, что рад тому, что покидает мир, полный пошлости».

* * *
Первым названием «Доктора Живаго» было – «Смерти не будет». Потом – «Мальчики и девочки». Пастернак выстраивал ряд из четырех поэтов, которые по-настоящему отражают ХХ столетие. «Герой должен будет представлять нечто среднее между мной, Блоком, Есениным и Маяковским». «То, что было крупно и своевременно у Блока, должно было постепенно выродиться и обессмыслиться в Маяковском, Есенине и во мне. Это тягостный процесс. Он убил двух моих товарищей и немыслимо затруднил мою жизнь, лишив ее удовлетворенности».
«Блок ждал этой бури и встряски». «Есенин к жизни своей отнесся как к сказке». Маяковский «в отличье от игры в отдельное разом играл во все – играл жизнью». И Пастернак не мог «избавиться от ощущения действительности как попранной сказки».
Он написал для сказки жизни финал эпический. «Доктор Живаго» завершился строками стихов: «Вдруг кто-то в потемках, немного налево / От яслей рукой отодвинул волхва, / И тот оглянулся: с порога на деву, / Как гостья, смотрела звезда Рождества».
«Судьба как будто берегла его для этой истории с Нобелевской премией, последующей скоротечной болезнью и смертью», – сказала внучка.
«Как хорошо на свете! – подумал Живаго. – Но почему от этого всегда так больно?»

Российская газета – Федеральный выпуск N 27(8081)


Игорь ВИРАБОВ

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 11
Понедельник, 08. Марта 2021