click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Наша жизнь – это  то, что мы думаем о ней. Марк Аврелий

Легендарный

ПОСЛЕДНЯЯ ТЕТРАДЬ

 https://lh3.googleusercontent.com/Y8HsNj49uJPkbEMjcodndXy0jrn-qCYCaypDY66KyJcoKA-z2-blIYXip_cdpm0B5Hh3BhEen1Ye-6gR1cxYz050Q66rzZnt8HX0q7Vd9w3bKVTyoFLXcyG0nKLHPlOThCNjCy153SfHpVsCKGJ8owHIfNB0w8VBfenR-ih0KSzMM8c7zrIyNpJHd4H-Vbgrs2IJFjtpxioKivHG09OGOhN1MfyjLmGcQ2IorvuYTa0nLSL08CGqjuEN-_BbDiw4tSJF1ZL8GvLN61avqlqLXaSKhliOvJpxC01qEIEy-6mX-3mGt9Kg7TS7wJf4WOTpCIIi2HNkKlfln7uq_SMkqx0IeQ8Z_KaYA0p7C27HDKgN0Xldz9hPy3suqX9glws_JAWT_FrYJ5ORg7cT-Qf7sDxfaN2wcoR-p4SJ6hRVzgRC0w7lmSH94Gd1p-dkQIFSVwYWtSYI5oLrJhwyroFEbbcqj9Lq8UxyFsA96cuqcF6SafKk8JF8OmnoAB8nzWsPSKz07g_TGHNNd-QPKK5CxiBvorc9Wb-h5lXBky7vdMlTHPaW_41rvnCjhRhXsCv8GlSQlrE9-u2INmwVwbs7-X5fUdzlgHht3sDxrd4eLDULzCKfkew-rfECnVIStARpbptdIW175NGRAa-qrO9emuBTelmEkyk=s125-no

(фрагмент из книги)

2019 год объявлен годом Даниила Гранина (1919-2017). Классик русской литературы, солдат Второй мировой войны, гуманист, общественный деятель, почетный гражданин Санкт-Петербурга, лауреат литературных и государственных премий, – он, по крайней мере, трижды становился истинным властителем умов: в пятидесятых-шестидесятых, когда появились романы «Искатели» и «Иду на грозу», в семидесятые, после выхода «ленинградского Евангелия» – «Блокадной книги», и в восьмидесятые, когда была напечатана повесть «Зубр».
В шестидесятых Гранин пишет свои знаменитые травелоги, в которых «заграница» показана советскому читателю без «железного занавеса» и «холодной войны», а в конце ХХ века выходит его эссе «Страх» – о страхе как инструменте давления на личность и общество. И уже в новом веке Граниным написан роман «Мой лейтенант» – правда о Второй мировой войне, сказанная одним из последних солдат той войны.
К 100-летию Даниила Гранина в издательстве АСТ, Редакция Елены Шубиной вышла книга «Последняя тетрадь».
Однажды Гранин сказал, что хотел бы написать книгу ни о чем, «ведь, если вдуматься, жизнь проходит без сюжета. Живем по обстоятельствам, как в незаконченном повествовании, в этой повести нет логического конца, нет завершения, нет эпилога...» И он создал такую книгу. В ней, действительно, нет сюжета, нет фабулы, но есть главный герой – Память.
Книга эта, как развернутый свиток фейсбука, – свиток памяти, палимпсест, где тексты накладываются друг на друга, просвечивают, проясняют прошлое, создают новые смыслы.
Читатель найдет в этой книге имена известных ученых, военачальников, писателей, политических деятелей… Эта книга дает ключ к пониманию истории и нынешней, и той, что мы называем «советской историей». Книга возвращает нас к трагическому времени Великой Отечественной войны и блокады, к временам «большого террора», к важным и пустяковым, печальным и забавным событиям жизни самого автора, начиная с детства – 1920-х годов прошлого века.
Гранин любил писать от руки, в больших «конторских» тетрадях. Одна из таких – последняя тетрадь – осталась лежать на его рабочем столе.

Из предисловия к книге Я. А. Гордина: «…Центральный сюжет этого обширного, сотни страниц, текстового пространства – история того, как менялся под давлением опытов жизни умный и талантливый человек. Не знаю, как задумывалась эта эпопея фрагментов, но получилась история личности, накрепко встроенная в историю страны, которую также «искривляли». Указания читателю – сознательно или подсознательно, – прорываются в разных, иногда неожиданных, местах общего пространства. И объясняют главный импульс, заставляющий писателя строить эту Вавилонскую башню конкретных жизненных фактов, внезапно возникающих мыслей, своих и чужих мимолетных впечатлений, афоризмов. Вавилонскую башню – поскольку сочинения этого типа не могут органично быть завершены. Они искусственно с точки зрения художественного замысла пресекаются с уходом из мира автора.
Так вот – импульс: «Если забыть, что было со страной, что творили с людьми, – значит утратить совесть. Без памяти совесть мертва, она живет памятью, надоедливой, неотступной, безвыходной». Вот двигатель повествования, как бы разорвано и фрагментарно оно ни было, – понять, что же происходило с этой странной материей, совестью, и самого автора, и всей общности на фоне трагедии огромной страны. – «Что было со страной...»».

Наталия Соколовская
писатель,
редактор-составитель книги «Последняя тетрадь».

1941 ГОД
В августе 1939 года Молотов говорил на сессии Верховного Совета: «Вчера еще мы были с Германией врагами, сегодня мы перестали быть врагами. Если у этих господ Англии и Франции опять такое неудержимое желание воевать, пусть воюют сами, без Советского Союза. Мы посмотрим, что это за вояки».
Вот с каким идейным обеспечением мы отправились на войну.
Перед этим с Риббентропом наши правители торжественно подписали договор о ненападении. На фотографии в «Правде» советские хитрецы вместе с ним весело улыбаются. Потом Молотов целовался с Риббентропом.
Молотов вещал, что Германия стремится к миру, а Англия и Франция за войну, это средневековье.
Заблуждался? Кое-как объяснимо. Мог так думать, да еще политика заставляла. Историки старались оправдать и его, и других.
Война закончилась. После нее Молотов прожил еще 41 год! Бог ты мой – целую жизнь! Было время объясниться с Историей, поправить себя, оставить какую-то ясность. Нет, не захотел. Все, что делал, правильно, честно, мудро, иначе было нельзя, никаких покаяний, фиг вам!

***
Как хороши поначалу были слова Ольги Берггольц на памятнике Пискаревского кладбища: «Никто не забыт и ничто не забыто».
Как они согревали всех нас, и блокадников, и солдат. Они звучали точно клятва государства.
Прошли годы, и они незаметно превратились в упрек: что же вы, господа хорошие, забыли и нас, и все, что было? Одно за другим приходят письма: «Я, инвалид I группы Красавина Тамара, наша мама всю жизнь трудилась дворником, вечерами в прачечной стирала людям... Мы считаемся блокадниками, и что? У нас есть бедные и богатые. Бедные живут на 2000 рублей, а богатые едут в Италию и Париж. И им все мало».
Ольга Федоровна верила, что слова ее, высеченные на камне одного из главных памятников Великой Отечественной, не устареют, они были как формула, как закон.

***
БЛОКАДНАЯ ПАМЯТЬ
Записывая рассказы блокадников, мы чувствовали, что рассказчики многое не в состоянии воскресить и вспоминают не подлинное прошлое, а то, каким оно стало в настоящем. Это «нынешнее прошлое» состоит из увиденного в кино, ярких кадров кинохроники, книг, телевидения. Личное прошлое бледнеет, с годами идет присвоение «коллективного» – там обязательные покойники на саночках, очередь в булочную, «пошел первый трамвай». Нам с Адамовичем надо было как-то вернуть рассказчика к его собственной истории. Нелегко преодолеть эрозию памяти. Это было сложно, тем более что казенная история противостояла индивидуальной памяти. Казенная история говорила о героической эпопее, а личная память – о том, что уборная не работала, ходить «по-большому» надо было в передней, или на лестнице, или в кастрюлю, ее потом нечем мыть, воды нет...
Мы расспрашивали об этом, о том, что было с детьми, как раздобыли «буржуйку», сколько дней получали хлеб за умершего.

***
ВОЙНА
Отец Олега Басилашвили рассказывал сыну:
–?Как шли в атаку? Очень просто, кричали: «Мама!», еще было: «За Родину! За Сталина!» Но больше было другое: дадут стакан водки на пустой желудок – и вперед. Кричали от страха, от безнадежности, потому что за спиной «ограды», те в хороших полушубках, в валенках, вот мы и кричали: «Мама!»
–?А немцы?
–?А немцы навстречу нам, они кричат: «Mutter!» Так вот и сходились.
–?А что за трофеи были, что брали себе?
–?Часы ручные брали. А один татарин сообразил полный чемодан патефонных иголок. У нас они были в дефиците.
Отец его был начальником полевой почты всю войну. В Будапеште шел он по улице, ударил снаряд, стена дома обвалилась, и открылась внутренность – комнаты, картины, буфет, сервизы. Он забрался внутрь посмотреть. Увидел альбом с марками. Надпись владельца на идиш. Зачеркнуто. Поверх надпись нового владельца – эсэсовца. Взял себе. Почтарь! Зачеркнул немца, надписал себя по-русски.
На немецкие марки ставил самодельную печать. На Гитлера. Печать – «9 мая 1945».

НЕИЗВЕСТНЫЙ СОЛДАТ
Мы не хотим осмыслить цену Победы. Чудовищная, немыслимая цена. Правду о потерях выдают порциями, иначе бы она разрушила все представления о сияющем лике Победы. Все наши полководцы, маршалы захлебнулись бы в крови. Все наши монументы, Триумфальные ворота выглядели бы ничтожно перед полями, заваленными трупами. Из черепов можно было соорудить пирамиды, как на верещагинской картине. Цепь пирамид – вот приблизительный памятник нашей Победе.
В «Блокадной книге» мы с Адамовичем написали цифру погибших в блокадном Ленинграде: «около миллиона человек». Цензура вычеркнула. Нам предложили 632 тысячи – количество, которое дано было министром Павловым, оно оглашено было на Нюрнбергском процессе. Мы посоветовались с историками. Валентин Михайлович Ковальчук и его группа, изучив документы, определили: 850 тысяч. Жуков в своих мемуарах считал, что погибло «около миллиона». Дело дошло до главного идеолога партии М.А. Суслова. После многих разборок в обкоме партии, горкоме было дано указание: 632 тысячи, «не больше». Утверждали люди, которые не воевали, не были блокадниками, у них имелись свои соображения. Павлов заботился о своей репутации, он «обеспечивал» город в блокаду продуктами. Суслов хотел всячески сокращать потери войны, дабы не удручать картины. Теперь, когда война кончилась, они стали уменьшать потери, хотели украсить Победу. В войну потери никого не интересовали. После войны Сталин и его подручные выдали для истории победы цифру 7 миллионов. Что сюда входило, не раскрывали. Как бы и фронтовые потери, и на оккупированных землях. В Энциклопедии Великой Отечественной войны вообще слова «потери» нет. Не было потерь, и все.
Затем в 1965 году, во времена Брежнева, цифра потерь скакнула до 14 миллионов. Еще несколько лет, и разрешили опубликовать 20 миллионов. Следующую цифру военные историки выпустили уже спустя четверть века – 27 миллионов. Опять же обходя всякие расшифровки.
Ныне говорят о 30 и больше миллионах.
Пример Ленинградской блокады характерен. Даже добросовестные историки не учитывают погибших на «Дороге жизни», в машинах, что уходили под лед, и тех, кто погибал уже по ту сторону блокады от последствий дистрофии, и те десятки, сотни тысяч, что в июле–августе бежали из пригородов в Ленинград и там вскоре умирали от голода, от бомбежек «неучтенными». Потери обесценивают не подвиг ленинградцев, а способности руководителей, человеческая жизнь для них ничего не значила. Будь то горожане-блокадники, будь то солдаты на фронте – этого добра в России хватит, его и не считали.
Главная у нас могила – Неизвестному солдату.

***
Работая над «Блокадной книгой», мы с Адамовичем были потрясены блокадным дневником школьника Юры Рябинкина. В нем предстала история мучений совести мальчика в страшных условиях голода. Каждый день он сталкивался с невыносимой проблемой – как донести домой матери и сестре кусок хлеба, полученный в булочной, как удержаться, чтобы не съесть хотя бы довесок. Все чаще голод побеждал, Юра мучился и клял себя, зарекаясь, чтобы назавтра не повторилось то же самое. Голод его грыз, и совесть грызла. Шла смертельная, непримиримая борьба, кто из них сильнее. Голод растет, совесть изнемогает. И так день за днем. Голод понятно, но на чем же держалась совесть, откуда она брала силы, что заставляло ее твердить вновь и вновь: нельзя, остановись?!
Единственное, что приходит в голову: она есть божественное начало, которое дано человеку. Она как бы представитель Бога, его судия, его надзор, то, что дается человеку свыше, его дар, что может взрасти, а может и погибнуть.
Она не ошибается.
Для нее нет проблемы выбора.
Она не взвешивает, не рассчитывает, не заботится о выгоде.
Может, только согласие с совестью дает удовлетворение в итоге этой жизни.
Ведь чего-то мы боимся, когда поступаем плохо, кого-то обижаем, не по себе становится, если обманем, соврем. Словно кто-то узнает. Совесть сидит в нас, словно соглядатай, судит: плохо, брат, поступил.
Мартин Лютер, самый решительный теолог, заявлял, что совесть – глас Божий в сознании человека. Глас этот звучит одинаково для всех, и католиков, и православных. Может, и вправду совесть досталась нам от первородного греха, от Адама?
Совестью обладает только человек, ее нельзя требовать от народа, государства.

***
Если забыть, что было со страной, что творили с людьми, – значит утратить совесть. Без памяти совесть мертва, она живет памятью, надоедливой, неотступной, безвыходной.
Совесть существует, это реальность сознания, это принадлежность души и у верующих, и у неверующих. Совесть была во все времена.
С вопросом о совести я подступался к самым разным людям – психологам, философам, историкам, писателям...
Их ответы меня не устраивали. Удивлялись тому, что после всех потрясений, когда перед народом открылась ложь прежнего режима, ужасы ГУЛАГа, преступления властей, никто не усовестился. Ни те, кто отправлял на казнь заведомо невиновных, ни доносчики, ни лагерные надзиратели. Их ведь было много, ох как много, кто «исполнял». Старались забыть. И новые власти всячески способствовали скорейшему забвению.
Подобные рассуждения, однако, не проясняли проблем совести. Для меня самыми интересными оказались разговоры с адвокатами, перед этой профессией часто открываются муки совести. Или наоборот – маски бессовестной души. Меня заинтересовала твердая убежденность одного блестящего адвоката, умницы, человека наблюдательного. Он верил, что совесть – чувство врожденное. Либо оно есть, либо его нет. Существует как бы ген совести. В одной и той же семье один ребенок порядочный, совестливый, стыдится своих проступков, другому хоть бы что – и соврет, и украдет, и обманет. Соглашаться с ним не хотелось. Если врожденное, то обделенный не виноват, что с него взять. И в то же время случаи, приведенные им, были неопровержимы.
«Почему так жестоко пьют у нас?» – спрашивал он меня. Он считал, из-за совести. Заглушить ее, избавиться от проклятых воспоминаний. Грехов накопилось множество. То, что творилось в стране, и то зло, что творили, – даром не проходит, оно сказывается и вот таким образом.
Все же мне не хочется считать бессовестность врожденным пороком. Патология, наверное, бывает, но чаще я видел, как цинизм разрушал человеческие души. А еще у самого хорошего человека бывают причины, которые его вынуждают согнуться, промолчать, – его дело, его семья, да мало ли что. Несчастна страна, говорил Брехт, которая должна иметь героев.
Апостол Петр, о котором думал студент в рассказе Чехова, не был героем, но совесть мучила его, он казнил себя, он плакал, и эти слезы, спустя тысячи лет, заставляют плакать и ощущать свою душу.

ПОХОРОНЫ
18 ноября 1975 года
Вот и похоронили Ольгу, Ольгу Федоровну Берггольц. Умерла она в четверг вечером. Некролог напечатали в день похорон. В субботу не успели! В воскресенье не дают ничего траурного, чтобы не портить счастливого настроения горожан. Пусть выходной день они проводят без всяких печалей. В понедельник газета «Ленинградская правда» выходная. Во вторник не дали: что, мол, особенного, куда спешить. Народ ничего не знал, на похороны многие не пришли именно потому, что не знали. Газету-то читают, придя с работы. Могли ведь дать хотя бы траурную рамку, то есть просто объявление: когда и где похороны, дать можно было еще в субботу. Нет, не пожелали. Скопления народа не хотели. Романовский обком наконец-то мог отыграться за все неприятности, какие доставляла ему Ольга. Нагнали милиции и к Дому писателя, и на Волково кладбище. Добились своего – народу пришло немного. А как речей боялись, боялись, чтобы не проговорились – что была она врагом народа, эта великая дочь русского народа была врагом народа, была арестована, сидела, у нее вытоптали ребенка, ее исключили из партии, поносили... На самом деле она была врагом этого позорного режима. Никто, конечно, и слова об этом не сказал. Не проговорились. Только Федя Абрамов намекнул на трагедию ее жизни, и то начальство заволновалось. Я в своем слове ничего не сказал. Хотел попрощаться, сказать, за что любил ее, а с этими шакалами счеты у гроба сводить мелко перед горем ее ухода, заплакал, задохнулся, слишком много нас связывало. Только потом, когда шел с кладбища, нет, даже на следующий день заподозрил себя: может, все же убоялся? Неужели даже над ее гробом лжем, робеем?
Зато начальство было довольно. Похоронили на Волковом, в ряду классиков, присоединили, упрятали в нечто академическое. Так спокойнее. И вроде бы почетно. Рядом Блок, Ваганова и пр. Чего еще надо? А надо было похоронить на Пискаревском, ведь просила с блокадниками. Но где кому лежать, решает сам Романов. Спорить с ним никто не посмел. А он решает все во имя своих интересов, а интерес у него главный был – наверх, в Москву, чтобы ничего этому не помешало!
Надо было оповестить о ее смерти и по радио, и по телевидению, устроить траурный митинг, траурное шествие. Но у нас считают, что воспитывать можно только радостью. Что горе – это чувство вредное, мешающее, не свойственное советским людям. О своей кончине начальники не думают, мысли о своей смерти у них не появляется. Они бессмертны. Может, они и правы. Их приход и уход ничего не меняет, они плавно замещают друг друга, они вполне взаимозаменяемы, как детали в машине.
Машина эта и Ольгу, смерть ее тоже старалась перемолоть, пропустить через свое сито, через свои фильтры, дробилки, катки. Некролог, написанный Володей Бахтиным, написанный со слезами, любящим сердцем, – искромсали, не оставили ни одной его фразы. И то же сделали с некрологом Миши Дудина в «Литгазете».
Накануне я был у Ольги дома. Ее сестра, Муся, рвалась к ней ночью, домработница Антонина Николаевна не пустила ее. Какая-то грязная возня, скандал разразились вокруг ее наследства. Еле удалось погасить. А Леваневский, старый стукач, уже требовал передать ее архив КГБ (!).
На поминках выступала писательница Елена Серебровская, тоже сексотка, бездарь, которую Ольга терпеть не могла. На могиле выступал поэт Хаустов. Зачем? Чужой ей человек. Обозначить себя хотел? Вся нечисть облепила ее кончину, как жирные трупные мухи.
Мне все это напомнило похороны Зощенко, Ахматовой, Пастернака. Как у нас трусливо хоронили писателей! Чисто русская традиция. Начиная с Пушкина. И далее Лермонтов, Гоголь, Достоевский, Есенин, Маяковский, Фадеев... Не знаю, как хоронили Булгакова, Платонова. Но представляю, как хоронили Цветаеву.
На поминках опять выступала Елена Серебровская, оговорила, что не была другом Ольги Федоровны, но должна сказать, как популярно имя Ольги Берггольц за границей и т.д. Не была другом – да Ольга ненавидела эту доносчицу, презирала ее. Она бы никогда не села с ней рядом, увидела бы ее за столом – выгнала бы, изматерила. Если бы она знала только, что эта падла будет выступать на ее поминках, жрать ее балык, пить ее водку, приобретенную на заработанные Ольгой деньги.
И на похороны Юрия Павловича Германа эта Серебровская пришла и стояла в почетном карауле у гроба человека, которого травила, на которого писала доносы, которого убивала.
Что это такое? Ведь кощунство – это самое постыднейшее, самое безнравственное извращение человеческой души, где не осталось ничего запретного, нет ничего стыдного, нечего уже совеститься. Не то что – все дозволено, а все сладко, самое мерзкое сладко, человечину жрать – радость...
И мы тоже хороши, вместо печалей, благодарной памяти – злоба, злоба.

***
22 июля 1958 года умер Михаил Михайлович Зощенко. На «Литераторских мостках» партийное начальство хоронить его не разрешило, видимо, посчитали, что недостоин. Им всегда виднее. И рядом не разрешили. Наконец указали (!) похоронить его в Сестрорецке, где он живал на даче.
Гражданскую панихиду проводили в Доме писателя. Поручили вести ее Александру Прокофьеву, первому секретарю городской организации Союза писателей. Обязали вести кратко, не допуская никакой политики, строго придерживаясь регламента, не позволять никаких выпадов, нагнали много милиции и сотрудников КГБ. Все желающие в Дом попасть не могли, люди заполонили лестницу, ведущую к залу, где стоял гроб, большая толпа осталась на улице. Гроб поставили в одной из гостиных. Радиофицировать не разрешили. Слово дали Виссариону Саяновy, Михаилу Слонимскому, его другу времен «Серапионовых братьев».
Церемония заканчивалась, когда, вдруг растолкав всех, прорвался к гробу Леонид Борисов. Это был уже пожилой писатель, автор известной книги об Александре Грине «Волшебник из Гель-Гью», человек, который никогда не выступал ни на каких собраниях, можно считать, вполне благонамеренный. Наверное, поэтому Александр Прокофьев не стал останавливать его, тем более что панихида проходила благополучно, никто ни слова не говорил о травле Зощенко, о постановлении ЦК, словно никакой трагедии не было в его жизни, была благополучная жизнь автора популярных рассказов.
«Миша, дорогой, – закричал Борисов, – прости нас, дураков, мы тебя не защитили, отдали тебя убийцам, виноваты мы, виноваты!»
Надрывный, тонкий голос его поднялся, пронзил всех, покатился вниз, люди передавали друг другу его слова, на улице толпа всколыхнулась.
Александр Прокофьев не посмел нарушить похоронный ритуал перед лежащим покойником. Рыдая, Леонид Борисов отошел.
Я возвращался домой с Алексеем Ивановичем Пантелеевым, он говорил: «Слава богу, хоть кого-то допекло, нашелся человек, спас нашу честь, а мы-то, мы-то...»
Что это было? Борисов не собирался выступать, но что-то прорвалось, и он уже не мог справиться с собой, это было чувство нерассуждающее, подсознательное, неспособное выбирать. Это была совесть, совесть взбунтовалась! Она безрассудна.
Быть бессовестным сегодня для многих – «быть как все», «иначе не прожить», «ничего не поделаешь, таково наше общество».
Можно, конечно, считать, что наше общество унаследовало советскую мораль, когда никто не каялся, участвуя в репрессиях, когда поощряли доносчиков, стукачей.
Но при чем тут совесть? Она относится к личности, она принадлежит душе, единственной, неповторимой, той, что нас судит.
У Чехова есть рассказ «Студент». Маленький, на три странички. Сам Чехов считал его лучшим из всего написанного.
В Страстную пятницу студент Духовной академии, голодный, озябший, идет домой, размышляя о том, что кругом всегда была такая же бедность, такие же дырявые соломенные крыши, невежество, тоска, пройдет еще тысяча лет, жизнь не станет лучше. У костра на огороде сидят две бабы. Студент садится к ним отогреться и, вспомнив библейскую притчу, рассказывает им историю того, как трижды апостол Петр отрекся от Христа, не устоял, отрекся и, вспомнив слова Иисуса, начал плакать горько. Слушая его, растроганные бабы тоже заплакали. Потому что то, что происходило в душе Петра, им близко, значит, близок был тот стыд, те муки совести, какие испытывал апостол. Студент пошел дальше, и вдруг радость заволновалась в его душе. Он думал о том, как прошлое «связано с настоящим непрерывною цепью событий... дотронулся до одного конца, как дрогнул другой».
Совесть – одно из самых таинственных человеческих чувств.
Казалось бы, совесть в своих требованиях угрожает своему хозяину. Недаром в Грузии говорят: «Мой враг – моя совесть». Это чувство, у которого нет выбора, оно не бывает ни умным, ни глупым, эти категории не для него. Зачем же оно дается человеку?
Есть люди, которые сумели отделаться от совести, избавиться от нее, отсутствие ее нисколько не мешает им жить, они чувствуют себя даже комфортно без нее, ничего не грызет их.
Лихачев считал совесть «таинственным явлением».
Действительно, рациональное объяснение ему подыскать трудно. Чувство это иррационально, в этом его сила и в этом беспомощность перед холодными соображениями эгоизма. Я никогда не мог объяснить, зачем оно дано человеку, необходимо ли оно, но человек без совести – это ужасно.
Для меня в этом смысле одно из самых сильных стихотворений Пушкина – «Воспоминание», написанное в 1828 году. Кончается оно так:

Воспоминание безмолвно
предо мной
Свой длинный развивает
свиток;
И с отвращением читая
жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько
слезы лью,
Но строк печальных не
смываю.

Нет ничего труднее, чем отказаться от самооправданий. Требования совести, ее суд, ее приговор происходят втайне. Ничто не мешает подсудимому, который сам себя судит, уклониться от приговора. Пушкин отвергает любое снисхождение, не дает себе пощады, даже слезы раскаяния не помогают. Мы не узнаем, за что он казнил себя, но признание это поражает своим мужеством.
На уроках литературы изучают Пушкина, но не учат тому, что совесть для него, для Лермонтова, для Толстого, для Достоевского была реальностью, что у человека есть душа, тоже весьма реальное понятие, надо заботиться о ее здоровье, стараться осознать, что происходит с ней.



Даниил ГРАНИН

 
БАГДАТСКИЕ НЕБЕСА ВЛАДИМИРА МАЯКОВСКОГО

https://lh3.googleusercontent.com/6rC5aesvVJzpkkCh7RiWN5DWv8uoADxBw31QDDfXXI-MDGjin6ei3KSU2833ip5Yt13iSrKTleGDe3ArZMvzQxhyJC5MWrtpHUSZlN895ZABEp0_n5TSxGE7f34aRx9LDcaaHsVfAl4Nv7b1KxZ2i8FUm-k3WA2wsdyCQerv5Bal7Hoid5aMTIr05hOuU0w4HQnqHz_vGQZzevFiZfDFaf2_eX4cgkybymmKSZouvRkPXYWmDX309g4hNefSqbn93gRZySgH57LoX3htrghbyMVuPcvYX4DvjPnM-DcKn2yQBNgaqL-Sjg8uXD7sww2y1S0QPt-UhIz6EqzecEWAL3CvilguI0bBMZ_j_loo7FWCywOwTc52PK2PaILnfdLu0U6el6ii7IQIbV6fQpJPGza0ivdpQvxkpy9wjAwKx8lqp4ydjcXDUxBi2t60J6osa5VKt60m7zd_HI21w2ZF9gR6jQf7GjehPKA6KXX2ByXeTAE-Y9ut7SGqplVQmYDrKTC-jsV0JA8CHwRayPBQYU11TmVhiDFXX1GBQvbagccvjlFGrZkv0eYQyWQgKiVYWu5CgMHAbzB4HGqDlrLPTpgmglStAb798Z9MSu4=s125-no

«Маяковский, здравствуй! Мы рады с тобой увидеться у тебя в доме». Группа туристов-уральцев. 16 июля 1964 г. «Надо додраться со всеми, с кем не додрался он». Евгений Евтушенко. 2 октября 1966 г. Эти две записи – из книги посетителей Дома-музея в райцентре Маяковски, так именовалось в советское время село Багдати, где родился и провел детство самый великий поэт советской эпохи. Музей, открытый в 1940 году, посетили сотни тысяч человек. Теперь Багдати вернули историческое название, и здесь по-прежнему бережно хранят память о прославленном земляке.
Маяковский утверждал: «Я – дедом казак, другим – сечевик, а по рождению грузин». В своей лаконичной автобиографии «Я сам» сообщает, что «родился 7 июля 1894 года (или 93 года – мнения мамы и послужного списка отца расходятся)», в день рождения отца Владимира Константиновича, багдатского лесничего. Мать – Александра Алексеевна. Старшие сестры – Люда и Оля. Уточняет: «Других Маяковских, по-видимому, не имеется». В главке под заголовком «Корни романтизма» написал: «Первый дом, вспоминаемый отчетливо. Два этажа. Верхний – наш. Нижний – винный заводик. Раз в году – арбы винограда. Давили. Я ел. Они пили. Все это территория стариннейшей грузинской крепости под Багдатами. Крепость очетыреугольнивается крепостным валом. В углах валов – накаты для пушек. В валах бойницы. За валами рвы. За рвами леса и шакалы. Над лесами горы. Подрос. Бегал на самую высокую…».
Родился поэт в деревянном доме Константина Кучухидзе, где семья Маяковских снимала три комнаты. Дом стоял на окраине одного из самых живописных сел Верхней Имерети – Багдати. Рядом с Домом-музеем построено здание, в котором расположен мемориальный литературный зал Маяковского, с богатым собранием изданий поэта и книг, посвященных его творчеству. Во время смены политических формаций было не до экскурсий, прервалась традиция собираться в Багдати на поэтические форумы. Но пусть сюда в гости приходили только одиночки-энтузиасты, годы перелома, лишившие дом-музей внимания, сыграли и положительную роль, очистив имя Маяковского от советских ярлыков. Ситуация изменилась в год празднования 115-летия Маяковского, когда по инициативе Международного Союза «Русский клуб» была возобновлена традиция проведения в Багдати международных поэтических фестивалей. Тогда же перед властями Грузии был поставлен вопрос о том, что музей необходимо привести в порядок. Правительство отмолчалось, но на помощь пришел фонд «Карту», и на выделенные им средства были решены технические вопросы – основание фундамента дома залили бетоном, деревянные конструкции укрепили специальным составом. Покрасили стены, вставили стекла в витринах и стендах, установили осветительные приборы, благоустроили территорию двора. А также привели в порядок могилу отца Маяковского и его трехлетнего брата Константина на кутаисском кладбище.
К счастью, дом сохранился в своем первоначальном виде, что касается экспозиции, то она по-прежнему представляет собой традиционный образец домов-музеев советской эпохи. Однако окружающая природа и витающий в воздухе дух бродящего вина смягчают здесь наличие официоза. Необходимую толику тепла придает музею неприхотливая обстановка жилых комнат – кабинета отца, столовой, спальни, воссозданных в 1940 году не посторонними людьми, а любящими руками матери Маяковского Александры Алексеевны и сестрами Людмилой и Ольгой. Многие предметы, находящиеся в Доме-музее, были подарены членами семьи. Это личные вещи отца: очки, дорожный стакан, кортик, медаль за участие в переписи населения 1897 года. Мать и сестры также передали в музей свою библиотеку, предметы мебели, посуду, керосиновую лампу, настольные игры, настенные часы, копилки-кубышки и другие мелочи домашнего обихода.
При создании экспозиции некоторые предметы домашней утвари семьи Маяковских были выкуплены государством у наследников дома – Кучухидзе, которые и сегодня являются хранителями музея. Почти полвека музей возглавлял Николай Кучухидзе, внук бывшего владельца дома. Теперь должность смотрителя музея перешла к его сыну – Беке Кучухидзе. В доме-музее представлены разнообразные фото, прижизненные издания Маяковского, а также книги, изданные в разные годы и на языках народов мира, мемуарная литература, поэтические посвящения и пр.
Не нужно особой фантазии – все и так зримо – чтобы представить, как жила здесь семья Маяковских. «Ранняя весна. Тепло. Цветут фиалки и розы. Фруктовые деревья покрываются белыми и розовыми цветами. В семь часов на балконе пили чай, и у взрослых начиналась трудовая жизнь. А Оля и Володя придумывали какие-нибудь развлечения, или уходили к речке», – пишет в своих воспоминаниях о жизни в Багдати Александра Алексеевна.
Из записей матери и сестер следует, что Володя любил поездки на лошадях в дальние уголки ущелья. Пробуя, как звучит его голос, залезал внутрь большого винного кувшина и оттуда выкрикивал стихи. Окрестные крестьяне почтительно относились к лесничему, который никогда не наказывал бедняков, пойманных на рубке леса. Детей Маяковского одаривали фруктами, одобрительно отмечали, что русские дети чисто говорят по-грузински. В семь лет Володя увлекся чтением. Первая книга – «Птичница Агафья» разочаровала. На счастье второй книгой, попавшей в руки, оказался «Дон Кихот». Смастерил меч и латы – «разил окружающее». Когда пришла пора поступать в гимназию, мать переехала с детьми в Кутаиси. Экзамены Володя выдержал успешно, вышел только один конфуз, когда, отвечая на вопрос священника, что такое «око», Володя, сделав перевод с бытового грузинского, ответил: «Три фунта». «Из-за этого чуть не провалился. Поэтому возненавидел сразу – все древнее, все церковное и все славянское. Возможно, что отсюда пошли и мой футуризм, и мой атеизм, и мой интернационализм», – пишет поэт в автобиографии.
Наступил 1905 год, Кутаиси бурлил революционными страстями, в которых активно участвовали гимназисты. Володя верховодил сверстниками, его называли «Маяк», он распевал на улицах «Варшавянку», при разгоне демонстрации получил казачьей нагайкой по спине.
Детство оборвалось внезапно. «Умер отец. Уколол палец (сшивал бумаги). Заражение крови. С тех пор терпеть не могу булавок. Благополучие кончилось. После похорон отца – у нас 3 рубля. Инстинктивно, лихорадочно мы распродали столы и стулья. Двинулись в Москву»...
Началась новая полоса жизни в столице в постоянной борьбе с нуждой, с революционными приключениями, арестом – одиннадцать месяцев юноша просидел в одиночке в Бутырках, читая в камере запоем классику. Оказавшись на воле, понял, чтобы «делать социалистическое искусство», надо учиться. Поступил в Училище живописи, ваяния и зодчества, где подружился с Давидом Бурлюком, который объявил стихи товарища гениальными. Парни написали манифест «Пощечина общественному вкусу» и ринулись покорять провинцию. Турне по городам сопровождалось скандалами. В марте 1914 Маяковский, Бурлюк и Каменский прибыли в Грузию – Володя сказал, что знает, «где любят поэзию и умеют встречать гостей». В номере от 27 марта 1914 года в газете «Тифлисский листок» была напечатана заметка о том, что толпа сопровождала на Головинском проспекте (ныне – проспект Руставели) трех субъектов в странном одеянии. Бурлюк вышагивал в малиновом сюртуке, Василий Каменский – в черном бархатном плаще с серебряными позументами, а Маяковский в легендарной желтой блузе и в фетровой широкополой шляпе. Заинтриговав публику, футуристы собрали в театре полный зал. Однако Маяковский громовым голосом объявил: «Вы пришли сюда ради скандала. Предупреждаю, скандала не будет!». Вот воспоминания одного из зрителей: «Он не искал слов и не спотыкался о фразы. Когда речь доходила до стихов, в зале становилось совершенно беззвучно». Маяковский не мог уехать из Грузии, не навестив родных мест. «Всюду на улицах Володя встречал молодых людей, друзей детства, обнимался, целовался с ними, говорил по-грузински и острил так, что вокруг грохотал звучный смех», – писал об их совместной поездке в Кутаиси Василий Каменский.
В двадцатые годы Маяковский трижды приезжал в Грузию – в 1924 году на стыке лета и осени. В феврале 1926 года и в последний раз – в декабре 1927 года. Посещения Маяковским Тбилиси можно было бы назвать одной из самых ярких страниц русско-грузинских литературных взаимосвязей, если бы не одно существенное обстоятельство – Маяковского в Грузии воспринимали не как высокого гостя, а как своего. Знаменитый поэт Симон Чиковани в своих мемуарах отмечает: «Он, действительно, настолько своим чувствовал себя в Грузии, настолько своей ощущал, мыслил ее, что имел право говорить и писать безо всяких оговорок обо всем и так, как он считал нужным, с полной уверенностью, что его поймут, как надо».
В Тбилиси Маяковский постоянно был окружен товарищами по цеху, большой ватагой поэты посещали издательства и книжные магазины, подолгу засиживались в трактирах и в гостеприимных домах, например, у художника Кирилла Зданевича, открывшего миру вместе с братом Ильей картины Пиросмани, играли в бильярд. При этом круговороте удовольствий Маяковский умудрялся работать – он выступает на поэтических вечерах, знакомится с переводами своих стихов, поражая друзей тонким восприятием грузинского стихосложения. Хрестоматийной стала строка из стихотворения «Владикавказ – Тифлис»: «Только/ нога/ вступила в Кавказ,/ я вспомнил,/ что я –/грузин». Вот как было написано само стихотворение, содержащее вкрапление строк на грузинском языке. Новость, что приехал Владимир Владимирович, мгновенно облетела город. Несколько поэтов поспешили к нему в гостиницу «Ориант». Маяковский встретил их очень любезно, но беседуя, продолжил раскладывать на подоконнике и комоде папиросные коробки, бумажные салфетки, обрывки газет, журналов. «Простите меня, – пояснил поэт, – если я сейчас не перепишу стихотворение, потом не смогу разобраться в этих вещах, или потеряю какую-нибудь строку». Затем аккуратно перенес на бумагу новый стих.
Он внешне мало напоминал некогда эпатажного футуриста. Теперь это – безукоризненно одетый, элегантный господин в неизменно белоснежной сорочке, покоряющий окружающих обаянием, юмором, доброжелательностью. Отмечают, что он умеет наслаждаться прекрасным вином, но пьет и ест очень мало и сдержанно.
Во время визита в 1924 году Маяковский вел переговоры с режиссером-новатором Котэ Марджанишвили о постановке пьесы «Мистерия-буфф» в театре им. Руставели. Марджанишвили задумал поставить пьесу не на сцене, а на природе, и, чтобы найти подходящее место, облетел на четырехместном открытом «Юнкерсе» окрестности Тбилиси, после чего решил, что действие развернется у подножия горы Мтацминда. Маяковский воспринял подобный размах с энтузиазмом. За перевод пьесы взялся Паоло Иашвили. Художник Ираклий Гамрекели принялся за эскизы декораций, работал с увлечением, но сцена ада никак ему не давалась. Тогда Маяковский посоветовал: «Да ведь там же примус, огромный горящий примус и сковородка, а на ней будет развертываться действие…». Пьеса, к сожалению, поставлена не была, но вот что интересно, именно примус в руках Бегемота сыграет первостепенную роль при поджоге «нехорошей квартиры» в романе Булгакова.
Каждый приезд самого знаменитого советского поэта в Тбилиси становился праздником. Гордость грузинской культуры – поэты из объединения «Голубые роги», лефовцы, художники, режиссеры собирались обычно в ресторане «Симпатия». За обильным столом начинались бесконечные беседы о поэзии, поэтические турниры, первенство в них оставалось за Маяковским, который читал своим неповторимым голосом великое множество стихов российских и грузинских поэтов. Между тостами Маяковский говорил о стихосложении, о значимости авторского чтения, доказывал, что стихи должны быть понятны широкой аудитории. Участники этих пиров понимали друг друга с полуслова: достаточно сказать, что Маяковский, Паоло Иашвили, Тициан Табидзе, Симон Чиковани в разные годы учились в одной гимназии в Кутаиси.
Стены духана «Симпатия» были увешаны изображениями великих классиков. В очередной приезд Маяковского спросили, помнит ли он хозяина ресторана? «Я скорее забуду Шекспира, Гете, чем Аветика», – смеясь, ответил Маяковский, а потом шутил, что ради ресторатора предал мировую литературу.
В 1928 году Маяковский с большим успехом выступил в театре имени Руставели с докладом «Мое открытие Америки» и чтением стихов. Но на следующий день в газете «Заря Востока» появилась рецензия с критикой в адрес поэта, сильно огорчившая Маяковского. Он понял, что начавшаяся в Москве травля докатилась до берегов Куры. Однако на следующем вечере поэзии Владимира Владимировича приветствовали бурными аплодисментами, а поднявшийся на сцену Паоло Иашвили заявил, что рецензия должна остаться на совести автора, грузинские писатели считают Маяковского  «величайшим поэтом, а его поэзию блистательнейшим явлением культуры». Этот вечер, завершившийся дружеским застольем, на котором тамадой была избрана легендарная красавица Нато Вачнадзе, остался в памяти поэтов, как символ нерушимого единения творческих людей. Они не скупились обласкать друг друга словами любви и признания. Они спешили, понимая, что «век-волкодав» готов вцепиться им в горло. Действительно, Тициан Табидзе был расстрелян. Паоло Иашвили, Галактион Табидзе, Валериан Гаприндашвили свели счеты с жизнью. Нато Вачнадзе погибла в авиакатастрофе. Но первым из них ушел воспевший «весну человечества» Маяковский.
Нато Вачнадзе и ее муж кинорежиссер Николай Шенгелая, возможно, последними общались с поэтом накануне рокового выстрела. Друзья пытались утешить Маяковского после сорванного открытия выставки в честь 20-летия его деятельности. Актриса оставила воспоминания о тех трагических апрельских днях 1930 года. Она пишет о том, как «сурово и торжественно» прочитал Маяковский свою гениальную поэму «Во весь голос» на открытии выставки. Как пророческие строки «тризной» прозвучали в пустом зале. 13 числа Нато с мужем встретились с поэтом: «…Могла ли я думать тогда, что Маяковского на другой день не будет в живых? Маяковский и смерть – разве можно себе это представить? 14 апреля я вышла по делу из дома и, вернувшись, застала у себя в комнате Довженко, Солнцеву и Шенгелая. По их лицам я поняла, что случилось что-то страшное, непоправимое»…
Грузия простилась с Маяковским, как с любимым сыном. На родине умом и сердцем сразу поняли масштаб и последствия этой утраты. Но это случилось через два года, а пока, в 1928-м, они вместе – поднимают стаканы с вином, поют, смеются острым репликам. Маяковский читает стихи, может быть, декламирует «Тамару и Демона», стихотворение, пронизанное иронией и космическим размахом. Балагурит и сокрушается, что променял Кавказ на жизнь в столице, влюбляет в себя царицу, зазывает в гости Лермонтова: «Люблю гостей,/ Бутылку вина /– налей гусару, /Тамарочка!». Как по-грузински звучат эти строки, с виртуозным мастерством написанные по-русски. Какой россыпью поэтических алмазов сверкает каждая строка, словно омытая струей горной реки.
О родине он писал: «Я в долгу перед вами, багдатские небеса!». А грузинские собратья по перу утверждали: «Ты – не в долгу!». И древние дубравы Аджаметского леса, окружившие его отчий дом, и говорливые воды Ханисцкали, и узкие улочки Кутаиси, и переполненные театры Тбилиси, и горы Имерети, и купола Гелати отражали хор их голосов мощным эхом, дарящим поэту бессмертие.


Ирина ВЛАДИСЛАВСКАЯ

 
«ОН БЫЛ ОЧЕНЬ МУДРЫМ РЕКТОРОМ»

https://lh3.googleusercontent.com/JAkCsz-GjeTrBzAZraeYVRWd8RB6zwdbRLLG31iQ5a4Y6AZxD4Wf9MS48ZRR6rO-jWDPkiTuZax_ao7_168JasSD-DzIDtzyqZ33cdVYNLTdAfmQxb6a5ChL1n7-zAP87nGUxjDD92Dqy1rMImFmfbHZIrMO8Rwmv_Upi3uiVGJEA7fHR0SAja2DgNWXGhBmafcuBRWo7tMCav-pM5f7cWZLQrRTuNPdasj2jyyTogqG3YQbvmKkp-yyUH4OsYGf85-4bJwMARUHMZDdh3xIurs3vueQfdUOF7jEyF1zsthnk1qmt98GD9PGbam_9L5iCilkXkRCik1qIlThyrdnPXMPPN0o4_GOFojp1F9Go_zhfdvpjrsGUaH4dGjK7AlxMw1QgQ3ILo7PYY-2StIyMj6eSQzV21hvqr68Pj4Fw9jYA9-4aIWZXZZoFVuHIftHqKhJWORFXfxgSdo8Yhq4tlafEz8QKjWm9YM5OZ-njX4AeFDWlw9nD9fltAqsZ8Q6QL1Z4L5OuQ7KAPr8Q5LiCnOhI3jms90KPWDGzkPyWSNE4o0NmyYeuVAYhZMAP5dS9O3KYlTRwPSPRJepjwicU_FwurBbXQjQmt4qZfs=s125-no

Знаменательная дата связала в апреле Грузию и один из главных научных центров России, созданный как важнейшая часть легендарного Академгородка – Сибирского отделения Академии наук СССР. Шестьдесят лет назад был основан Новосибирский государственный университет (НГУ), первым ректором стал выдающийся грузинский ученый Илья Векуа, более десяти лет проработавший в России.
Создавать новый учебно-научный центр лауреат Сталинской премии, заслуженный деятель науки Грузинской ССР Илья Векуа, только что избранный академиком АН СССР, приезжает в Новосибирск из Москвы. Там на посту заместителя директора академического Математического института он сменил знаменитого Мстислава Келдыша и входил в первый состав Национального комитета СССР по теоретической и прикладной механике. До этих должностей возглавлял в столице Советского Союза отдел Центрального аэрогидродинамического института имени. Н.Е. Жуковского, кафедру теоретической механики Московского физико-технического института, был профессором на механико-математическом факультете МГУ. А еще внес вклад в развенчание лженауки. Немногие сейчас помнят, что Илья Нестерович подписал  «Письмо трехсот». Это  обращение в Президиум ЦК КПСС большой группы ученых было направлено против псевдонаучной теории академика Трофима Лысенко, с легкой руки которого генетика была объявлена в СССР «продажной девкой империализма». Письмо, подписанное в том числе и Векуа, стало причиной конца «лысенковщины».
Впервые он оказался в России в 1930 году – по предложению выдающегося грузинского ученого Николая Мусхелишвили двадцатитрехлетнего выпускника Тбилисского государственного университета направили в Ленинград, в аспирантуру Академии наук СССР. Там он защитил кандидатскую диссертацию. Возвратившись через четыре года, был на ведущих должностях в  Геофизическом и Математическом институтах Грузинского филиала АН СССР, в родном университете и в Закавказском институте инженеров путей сообщения, стал доктором физико-математических наук, профессором.
Потом Илья Несторович начал московский период своей жизни, уйдя на повышение с должности академика-секретаря Академии наук Грузинской ССР. И через восемь лет «в составе группы ученых, имеющих своей основной целью участие в создании Сибирского отделения АН СССР» приехал в Новосибирск. Многие участники первого Общего собрания приехали в Сибирь впервые и знали ее, по словам Векуа, «лишь по географическим картам и литературным источникам». Вот каким запомнился грузинскому ученому будущий Академгородок: «Сперва мы прошли по участкам, где должны протянуться жилые кварталы, а затем все собрались на открытой площадке около сооружавшегося тогда здания Института гидродинамики… С возвышения, где мы стояли, можно было обозревать места расположения будущих институтов, а рядом был выставлен план-макет городка. Поблизости виднелись непрерывно передвигающиеся огромные строительные краны, при помощи которых рабочие возводили стены института и пяти жилых зданий. До нас доходил со всех сторон гул тракторов, корчевавших лес, бульдозеров и экскаваторов, рывших глубокие ямы для будущих сооружений».
В Сибирском отделении академии наук СССР Векуа основывает теоретический отдел только что созданного Института гидродинамики и заведует им. «С самого начала основатели Сибирского отделения были озабочены вопросом обеспечения будущего центра научными кадрами, – вспоминал он. – В первый период достаточно было привлекать новых сотрудников из Москвы, Ленинграда и других городов страны, но, чтобы иметь постоянный источник для пополнения сибирских учреждений научными силами, надо было организовать подготовку кадров на месте. Так зародилась идея университета в Новосибирске». Когда, по решению Совета Министров СССР, этот университет был создан, Векуа не только стал его первым ректором, но и возглавил в нем кафедру математической физики.
О научных работах этого человека в Грузии написано немало страниц. А это – воспоминания преподавателя НГУ Ольги Марчук о его умении работать с людьми: «Илья Несторович предложил мне стать ответственным секретарем Приемной комиссии университета. Во время этой работы я лучше узнала Илью Несторовича с профессиональной стороны, с организаторской. Он был очень мудрым ректором: требовал хорошей работы, но не вмешивался в мелочи. Разговаривал со всеми тихим, хрипловатым голосом, взвешивая каждое свое слово. В то время был ажиотаж вокруг приемных экзаменов в институты… В нашем университете на некоторых факультетах было по 10-12 абитуриентов на одно место. Естественно, что сотни молодых людей и их родителей приходили разговаривать, чтобы доказать свои права на первоочередность поступления в университет. И вот Векуа очень умело подбирал критерии на эти оставшиеся места. Все фиксировалось в протоколе, и поэтому не было ни одной жалобы на неправильное зачисление в университет».
Таким запомнили академика Векуа и в Тбилиси, куда он вернулся после пяти лет работы в Новосибирске. Был ректором Тбилисского государственного университета, а затем, вплоть  до ухода из жизни в 1977-м – президентом Академии наук Грузинской ССР. В Новосибирском университете-юбиляре, на здании которого установлена мемориальная доска Векуа, в прошлом году столетию со дня рождения грузинского ученого посвятили международную научную конференцию. И уже одиннадцать лет ежегодно в Грузии и в России параллельно проводится Международная олимпиада по программированию на Кубок Векуа с командными и личными турнирами.


Ладо ТАВАДЗЕ

 
Гений ракетно-космической техники

https://lh3.googleusercontent.com/JkkUXf8uUG_4BFhG68vwmPvs053r6Ajw4lkpzlU4_NeVS0_jK44YcObYT5LdZ1P4GxuQmr0HSpct3ncENjktHqLBlmd7qp5mEdxZ9EBzsj2k5BzISU03WsygNUMRn4KP_zOFllj4UKW44DyS3aa4ZYtApPNv_Qgti34aCAJuPVfrTbWdw1C4_WILsOtCw89lEAog-pHOVPBViHLBqZ5jwnEDswx5hD64AkSOD5jSqoUeGbkP5wZNgA74ptqLgi9DV3XNADThgVHocxFB3msoOah9gWs-PQSMoQKdIQ-rFElI_qif6CIfJQ-R7aPan1dhm5tBhAtvWtUfofrTsr2_m4voO7ra7A2WShQnUqtCti0-U_fFsgvstY7grCey-7eM0K11hm9pAvvIRa8F1zfBnhfYFMV43ibYmuj3PCMlK92sUiZhvzd8D4GQ7Bh24QciWbzK1U0DTrs79TKRSAn9UJzLd5QFaJgaDE-gKJN1vO06h7t9INhdPbcl9nPKRL_am7Q-4OGPeqZuJCn_IA85GJoKAaALcxvFU6c_c1_CY11j0JscVF4xaWQg0-UYPI1DtFxXOkRgGRIJyezmU5_lLCx5a1KSDrOhAm0ehAQ=s125-no

Биография Вахтанга Дмитриевича Вачнадзе – выдающегося организатора производства ракетно-космических систем долгое время оставалась неизвестной не только для его соотечественников, но и для многих других. Гриф сверхсекретности сопровождал этого незаурядного человека на протяжении более пятидесяти лет. Впервые я услышал о В.Д. Вачнадзе в начале 80-х, когда по заданию руководства республики занимался приглашением на праздник «Тбилисоба» именитых земляков, живущих и работающих в Москве, Ленинграде, Новосибирске и других городах.
Наше заочное знакомство состоялось тридцать лет тому назад. Потом  были телефонные разговоры, встреча в Тбилиси у его двоюродного брата Гиви Вачнадзе, но всякий раз Вахтанг Дмитриевич скромно просил повременить с публикацией материала о нем. Со временем мое «досье» о В.Д. Вачнадзе пополнялось новыми сведениями, и вот недавно, после  дружеского телефонного разговора мой долгожданный респондент из Москвы любезно согласился на публикацию, при этом принося свои извинения на «табу» о нем по независящим от него причинам.
История жизни Вахтанга Дмитриевича Вачнадзе – история покорения и освоения космоса, история становления и создания ракетно-космической техники. Начиная с пятидесятых годов прошлого столетия и до последних дней жизни Сергея Павловича Королева Вахтанг Вачнадзе был его верным учеником, единомышленником и другом. Он являлся ближайшим соратником выдающейся плеяды Главных конструкторов СССР, а затем Российской Федерации. Не может не впечатлить сухой перечень наград и званий Вахтанга Вачнадзе. Это – ордена Ленина, Октябрьской революции, Трудового Красного Знамени, «Знак Почета», российские ордена, в том числе Святого князя Александра Невского, медали. Он награжден высшими в космонавтике золотыми знаками отличия К.Э. Циалковского, С.П. Королева и Ю.А. Гагарина, удостоен Ленинской и Государственной премий, избран действительным членом Российской академии космонавтики им. К. Циалковского, почетным гражданином города Королев... Список его титулов, званий, наград можно долго продолжать.
Какие же корни питали столь мощную крону выдающегося организатора производства ракетно-космических систем? Вахтанг Дмитриевич Вачнадзе – потомок славного княжеского рода из Кахети. Его дед Георгий Вачнадзе – полковник царской армии, прослужив в ней двадцать лет, вернулся в Грузию после русско-японской войны в 1906 году. Бабушка героя нащего очерка была очаровательная княжна Анна Черкезишвили из кахетинского села Тохлиаури. Военную судьбу избрал и отец Вахтанга – Дмитрий Вачнадзе, которого после окончания летной школы в Москве направили в г. Бобруйск. Там он обзавелся семьей и в 1929 году у него родился первенец, которого нарекли Вахтангом. Спустя два года отец Вахтанга был переведен в Тбилиси, где служил в летных подразделениях. С первых же дней войны Дмитрий Вачнадзе на фронте пролетал на самолетах чуть ли не пол-Европы, но за десять дней до победы при посадке на аэродром в г. Штетине его самолет обстреляли немцы. В Тбилиси он вернулся инвалидом 1-й группы.
Жила семья Вачнадзе в Сололаки, на ул. Чонкадзе, в доме N13. Вахтанг учился в десятом классе знаменитой в Тбилиси 43-й школы. Так получилось, что брат Вахтанга Гоги (Георгий), который был на 10 лет младше, и я, живший тогда по соседству, в 1946 году поступили в первый класс. Но именно тогда по предложению И.В. Сталина десятилетнее школьное обучение продлили на год, а также учредили для отличников золотые и серебряные медали.
Один из основоположников практической космонавтики в будущем окончил 11 класс тбилисской 43-й школы с золотой медалью (то была первая золотая медаль в выпускном классе).
Семья Вачнадзе, как и многие тбилисские семьи, жила очень скромно. И о том, чтобы учиться в Москве, как того желал отец Вахтанга, он и не помышлял: не было возможности. Поэтому после окончания школы, а он был весьма активным учеником, хорошим футболистом, неплохо играл на фортепияно (одновременно Вахтанг окончил и музыкальную школу), начал работать вожатым в Манглисском пионерском лагере ЗакВо – благо, там хорошо кормили и давали небольшую зарплату. Это было облегчением для семьи.
Однажды отец Вахтанга прислал ему в лагерь газетную вырезку, в которой говорилось, что в Тбилисском госуниверситете будут принимать экзамены в открывающийся в Москве Физико-технический институт. Медалистам достаточно было сдать математику и физику. На попутной машине Вахтанг вернулся в Тбилиси и успел сдать документы. Экзаменовали абитуриентов Николай Мусхелишвили и Илья Векуа. Желающих учиться в Москве было около 300 человек. Принимали до поздней ночи. Вахтанг оказался последним, проявил блестящие знания в математике и физике. Ночью ему пришлось пешком добираться до дома, где его ждали взволнованные родители.
Счастливчиков оказалось 11 человек. 89-летний Вахтанг Дмитриевич и сегодня помнит их пофамильно. По инициативе тогдашнего руководителя Грузии Кандида Чарквиани правительство оплатило поездку в Москву всем 11 юношам. Встречали их в Москве на Курском вокзале сотрудники постпредства Грузии.
Собеседование с посланцами из Грузии провел Лев Давидович Ландау. Но вскоре выяснилось, что институт еще не был готов к принятию первых студентов. И вот тут Вахтанг вспомнил о страстном желании отца и поступил в Московский авиационный институт – знаменитый МАИ, на факультет двигателестроения. Больше всех этой новости обрадовался отец Вахтанга. С годами он стал свидетелем славы своего старшего сына.
...Еще в 1946 году И.В. Сталин подписал постановление о создании советской ракетной техники и назначении С.П. Королева Главным конструктором управляемых баллистических ракет дальнего действия. Фактически он стал во главе грандиозных проектов, организации невиданных в мире по сложности и масштабам работ.
В 1953 году, после окончания МАИ, Вахтанг Вачнадзе начинает свою трудовую деятельность в знаменитом королевском ОКБ-1. Молодой грузинский специалист вскоре обратил на себя внимание С. П. Королева, который привлек талантливого, знающего юношу с неординарным мышленим к созданию жидкостного ракетного двигателя (ЖРД), знаменитого Р-7, детища С.П. Королева. За эту работу 27-летний Вахтанг Вачнадзе получил свою первую награду – орден Знак Почета. Именно эти ракеты обеспечили в те годы противовоздушную оборону г. Москвы.
4 октября 1957 году в СССР на околоземную орбиту был выведен искусственный спутник Земли. Вахтанг Вачнадзе тогда удостоился новой награды – ордена Трудового Красного Знамени. За участие в подготовке и проведении запуска космического аппарата «Луна-3», впервые в мире получившего снимки обратной стороны Луны, в 1960 г. В.Д. Вачнадзе был удостоен Ленинской премии. Тогда ему не было и тридцати лет. Его характеристику на представление лично подписал С.П. Королев. 12 апреля 1961 г. полет Юрия Гагарина открыл новую эру освоения космоса. Сколько было бессонных ночей, тревог, и, конечно же, счастья от выполненного долга...
В 1974 году В.Д. Вачнадзе переводят в Министерство общего машиностроения и назначают членом коллегии и начальником главного управления, которое отвечало за все советские космические программы, за пилотируемые полеты, спутники, навигации.
Только перечень должностей нашего соотечественника, всего, что создавалось с его участием и под его непосредственным руководством, – это перечисление практически всей структуры и тематики советской и российской ракетно-космической техники. В 27 лет он возглавил цех, в 45 – главк, в 48 – вернулся на предприятие генеральным директором НПО «Энергия». Почти 15 лет с 1977 по 1991 год Вахтанг Вачнадзе руководил крупнейшим в мире объединением, в состав которого входили до 1.200 предприятий и организаций ракетно-космической техники и работало свыше 56 тысяч сотрудников. Тогда НПО «Энергия» выполняло две крупномасштабные программы: орбитральная станция «Мир» и многоразовая транспортная система «Энергия-Буран».
За участие в программе «Мир» в 1989 году Вахтанга Вачнадзе наградили Государственной премией. Систему «Энергия-Буран» В.Д. Вачнадзе считает главным делом жизни.
Невзирая на возраст, В.Д. Вачнадзе не думает о покое. С 1991 года, оставив должность гендиректора НПО «Энергия», он трудится там научным консультантом.
Сегодня Вахтанг Вачнадзе является председателем оргкомитета по созданию центра развития технологий и подготовки кадров для РКК «Энергия». В свои 81 год Вахтанг Дмитриевич уверен, что человек обязан быть полезным обществу.
Наш прославленный земляк, так много сделавший для прогресса человечества, любит вспоминать слова своего учителя и соратника С.П. Королева о том, что в космосе огромные запасы энергии. Многие виды энергии еще не известны. Ученые только догадываются о том, что эта энергия там существует. Там все виды излучений, там кухня погоды Земли и многие, многие явления, которые еще предстоит открыть и изучить. Вот почему человечество должно дерзать, двигать науку вперед.


Леван ДОЛИДЗЕ

 
ПУСТЬ ВСЕГДА БУДЕТ ВЫСОЦКИЙ!

https://scontent.ftbs5-1.fna.fbcdn.net/v/t1.0-9/29511654_422204848238612_7435979766490697721_n.jpg?_nc_cat=0&oh=510bcd7fefb29321c72f131bf84a7bb2&oe=5B2C9525

25 января 2018 года Владимиру Высоцкому могло бы исполниться 80 лет. Но ему навсегда – 42… Всего лишь. За свои сорок два года он успел написать, сыграть, спеть столько, что многим для этого потребовалась бы не одна, а сорок две жизни. Он успел за одну.
Отношение к Высоцкому в Грузии никогда не менялось. Каким его узнали, таким и полюбили. Каким полюбили, таким и запомнили.
Вечера Союза «Русский клуб», посвященные любимому артисту и поэту (а их за десять лет состоялось уже три!), – это живое воплощение того, как Высоцкого воспринимают там, где, по его словам, «все ясно и тепло» – в Тбилиси. Здесь его не просто помнят, но и читают, и играют, и поют, и слушают.
В 2008 году мы праздновали 70-летие со дня рождения Владимира Высоцкого: в театре им. Руставели в постановке Роберта Стуруа и сценографии Мириана Швелидзе прошел вечер «Я люблю и, значит, я живу». Пять лет назад «Русский клуб» отметил 75-летний юбилей Высоцкого международным концертом «Я, конечно, вернусь» с участием исполнителей из пяти стран. Его постановщиком стал Автандил Варсимашвили.
Проект празднования 80-летия со дня рождения Владимира Высоцкого, осуществленный «Русским клубом», стал, пожалуй, самым масштабным – это и концерт-спектакль «Мне есть что спеть…», состоявшийся в Большом зале театра Грибоедова, и презентация двух книг, прошедших в Москве и Тбилиси и приуроченных специально к юбилею: новое, 25-е по счету, издание из серии «Русские в Грузии» – «Кура в туманной дымке и далекий монастырь. Владимир Высоцкий», а также фундаментальное исследование «Высоцкий в Грузии», подготовленное при участии «Русского клуба» и изданное российским издательством «Либрика».
Однако обо всем по порядку.
Удивительно, но до сегодняшнего дня теме «Высоцкий в Грузии» – настолько же обширной, насколько и неосвоенной – не было посвящено ни одного специального издания, разве что отдельные фрагменты в некоторых изданиях (которые, к сожалению, грешат неточностями, ошибками и информационными пробелами), да разрозненные, не систематизированные интервью.
Как известно, Грузия – ментально особая земля. Борис Пастернак даже говорил о «грузинском мессианстве». Эта страна всегда имела особое значение для деятелей русской культуры. Здесь они находили приют и пристанище, отдыхали душой, черпали вдохновение. В Грузии жили, творили и любили А. Грибоедов, А. Пушкин, М. Лермонтов, Л. Толстой, В. Немирович-Данченко, Вс. Мейерхольд, А. Сумбатов-Южин, Б. Пастернак, О. Мандельштам, М. Булгаков, А. Тарковский, Н. Заболоцкий, А. Межиров, Д. Самойлов, Г. Товстоногов, П. Луспекаев, Е. Лебедев... А уж о Е. Евтушенко, Б. Ахмадулиной, А. Вознесенском и говорить не приходится – для них Грузия стала поистине родным домом, второй родиной.
Отныне, благодаря книгам, изданным «Русским клубом» и «Либрикой», имя Владимира Высоцкого навсегда и по праву встает в славный ряд творцов, в жизни которых Грузия сыграла свою особую роль, порой – судьбоносную.
В песнях Владимира Высоцкого грузинских мотивов, казалось бы, наперечет: «В Тбилиси – там все ясно, там тепло…», «Выпью – там такая чача...», «Мимо носа носят чачу, мимо рота – алычу…», «А у тебя самой-то, Зин, в семидесятом был грузин…», посвящение Михаилу Хергиани «К вершине»… А вот в сценарии «Венские каникулы» (или «Каникулы после войны»), написанном в соавторстве с Эдуардом Володарским, грузинская тема прозвучала в полной мере: одним из главных героев является именно грузин. Более того, произведение заканчивается пронзительным символом-метафорой: «Вахтанг медленно упал на колени, а потом на спину. И глаза смотрели в черное, звездное небо... И в ту предсмертную секунду он опять увидел Родину... Город в котловане, засыпанный огнями... А потом утро... Кура в туманной дымке и далекий монастырь на горной круче... Древний, могучий монастырь…». Добавим, что эта роль предназначалась Отару Мегвинетухуцеси.
В личной судьбе Высоцкого Грузия символично прозвучала несколько раз. Он отпраздновал свадьбу с Мариной Влади в Тбилиси. В течение десяти лет, начиная с 1969 года, отправлялся с Мариной в круизы по Черному морю на теплоходах «Грузия», «Аджария», «Шота Руставели». Приезжал в Грузию не один десяток раз. Не только на гастроли, но и просто так – навестить друзей, пройтись по улочкам старого города...
С 1975-го по 1980 год жил в Москве по адресу: Малая Грузинская, дом 28, квартира 30. Наконец, на церемонии прощания с Высоцким в Театре на Таганке был вывешен портрет работы известного тбилисского фотохудожника Александра Саакова.
Об этом и многом другом рассказывается на страницах книги-исследования «Высоцкий в Грузии»: когда и при каких обстоятельствах он приезжал в Грузию, с кем встречался, где выступал, какие написал песни. Очевидцы (многие из которых опрошены впервые в истории высоцковедения!) делятся воспоминаниями о том, каким они увидели Высоцкого и запомнили на всю жизнь. Книга развенчивает целый ряд мифов и досадных ошибок, связанных с пребыванием Высоцкого в Грузии, которые, увы, на протяжении многих лет кочуют из публикации в публикацию.
Издание из серии «Русские в Грузии» сжато и компактно. Основное достоинство книги в том, что в ней приводятся только доказанные факты и проверенные данные, и при этом – ни одной спорной версии.
24 января в знаменитом книжном магазине российской столицы «Москва» издательство «Либрика» представило два крупных книжных проекта — фотоальбом «летописца Таганки», известного театрального фотографа Александра Стернина «Высоцкий» и сборник «Высоцкий в Грузии». Добавим, что сборник издан с приложением: это  три концерта Владимира Высоцкого в Тбилиси на CD и  неизвестная ранее кинохроника с Владимиром Высоцким, актерами театра на Таганке и Мариной Влади в Грузии на DVD. Автор, Нина Шадури-Зардалишвили, в своем выступлении перед гостями презентации отметила: «Многие мои московские друзья, услышав название книги, удивлялись: «А что, Владимир Семенович бывал в Грузии? А даже если и так, разве это может быть темой?» Наша книга выполнила свою главную задачу – она обозначила и закрепила в культурном пространстве огромную тему – Высоцкий в Грузии. В ходе исследования нас накрыла целая волна информации, мы шли от собеседника к собеседнику, от очевидца к очевидцу – и знакомились с новыми фактами, которые без преувеличения можно назвать открытиями. Многие из них – настоящие сенсации в высоцковедении. Так, мы расширили список грузинских городов, в которых бывал Высоцкий, обнаружили его друзей из ближнего круга, которые впервые согласились на беседу для публикации, выяснили, что количество концертов, данных Высоцким в Грузии, значительно больше известного прежде, установили, что Владимир Семенович появлялся в Грузии чаще, чем ранее предполагалось исследователями. Высоцкий приезжал в Грузию не только с гастролями театра и со своими концерты, но и просто так. Согласитесь, приезжать куда-то просто так можно, только если тебе там хорошо.
Автора книги поддержал специальный гость презентации Народный артист РФ Вениамин Смехов. Он рассказал, как в 1966 году их встречали в Тбилиси: «Во время грузинского застолья из-за стола встал один из лучших артистов театра Руставели: «Мы знаем, как вам тяжело в этой Москве. Но мы – не просто город Советского Союза, мы – Грузия, а вы – наши друзья!»
Московская презентация продолжилась 27 января в Тбилиси, в Грибоедовском театре. В рамках юбилейного концерта были представлены обе книги, посвященные Владимиру Высоцкому. Издание из серии «Русские в Грузии» получил в подарок каждый зритель, пришедший в этот вечер в театр почтить память Владимира Семеновича. А вот книгу «Высоцкий в Грузии» издательство «Либрика» выставило на продажу – по специальной льготной цене (заметим, что она в пять раз ниже реальной стоимости книги). Решением генерального директора издательства Вадима Панюты все средства от продажи книг будут направлены на поддержку деятельности театра Грибоедова и «Русского клуба».
Юбилейный концерт в Тбилиси его создатели назвали строчкой из последнего стихотворения поэта – «Мне есть что спеть…». Вечер открыл Николай Свентицкий – руководитель и вдохновитель проекта, который стал и режиссером-постановщиком концерта. Он сказал: «Сегодня на эту сцену выйдут 37 исполнителей. Вы услышите 28 песен из шестисот, написанных Владимиром Высоцким. В числе участников нашего вечера – те, кто давно знает, любит и поет Высоцкого. Некоторые даже были знакомы с ним лично. А есть и такие, которые открывают для себя его творчество только сейчас. Со дня его ухода прошло 38 лет. За этот промежуток времени изменилось все: распалась огромная страна, рухнула прежняя идеология, выросли новые поколения. И для грузинской молодежи если и знакомо имя Высоцкого, то его творчество – скорее всего, не очень. Сегодня многие из молодых исполнителей споют Высоцкого впервые. И несомненно – он останется в их жизни навсегда. Мы-то с вами точно знаем – узнав Высоцкого, позабыть его невозможно, полюбив его – разлюбить нельзя».
Действие спектакля-концерта проходило в декорациях одного из тбилисских дворов, которые сами тбилисцы искони называют итальянскими – с их резными балкончиками, деревянными лестницами, большими террасами, коврами, развешанными на перилах… именно в такие дворы любил заходить Высоцкий, прогуливаясь по Тбилиси. В таких дворах его слушали в 70-е годы, в таком «дворе» на сцене Грибоедовского его песни  исполняли как признанные звезды грузинской эстрады и театра, так и совсем молодые певцы: Нугзар Эргемлидзе, Ирма Сохадзе, Майя Бараташвили и Георгий Меликишвили, Темур Татарашвили, ансамбль «Форте» п/у композитора Нуцы Джанелидзе, Зураб Доиджашвили, Эка Квалиашвили, Ирина Мегвинетухуцеси, Како Вашаломидзе, Вахтанг Гордели-Палиашвили, Борис Драгилев (Россия), ансамбль «Лемани» п/у Давида Гвелесиани,  Инга Берадзе, танцевальная группа «Пятый ранг», Каха и  Леван Бахтадзе, Нино Дзоценидзе, Саломэ Бакурадзе, Екатерина Малания, Датуна Мгеладзе, Андрия Гвелесиани, Рамина Мальцева, Дато Отиашвили, Нино Кикачеишвили, Нина Нинидзе. Финальным аккордом концерта стала легендарная «Баллада о борьбе» в исполнении Ники Джинчарадзе и ансамбля грузинского танца Университета Европы.  Нельзя не отметить отличную работу балетмейстера Давида Метревели и, конечно, автора всех аранжировок, поразивших оригинальностью и свежестью восприятия культовых песен Владимира Высоцкого – маэстро Котэ Малания.
Только одному из участников концерта было дано право не только спеть, но и сказать те слова, которые он сочтет нужным, – конечно, это был Вахтанг Кикабидзе. «Замечательный сегодня вечер, – сказал Вахтанг Константинович. – Я вспоминаю день смерти Володи Высоцкого. Я тогда лежал в больнице в Москве. Я позвонил Анатолию Ромашину, был такой прекрасный артист, и попросил – отвези меня на кладбище к Володе, рано утром, когда народу не будет. Это было на второй день после похорон. Мы приехали затемно. И я увидел огромное количество людей. И сказал Ромашину – если бы Володя знал, сколько народа пришло с ним прощаться, как его любят, он бы с удовольствием умер еще раз… Я хочу сказать, что Высоцкого пели, поют и всегда будут петь в Тбилиси».
Кстати, стоит добавить, что воспоминания Вахтанга Кикабидзе вошли в сборник «Высоцкий в Грузии». Вот о чем он, в частности, вспоминал: «Лет 50 тому назад я был на гастролях в одном маленьком российском городе. Тогда водку продавали с 9 до 12 дня. Потом невозможно было достать. Мы были молодые, приехали с концертной бригадой. У нас было дежурство по утрам – мы должны были успеть отовариться. Настала моя очередь, я возвращаюсь с сумкой в руках, навстречу мне идут двое ребят, один случайно задел сумку, и там зазвенело. «Водка?» – «Да». – «Елки-палки, а мы не успели. Продай. Мы из Таганки, приехали с театром». – «Мы тоже артисты». И я сказал, что если хотят выпить, пусть после концерта приходят в гостиницу, и назвал наш номер. «Там посидим вместе». Когда вечером мы вернулись, они уже около двери стояли. Поздоровались, зашли, сели, начали пить. Потом один куда-то побежал, принес гитару, сказал, что будет исполнять свои песни. И вдруг неожиданно для меня звучит хриплый голос. До утра сидели. Так завязалось наше знакомство, отчасти шебутное, потому что когда мы где-то пересекались, сразу появлялось желание выпить. По старой памяти…  Грузины знают цену и поэзии, и музыке Высоцкого. Его обожали. Он был интернациональный. У итальянцев есть такое звание, народ придумал – «интернациональный». Из нескольких актеров, кого называли интернациональный, Альберто Сорди, например. Потому что они – лицо нации. Это Шукшин, это Высоцкий».
Надо сказать, что в этот вечер в зале находились не только тбилисцы. Стараниями Вадима Панюты в Тбилиси из Москвы приехала целая делегация: горячо любимый в Грузии фотохудожник, журналист Юрий Рост, директор книжного магазина «Москва» Марина Каменева, директор РГАЛИ Татьяна Горяева, замдиректора Дома Высоцкого на Таганке Людмила Лапунова, фотохудожник Екатерина Рождественская, ведущий специалист в области высоцковедения Андрей Крылов... Конечно, это были самые строгие зрители концерта. Не знаем, что тому причиной – аура ли Владимира Высоцкого, в эти дни незримо накрывшая светлой волной всех нас, грузинское ли гостеприимство, яркая ли атмосфера юбилейного вечера в Грибоедовском, или все выше перечисленное вместе, но услышать от них слова одобрения и похвалы было радостью для всех организаторов и участников проекта. «Приятно наблюдать, – сказал В. Панюта, – что здесь велик интерес к творчеству Высоцкого, который так близок грузинам. Высоцкий – человек, стоящий над всеми проблемами, всеми сложностями, объединяет нас. Несколько неожиданно было, что так много зрителей пришли на концерт, в том числе молодежь». «Конечно, можно было пригласить исполнителей, которые обычно поют Высоцкого в России, – отметила Е. Рождественская, дочь поэта Роберта Рождественского, – но было приятно, что все это преподнесли местные певцы с легким грузинским акцентом. И я рада, что здесь так вспоминают нашего замечательного поэта и барда».
Мы отпраздновали 80 лет со дня рождения любимого поэта и артиста. И сомнений нет – юбилей Владимира Высоцкого будут праздновать и через полвека, и много позже. Наше поколение передает эстафету любви детям и внукам. Пусть всегда будет Высоцкий!



Соб.инф.

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 10
Воскресенье, 16. Июня 2019