click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Гнев всегда имеет причину. Как правило, она ложная. Аристотель
Из первых уст

А ВЫ ТРОЙНЫМ ЛЕТАТЬ МОГЛИ БЫ?

https://lh3.googleusercontent.com/-KzJk2ORQ60M/UPPbEjjjDSI/AAAAAAAABsU/fQnG7vGmlSk/s125/k.jpg

- А вы знаете, что появился какой-то Виктор Санеев из Сухуми? Участвует в чемпионате Грузии по легкой атлетике. Не из ваших ли? - спросил Виталий Таран у своей жены Юли и ее сестры Зины. О том, что происходит в мире королевы спорта, им всем было известно не понаслышке – Зинаида Санеева занималась пятиборьем, Виталий и Юлия толкали ядро и метали диск. Но на этот раз растерялись все...
Это был февраль 1963 года. В Тбилиси прошел юношеский чемпионат, на котором семнадцатилетний сухумчанин-перворазрядник стал чемпионом в трех видах – беге на 100  метров, прыжках в длину и тройном. К тому же установил новый рекорд Грузии среди юношей в тройном – 14 м 88 см.
Слова Виталия взволновали сестер. Их отец, Иван, часто вспоминал, что в Сухуми живет его брат Данила, рассказывал, как в страшные годы разрухи они покинули станицу Сенгелеевская, что под Армавиром, спасаясь от голода. Родители Зины и Юли оказались в Тбилиси, а Данила с женой уехал в Сухуми. Пути братьев разошлись. Вот бы отыскать друг друга, встретиться... Да только как? Страна жила тяжело и очень бедно. Возможности разъезжать по городам и весям в поисках родственников просто не было.
Так кто этот Виктор Санеев? Брат или однофамилец? Решили обратиться к тренеру сборной Сухуми Акопу Керселяну. Задали три вопроса о его подопечном. Его семья из Ставропольского края? Отца зовут Данила? Маму – Ксения? На все вопросы был получен утвердительный ответ, и вот уже Акоп Самвелович знакомит сестер с Виктором. В этот же день отправились к тбилисским Санеевым в гости. Переступив порог дома, Виктор замер – он увидел Санеева-старшего и, еле сдерживая дрожь в голосе, сказал: «Вы мой дядя! Потому что вы точная копия моего отца». Настолько велико было сходство...
Вспоминая об этой встрече, Зинаида Ивановна и сегодня не может сдержать слез. Тогда ей было 22 года, Виктору – 17. Они встретились впервые, чтобы больше никогда не терять друг друга.
Зина, уже получившая высшее экономическое образование, собиралась уходить из спорта, а Виктор был только в начале пути.
Он родился в Сухуми, и этот город остался для него на всю жизнь родным – город детства, и этим все сказано.
Время было послевоенное, и Санеевы, как и многие другие, жили впроголодь. Отца болезнью приковало к постели, мать разрывалась между домашними заботами и тяжелой работой.
Директор сухумской школы, где учился Витя Санеев, Таисия Петровна Малыгина каким-то образом разглядела в нем будущего спортсмена. Именно она привела Витю к тренеру Акопу Керселяну и попросила взять мальчика в группу легкой атлетики. Начались тренировки, и в 11 лет Санеев прыгнул в длину на 4 м 30 см – это и есть его первый официальный спортивный результат. Но все-таки легкая атлетика оставалась на втором плане. В своей книге «Ступени к пьедесталу» Виктор Санеев вспоминал: «Я тогда был предан футболу и без него не мыслил жизни. Да и какой мальчишка в Грузии не увлекается этой игрой? Была, правда, одна трудность: у нас – дворовых футболистов – вечно не хватало мячей. Конечно, их до некоторой степени заменяли консервные банки или старые чулки, набитые тряпьем, но заполучить настоящий мяч было вечной мечтой. Путь к осуществлению этой мечты был не совсем праведный, но единственный. Мы располагались за забором стадиона и терпеливо ждали, пока мяч не залетит к нам. Он сразу передавался стоящим наготове ребятам, которые быстренько заносили его в ближайший двор. Остальные как ни в чем не бывало продолжали играть у забора, и, когда над ним появлялась голова футболиста, вопрошающего, куда подевался мяч, мы, глядя на него кристально чистыми глазами, дружно отвечали, что ни о каком мяче не имеем ни малейшего понятия. Ясно, что футболисты нам ни капельки не верили, но мячи были у них казенные, и дальше суровых обещаний дело не заходило… Иногда, когда стадион пустовал, нам удавалось проникнуть на поле, и мы устраивали настоящие футбольные матчи. В то время одним из моих приятелей был Арчил Еркомаишвили, быстрый и верткий парень. Мы с ним составляли сдвоенный центр нападения (Пеле и Вава из сборной Бразилии сделали это на два года позже!) и были грозой вратарей. А поскольку я частенько не мог пойти на занятия легкоатлетов из-за затянувшегося матча (нельзя же, в самом деле, бросить команду при критическом счете 12:12), то и успехи мои в легкой атлетике не радовали тренера».
Впрочем, тренировки долго не продлились. Виктору пришлось переехать в Гантиади и продолжить учебу в школе-интернате. Это решение далось тяжело, но было вынужденным – уход за парализованным Данилой Санеевым требовал от матери Виктора всего свободного времени.
В интернате Санеев продолжил играть в футбол. Играл на левом крае и видел себя в будущем вторым Михаилом Месхи. Однако интернат располагался недалеко от спортивной базы поселка Леселидзе, излюбленного места сборов ведущих спортсменов Советского Союза. Санеев воочию наблюдал за тренировками легендарных легкоатлетов Валерия Брумеля, Роберта Шавлакадзе, Игоря Тер-Ованесяна и видел, каким трудом они добиваются результатов. «Помню, какое впечатление произвела на меня в 1961 году тренировка Валерия Брумеля – лучшего в то время прыгуна мира, - рассказывал Санеев. - Каких только упражнений не выполнял он с тяжеленной штангой! Всевозможные прыжки, бег, ходьба выпадами, приседания, повороты, наклоны. Особенно поразили его приседания со штангой. Снаряд с почти полным набором дисков весил, наверное, килограммов 170-180! Мог ли я тогда думать, что когда-нибудь и сам смогу также легко приседать с этим, казавшимся таким огромным весом?!»
И как поступил школьник Витя Санеев? Не откладывая дела в долгий ящик, он соорудил себе штангу из стальной трубы и двух колес и начал тренироваться – ежедневно, без устали.
Вернувшись в Сухуми, Виктор возобновил тренировки с Керселяном, хотя времени и сил на занятия было немного – после окончания школы он устроился на завод, шлифовал утюги. Уставал так, что с трудом добирался до стадиона. Но на занятиях Керселяна понемногу оживал. И легкая атлетика в конце концов победила. «Тройной привлек меня ощущением полета», - объяснял впоследствии Санеев. Хотя стоит подчеркнуть, что тройной прыжок стоит особняком в легкой атлетике. Разбег, три толчка ногой – скачок, шаг, прыжок, и каждый давлением до 900 килограммов! Известен случай, когда у Санеева оторвалась подошва, настолько глубоко шипы вонзились в планку при толчке.
Перворазрядником Виктор Санеев стал в 1963 году. На Всесоюзной спартакиаде школьников в Волгограде он занял третье место, и это стало для него большим ударом, можно сказать – потрясением. Он очень хотел победить. За двадцать минут до награждения  убежал на запасное поле и разрыдался. Эти слезы поражения стали первыми и единственными в его спортивной карьере. «Тогда, в Волгограде, -  объяснял Санеев, - я понял, что занятия спортом не легкая прогулка по стадиону, а борьба сильных людей, волевых и терпеливых. Словом, именно тогда, летом 1963 года, я стал настоящим спортсменом».
Осенью 1964 года Санеев стал мастером спорта СССР, а потом спортсмена настиг извечный рок «тройников» - травмы стоп. После первой серьезной травмы нога болела почти год. Керселян тренироваться запретил, и Санеев приходил на стадион украдкой. Конечно, в один прекрасный день Акоп Самвелович застал его за тренировкой. Разгневался страшно. А потом приказал собираться. С рюкзаками и ружьями тренер и ученик отправились в горы. Построили шалаш. Ходили на охоту, жарили шашлыки, варили мамалыгу. Когда через две недели вернулись в Сухуми, Виктор был совершенно здоров.
К тому времени по личной рекомендации мудрого Керселяна, понимавшего, что он не всегда может быть рядом с Виктором, у Санеева появился еще один тренер – Витольд Креер. Познакомившись со спортсменом, Креер внес его в список кандидатов на участие в Олимпийских играх в Мехико. Хотя именно тогда Санеев залечивал очередную травму, и ни один врач не давал гарантий на возвращение в спорт, Креер не побоялся официально заявить: «Виктор Санеев – это прыгун номер один. Если удастся залечить травму, он станет реальным кандидатом на победу в Олимпийских играх». Весной 1967 года Санеев заново пришел в большой спорт. После победы на Кубке Европы с результатом 16,67 м мечта об участии в Олимпиаде в Мехико стала реальностью.
И тут произошла история, про которую Зинаида Санеева говорит, что такого не может быть, но это было. Перед отъездом в Мехико Виктор спросил у сестры: «Что скажешь, как все пройдет?» Зина уверенно ответила: «Будет победа, и ты прыгнешь за 17 метров» (Санеев тогда рубеж 17 метров еще не взял, а мировой рекорд был 17,03). В ответ Виктор усмехнулся и уточнил: «А «копейки»? (т.е. – сколько сантиметров). «17,23», - так же уверенно сказала Зина. «Почему 23?» «Не знаю. Ну, потому что тебе исполняется 23 года». Поразительно, но все так и произошло – с точностью до сантиметра. Об удивительном случае даже писал журнал «Огонек».
О состязаниях в олимпийском Мехико-68, уже давно вошедших в легенду, сказано и написано многое – это не имеющий прецедентов случай в истории легкой атлетики, когда по ходу  одного финала мировой рекорд был побит пять раз. Но самые волнующие воспоминания – это те, что из первых уст. Вот как об этом рассказывал сам Санеев: «Джузеппе Джентиле уже в квалификации побил мировой рекорд – 17,10. Что же будет дальше? Мы играли с Керселяном в шахматы, а Креер все ходил рядом и твердил, что Джузеппе перегорит и волноваться совсем не стоит. Я не волновался. Я подозревал, что Джузеппе вряд ли перегорит. А если и перегорит, то останутся другие. И они будут прыгать, как черти. И это – только начало... Несмотря на состояние – весь из нервов, - голова достаточно трезвая. Понимаю, что это Олимпиада, что мне сейчас прыгать, а крик стоит, как на бое быков. Думаю: и что вы так кричите? Смотрю, как прыгает итальянец, наш вчерашний рекордсмен. 17,22 – снова мировой рекорд! За ним бразилец Пруденсио – 17,05. Моя третья попытка. Разбегаюсь. Прыгаю. 17,23. Новый мировой рекорд. Стадион ревет. А я жду, что будет дальше? Кто же первый остановится? Пруденсио выходит на старт, долго собирается. Внешне он спокоен. Начинает разбег – 17,27. Мировой рекорд побит! И тут что-то происходит. Итальянец Джентиле сразу мрачнеет, уходит в себя. Американец Уокер, способнейший парень, никак не может собраться. Проваливает попытку за попыткой. Кто-то нервничает, кто-то от волнения не так ставит ногу, кто-то сникает – 17,27 не перепрыгнуть! У меня последняя попытка. И результат Пруденсио – 17,27. Это много, слишком много. Но все равно надо прыгнуть дальше. У меня странное состояние. Кругом кричат, а у меня внутри тихо. И только в голове холодно стучит: ноги, как струна! Лишь бы не опустить ноги. Я побежал... Уже выходя из ямы, по крику зрителей понял, что результат улучшен. Но насколько? 17,39. (Причем Санеев, опасаясь заступа, недоступил до планки отталкивания около 20 сантиметров – Н.З.) Все было, как во сне. Кричали, хлопали по спине, поздравляли, целовались... А я молчал. Губы пересохли, потрескались. Что победил – знал, но смысл этого как-то не доходил... Через два дня дошло – я олимпийский чемпион. Нас хотели везти на Кубу, устроить отдых. А я уже ничего не желал. Хотел только домой. Улетел в Москву. И первый раз понял, что такое слава. Журналисты, фотокорреспонденты, тренеры и просто какие-то люди ходили, звонили, что-то спрашивали, что-то просили. Приемы, встречи, интервью. Потом все это повторилось в Сухуми. И в один прекрасный миг я понял: все, хватит. Через месяц все успокоится. Тебя, твою победу начнут забывать. Что останется? Мехико – это прекрасно, но это уже в прошлом. Надо что-то делать дальше. Начинается будничная жизнь. И на следующий день я вышел на обычную утреннюю пробежку».
И так было всегда – Санеев тренировался и первого января, и в день рождения каждый год. И даже в день свадьбы.
Наверное, мы можем считать естественным и закономерным, что серьезный спортсмен тренируется ежедневно и в любых условиях. Но давайте представим, сколько порой требуется силы воли, чтобы выходить на тренировку в сезон сухумских ливней или в жару, когда раскаленный воздух разрывает легкие?
«Человек-катапульта», «сухумский кенгуру» - так после олимпийского триумфа прозвали Санеева журналисты. На призовые Виктор купил белую «Волгу» ГАЗ-21, и тбилисские гаишники выдали ему особые номера: 17-39 – в честь  рекорда.
«У Виктора когда-нибудь была «звездная болезнь»? - спрашиваю у Зинаиды. «Он вообще очень простой и скромный, - отвечает она. - Виктор прекрасно понимал, что сегодня слава и успех есть, а завтра могут и не быть. Уже в молодые годы он осознал то, чего многие не понимают и в зрелости».   
Потом последовали победы на чемпионатах мира и Европы, Олимпийских играх в Мюнхене-72, Монреале-76... Период с 1968 по 1972 год Санеев называет самым счастливым – он выиграл более 90 турниров и установил три мировых рекорда. А в 1971 году новый мировой рекорд установил кубинец Педро Дуэнас, прыгнувший на 17,40. Это был вызов.
14 октября 1972 года Сухуми гулял на свадьбе Виктора Санеева и студентки Тбилисского медицинского института Татьяны Хварцкия. Через три дня на «Кубке Санеева», который ежегодно, начиная с 1969 года, проводился в Сухуми 17 октября, в годовщину победы на Играх в Мехико, Санеев вернул СССР мировой рекорд – 17,44! Кстати, новобрачная предлагала Виктору отказаться, в виде исключения, от участия в турнире, но Санеев решил подарить жене мировой рекорд. И подарил.
А вторая половина 1970-х складывалась для Санеева тяжело, даже трагически. Он получил новую травму – серьезно повредил связки ахиллова сухожилия. Через полтора месяца после операции он вышел на тренировки, и – снова травмы… 
Незадолго до VII летней Спартакиады народов СССР Санеев выступал за рубежом. Вернувшись в Тбилиси, как обычно, первым делом позвонил маме в Сухуми. Дозвониться не смог, телефон не отвечал. Виктором овладело непонятное ему самому беспокойство. На следующий день он разволновался так, что заболело сердце. Не выдержав, поделился тревогой с женой – наверное, что-то случилось с мамой. Снова и снова набирал сухумский номер. Тщетно. И вдруг поздним вечером звонок. Виктор услышал голос тестя и тут же спросил: «Что случилось? Что с мамой? Умерла?» - «Откуда ты знаешь?» - «Знаю. Сердце подсказало»… Выронил трубку, и дальше уже ничего не помнил. Вот вам и железные нервы Санеева…
Последней Олимпиадой Виктора Санеева стала Московская.  «Я нес по стадиону в Лужниках олимпийский факел, - рассказывал он. - Помню волнение выдающегося баскетболиста Сергея Белова. Когда я передавал ему факел, Сережа с такой силой ухватился вместо жезла за мою кисть и, не отпуская ее, побежал по ступенькам к чаше стадиона, что я с трудом вырвал руку и еле удержался на ногах».
В 1980-м мало кто верил в успех Санеева – он ветеран, ему скоро 35, недавно перенес очередную операцию, только-только сняты швы. К тому же он так и не оправился после ухода из жизни мамы.
«О чем ты думал, стоя в секторе перед последним прыжком?» - спросил его знакомый журналист. «О маме, - ответил Виктор. - Для меня это самый дорогой человек. Выходя в сектор, я думал о ней, и эти мысли меня наполняли силой».
Санеев стал обладателем своей четвертой олимпийской медали – серебряной. Но, говоря откровенно, профессионалы все равно считают его  четырехкратным олимпийским чемпионом. В Москве Санеев прыгал при сильном встречном ветре. Не будь ветра, результат  мог быть иным. На пресс-конференции бронзовый призер Олимпиады Жоао Оливейра сказал: «Поздравляя Яака Уудмяэ с золотой медалью, я хочу отметить, что абсолютным чемпионом среди прыгунов считаю Виктора Санеева». «А как относится к этому заявлению олимпийский чемпион?» - спросил кто-то из журналистов у Уудмяэ. «Я согласен с Оливейрой, - ответил Яак. - То, что сделал Санеев, никто из нас повторить не сможет».
До развала Советского Союза Виктор Санеев жил и работал в Тбилиси в обществе «Динамо», хотя окончил не только Институт физкультуры, но и Институт субтропических культур в Сухуми. А когда Грузия обрела независимость, русский Санеев вдруг оказался не нужен. И тут уже выбирать не приходилось. В начале 1990-х вместе с женой и сыном он уехал в Австралию. Работал учителем физкультуры в частном колледже. Были и тяжелые времена – великому спортсмену даже пришлось развозить пиццу. Когда он обратился за помощью к президенту Международной федерации легкой атлетики Примо Небиоло, итальянец воскликнул: «Боже, за ту славу, что ты, Виктор, принес своей стране, тебе должны миллионы долларов!»
А в какой-то момент стало так туго, что он дал объявление о продаже олимпийских наград. Но, слава богу, обошлось – Санеева пригласили тренером по прыжкам в длину и тройному в Институт спорта в Сиднее. «Легкая атлетика не пользуется в Австралии большой популярностью, - признавался Санеев. - Здесь все помешаны на плавании, регби и теннисе. Нелегко было сколотить группу ребят, увлечь их прыжками. Но двух призеров чемпионата страны мне подготовить все же удалось».
Говоря откровенно, он думал, что ни в Россию, ни в Грузию больше не вернется. В Сухуми его дом заняли другие люди,  а дом матери разграбили и разгромили…
И все-таки Санеев приехал на родину. В 2005 году Грузия чествовала легендарного соотечественника – по  приглашению президента Олимпийского комитета Грузии Бадри Патаркацишвили свое 60-летие Виктор Санеев отметил в Тбилиси. Чествовать коллегу и друга прилетели Сергей Бубка, Валерий Борзов, Яак Уудмяэ… Патаркацишвили передал юбиляру чек на 50 тысяч долларов. Санееву было  присвоено звание Почетного гражданина Тбилиси. Президент Грузии Михаил Саакашвили, встретившись с олимпийским чемпионом, признался, что с детства мечтал быть похожим на него. Было даже анонсировано сооружение памятника спортсмену.
Но реальных предложений не было, и потому Санеев, конечно, пока не рискует срываться с насиженного места в Австралии ради туманных перспектив, пусть даже и на родине, ностальгическая тяга к которой так и не прошла...
Воздали должное ему и на Олимпиаде 2012 года. 361 станция Лондонского метрополитена к Олимпийским играм была названа именами великих спортсменов мира. Одна из станций получила имя Виктора Санеева – трехкратного олимпийского чемпиона, лучшего легкоатлета мира 1970-1980 годов, лучшего спортсмена Грузии XX века. Его имя также присвоено линии метро, которая ведет к главным аренам легкой атлетики Лондона.
И все-таки, в чем секрет Санеева? Зинаида отвечает на мой вопрос так: «Он всегда жил в строжайшем режиме. В спорте – огромный, колоссальный трудяга. И потом, у него были талант от бога и одна цель – победить».

Нина ЗАРДАЛИШВИЛИ

Бенито "Скачать проигрыватель интернет радио"отъезжает верхом на лошади, хотя об этом можно было бы и не "Игры школа монстров скачать"упоминать, потому что люди его профессии редко ходят пешком, даже если им предстоит путь всего "Скачать три икс"в одну милю.

Наверное, именно с той поры пошла поговорка, "Скачать спасик и его друзья"что все дороги ведут в Рим.

Мне удалось удержать Хадж-Еву от свершения ее мстительного замысла.

Напрасно стараются "Скачать нового касперского"святые отцы вызвать в них жалость.

 
ГЛЯДЯ НА ВОСТОК

https://lh4.googleusercontent.com/-q8T1nE3Q2Nw/UKD9m68uYtI/AAAAAAAABMw/njw_xzK5sKE/s125/i.jpg

В Грузии не найдется, пожалуй, ни одного человека, имеющего отношение к грузинской истории и словесности, который не слышал бы о Бернаре Утье. Ориенталист, кавказовед, специалист по восточной христианской литературе, текстолог, он совершил столько открытий в картвелологии, столько сделал для популяризации древнегрузинской литературы, что естественным образом стал одной из самых известных и любимых фигур в кругах научной и творческой интеллигенции страны. Б.Утье – иностранный член Национальной Академии наук Грузии, почетный доктор Тбилисского государственного университета, член научного совета журнала «bedi qarTlisa» («Судьба Грузии»).
А вот те, кто к науке отношения не имеют, могли обратить внимание на необыкновенную личность французского ученого и следующим неожиданным образом. В одном из недавних интервью замечательный поэт Бесик Харанаули, который приобрел дом в деревне Лишо близ Тианети и переехал туда жить, с небольшой долей безупречно белой зависти назвал образ жизни Утье примером того, как надо устраивать свою жизнь. «Ты, конечно, слышал, - говорил он корреспонденту газеты «24 saaTi» («24 часа»), - о Бернаре Утье, французском картвелологе? Так вот, он живет в горах, и два раза в неделю приезжает в Париж читать лекции. Ты бы видел, какие у него условия – полный комфорт. Может быть, когда-нибудь так будет и у нас. Но пока что в Грузии в горах жить непросто».
Конечно, невозможно в одной статье рассказать обо всей научной деятельности Бернара Утье, перечислить все его открытия и исследования. Они представлены в 200 книгах и статьях, в сотнях докладов, сделанных им на профессиональных конференциях по всему миру. Директор по исследованиям Национального центра научных исследований Франции, полиглот, говорящий почти на 40 языках, он сотрудничает с Институтом языкознания и государственным университетом в Тбилиси, с Институтом древних рукописей Матенадаран в Ереване, с Институтом русского языка в Москве, с университетом Франкфурта-на-Майне. Преподавал армянский язык и литературу в Университете Женевы и древнегрузинский язык – в Католическом институте Парижа, опубликовал и прокомментировал множество древних грузинских и армянских текстов, занимался поисками албанских храмов в Иерусалиме, способствовал изданию во Франции музыкального диска чеченских песен, обнаружил рукопись небольшого русско-абхазского словаря, составленного в первой половине XIX века русским офицером...  И так далее, и так далее.
Может быть, в одном удивительном человеке сосуществуют все сорок?
Об этом и многом другом мы говорили с Бернаром Утье в дни его приезда в Грузию осенью этого года.

- Круг ваших научных изысканий  поражает своей широтой.
- Я по преимуществу текстолог, но занимаюсь и историей искусств, и археологией, и литературой. Основной предмет моего интереса – восточное христианство. Именно это и привело меня на Кавказ. Я очень увлекался творчеством преподобного Ефрема Сирина, великого сирийского богослова и поэта IV века. Не все его сочинения на сирийском языке  сохранились, но еще при его жизни многие были переведены на греческий. Я изучил древнеармянский и древнегрузинский и обнаружил, что эти сочинения существуют на этих языках. Я работал над рукописями в Европе, но, конечно, заниматься армянскими и грузинскими рукописями надо в Ереване и Тбилиси. Впервые я посетил Грузию и Армению в 1975 году. И сразу полюбил кавказцев за их приветливость, благородство. Я был восхищен богатством культуры и очарован человеческими качествами ее людей. И очень часто возвращаюсь сюда, приезжая вновь и вновь, продолжая мои исследования. Так, в  прошлом году я прочел курс лекций в Духовной академии Эчмиадзина. Приезжал в Ереван на открытие нового здания Матенадарана – Института древних рукописей.
Вообще, меня интересуют явления, которые происходят в современном мире, где каждый человек хочет идентифицировать себя с определенным народом, нацией. Особенно это заметно у армян и азербайджанцев. Меня интересует культурный обмен между армянским, грузинским, азербайджанским мирами. Его можно проследить по литургическим текстам Грузии, Армении, Албании. Кроме того, я обнаружил много текстов VII-IX веков, которые были переведены грузинскими монахами в Палестине с арабского на грузинский и впоследствии христианизированы. С V по VIII век грузинская литература была обогащена переводами религиозной литературы. Очень немногие тексты переводились  непосредственно с сирийского на грузинский, как правило, непосредственными моделями были либо греческие тексты, либо армянские переводы греческих текстов. С XI века процесс перевода стал постоянным и очень организованным. И во многих случаях грузины сохранили для нас те тексты, которые на греческом утеряны. То есть наряду с собственными сокровищами, грузинская литература обогатила себя и теми, которые заимствовала из соседних восточных миров – персидского, армянского, сирийского, арабского... А вот еще один пример обмена, если угодно, транмиссии, который представляет для меня большой интерес – в Санкт-Петербурге были обнаружены фрагменты арабских текстов, которые являются памятниками еврейской письменности – это сохранившаяся древняя арабская версия, дохристианская.
- Это ваши открытия и находки?
- В этом направлении – пожалуй, да. Я хочу добавить еще одну вещь, наверное, интересную для ваших читателей. Я много работал над текстами литургических гимнов, искал идентичные модели перевода этих гимнов на грузинский. И опять-таки обнаружил целый ряд случаев, когда греческие модели уже утрачены, но те же тексты сохранились в старославянском и грузинском языках. В начале 1980-х годов я попросил моих московских коллег приехать в Тбилиси, и мы вместе работали здесь по этой теме.  
- Вы публикуете ваши работы в Европе?
- Да. А также в Грузии и Армении.
- Где они вызывают наибольший интерес – в европейских научных кругах или здесь?
- Везде, но в каждой стране реагируют на свой манер. В Грузии – очень эмоционально. В Армении – более спокойно.
- Армяне более спокойные?
- Конечно. Более сдержанные. В научном мире Европы отношение очень серьезное – и у французов, и у немцев.
- Получается, грузины, даже ученые, - самые эмоциональные?
- Совершенно верно.
- Как начинался ваш путь?
- Во многом – под влиянием отца. Он был профессиональным переводчиком и очень одаренным человеком в изучении языков. Думаю, это во многом благодаря тому, что он вырос на границе Франции и Бельгии с французской стороны, но его родной язык – фламандский. Фламандцы – это как в Грузии мегрелы или сваны. А фламандский язык у нас – как язык басков или эльзасский диалект. Билингвизм очень помогает в изучении языков. Мой отец мне передал любовь к языкам. А еще – любовь к людям. Он занимался исследованиями в Швеции, Англии, других странах, и был убежден, что относиться с уважением к людям иной культуры – это норма. И это очень важно. Сам я учился в лицеях Парижа, Англии, Германии. Окончил Духовную академию, где изучал греческий, иврит и сирийский. Я углубился в труды Ефрема Сирина. И это меня во многом приблизило к Грузии, потому что в своем творчестве он выражает христианскую веру не в рациональной манере, а в поэтической. В широком смысле – это поэзия Библии, интеллектуальный мир еврейской и сирийской культур. И я стал изучать  великие поэтические произведения, для чего изучил армянский, грузинский, арабский, чеченский, сванский...
- Так сколько же языков вы знаете?
- Мне трудно сосчитать.
- Наверное, каждый следующий язык учить легче?
- Да, это правда. Хотя, вообще-то, древние языки изучать трудно. В отличие от молодых  языков они очень сложны.
-  Какой язык вам дался легче всего?
- Иврит.
- У вас много учеников?
- Их не может быть много, учитывая характер моих занятий, их жанр и некоммерческое направление. Подумайте сами, если вы занимаетесь древнегрузинским, то ли это занятие, которое даст вам возможность хорошо заработать? Но в настоящее время я веду двух докторантов из Москвы. Очень одарены оба. Оба занимаются древней Грузией и древней Арменией. И я доволен, потому что это научный мост между странами. Знаете, мне не раз, и во Франции, и в Москве, приходилось сталкиваться с высокомерным отношением к культуре Грузии, Армении. «Маленькая культура» - к несчастью, я слышал и такое. Ну вот, мои московские ученики внесут свой вклад в развенчание этого заблуждения.
- Правда ли, простите за не очень корректный вопрос, что армянские и азербайджанские ученые с трудом находят общий язык?
- Это очень-очень непростой вопрос. После распада Советского Союза, когда страны обрели независимость, усилился феномен национального самосознания. Думаю, этот процесс особенно тяжел для армян, которые очень пострадали от турок. И еще – мне сложно это произнести – но наука в Азербайджане часто используется в интересах политики.
- В чем спасение, где выход из этой ситуации?
- В конце 1970-х годов я познакомился в Ереване с ученым секретарем Матенадарана, которого звали Левон Тер-Петросян. Он – блестящий филолог, специалист по армяно-ассирийским литературным связям. Мы работали вместе. Потом он стал президентом Армении. Он хотел начать переговоры с Азербайджаном по урегулированию карабахского конфликта и принимать только дипломатические решения. Но ему помешали. Я думаю, что делала выбор, принимала решение Россия. И то решение, которое она приняла... Это очень грустно. Я не вижу здесь будущего.
- Работая в Грузии, ощущаете ли вы какую-то зависимость науки от отношений с Россией?
- Уровень научных исследований здесь очень вырос. Необыкновенно. Но вызывает большое сожаление, что ученые не могут получать научных книг из России. Это сложно во всех смыслах, вплоть до того, что перевозить книги в багаже – очень дорого. Я думаю, что подавляющее большинство грузинских интеллектуалов, тех, кого по-русски называют интеллигентами, любят Россию. Потому что они изучали русскую культуру и понимают настоящую Россию. Но есть проблемы культуры и проблемы политики. И они не пересекаются.
- Говорят, культура – это самая лучшая политика.
- Конечно, это так. Именно поэтому я очень рад, что у меня есть два докторанта из Москвы.
- Перед началом нашего разговора вы читали какой-то внушительный фолиант. Что это за книга?
- Это перевод греческого текста VIII века о солдатах, принявших сторону Христа. Независимо друг от друга были сделаны три перевода с греческого – два армянских и один грузинский. Греческий текст утрачен, и я собираюсь по этим переводам восстановить греческую модель. Я обнаружил также текст VI века, который был создан в Константинополе, написанный  изумительным литературным стилем. Греческий материал опять-таки утрачен, но сохранился на грузинском языке.
- А чему была посвящена конференция в Батуми, в которой вы принимали участие?
- Вопросам Тао-Кларджети. Это великий памятник архитектуры. Подобные ему находятся во Мцхета и Алаверди. К сожалению, Грузия утратила эту территорию, и сегодня она является турецкой провинцией. Участниками конференции были грузинские ученые, турецкие археологи, экологи, специалисты по реставрации памятников. Грузины хотят участвовать в процессе реставрации, и в Турции хорошо осознают, что речь идет о памятнике христианской культуры. В конференции принял участие японец – специалист по истории Персии, который прекрасно понимает, сколько ценных исторических источников находится в Грузии, и потому выучил грузинский. на конференцию приехали также двое молодых ученых из Армении и специалист по истории искусств из Италии.
- Вы довольны конференцией?
- Очень. Особенно потому, что я увидел молодых специалистов, профессиональный уровень которых уже очень высок.
- А на каком языке вы общались друг с другом?
- Было три официальных языка – грузинский, английский и турецкий.
- На каком вам было легче всего общаться?
- На грузинском.
- Я слышала, что вы обладатель уникальной библиотеки?
- Да. Кстати, когда я приехал в Армению и Грузию впервые, в советскую эпоху, то обнаружил здесь множество замечательных современных книг из той области, которая интересует текстологов, археологов... К сожалению, мы, в Европе, игнорируем множество замечательных изданий, которые появляются здесь. И можно сказать, что я прорубил окно – посылал сюда европейские издания и отсылал отсюда армянские и грузинские книги, познакомил с ними европейских специалистов. Эти книги пополняют мою библиотеку. А всего в ней более 20 тысяч томов, и в основном – по Кавказу. Конечно, это безумие (смеется).
- Как у вас помещаются все эти книги?
- В этом-то и причина того, что я больше не живу в Париже. Надо быть миллионером, чтобы содержать такую квартиру, где могли бы поместиться 20 тысяч книг. У меня таких денег нет. Я переехал в деревню – купил старую ферму в 265 километрах к югу от Парижа на границе с Бургундией. Мне очень приятно там жить.
- Не скучаете по Парижу?
- Я приезжаю читать лекции в Париж. Но я счастлив жить в деревне. У меня есть сад, огород, я выращиваю фрукты, овощи... В этом году уродилось не очень много. Морковь, картофель, лук, бобы...
- Вы сами ухаживаете за посадками?
- Конечно. Я стараюсь работать на земле не менее двух часов каждый день.
- Вы живете с семьей?
- С женой и дочерью. Моя жена – творческий человек, занимается пением, театром, скульптурой. А наша дочь одарена в области языков, она говорит по-английски так же, как по-французски, хорошо знает немецкий и персидский. В этом году закончила магистратуру по международным связям.
- Какая работа вас ожидает дома?
- Много всего. Сперва – научный семинар в университете Монпелье, который объединяет университеты Монпелье, Илии в Тбилиси и Ереванский. Последний семинар прошел в Тбилиси, а следующий состоится в Ереване. Затем я отправлюсь в Ереван. Мы работаем над каталогом всех грузинских фрагментов, которые содержатся в армянских манускриптах. Там очень много интересных вещей, начиная с Х века. Затем я поеду в Варшаву. Несколько лет назад Грузинская и Польская Православные Церкви  канонизировали Григола Перадзе, который был необыкновенной личностью, великим ученым. Он родился в Кахетии, уехал в Германию, где занимался наукой. И так никогда и  не вернулся в Грузию. Он принял монашеский постриг в Париже, основал там грузинский приход и стал его настоятелем. Отца Григория пригласили на теологический факультет Варшавского университета на должность профессора. Во время войны по доносу он попал в гестапо, провел несколько месяцев в тюрьме Павяк в Варшаве. Затем его перевели в Освенцим, где он был расстрелян. Для меня большая честь, что в этом году Польша удостоила меня премии имени Григола Перадзе. И еще принято решение издать полное собрание сочинений Григола Перадзе, и меня попросили принять в этом участие.
- Как сегодня живется ученому во Франции?
- Между нами говоря, во Франции ученым становится все труднее и труднее. Я работаю в Национальном центре научных исследований – Centre National de la Recherche Scientifique – и очень стараюсь привлекать студентов к научной работе, но... Сейчас сложное время. Потому что не думают ни о чем, кроме как о зарабатывании денег. Всюду одна и та же история – капитализм разделил поколения, и те, кто идут вслед за нами, принадлежат к новой генерации.
- Что делать?
- Необходимо максимально помогать всем тем, кто талантлив, честен и готов что-то поменять в этом мире к лучшему.
- Что вы пожелаете нашим читателям?
- Вы знаете, у меня с Тбилиси связаны очень хорошие воспоминания. Я помню, в советское время я приехал сюда работать в Институте языкознания. Не мог остановить такси и поймал частника. Он оказался тбилисским русским. Он понял, что я говорю по-грузински и, по-моему, был удивлен, даже восхищен, что иностранец знает грузинский язык. Когда мы прибыли на место, и я спросил его, сколько должен, он вскинул руки и ответил: «Ради бога!» Я думаю, что вы играете большую роль – вы, кто любит грузинскую культуру и понимает, насколько это великая культура.

Нина ЗАРДАЛИШВИЛИ

Отец его "Скачать песни с радио русское радио"уже давно умер, и они жили втроем мать, сестра и он.

По совету офицера, добровольцы, "Скачать чит вх для ксс"еще не переправившиеся через реку, должны были сделать вид, что собираются совершить переправу несколько "Детектив скачать аудиокнига"выше по течению реки.

Если "Арсён петросов кайфуем скачать"только он жив, он в своей хижине на Аламо.

Вокруг всего дома шла открытая галерея, или веранда, поднимавшаяся "Скачать фильм сокровище нации"на три-четыре фута над землей.

 
СИГНАЛЫ ТОЧНОГО ВРЕМЕНИ

https://lh3.googleusercontent.com/-IYWCp29enyk/UIkLGRXut2I/AAAAAAAABDg/wsNmCSM_rAY/s125/e.jpg

Он умудряется всегда оставаться современным, никогда не становясь сиюминутным. Он актуален, почти злободневен, но его образы и идеи настолько больше возможных параллелей с сегодняшним днем, насколько вечность больше человеческой жизни.
Вот же он – на расстоянии вытянутой руки. Он здесь, а в то же время его здесь и нет – знай себе обрабатывает свою делянку где-то там, на просторах бессмертия. И в очередной раз предупреждает (или предвидит?).
«Так оставим ненужные споры», он уже все доказал, и он прав.
Все-таки есть пророки в своем отечестве. Шляпы долой, господа!
Роберт Стуруа, конечно, не большой любитель давать интервью. Думаю, что журналисты ему порядком надоели. Но в данном случае сработала сила давнего знакомства и дружбы – с Николаем Свентицким, Грибоедовским театром, «Русским клубом», и Стуруа согласился на разговор.
Мы беседовали спустя несколько дней после 1 октября – дня, ради которого режиссер и гражданин Стуруа прилетел в Тбилиси.
- Я очень устал. Первого октября я так перенервничал... Когда смотрю новости о событиях в Грузии, находясь в Москве, то не понимаю, что происходит. Мне нужно быть здесь, почувствовать атмосферу – она разлита мистически. После первого числа я два дня был не в себе. Мучило какое-то муторное чувство. И только сейчас понемногу прихожу в себя... Ну, давайте начнем. Прошу вас.
- А я как раз и хотела спросить – как настроение?
- Настроение хорошее. Но не до конца. Избавились от дракона. Я имею в виду не личность.
- Конечно. По Шварцу.
- Да, от многоголового дракона. А сейчас надо что-то делать, работать. И это будет сложно. Был какой-то султанат. Все разрушено. Законов нет, а ведь законность – самое главное. Рушить – легко. Строить – значительно труднее.
- Многие говорят о том, что за эти годы изменился менталитет. Что-то произошло в людях...
- Мне-то как раз кажется, что здоровый менталитет – я не имею в виду всех – сохранился. Главное, что я увидел – это радостные люди. Оптимизм, который зиждется на романтизме. Правда, иногда этот оптимизм выглядит как-то глуповато... Но, знаете, такой огромный груз снят с плеч, что все рады. И я тоже, естественно.
- А что делать со страхом?
- Я уже говорил несколько лет назад, что все началось со страха. Он был сперва иррациональным, но постепенно приобретал формы – нельзя говорить правду, надо молчать. С другой стороны, часто происходило так, что нормальный человек, занимая высокую должность, на глазах менялся, происходила метаморфоза по Кафке – начинал вести себя, как таракан. Человек – слабое существо. А сейчас, я думаю, люди сами в какой-то степени уже побороли этот страх.
- А вы сами когда-нибудь испытывали внутренний страх?
- Конечно, испытывал. Хорошо помню, как однажды в школе старшеклассники пошли драться – улица на улицу. Я тоже пошел, конечно. И тот страх, который я испытал перед дракой, настолько меня унизил, что я решил от него избавиться. Так же, как я решил бороться с завистью. В режиссуре, вообще в искусстве, зависть просто уничтожает, не дает возможности нормально работать. Она даже хуже, чем страх. Как-то в телепередаче Александр Калягин, он был ведущим, спросил меня, как я борюсь с завистью. И я ответил – представь, что у нас на теле много крантиков, в том числе и крантик для зависти. Я его открываю, оттуда выливается зависть. А потом закрываю. Также и страх. Он не может не существовать. Но я умело борюсь с ним.
- Как вам кажется, художник,  творец обязан быть гражданином? И если да, то в чем должна выражаться его гражданская позиция?
- Естественно, это зависит от индивидуальности. Никто не может приказать художнику обязательно быть гражданином. Но у меня такая профессия, что не быть гражданином невозможно. Во-первых, искусство должно как-то конфликтовать с властью, чтобы совесть была чиста. Во-вторых, пьесы, которые считаются классикой, - о правителях, о том, как люди борются против насилия, несправедливости, беззакония. «Электра», «Эдип» - у греков все об этом. Уже не говоря о Шекспире. Кстати, сейчас вышел журнал «Театр», целиком посвященный политическому театру. И там опубликован список  «Десять спектаклей, которые потрясли мир». В этом списке, очень достойном, – мой «Ричард III». А в список, кстати, «Спектакли ХХ века» вошли два спектакля нашего театра – «Кавказский меловой круг» и «Ин Тираннос!» Сандро Ахметели.
- То есть вы творчеством выражаете свою гражданскую позицию?
- Не только. Я не мог больше терпеть свое молчание и начал высказываться вслух. Невозможно иначе. Кроме того, мой дед был большевиком, по его рекомендации Сталин вступил в партию. И революционные гены, видимо, сидят во мне. Бунтарский дух есть в характере. Хотя я не такой уж принципиальный герой... Просто когда ты становишься фигурой в глазах людей, то потом уже не можешь им изменять. Был такой замечательный антифашистский фильм Роберто Росселлини «Генерал Делла Ровере». Действие происходит во время Второй мировой войны. Витторио де Сика там играет афериста, который сидит в тюрьме. Немецкая разведка предлагает ему воспользоваться сходством с итальянским генералом, героем Сопротивления, который был случайно убит во время облавы и об этом пока никто не знает. Он соглашается. И постепенно становится другим человеком, преображается. В конце концов, его арестовывают сами же немцы. Он может сказать, что вовсе не генерал.
- Но он не может?
- Не может. И идет на казнь. Это трагикомедия, даже смешно в конце...
- Хотя герой погибает?
- Да... И ты смеешься и плачешь, потому что человек отдает свою жизнь в трагикомичной ситуации.
- За легенду отдает жизнь. То есть так и у вас – положение обязывает.
- Да-да.
- Некоторые считают, что публичный человек, не политик, не должен высказывать вслух свою точку зрения. Если он любим, известен, то может влиять на умы. Многие ведь безмолвствуют, правда?
- Еще бы. Вижу. Но я не могу. Я пришел к тому состоянию, когда уже не могу отступать. Не могу выносить насильников, несправедливость, проявления тирании, диктатуры,  просто беззакония... Может, это звучит громко, но что поделаешь?
- Один из ваших любимых артистов Заза Папуашвили избран депутатом в новый парламент. Мы помним и прошлогоднюю историю, когда он возглавил кампанию по вашему возвращению в театр. В этом тоже был гражданский посыл.
- Заза из той породы людей, которые очень эмоционально воспринимают те явления, на которые другие могут и не обращать внимания. Допустим, если он проходит мимо нищего, то даст ему все, что у него есть в карманах. Такова его натура. Я могу пройти мимо, а он – нет. Моя жена, кстати, тоже не может. Заза пошел в политику, потому что считает, что может и хочет принести пользу стране, народу. Он делает это абсолютно искренне – там нет никаких других мотивов. Сейчас он в каком-то смысле жертвует своей профессией. Но он вернется в театр. Я не думаю, что он может потерять свое мастерство.
- Как вам кажется, каким политиком он будет?
- По крайней мере, человечным. Он будет судить по законам нравственности, доброты. Он принципиальный человек, иногда может быть и очень жестким – я это видел по его отношению к людям, которые предают дело театра. Он пошел в политику, и я с некоторой болью, но все-таки признаю, что он сделал правильный выбор.
- А какой он артист по своей природе?
- Я считаю, что текст драматурга – это лишь оболочка той сути, которая находится за текстом. Заза очень здорово умеет находить образы именно за текстом и входить в самую суть проблемы. То, что другим удается с трудом, ему дано от природы. Я, например, считаю, что любой текст может выражать все, что угодно. И поэтому интерпретировать хороших драматургов и легко, и трудно. Как говорится, «мысль изреченная есть ложь». Слово не выражает мысль стопроцентно. И Заза ищет мысль, смысл. Он хорошо, во-первых, знает жизнь, и его роли всегда глубокие, а во-вторых, он хорошо владеет формой, телом. Это для меня очень важно. Вот, кстати, я сейчас читал рецензию на свой последний спектакль... (25 сентября в Театре Et Cetera под руководством А.Калягина состоялась премьера спектакля Р.Стуруа «Ничего себе местечко для кормления собак» - Н.З.)
- Какую именно рецензию? Их много, и они разные...
- Да вот ту, в которой ругают. Пишут, что мотивировки поступков двух героев, которых играют молодые актеры, режиссера не интересуют. Но ведь спектакль сделан в жанре  абсурдной притчи... Я мучился шесть месяцев, и, в конце концов, на премьере артисты начали понимать, к чему я их вел. А вот с Зазой Папуашвили, и вообще здесь, у меня таких проблем нет. А там – все-таки традиции русского театра. Связь с великими русскими театральными традициями, режиссерами была прервана. Скоморошество, Мейерхольд, Вахтангов, Таиров были просто запрещены. Любимов начал восстанавливать эту сторону русского театра, но школа, которая продолжает учить актеров, очень забытовлена. Она требует все время объяснять – почему я так поступаю, почему я так говорю... Начисто уходит поэзия. А для меня драматургия и театр – жанр поэзии. Конечно, не в том смысле, что это стихи. Я помню случай, когда Товстоногов решил повторить постановку БДТ и ставил у нас «Мещан». Здесь у него играли лучшие актеры. Он приехал на неделю, запустил пьесу и уехал, оставив вместо себя Розу Сироту, свою замечательную помощницу. Ставить спектакли у нее не получалось, но она здорово работала с актерами – именно по традиционной русской школе. Она репетировала в одной комнате, а я – рядом. Я вышел, смотрю, она идет, такая грустная. «Роза Абрамовна, почему вы в таком настроении?» - «Роберт, ваши актеры не умеют пить чай» - «Как это?» И она начала объяснять необходимость жизненных подробностей – как брать стакан, помешивать ложкой, бросать сахар или пить вприкуску, пить чай с вареньем... В общем, целую лекцию мне прочла о том, как пить чай. И я подумал, что наши актеры и не захотят этого делать – они не будут держать в руках стаканы, а если и будут, то в них не будет чая. И сделают это в тех формах, которые свойственны театру, причем не натуралистическому.
- Условно?
- Да. Вот этот момент, на мой взгляд, мешает русским артистам. Хотя я сейчас у Калягина поставил уже  четвертый спектакль, артисты входят во вкус, и у них хорошо получается.
- В некоторых рецензиях вам ставят в упрек, что вы выбрали довольно слабую пьесу Тарика Нуи, которую можно трактовать и так и эдак, и ее недостаток в том, что она не несет какой-то магистральной идеи.
- Это и есть режиссура – выбрать свой вариант трактовки. При этом я никогда не меняю и не дописываю текст. Я могу лишь сделать купюры, сократить, дать текст одного действующего лица другому. Режиссер – это интерпретатор. Как пианист – каждый играет Шопена по-своему. И когда я иду в театр, мне интересна интерпретация того человека, который ставил спектакль. Пьеса Нуи – типичная французская экзистенциальная драма. Там есть хорошие вещи, которые нас прельстили.
- Главная претензия в том, как могли вы – вы! – обратить внимание на второстепенного автора и неважную пьесу. Стоила ли она того?
- Стоила. Это очень маленькое и очень сложное произведение, хотя фабула до примитивности проста. Очень насыщенное действие, напряженная ситуация, жанр – трагикомедия с элементами фарса. Автор ставит проблему неназойливо, может, не очень опытно. Хотя, мне кажется, что если бы эта пьеса была написана с хорошим знанием законов драматургии, то получилась бы банальной. А так – из всего материала, который мы просмотрели, она оказалась наиболее оригинальной, ни на что не похожей, и это уже очень большое достоинство драматурга. Я бы назвал жанр этой пьесы стихотворением, очень эмоциональным. Правда, я сократил ее до 1 часа 10 минут. Мне лично этот спектакль нравится. Нравится еще и потому, что в нем есть какие-то новинки, которых я от себя уже и не ожидал.
- Новые приемы?
- Я пока не могу проанализировать, но что-то новое чувствую. В будущем году мне будет 75. В силу возраста, в силу количества поставленных пьес ты уже как бы махнул на себя рукой и думаешь, что пользуешься приемами из прошлых постановок.
- Неужели такой страх у вас может быть?
- Ну естественно. Возраст. Наши физические возможности не бесконечны. И потом, этот компьютер, который в голове, тоже портится. Мне Гия Канчели рассказал – у его сына испортился компьютер, и он решил купить новый. Но где-то прочел, что сломанный компьютер надо положить в духовку на 10 минут, не помню, при какой температуре. Он так и сделал, и все ожило. А компьютер был мертв наглухо.
- Это правда?
- Правда-правда. Гия мне рассказал об этом позавчера.
- То есть вы себе в Et Cetera  устроили духовку?
- На один час десять минут.
- А зачем вы читаете рецензии на свои спектакли?
- Я не читаю. Раньше читал, и на меня они не действовали. А сейчас начинаю волноваться, переживать...
- Тем более, когда в рецензии чувствуется непрофессионализм и желание...
- Показать себя.
- А ведь это самоутверждение за ваш счет. Это ранит?
- Да. Поэтому прежде чем прочесть, я спрашиваю – хорошая рецензия или плохая? Но есть статьи, после прочтения которых остается только вызвать автора на дуэль. Есть одна российская журналистка, которая на Радио Свобода ситуацию в Грузии объясняла так:  как всегда, очень хвалила президента, а насчет оппозиции сказала, что в ней находятся те люди, которые не получили места у кормушки. Один из участников ей говорит: а вот Стуруа – в оппозиции, хотя не хочет быть ни министром,  и никем иным. А она отвечает: у Стуруа другой случай – у него родственник убил человека, он позвонил президенту, попросил освободить, а президент ему сказал, что все должно быть по закону. Вы только подумайте – предъявить такое обвинение! Спросила бы кого-нибудь, хотя бы меня,  было такое или нет? А ведь это абсолютное вранье. К счастью, запросто можно проверить мою семью или моих друзей. И я до сих пор не могу придумать, как ей ответить...
- А надо ли обращать внимание на такие вещи? Может, вообще не стоит отвечать?
- Думаю, что все-таки не стоит. Потому что потом сам пожалеешь, что унизился до этого. Но человек слаб, и бывают моменты, когда приходится отвечать.
- В программке к спектаклю «Ничего себе местечко...» вы пишите, что «XXI век оказался страшнее, чем страшный ХХ». Почему страшнее?
- Он начался с 11 сентября. Терроризм превратился в оружие, уничтожающее абсолютно невинных людей. И от этого разрушается мораль и нравственность. Мы очень ждали XXI века, он нам казался каким-то идиллическим... С другой стороны, мы недавно вступили в него. Так что надежда еще не потеряна.
- Каков ваш прогноз?
- Я не говорю об апокалиптических картинах – конец света, взрыв Солнца...
- Хотя поставили об этом спектакль.
- Да, но я делаю это только для того, чтобы предупредить. Угроза серьезная. И чем все это закончится, я не знаю. В спектакле по пьесе Клдиашвили «Мачеха Саманишвили», которую мы поставили с Темуром Чхеидзе, герои идут в поисках жены для своего отца и по дороге встречаются с адвокатом. Они беседуют о том, как сложно стало жить, и адвокат произносит ужасающую реплику о том, что на земле живет очень много народа, и в этом случае может помочь только война или болезнь...
- Ну, конечно, не такой прогноз хотелось бы услышать...
- Я думаю, что такого, конечно, не будет. Тем более, нас уверяют, что благодаря современным открытиям, мы запросто будем жить больше ста лет.
- А что ожидает театр?
- Театр всегда находится в кризисе. Это его естественное состояние – кризис. В дни моей молодости я не очень любил театр, хотел быть кинорежиссером. И тогда, я помню, шла большая дискуссия с Михаилом Роммом о том, что театр умер и  через несколько десятков лет завершит свою деятельность.
- То есть театр постоянно умирает?
- Все время умирает. Он, как Феникс, умирает и восстает. Мир не может обходиться без театра. Уже изобрели какие-то трехмерные голограммы, как в фантастических фильмах. Перед вами будут артисты, но виртуальные. Это не театр. Потому что это не живые люди. Общение с живой материей ничем не может быть заменено. Я говорю тривиальные вещи, но все-таки, мне кажется, это очень важный момент – когда ты смотришь на живых людей.
- Батоно Роберт, когда вы вернетесь?
- В тяжелую минуту Александр Калягин протянул мне руку помощи. Он пригласил меня главным режиссером, назначил зарплату, а сам, между прочим, остался только художественным руководителем. Я не могу так сразу взять и сказать ему, что уезжаю. Я вижу, что театр Руставели разваливается. Это ведь не только мой театр, это национальное достояние. Сейчас его надо создавать заново, и поэтому я должен вернуться с чем-то. Я хочу отчитаться. Надеюсь, что в ноябре грузинский зритель увидит два моих спектакля «Буря» и «Ничего себе местечко...» - там есть что-то новое, чего мы здесь пока не использовали - и поймет, что я не напрасно уезжал. Я вернусь. Но мне нужно еще три-четыре месяца. Кстати, в конце ноября у меня состоится премьера в Тбилиси. Когда меня выгнали из театра, Бидзина Иванишвили  предложил мне выбрать пространство на территории бывшего завода Зингера, с тем, чтобы построить там небольшой зал, мест на двести. Мы туда приехали, мне очень понравилось. Все будет готово к концу ноября. Мы покажем спектакль о Марии Каллас. Я выбрал эту пьесу, потому что она посвящена гениальной певице, которую постепенно убила, задавила окружающая среда – и в большей степени это сделали  друзья, а не враги. Вроде бы пьеса элитарная, но каждый зритель увидит в ней какую-то свою историю.
- Будем ждать. Батоно Роберт, пожелайте что-нибудь нашим читателям...
- Ваш журнал мне нравится. Я бы хотел, чтобы он стал смелее.
- Мы не пишем о политике.
- Я знаю. Вы всегда соблюдаете какую-то очень деликатную грань.
- Хотя обозначаем нашу позицию.
- Да, намеки всегда есть. Я понимаю все трудности, связанные с националистическими тенденциями в стране. Но они – временное явление. Это обязательно пройдет. И хорошо, что «Русский клуб» не прекращал свою деятельность в очень сложные годы для русскоязычных  граждан нашей страны. А сегодня я оптимистичен. Я уверен – с соседями надо дружить.

P.S.
В начале нашего разговора Роберт Стуруа посетовал, что где-то потерял мобильный телефон. Вскоре выяснилось, что режиссер обронил его в такси – появился взволнованный, радостный и гордый таксист и вернул телефон. Вот так.

Нина ЗАРДАЛИШВИЛИ

Вероятно, я "Скачать скуби ду все серии"находился в таком домике.

Впрочем, таких нашлось бы чертовски мало.

Поездка по реке была для них чем-то "Скачать песню текила"вроде летней "Скачать игра трон наследие"увеселительной прогулки, но в Новом Орлеане начинался сезон, и они поспешили "Учебники скачать бесплатно по психологии"вернуться, поэтому не было ничего удивительного, что мы встретили их здесь.

были первые слова, которые "Песни про свекровь скачать"я разобрал.

 
ЧТО УДЕРЖАЛОСЬ В СОЗНАНИИ

https://lh4.googleusercontent.com/-g3hVA1Kzz5U/UGKyufXKX4I/AAAAAAAAA3I/ODnd3hGpL3s/s138/l.jpg

Окончание

ВСЕ МЫ ВЫШЛИ ИЗ ТБИЛИССКОГО ТЮЗА

Мое детство, как и детство большинства моих сверстников, без преувеличения прошло в очередях – за сахаром, маслом, крупа­ми... Придя из школы, я тут же направлялся на «охоту» за дефицитными продуктами. Справедливости ради надо сказать, что никто в семье меня не понукал, не заставлял это делать. Но мы росли, сознавая, что в это трудное время нужно помогать родителям. В оче­редях, нескончаемых, изматывающих, приходилось простаивать часами на улицах, в подворотнях, во дворах. Даже в довоенные годы, когда мы с родителями приезжали летом в Москву, тоже ме­тались по магазинам (в столице, правда, очереди были поменьше), запасая перед возвращением в Тбилиси все то, что там было трудно достать. А чтобы купить мне ботинки, мы с папой как-то простояли в Тбилиси целую ночь перед обувным магазином и только наутро были «осчастливлены» парой новых туфель. Нeт, моим внукам не понять того времени... Тех житейских бед и радостей. Радостей по поводу самой скромной покупки.
Очереди в Грузии имели свою «специфику». С учетом местной ментальности,  бурного темперамента кавказских мужчин все оче­реди здесь были поделены надвое: одна очередь была женской, другая – мужской, подальше от женских чар, от женских тел.
С годами, особенно после начала войны, эти очереди, теперь уже для «отоваривания» по карточкам, становились все длиннее. Самыми изнурительными были очереди за керосином (газа-то не было, да и электричество часто отключали), ведь жили при керосинках и керосиновых лампах.
Ближайшая керосиновая лавка находилась в подвале как раз на нашей Боржомской улице. И к ней с вечера выстраивались люди с бидонами и бутылками, которые всю ночь с грохотом передвигались под нашими окнами.
В нелегкие довоенные и военные годы наше детство скрашивал лишь один гостеприимный дом в Тбилиси, который был знаком каждому школьнику, - русский TЮЗ. Театр юного зрителя. Вообще-то он объединял много чего и потому назывался очень торжественно – Дом художественного воспитания и технической пропаганды среди детей имени... Лазаря Моисеевича Кагановича, нашего большого шефа, сталинского наркома. Очевидно, под технической пропагандой подразумевалась первая в Союзе Детская железная дорога в парке «Муштаид». Еще при этом доме выпуска­лась раз в неделю многотиражная газета «Дети Октября», которая делалась руками ребят, учащихся старших классов, тоже единственная в своем роде. Издателем ее, как бы сказали сегодня, был директор Дома художественного воспитания, неуемный человек, любимец детворы Константин Сергеевич Вайсерман, которого мы между собой ласково называли Костик. Он на всякий случай все же заходил в типографию проглядеть очередной номер газеты. A еще был старый метранпаж. Вот и все взрослые на эту газету. В пятом классе, перед очередной поездкой в Москву, я получил необычайно важное задание от редакции написать заметку о другой ДЖД, построенной в столице, в парке Сокольники. Проявив взрослую самостоятельность, я отправился туда на метро сам, со справкой в кармане, которая свидетельствовала, что я являюсь специальным корреспондентом газеты «Дети Октября». Это было первое в моей жизни журналистское задание, собственно, дебют в журналистике, которой я впоследствии немало и увлеченно занимался.
Кажется, уже в шестом классе я стал ответственным секретарем «Детей Октября» и этим очень гордился. Незадолго до меня редак­тором этой пионерской многотиражки был старшеклассник (он на три года старше меня) Густав Айзенберг, мой друг, ставший потом известным сценаристом Анатолием Гребневым, моим соавтором по многосерийному художественному фильму «Карл Маркс. Молодые годы».
И все же главным в Доме художественного воспитания в Тби­лиси был замечательный ТЮЗ, ютившийся в пристройке старой гостиницы.

Школьные годы

В 44-й русской школе в Тбилиси, где я поначалу занимался, состав учителей, как и учащихся, был интернациональный – русские, грузины, армяне, греки, азербайджанцы. Стало уже банальностью говорить, что в те времена, во всяком случае среди ребят, никто не интересовался, кто какой национальности. Моими лучшими друзьями стали армяне братья Яраловы и полуполяк-полуармянин Игорь Горонович. Осенью 1942 года меня перевели в 5-ю школу, которая, будучи подведомственной Министерству путей сообщения, называлась железнодорожной. Туда я и пришел в восьмой класс. Ребята почему-то сразу прониклись ко мне симпатией и даже избрали меня, чужака, старостой, что, видимо, очень смутило классную руководительницу, до которой уже докатилась молва о моем «злостном хулиганстве».
Этой новой школе я обязан очень многим. Здесь началось мое более осмысленное увлечение литературой. Этот предмет преподавала Елена Константиновна Науменко, которую моя мама помнила еще по советской учебе в гимназии. Удивляюсь, как в то идеологизированное, опасное время Науменко свободно, раскрепощенно вела свои уроки, избегая модных в ту пору «социальных» прочтений классики. И хотя я проучился у нее всего полтора года, уйдя потом в школу с ускоренным выпуском – экстернат, уроки Елены Константиновны я запомнил надолго. Добрым словом не раз вспоминал нашу учительницу литературы и еще один ее бывший ученик – Марлен Хуциев.
Однажды во время урока зоологии, которые вела древняя глубоко несчастная старуха, над которой мы, балбесы, нещадно издевались, устраивая жуткий бедлам, из коридора в класс заглянула какая-то чернявая физиономия в очках и начала строить нам рожи. Раздался гомерический хохот.
- Кто это? – полюбопытствовал я.
- Да это Хуциев из девятого «А».
Так я впервые увидел одного из нынешних классиков советского кино Марлена Хуциева, с которым не так уж часто общался в той школе.
Спустя три года у меня произошла с ним новая встреча.
Я только что окончил первый курс сценарного факультета ВГИКа и приехал на каникулы в Тбилиси. Узнав об этом, Марлен пришел ко мне домой посоветоваться, ехать или не ехать в Москву поступать в наш институт. К тому времени Хуциев уже устроился на студию «Грузия-фильм» помощником режиссера. Я посоветовал все же рискнуть, хотя и не знал, чем может для Марлена закончиться эта непредсказуемая затея. Приемные экзамены во ВГИК почти всегда лотерея.
Когда осенью я вернулся в Москву, то встретил Марлена в институте уже студентом режиссерского факультета. Он, молодец, поступил. И, конечно, без всякой протекции.
Ходили мы в ТЮЗ на спектакли по абонементам, заранее испытывая трепетное волнение. Каждое представление начиналось исполнением особого ритуала. На сцене перед занавесом появлялся наш любимый Костик и, чтобы взбодрить юных зрителей, дать стимул для хорошего восприятия спектакля, он начинал под музыку маленького тюзовского оркестра сам делать на сцене зарядку, требуя, чтобы вместе с ним делали и все мы. Несмотря на почтенный возраст, Костик легко приседал, подпрыгивал, делал разные кульбиты. И мы радостно их повторяли. После этого распахивался занавес и начиналось долгожданное представление.
Русский ТЮЗ в Тбилиси в довоенные годы был замечательно талантливым коллективом, которым руководил Маршак – однофамилец известного советского писателя. Ставил в нем спектакли и молодой режиссер, недавний выпускник ГИТИСа Гога Товстоногов, будущий великий мастер сцены.
После войны Товстоногов покинул Тбилиси и, недолго поработав в Москве, в Центральном детском театре, перебрался в Ленинград, в Театр Ленинского комсомола. Здесь он, отдавая неизбежную дань «идейному» репертуару, поставил спектакль «Из искры» по пьесе грузинского драматурга Шалвы Дадиани о начале революционной деятельности Сталина. На роль молодого Кобы Товстоногов пригласил старого приятеля из тбилисского ТЮЗа Евгения Лебедева, в будущем – актера Большого драматического театра (БДТ). Спектакль был удостоен Сталинской премии и обоим – и Товстоногову, и Лебедеву – была открыта «зеленая улица» в большое советское искусство. Я пишу об этом без всякой иронии. Таковы были правила, таковы были условия существования деятелей культуры.
Товстоногов возглавил БДТ имени М. Горького (теперь названного именем самого Г.А. Товстоногова), где смог реализовать свой мощный режиссерский талант, создать свои эпохальные спектакли.
Тбилисский ТЮЗ довоенной поры сумел собрать прекрасных актеров, хотя, конечно, первую скрипку там играл Евгений Лебедев. Я прекрасно помню удивительный спектакль «Бедность не порок», где он исполнял роль Любима Торцова. Вспоминаю неподражаемые интонации его голоса, которые потом так поражали всех в знаменитом спектакле БДТ «Холстомер». Играли в ТЮЗе и другие талантливые актеры: Юдин, Новиков, Бубуташвили, Нерясов, Кирова и Гутманович, мать известного ныне телевизионного режиссера-постановщика музыкальных ревю Евгения Гинзбурга. А его отец Александр Гинзбург был режиссером нашего ТЮЗа.
Нескромно перефразируя известное выражение: «Все мы вышли из гоголевской «Шинели», могу с уверенностью сказать, что из русского ТЮЗа, из Дома художественного воспитания в Тбилиси вышло много известных деятелей кино, театра и литературы. Боюсь, что назову не всех, но попытаюсь их перечислить. Не считая Товстоногова и Лебедева, это кинорежиссеры Лев Кулиджанов и Марлен Хуциев, сценаристы Анатолий Гребнев и Даниил Храбровицкий, заместитель главного редактора журнала «Пионер», литератор Виль Орджоникидзе, прозаик Михаил Лохвицкий, режиссер Юрий Кавтарадзе и многие другие. Увы, большинство из них уже ушли из жизни.
Я убежден, что интерес к журналистике, любовь к театру, в широком смысле – вообще к искусству, зародились во мне именно там, в ТЮЗе, в довоенные годы. И всегда с благодарностью помню это.

Война

Хорошо помню то воскресенье 22 июня.
Наша соседка Дина Долаберидзе крикнула маме с балкона: «Юлия Яковлевна! Включите скорее радио. Война!»
Все жильцы нашего дома на Боржомской улице высыпали на веранды, вышли во двор. Запричитали женщины. Никто не хотел верить, что то, чего так всегда боялись, обрушилось на нас. Первая мысль была об отце: неужели и он уйдет на фронт? Папу в его 51 год вполне могли призвать, тем более что он уже служил в Красной Армии, регулярно проходил военные сборы и числился военврачом 2-го, а потом 1-го ранга в запасе. Однако сразу же всем работникам железнодорожного транспорта была дана бронь, и папу назначили начальником санитарно-эпидемической станции тбилисского железнодорожного узла. Он встречал десятки пассажирских поездов и эшелонов с ранеными, проверял их санитарное состояние. Тогда опасались эпидемий тифа, дизентерии и других заразных заболеваний.
А вот сестру мою Лию едва не мобилизовали. Ее, как и многих студенток Тбилисского университета, куда она поступила на филфак, решили сразу же призвать в армию. Папа проявил героические усилия, и ему удалось убедить комиссию, что у Лии с рождения в голодном 1922 году действительно слабый организм. И она, слава Богу, на фронт не попала. Все-таки не женское это дело.
Не потому, что Лия моя любимая сестра, хочу сказать, что она была совершенно исключительным человеком, кристально честным, бескорыстным, самоотверженным.
После окончания Тбилисского университета у нее не было особого выбора, и она пошла работать литсотрудником в республиканскую комсомольскую газету, называвшуюся (ну как же иначе!) «Молодой сталинец», а потом перешла в республиканскую «взрослую» газету на русском языке «Заря Востока». Она хорошо писала, много печаталась. И стала заслуженным журналистом Грузии.
Лия ушла из газеты и стала заместителем главного редактора очень популярного в ту пору (и не только в Тбилиси) журнала «Литературная Грузия», потом заведующей отделом критики и публицистики.
В этом журнале Лия проработала 32 года. Надо сказать, что все московские прозаики и поэты, терзаемые в столице цензурой, много публиковались в «Литературной Грузии», где цензура была, видно, более снисходительна. Лия была исключительно скромным человеком, лишенным каких-либо творческих амбиций, хотя у нее было хорошее перо и отменный вкус. Она что-то писала «в стол» и, как говорила мне мама, вскоре уничтожала.
Когда родители состарились, ей пришлось много лет ухаживать за ними. Это было нелегко, но она никогда не жаловалась. Дальше Москвы и Минска (где жили родственники ее мужа) она никуда не выезжала. А когда ее пригласили однажды погостить в Германию, ей в ОВИРе отказали – у Лии не было детей, а следовательно, и «заложников».
Тяжелый удар обрушился на сестру, когда неожиданно заболел и умер ее муж, известный в Грузии прозаик и журналист Владимир Осинский. Она осталась совсем одна, но переехать ко мне в Москву отказалась. В Тбилиси она родилась, прожила всю жизнь и там хотела умереть. Проститься с ней в августе 2005 года пришли все, кто знал ее и любил. И газета «Свободная Грузия» посвятила ей проникновенный некролог. Прощай, дорогая сестра.

Снова в Москву

Итак, многострадальный аттестат зрелости получен, и настало время решить, куда же поступить учиться дальше. Каким-то образом тем летом 1944 года я получил в Тбилиси справочник всех московских вузов. Но института журналистики, о котором я мечтал, – после «детей Октября» я самонадеянно считал себя начинающим журналистом и хотел попасть именно туда – в Москве не обнаружил. Как же быть? Филологический факультет меня не привлекал. Порывшись в справочнике, я нашел два других варианта – Институт международных отношений с отделением международной журналистики и Всесоюзный государственный институт кинематографии, где был сценарный факультет. Я решил действовать наверняка и направил свои документы в приемные комиссии обоих вузов, так как лишь по их вызову мог приехать в столицу – по условиям военного времени требовался пропуск. И я получил два вызова сразу. Но во ВГИК надлежало еще представить какие-нибудь свои литературные опусы. Уж не помню, что я там «накатал», но послал.
Конечно, моя затея казалась абсолютной авантюрой. Папа и мама получали такие крохи, что этих денег едва хватало, чтобы прокормить семью. Мы совсем запутались в долгах и вскоре пришлось «самоуплотниться» – из двух комнат одну продать соседям.
А тут еще моя поездка... Я понимал, что не могу ждать от родителей материальной поддержки, но юность безоглядна.
Когда мои близкие поняли, что с моей стороны это не пустые разговоры, что я действительно решил уехать в Москву, они очень расстроились, хотя и понимали, что учиться в Тбилиси мне действительно негде. Им было не только страшно отпускать из дома меня, еще юнца, в такое трудное военное время. Им надо было при всей нашей тогдашней бедности как-то экипировать меня, потому что все на мне давно износилось, да я еще так вытянулся, что почти ничего из прежней одежды не годилось. У меня не было ни пальто, ни костюма, ни обуви. И мама решила пожертвовать очень для всех нас дорогой вещью – пианино дяди Эрнста, подаренным нам тетей Лицци. Для мамы, любившей иногда помузицировать, это была немалая жертва.
Расставшись с пианино, мы отправились на знаменитый вещевой рынок в Сабуртало, где уже вовсю торговали «американскими подарками» – продуктами и промтоварами, поступавшими в сражающуюся против фашизма Россию по ленд-лизу, часть которых неизменно оказывалась в руках спекулянтов.
Там, на рынке, я впервые был одет, как «денди лондонский», в очень приличное пальто, костюм и солдатские ботинки. Мне было немного стыдно, что одели меня, а не сестру Лию, тогда уже барышню, студентку-третьекурсницу.
И вот настал день отъезда. Поезд тронулся. Я прижался лицом к оконному стеклу. Когда увидел идущих за вагоном моих уже немолодых растерянных родителей и сестру, сердце сжалось. Зачем я оставляю их? Куда еду? Выдержу ли это самостоятельное «плавание»? На секунду мне стало страшно. Но назад пути уже не было. Я перешагнул свой Рубикон. Так в 17 лет началась моя взрослая жизнь.

Борис ДОБРОДЕЕВ

Он и впредь, "Скачать фильм и мультик"позволит себя избивать сколько "Аудиокниги макса фрая скачать"влезет.

когда будет пожирать обед своего обер-лейтенанта "Скачать тест по пдд"Лукаша.

После слышанного мною разговора Гайара с "Скачать майнкрафт пиратка"доктором все это можно было предвидеть.

23792 Но все это осталось "Игра скачать железная дорога"позади, теперь совсем другое дело!

 
ЧТО УДЕРЖАЛОСЬ В СОЗНАНИИ

https://lh5.googleusercontent.com/-L0Jv5X8m0SQ/UE7xee8RibI/AAAAAAAAA1g/JO4vlf_Bfp4/s125/j.jpg

Продолжение

«Худой» карман и летние вылазки

Из-за всегдашней дороговизны жизни в Тбилиси более всего бед­ствовала житейски не приспособленная интеллигенция – и грузин­ская, и армянская, и русская. Врачи, учителя, инженеры...
Мама старалась хоть немного подработать шитьем, даже окончила специальные частные курсы у обедневшей аристократической дамы Нины Давыдовны. Вечером, покончив с домашними хлопота­ми, она садилась за швейную машинку «Зингер», доставшуюся нам еще от деда немца. При этом плотно закрывались ставнями окно и дверь, под машинку, чтобы не очень тарахтела, подкладывалось одеяльце. Мама невероятно боялась доносов соседей и внезапного налета фининспектора, который мог обложить зверским налогом «за незаконное частное предпринимательство», как бы сейчас сказа­ли. Но только теперь не боятся путем разных афер делать гигантские деньги, а бедная мама не хотела платить налог потому, что за сшитое по ночам платье получала от клиенток копейки. Бесстыдна власть, которая не способна обеспечить своим гражданам даже сносного существования, но всегда готова залезть в их дырявый карман.
Иногда мама от отчаяния пускалась в разные, громко сказать, «торговые» операции, которые всегда давали нулевой результат. Так, однажды она со своей старой гимназической приятельницей купила в соседнем Азербайджане живого барана то ли для пере­продажи, то ли для себя. Они везли его в Тбилиси в пассажирском вагоне, пряча в туалете во время прохода контролеров. И смех, и грех.
В войну мама вязала на специальной раме женские платки, а также шарфики и кофточки и сама продавала их на вещевом рынке в Сабуртало, смертельно боясь набегов милиции.
Папа тянул трудовую лямку, по совместительству, на двух ра­ботах, но ведь врачам платили нищенскую зарплату. В общем, не­смотря на все эти ухищрения, эту героическую многолетнюю борь­бу моих родителей с нуждой, денег всегда не хватало. Семья была опутана долгами.
Главные расходы всегда были связаны с летним отдыхом нас, детей. Чего бы это им ни стоило, родители старались вывезти на каникулы Лию и меня из пышущего зноем Тбилиси, лежащего в котловане, стиснутого со всех сторон горами. Летом асфальт бук­вально плавился под ногами.
Каждую весну папа по установившейся печальной традиции от­правлялся на поклон к некоей ростовщице с экзотическим именем Минадора и хваткими руками. Она брала за ссуду совершенно гра­бительские 25, кажется, процентов. Но эти деньги помогали роди­телям кое-как справиться с разорительными летними расходами. А потом до следующей весны, до следующего займа у Минадоры отец каждый месяц регулярно, по частям отдавал нашей «благо­детельнице» долг.
Я знаю, что многие знакомые врачи смотрели на папу как на «белую ворону». Ведь при его узкой медицинской специально­сти – он был венерологом – в краю темпераментных южан он мог озолотиться. Но отец опасался частной практики. Она в те годы была сопряжена с немалым риском, да и где он мог принимать таких специфических больных, не имея врачебного кабинета? Не у себя же в квартире, где мы жили впятером с бабушкой.
Иногда в минуты раздражения и усталости мама говорила про отца: «Не от мира сего...» Но понимала, что другим он быть не мог. Такая истинно чеховская натура – врожденная честность, непод­купность, скромность. Они стали «доминантами» всей его жизни. И я горжусь, что отец был именно таким.

Гросочка
Я еще не рассказал о второй моей любимой немецкой бабушке – Шарлотте Карловне Лампартер, рядом с которой прожил 10 маль­чишеских лет. Когда мы в самом начале 1930-х годов переехали из Армавира в Тбилиси, как я уже сказал, нам пришлось сначала жить на Вокзальной улице, шумной и пыльной, где день и ночь гремели трамваи, машины, а с первого этажа неслась невыносимая вонь. Там жила полоумная старуха-полька Левандовская, у которой был целый питомник собак и кошек. Мы буквально задыхались от этой вони в своей маленькой комнатке. На соседней, зеленой и тихой Боржомской улице жила наша бабушка Шарлотта Карловна Лам­партер. Мы переселились к бабушке в прекрасный капитальный дом дореволюционной по­стройки с верандой во двор, высоченными лепными потолками и большими, венецианского стиля окнами. Разместились мы так: в передней проходной комнате – родители, в следующей, выходя­щей на улицу, - бабушка и мы с Лией. Бабушку все в семье звали Гросочкой, это ласкательное от немецкого «гросмуттер» (бабушка). Гросочка отделила себе угол комнаты комодом и шкафом с шир­мой, поставила там себе кровать. Отныне это была ее скромная обитель. Она «самоуплотнилась», добровольно пошла на такую жертву, ибо дети и внуки были для нее самым главным в жизни.
В общем, с бабками мне и Лие явно повезло. Обе были умные, начитанные, добрые. И очень любознательные. Они жадно ин­тересовались политикой, особенно Гросочка, которая читала все газеты, была всегда в курсе всех новостей, никому не навязывая (тем более нам, воспитанникам советской безбожной школы) сво­их религиозных воззрений, не читая нам никаких проповедей. Но она была глубоко, истово верующей, не расставалась с молитвенниками на немецком языке. Лютеранская вера была ее духовной и моральной опорой. Каждое воскресенье она шла на богослужение в немецкую кирху на Плехановском проспекте, куда прихо­дили такие же верующие ее старший сын Эрнст с женой Лицци и множество тбилисских немцев. Потом, но не в войну, а уже после нее, словно задним числом в отместку Германии, эту прекрасную кирху разрушили. Причем делать это заставили немецких воен­нопленных. Каково было тем из них, кто был истово верующим, совершать этот страшный, кощунственный акт вандализма? Впро­чем, мы, русские, и своих церквей не щадили.
Гросочка была необычайно общительным человеком. Ее знали и любили все в нашем большом доме на Боржомской, в котором она прожила много лет. Она любила посудачить с соседями на лю­бые темы, особенно по-грузински. Этот язык – язык своей роди­ны – она, чистокровная немка, знала отлично. А брат ее даже по­роднился с грузинской семьей, женившись на простой крестьян­ской девушке. Их дети Арсений, Андрей и Надя своим характером больше походили на грузин (отец рано умер), но носили его немец­кую фамилию, были Зайделями. К счастью, Надя вышла замуж за грузина и сменила фамилию, a вот двух братьев Зайдель и их уже чисто грузинские семьи, когда началась война с Германией, сосла­ли в Среднюю Азию как «немцев».
Гросочка, как и бабушка Добродеева, рано овдовела и тоже ге­роически поднимала на ноги своих четверых детей. Маленькая, субтильная, хрупкая, она обладала твердой волей и необыкновен­ной жизнестойкостью. И когда беды обрушились на нее, мы не видели на ее глазах ни слезинки, она крепилась, не хотела нас рас­страивать. Укрывшись в своей «келье», она плакала, но так тихо, что мы почти не слышали.
Муж Гросочки, мой немецкий дед Яков (Якоб) Лампартер, как и все немцы Закавказья, был из колонистов, переселившихся сюда из Германии в прошлые века и осевших здесь, казалось, навсегда. Но советская и постсоветская история внесли в этот вопрос боль­шие коррективы. И большинство закавказских немцев, те, что выжили, вернулись на историческую родину – в Германию.
Дед Якоб всю жизнь занимался самообразованием и даже есть предположение, что он пробовал заочно учиться в Берлинском университете. В жизни же у него была весьма прозаическая профес­сия – он был коммивояжером, агентом по продаже швейных машин знаменитой компании «Зингер». Тысячи экземпляров этих машин разошлись по всему свету и были во многих домах на Кавказе.
Это была нелегкая работенка. Деду приходилось мотаться по всей Грузии, забираться в самые глухие горные районы, даже зимой. Видимо, спасаясь от холода, он стал согревать себя спиртным. И незаметно втянулся в это пагубное занятие.
В одну из своих зимних поездок по коммерческим делам фир­мы «Зингер» дедушка Якоб застрял в метель в горах в деревенском доме. Ночью выпил. Но даже в этом состоянии его тянуло к книгам. Стал что-то читать. Хмель, однако, потянул его ко сну. В дремоте он случайно зацепил рукой и опрокинул керосиновую лампу. Вспыхнул огонь, загорелась одежда. И хотя пожар был вскоре потушен, дедушка получил страшные ожоги. Пока его довезли до больницы, началась гангрена. Пришлось ампутировать руки. Но и это не спасло. Он умер, не приходя в сознание. То был первый тяжелый удар для Гросочки. А сколько горя было еще впереди...
Я всегда интересовался своей немецкой родословной. Знал, что первые переселенцы на Кавказ были подлинными стоиками и героями. Им пришлось осушать заболоченные земли, бороться с малярией, тифом, выдерживать не только нечеловеческие условия жизни, но и постоянно подвергаться набегам турок, которые сжигали дома колонистов, убивали и грабили, уводили в заложницы молодых женщин. И все же на землях Грузии и Азербайджана немецкие переселенцы создали преуспевающие колонии, научили многому местных жителей, с которыми у них установились самые добрые отношения.
Мои предки из Южной Германии, кажется, из Швабии. И вот однажды, оказавшись в центре этой немецкой земли, в Штутгар­те, я взял телефонный справочник в гостиничном номере и обнаружил в нем десятки абонентов под нашей фамилией Лампартер.
Правда, говорят, что эта фамилия происходит от другой – итальянской Ломбарди, но она немного переиначена на немецкий лад. В общем, поди разберись, кто я – русский с примесью немецкой крови или немец с примесью итальянской? Внук мой Боря с при­месью уже и грузинской крови. Старший внук Димочка – с примесью украинской... Мне всегда бывает смешно, когда иные наши «державники-патриоты» начинают делать «анализ крови», изучают генеалогию, спорят с пеной у рта о чистоте русской нации. A Ека­терина II? А Пушкин? А Лермонтов? И пошло-поехало. Нравится это или не нравится, но человечество и раньше, и теперь обречено на смешение рас и наций. Именно такой бурный коктейль разных кровей – европейских, азиатских, африканских и латиноамери­канских – создал феномен Америки, которая, как бы мы ее за многое ни осуждали, ни ругали, не случайно стала экономическим флагманом, самой мощной державой мира.

Дядя Эрнст

Старший брат мамы Эрнст Яковлевич пользовался в семье непре­рекаемым авторитетом. Отчасти потому что после ранней смерти отца, Якоба Лампартера, он стал для сестер и младшего брата вроде родителя, отчасти потому что в силу своего кристально честного и справедливого характера был для них всегда примером.
Так уж случилось, что, не имея своих детей, он одарил любовью и трогательной заботой племянницу и племянника – Лию и меня. И мы этого никогда не забывали.
Судьба его складывалась драматично.
Эрнст Яковлевич и его старшая сестра Ленни учились перед ре­волюцией в Петербурге. Он с отличием окончил политехнический институт по специальности электротехника, она – консерваторию по классу фортепьяно.
Вслед за октябрьским переворотом 1917 года, этим общерос­сийским несчастьем, на дядю Эрнста обрушилось и семейное горе – во время вспышки холеры в Петрограде сестра Ленни внезапно скончалась. Он был очень к ней привязан. И хотя Эрнст Яковлевич мог найти работу и в Питере, да и в Германии, куда его приглашали (инженеры-электрики были нужны повсюду), он по­спешил обратно в родной Тифлис. Там его с нетерпением ждала мать Шарлотта Карловна, тяжело переживавшая потерю старшей дочери. Другие ее дети – Альберт и Юлия были далеко...
Но была еще одна, очень личная причина, почему дядя Эрнст спешил в Тифлис. Его ждала там невеста, недавно окончившая гимназию, Лицци Майер, дочь известного в городе врача. Не могу не заметить, что тогда в Тифлисе особо уважаемыми докторами были двое: доктор Майер и доктор Киршенблатт (дед нашего ака­демика и экс-премьера Евгения Максимовича Примакова).
Вскоре после возвращения Эрнста Яковлевича в Грузию, где у власти находились меньшевики, он женился на Лицци Майер. Не знаю, как она выглядела в те годы, я же запомнил ее высокой, миловидной, немного сухопарой, она носила пенсне. Всегда была сдержанной, строгой, и вместе с тем очень избалованной. Возможно, грешу, но мне кажется, что замуж она вышла без особой любви: ей несомненно было лестно предложение руки от столь известного в Тифлисе человека, как Эрнст Лампартер, хотя он был старше ее лет на 10-12.
Выросшая в тепличных условиях, в состоятельной семье, очень инфантильная, не получив никакой специальности, Лицци (или, как ее с возрастом стали называть, Фелиция Эмильевна), став женой Эрнста Лампартера, получила надежную опору в жиз­ни. Муж ее обожал, баловал, как ребенка, а она, ничем в общем- то не занятая, не имея детей, скучала, томилась, ожидая, когда поздно вечером он вырвется наконец с работы. Ее благополуч­ный и довольно праздный образ жизни раздражал нашу маму, погрязшую в вечных заботах о семье. Они, мягко говоря, сразу не­взлюбили друг друга, и это печально отражалось на отношениях матери с братом Эрнстом.
Эрнст Яковлевич и Фелиция Эмильевна жили с ее родителя­ми в принадлежавшем доктору Майеру небольшом двухэтажном особняке на Плехановском проспекте, недалеко от немецкой кирхи. Две комнаты занимал дядя Эрнст с женой, в остальных распо­лагалась чета Майер и их сын Виктор, «вечный» студент-медик, не очень спешивший окончить учебу. (Я повстречал Виктора Майера 50 лет спустя в Берлине, но это отдельная история.)
Я любил бывать в этом доме, веранда которого выходила в те­нистый парк, принадлежавший Закавказскому военному округу. В жару по вечерам оттуда веяло прохладой и доносились звуки оркестра. А на веранде у дяди была настоящая оранжерея. В дере­вянных ящичках и горшочках заботливо выращивалось множество цветов, кактусов, разных экзотических растений.
Но, конечно, главная радость была в том, чтобы увидеться и по­болтать с дорогим дядей.
Переехав в 1944 году окончательно в Москву, я в каждый свой приезд в Тбилиси обязательно шел сюда, на Плехановский про­спект, чтоб еще раз взглянуть на окна любимого старого дома, в котором уже давно жили чужие люди... Потом этот дом снесли, построили на его месте новый... И все поросло быльем.
Все, кто знал в Тбилиси Эрнста Яковлевича Лампартера, кто с ним соприкасался по работе, считали его не только первокласс­ным специалистом, но и человеком глубокого ума и удивительного благородства. Других мнений я о нем не слышал.
Иногда я думаю: как бы сложилась его жизнь, если бы он уехал в Германию? Ведь он имел такую возможность не только после окончания учебы в Петербурге. Только вряд ли смог бы он сми­риться с нацистской идеологией. Он был очень нравственным че­ловеком. И поэтому пользовался таким беспредельным доверием среди немцев-колонистов Закавказья, чьи поселения были раз­бросаны в соседних с Грузией районах Азербайджана и Армении. Колонисты избрали его одним из руководителей своего очень дружного землячества. Я думаю, это обстоятельство его и погубило.
В немецких колониях Закавказья у нас была бесчисленная род­ня – двоюродные и троюродные братья и сестры матери, какие-то тетки и дядья.
По праздникам они старались заполучить к себе дядю Эрнста, а позже и нас – маму с детьми.
Я еще помню азербайджанские названия станций, куда мы при­езжали в гости, – Тауз, Дзехам... Нас встречал один из немецких родичей и вез в колонию на большой подводе, поперек которой были положены доски для сиденья. Крепкие кони легко бежали под гору. По обеим сторонам дороги простирались плантации ви­ноградника, фруктовые сады, пашни...
Все это было возделано на малоплодородных гористых, а ино­гда сильно заболоченных землях каторжным трудом нескольких поколений немецких переселенцев. Их колонии к тому времени, когда я их увидел – в начале 1930-х годов, производили впечатле­ние цветущих оазисов на фоне нищих и грязных азербайджанских селений. При советской власти немцам Закавказья (не знаю, как в других регионах России и на Украине) немыслимо повезло. Их не коснулись ни кампания по «раскулачиванию», ни коллективиза­ция. И вот почему. История освоения переселенцами из Германии этиx земель была, как я уже говорил, долгой и мучительно труд­ной – в борьбе с тяжелым климатом, незнакомыми условиями, бандитскими набегами турок, эпидемиями. Сложности необычай­но сплотили колонистов, заставили их все делать сообща, вместе. Поэтому когда советская власть стала повсюду сгонять крестьян в колхозы, она поняла, что здесь, у немцев, и так свой «колхозный строй». И не стала их трогать. И немецкие колонии в Закавказье продолжали богатеть и благоустраиваться. Всюду стояли добротные кирпичные дома, улицы были покрыты асфальтом. Здесь позабыли про непролазную грязь. В каждой колонии – электричество, водопровод, почти в каждой семье – пианино или заграничный радиоприемник, по которому сквозь треск и шум они слушали пе­редачи из Германии. Им это впоследствии припомнят.
Колонисты выращивали богатейшие урожаи зерновых, овощей и фруктов, у них было образцовое мясо-молочное хозяйство. Эти продукты они поставляли на рынки Тифлиса, Баку, Ростова и дру­гих городов. Вина пользовались такой высокой репутацией, что их вывозили бочками и в Москву, и в Ленинград.
Обычно мы с мамой и Лией отправлялись в одну из колоний по приглашению на Рождество. Мне было тогда пять или шесть лет, но я отлично помню, как все это выглядело. Предрождественские дни – сезон приготовления  домашних колбас на год вперед. Спер­ва закалывали свиней у Франца, промывали кишки (все тогда было натуральным, никакой синтетики) и делали несколько сортов по­трясающих по вкусу колбас и ветчины. Потом этот же процесс про­должался в доме у Петера, затем в доме Рихарда и так далее. Чтобы ребятня не толкалась под ногами, не мешала, в одном из домов ор­ганизовывался на это время импровизированный детский сад. Так семья за семьей запасались на год вперед колбасными изделиями. И непременно в том доме, где заготовка колбас завершалась, вече­ром гуляли всей компанией за щедрым столом, естественно, с выпивкой. Это был ритуал. Шумное веселье, но без пьянки – завтра предстояло потрудиться уже в другой семье.
Такая зажиточная, размеренная жизнь колонистов меня, го­родского мальчишку, видящего все время нужду, очереди и дефи­цит продуктов, поражала.
Пройдет несколько лет, разразится война с Германией, и всех советских немцев в течение одной ночи, почти без вещей, вышвырнут из родных домов.
Сотни тысяч немцев Украины, Крыма, Поволжья, Закавказья будут депортированы в Среднюю Азию, Казахстан и Сибирь. Раз­лучат жен и мужей, родителей и детей. Женщин направят в нищие колхозы, на пастбища, почти всех мужчин загонят на «трудовой фронт» - на шахты и лесоразработки. Эта трагедия, к сожалению, до сих пор известна не очень многим. Конечно, она не сравнима с чудовищным Холокостом. Но никто до сих пор не дал себе труда да и не нашел средств, чтобы, как знаменитый режиссер Спилберг создать специальный фонд для сбора свидетельских показаний жертв этого геноцида.
Говорят, что более половины депортированных советских нем­цев, сотни тысяч людей погибли. Немецкие колонии в Закавказье были полностью разграблены. Местные жители, занявшие поки­нутые дома, умудрялись разводить костры и жарить в комнатах шашлыки прямо на паркете, сады и виноградинки, в которые, как я уже говорил, был вложен труд нескольких поколений, без должного ухода стали быстро погибать. Словом, двухсотлетние усилия немецких переселенцев пошли прахом.
Теперь вернусь к рассказу о судьбе дяди Эрнста. Когда Герма­ния, вводившая свои войска в Закавказье в 1918 году, стала их эвакуировать из Грузин (не помню уже точно, то ли в том же 1918-м, то ли в 1919-м), германский консул в Тифлисе, пригласив к себе Эрнста Яковлевича как одного из руководителей немецкого зем­лячества, порекомендовал ему принять германское подданство (что сделали к тому времени уже многие немцы в Закавказье) как некую охранную грамоту на случай, если придут большевики. Но дядя Эрнст от этого предложения отказался, считая своей родиной Грузию. Отказалась от германского подданства и его жена Лицци. А вот родители ее и брат Виктор, вся семья доктора Майера приня­ла германское подданство, хотя время показало, что многих нем­цев в Союзе статус иностранца не спас от НКВД.
В 1921 году в Грузию вошла Красная армия, изгнав меньше­вистское правительство, которое бежало через Батуми во Фран­цию. В Тифлисе немедленно начались репрессии.
Видимо, агенты ЧК в Грузии заранее составили списки «не­желательных» и «подозрительных» элементов. Дядю Эрнста сразу арестовали то ли как руководителя немецкого землячества (это значило в глазах большевиков только одно: «иностранный агент»), то ли как «буржуазного специалиста», которые тоже приравнивались к врагам советской власти. Про страшные дни или недели (точно не знаю), проведенные в застенках ЧК, Эрнст Яковлевич никогда не вспоминал при нас, наверное, во имя самосохранения. Но моей маме все же стало кое-что известно.
Оказывается, знаменитые серные бани в старом районе Тифлиса Майдане, доставлявшие столько радости купальщикам, стали в первые месяцы советской власти в Грузии пыточными камерами. Арестованных чекисты свозили туда и бросали в бассейн  с горячей водой. Для «забавы» запускали в камеры голодных крыс, кусавших истязаемых. Но это была еще не главная пытка. По ночам Эрнста Яковлевича, как и других заключенных, палачи вывозили за город, где имитировали расстрел – целились, стреляли, но поверх голо­вы. (Тогда и появилась та ранняя седина у дяди Эрнста, которая меня всегда удивляла.) Потом его вдруг отпустили. Очевидно, из сугубо практических соображений. Как ни поносили большевики «буржуазных спецов», они очень нуждались в них. И действитель­но, вскоре Эрнсту Яковлевичу было поручено участвовать в осуществлении одного важного проекта – сооружении первой в Гру­зии большой (по масштабам того времени) гидростанции на реке Куре в предместье Тифлиса, Авчале. Эта станция, Земо-Авчальская ГЭС имени В.И. Ленина, явилась надолго основным поставщиком электроэнергии Тифлиса – его жителям, коммунальному хозяйству и предприятиям. А Эрнст Яковлевич Лампартер стал на мно­гие годы главным инженером  ТУЭСа – Тбилисского управления электрического снабжения.

***
В 1937 году часто сажали «по цепочке»: за мужем жену, за же­ной – братьев, сестер и так далее.
Мы страшились, что после ареста дяди Эрнста заберут кого-то из нашей семьи. Очень боялись за отца. Мама каждый вечер перед сном на всякий случай собирала стопку белья папе, клала у его изголовья – вдруг придут ночью. Такие «приготовления» были тогда во многих домах.
О, эти длинные тоскливые ночи 1937-го... Изматывающее чув­ство обреченности и бессилия. Даже у нас, у детей. Мне исполни­лось тогда 10. Но я все понимал. И каждая ночь была пыткой. Волна арестов прокатилась и по нашей тихой Боржомской улице. Исчеза­ли знакомые, соседи. Я каждую ночь маялся до рассвета, с тревогой прислушивался к шуму проезжающих машин за окном. Их тогда в Тбилиси было еще мало, и уж если кто едет ночью... Я вздрагивал, заслышав звук тормозов у нашего дома: неужели к нам?
Мания преследования овладела миллионами. И как ее «отрыж­ка» - эпидемия доносительства, в наивной и подлой надежде на самосохранение.
Под утро я наконец засыпал, а днем мы уже узнавали, кого за­брали этой ночью в соседнем доме номер 7, номер 8... И так далее...
Этот страх, эта запуганность не прошли бесследно, они отразились на психологии народа, ибо в той панической атмосфере выросло не одно поколение людей, что неизбежно привело к гражданской трусости, примиренчеству, политической пассивности миллионов, к конформизму. Я бы назвал это наследием 1937 года, синдромом 1937-го...

Борис ДОБРОДЕЕВ
(Окончание следует)

Он разбудил "Школа диабета скачать"и жителей болот уток, кроншнепов и больших голубых цапель, которые закричали "Игры зашита замка"все разом.

Подпоручик Дуб, который "Скачать песню на будильник"именно сегодня твердо решил заняться воспитанием солдат, нашел "Скачать принцесса стоит смерти"за вокзалом новые жертвы.

Всех их поспешно подобрали одного за другим.

Гайар был адвокатом Безансона, "Народ яндекс ру"а Антуан его старым слугой.

 
<< Первая < Предыдущая 11 12 13 14 Следующая > Последняя >>

Страница 12 из 14
Суббота, 23. Февраля 2019