click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Богат не тот, у кого все есть, а тот, кому ничего не нужно.

Из первых уст

«РАЙ НА ЗЕМЛЕ»

https://i.imgur.com/G1uTelg.jpg

«Рай на земле» – так в народе называют саженцевое хозяйство декоративных растений Зураба Шеварднадзе, которое расположено на окраине Тбилиси. Официально оно именуется «Gardenia Shevardnadze», и помимо сада состоит из теплиц с саженцами и рассадой цветов, овощей и фруктов, маленького кафе и гостиницы. Впервые с творчеством Зуры (да, именно с творчеством, так как невозможно другим словом описать созданный им шедевр декоративного искусства) я познакомилась год назад, на празднике Тбилисоба, когда он представил публике утопающий в зелени «осенний сад»: букеты умопомрачительной красоты, корзины с цветами и фруктами, и наконец, великолепно сервированный праздничный стол, изысканному оформлению которого позавидовал бы любой дизайнер. Прежде чем достичь такого мастерства, Зуре пришлось преодолеть множество преград, и его путь к успеху не был усыпан розами.
САДОВОД ИЗ АСКАНЫ
Зура Шеварднадзе – великолепный рассказчик, говорит с ярко выраженным гурийским акцентом, он родом из деревни Аскана, расположенной недалеко от Озургети, в Гурии. Зура хотел заниматься садоводством тогда, когда еще не знал, что такая профессия существует.
– С самого детства, сколько себя помню, возился с растениями. У меня были интересы, не свойственные мальчикам моего возраста: птички, огород, кролики, цветочки на подоконниках. Нас растили в атмосфере свободы, когда сейчас смотрю, как родители строго требуют с детей, водят их на огромное количество кружков – прихожу в ужас. Мы воспитывались достаточно вольно, но с правильными ценностями: «так нельзя, нена» (в Гурии слово «нена» – ласкательное обращение матери к ребенку), – говорили нам, «вот так будет лучше», «а этого не делай, неудобно», – сегодня многие дети даже не знают значения слова «неудобно». Правильный образ жизни нам прививали простыми, доходчивыми методами: тебя умыли, опрятно одели, накормили, обласкали, поцеловали в лоб, дали наставления, и «выпустили в открытое поле», теперь ты сам отвечаешь за себя и решаешь, как поступать. Это ощущение свободы, когда ребенку полностью доверяют, осталось со мной на всю жизнь. Счастлив, что семья не препятствовала мне заниматься любимым делом. Мои родители, дедушка с бабушкой, одарили меня такой любовью, что сегодня ее раздаю, раздаю, а она не иссякает, это огромное счастье. После окончания школы собрался поступать на биологический факультет ТГУ. Для сдачи вступительных экзаменов нужно было ехать в Тбилиси, трудное было время. На пятничный рынок в Озургети бабушка взяла одного козленка, которого у нее купил за тридцать лари, с условием, что животное не зарежут, а будут использовать только для осеменения коз. Два лари она потратила на дорогу и остальные двадцать восемь принесла мне, все переживала, – «как же это тебе хватит, нена?»  У меня был билет на субботний поезд, который отправлялся вечером. Утром бабушка отнесла второго козленка к тому же покупателю, и принесла мне другие двадцать восемь лари. Отвела в сторонку, попрощалась и благословила. Так, с пятьюдесятью шестью ларами в кармане мы с мамой сели на автобус до железнодорожной станции. В столице поселились у родственников матери. На улице Меликишвили. Соседка моей тети, профессор Гульнара Кикнадзе проверила меня, и успокоила маму, сказав, что на экзамене по биологии я получу «твердую» четверку. Вторая соседка, Нана Чеишвили, сказала, – «если этот мальчик также пишет, с каким диалектом говорит, мы пропали, он не сможет получить оценку по грузинскому языку». Нана дала мне задание, проверила написанный текст и облегченно вздохнула, оказалось, что писал я лучше, чем говорил. Сдал экзамены, когда нашел свое имя в списке поступивших студентов, понял, что с той минуты моя жизнь сильно изменится. Пятьдесят шесть лари иссякли, в тот же вечер мы с мамой поехали поездом домой.

Киоск у дороги
– Мне было восемнадцать, когда я стал студентом. Поселился в том же доме у теток, на улице Меликишвили. Мои родные не смогли бы содержать меня из деревни, сам должен был что-то придумать. На троллейбусе № 11 ездил в высотный корпус университета. Напротив парка Ваке, у дороги, стоял неприглядный, большой железный киоск, в котором женщины торговали цветами, привезенными из Цавкиси. Подошел к цветочницам и представился, сказал, что в деревне часто делал траурные венки, и если они согласятся, покажу что могу. Мое предложение не восприняли с большим энтузиазмом, но указали на ветки рододендрона понтийского и другие растения, сложенные в тени за киоском. Я согнул стебель ломоноса, прикрепил комок мха, вставил тонкую гвоздику, неплохо получилось, вынес и положил на прилавок. Не прошло и десяти минут, как остановилась машина, из нее вышла толстая дама, вся в золотых украшениях, и купила венок за 15 лари. Обрадовался. В тот же день мне дали ключи от бывшего цветочного магазина, находящегося в подземке, прибрал там все, привез из Гурии криптомерию, мох, высушенные гортензии, колосья проса, листья кукурузы и взялся за дело. Скоро киоск преобразился, и в районе меня стали узнавать. По возвращении с лекций меня уже ждал прикрепленный к железной стене осколком магнита список: «один венок с фиалками – 10 лари. Один венок с белыми розами (очень капризная женщина) – 25 лари, два букета – один для невесты, другой для – шафера, дочь Лейлы вышла замуж» и т.д. Продавщицы – тети Додо и Мариам, оказались простыми, но очень сердечными, душевными людьми, полюбили меня, как сына, ценили мой труд и заботились обо мне. У них было великолепное чутье: когда останавливалась машина, с букетом встречали покупателя. Не помню, чтобы они хоть раз ошиблись и клиент сказал, – «нет, этот не хочу, другой покажите», я удивлялся, как они угадывали – кому, что и когда надо предлагать. Это до сих пор меня удивляет.
Мариам скончалась несколько лет назад, а тетю Додо давно не видел, да и железный киоск уже не стоит у парка Ваке. Как-то раз был прохладный день, и я с удовольствием работал – подрезал кусты циненарии, когда передо мной появилась тетя Додо. Внуки привезли ее ко мне, как же я обрадовался! Все ей показал, сад и теплицы, она меня обласкала. Уходя сказала, – «совсем не удивляюсь, уже тогда было видно, что ты не успокоишься. Иди, иди, гость ждет, предложи ему этот цветущий куст олеандра, он точно купит». Господин Гоча купил все семь олеандров, которые намеревался посадить у ворот своего двора в Багеби. Тетя Додо улыбнулась...

Нам вместе жить
в этой стране
– Я вспоминаю еще одну старую историю, которую хочу рассказать вам. Тогда мне было двадцать лет, в пору моего студенчества. Послом ООН в Грузии назначили госпожу Хайди Тальявини. Она приехала в Тбилиси, сняла частный дом на Вере, и попросила мою знакомую, госпожу Цисану, ухаживать за садом за неслыханную в то время плату. Я помогал ей в тяжелых работах, где нужна была мужская сила. Она платила мне из своей зарплаты 20 лари в день, и все были довольны.
Когда возился в саду, госпожа Тальявини несколько раз заговаривала со мной, интересовалась, где я учился, на что жил и какие у меня были увлечения. Несколько раз проявила внимание, преподнесла в подарок дорогостоящий ботанический альбом. Ей нравилось, что я отвечал на вопросы на ее родном, немецком языке. Однажды пригласила меня позавтракать, похвалила, сказала, что одно удовольствие смотреть, с каким усердием и любовью я работаю, помогаю Цисане. Объяснила, что предпочла бы, чтобы я взял на себя уход за садом, Цисану она бы уволила, а ее зарплату, для меня тогда столь неслыханную и баснословную, назначила мне. Я не задумываясь отказался, она удивилась и спросила причину. Ответил, что не предам человека, который обо мне заботится. После завершения миссии она бы уехала на родину, а нам вместе жить в этой стране. Заметил, ей мой ответ понравился, она сказала, что с сегодняшнего дня будет платить мне то же жалованье, что и Цисане, и поручила нам вместе заботиться о саде. Так и проработали мы бок о бок пять лет, нашими стараниями все вокруг расцвело. Это было большим подспорьем тогда, я многое смог сделать с полученной зарплаты.
Через три месяца после отъезда госпожи Тальявини я получил по почте большую папку. Оказалось, она дала интервью немецкому журналу, эмоциональный текст женщины, влюбленной в Грузию и грузин, начинался со слов молодого грузинского садовода, – «после вашего отъезда нам вместе жить в этой стране»... Часто, когда мрачные мысли одолевают меня, вспоминаю Цисану, госпожу Тальявини, эту историю, мою бабушку, вырастившую меня, и все проходит...
После университета была учеба в Германии, где в течение нескольких лет Зура проходил практику в лучших ботанических садах страны, приобрел там много друзей и советчиков, с которыми до сих пор поддерживает теплые отношения, а своего профессора даже пригласил погостить в родную Аскану. Возвратившись в Грузию, Шеварднадзе уже обладал достаточным опытом, чтобы начать свое дело – оформлять офисы, планировать ландшафт дворов и садов. Постепенно собрал деньги и купил участок земли для собственного сада.

Сад вместо
мусоросвалки
«Гардения» расположена недалеко от Тбилисского моря, где раньше было саженцевое хозяйство. Когда Зура приобрел этот участок, здесь не было ни ограды, ни ворот, а только болото, полное строительного мусора. Как отметил Шеварднадзе, истории многих знаменитых садов начинались примерно одинаково – на их месте была мусоросвалка. В результате самоотверженного труда садовода заброшенная территория превратилась в настоящий Эдем. Здесь есть все, что должно быть в саду, в классическом понимании этого слова: аллеи, дорожки, пруд, фонтан и множество растений: гортензии, азалии, остинские розы, глицинии, суккуленты...  Сад все время заполнен посетителями: ворота открываются в 9 часов утра, а закрываются в 10 часов вечера, за вход нужно брать билет, стоимость небольшая – 2 лари. В год сюда приходит более 100 тысяч визитеров. Здесь же функционирует оформленное с большим вкусом «Маленькое кафе» со скромным, но полезным меню.
– «Гардения» – это сад, но без людей он теряет свою привлекательность, сад должен служить людям. Посетители, которые приходят осматривать растения, обязательно остаются в уютном кафе, попить чай, кофе или сок, попробовать свежеиспеченный пирог, блины. У меня хорошо получается угощать людей здоровой пищей, много желающих, которые говорят, – «не хотим блюда, приготовленные продуктами, привезенными откуда-то, хотим, как это ты делаешь – предложи нам мчади и сыр». Верные поклонники «Гардении» приводят сюда приехавших к ним гостей, и показывают им сад как местную достопримечательность...
«Гардению» посещают коллеги и друзья Зуры Шеварднадзе, в том числе иностранцы. По признанию садовода, ему хотелось поселить этих людей недалеко от себя, – «когда они проживают в гостинице в городе, для меня это неудобно. Поэтому принял решение о строительстве гостиницы на территории «Гардении»», – отметил Зура. Это достаточно большой дом, в нем шесть номеров для гостей, большие, залитые солнцем комнаты со старинной мебелью, стены украшены изображениями цветов. Гостиницу построили сравнительно легко и недорого. «Для обустройства номеров ничего покупать не пришлось: старинные вещи у меня в большом количестве, если встречается какой-либо предмет по доступной цене, который нужно немного подреставрировать, обязательно покупаю. Используя их, как бы дарю им новую жизнь. У меня ничего не пылится на полке, всему нахожу должное применение: посуде, мебели, глиняному горшку, старым бутылкам», – признался Зура. На первом этаже гостиницы – открытая, просторная терраса, предназначенная для церемоний и проведения разного рода мероприятий. Она пользуется особой популярностью среди посетителей, и желающим отметить какое-нибудь событие приходится выстраиваться в очередь. Терраса уже стала местом встречи многих известных деятелей культуры – ансамбль Сухишвили и Нани Брегвадзе провели здесь концерт, а на одном званом вечере Нино Ананиашвили и Николай Цискаридзе даже станцевали импровизированный танец «Картули». В период эпидемии коронавируса ворота «Гардении» временно закрылись, но Зура и теперь, в это сложное время, нашел выход: саженцы и рассаду он продает через окно, с соблюдением всех принятых регуляций. Надо было видеть, как желающие приобрести растения стояли на опустевшей улице, на расстоянии двух метров друг от друга, дисциплинированно дожидаясь своей очереди.

Таблицу умножения
не знаю
Зура не получал специального бизнес-образования. Уже в процессе работы у него появляются идеи, которые дают возможность развивать бизнес в разных направлениях. Это свойство он называет чутьем. Однако он всегда подчеркивает, что его основным занятием остается садоводство – «без этого дела не хочу прожить и дня, все делаю для того, чтобы остаться садоводом». Формулой достижения успеха Шеварднадзе считает самоотверженный труд, любовь к своему делу, чутье и энергию. «Я с семи часов на ногах, все время работаю. До прихода моих сотрудников два часа занимаюсь своими делами: пишу письма, читаю, ищу информацию. После ухода сотрудников тоже работаю». Во время учебы в Германии его педагоги на личном примере показывали, как нужно работать, поступать в той или иной ситуации, как жить, Зура говорит, что до конца жизни будет благодарен этим людям.
– Не знаю таблицу умножения, не умею считать, может, говорю ужасную вещь, но я не стыжусь этого. Не клеятся у меня отношения с финансами – не мое это дело. Когда пересчитываю деньги, каждый раз получаю разную цифру. Никогда не писал бизнес-план, не понимаю, что это такое. Когда хочу что-нибудь делать, я не думаю о том, чтобы что-то спланировать и написать, думаю, как нужно сделать, чтобы замысел осуществился. Один эксперт из Германии провел у нас три недели, изучая систему, по которой работает «Гардения», по истечении этого срока написал необычайно интересное заключение: «деятельность этой компании не совпадает ни с одной известной мне бизнес-моделью. Для меня эта формулировка бизнеса непонятна, но факт, что это дело развивается и приносит доход».

Кетеван МГЕБРИШВИЛИ

 
С высоты прожитых лет

https://i.imgur.com/cIVFPdp.jpg

Интервью с Народным артистом Грузии, почетным гражданином города Тбилиси, известным предпринимателем Джумбером Берадзе мы записали накануне его 76-летия в уютном ресторане «Тбилисский Мухамбази». Двадцать лет своей жизни он посвятил высокому искусству танца, выступая в Национальном балете Грузии «Сухишвили», затем был одним из руководителей Государственной филармонии Грузии и директором фирмы «Мелодия». Позднее стал управлять бизнесом, основав несколько великолепных ресторанов в Тбилиси. За какое бы дело ни брался, Берадзе всегда добивался успеха, благодаря упорному труду и самоотверженности. Несмотря на громкие регалии и работу на высоких должностях, он лишен высокомерия, очень коммуникабельный и открытый человек, с замечательным чувством юмора: когда мы с ним договаривались об интервью, Джумбер Викторович серьезно сказал: «Да, да, я чрезвычайно занят, завтра у меня стирка!»

Джумбер Берадзе родился в семье коренных тбилисцев, его дед был представителем одной из торговых гильдий, был знаком и дружил со многими известными и колоритными людьми. Одним из них был мастер золотых дел Амвросий Джикия, чей подарок – рог до сих пор бережно хранится в семье как реликвия. Мать по профессии была юристом, отец – врач: он был представительной внешности, наделен талантом пения и танца, отличался необычайной пластикой, в молодости работал в ансамбле Кирилла Пачкория. Виктор Берадзе был настоящим ценителем грузинских традиций и обычаев, именно он привил сыну любовь к танцу. Джумбер начал танцевать достаточно поздно, произошло это случайно: в их доме гостил хореограф Бухути Дарахвелидзе, – «он предложил отцу, чтобы я у них стал танцевать, мне только исполнилось четырнадцать лет, оттуда перешел в ансамбль самодеятельности Тбилисского трамвайно-троллейбусного управления. Очень любил танец, т.к. я человек целеустремленный, много думал о танце, и помимо репетиций, по нескольку часов в день занимался самостоятельно», – вспоминает Джумбер.

«Джейран» с Нино Рамишвили

В то время попасть в ансамбль «Сухишвили» было пределом мечтаний любого танцора. Однажды Илико Сухишвили через друга отца Берадзе передал, что ждет его в своем репетиционном зале, – «я узнал, что ты танцуешь, твой танец я не видал, приходи завтра, посмотрим», – сказал Илико. Джумбер одел чувяки (мягкая кожаная обувь без каблуков, которую носят танцоры во время выступлений), и пошел «на экзамен» к мэтру.

– Весь ансамбль уже в сборе, представьте, я совсем молоденький мальчик, должен перед ними выступать. Сначала исполнил «Казбегури-Мтиулури», затем проделал трюки из «Мтиулури», Илико остановил меня, сказал, – «достаточно», и меня взяли, на дворе был 1962 год, мне еще не было семнадцати лет. Это был ансамбль, созданный двумя величайшими, неповторимыми личностями – Илико Сухишвили и Нино Рамишвили, они оба сыграли большую роль в формировании моей личности. В этом коллективе работало целое созвездие великолепных танцоров, искусство каждого из них служило примером для подражания, я многому научился у них, приобрел навыки и свойства характера, которые понадобились в дальнейшей жизни,  овладел мастерством. Я исполнял соло-номера в «Мхедрули», «Шеджибри», а в «Парикаоба»  мы с Миллером Цирекидзе танцевали дуэт. В каждом танце финал – это кульминация всего действа, повезло, что мне дали возможность закрывать их. Финалом первого отделения была кульминация «Мхедрули», второго – «Ханджлури», и я закрывал финал танцем с кинжалами. Затем мне довелось с моим старшим другом Омаром Мхеидзе вместе с госпожой Нино солировать в танце «Джейран». Исходя из наших технических данных, Нино добавила динамичный отрезок к заключительной части «Джейран», и танец получился необыкновенно полным. Когда были на гастролях в Греции, поставили «Сиртаки», где я солировал с превосходной танцовщицей Мананой Абазадзе...

Слушая рассказ Джумбера, я невольно вспомнила одно из его выступлений по телевидению, где Берадзе с восторгом отзывался о годах, проведенных в этом коллективе. «Сегодня, с высоты прожитых лет, если я сделал что-то в жизни, а думаю, что сделал немало, во всем этом заслуга Нино Рамишвили и Илико Сухишвили, они были большими эстетами, настоящими интеллектуалами. Без интеллекта нельзя творить в танце», – отметил Берадзе. По его словам, концерты везде проходили с аншлагом, «Сухишвили» единственный ансамбль из нашей страны, который выступал на таких престижных сценах, как «Ла Скала», «Метрополитен-опера», «Альберт-холл», «Ла Фениче», «Сан Карлос». «Утонченный вкус этой пары выражался и в их одеянии. Представьте, заканчивается концерт, последний танец повторяют на бис по три-четыре раза, в это время с правой стороны сцены выходит Нино в платье от Шанель с шикарными украшениями, а с левой – Илико в черном фраке с бабочкой – это было потрясающее зрелище», – отметил Джумбер...

– Танец был неотъемлемой частью моей жизни на протяжении двадцати лет, свою молодость я посвятил этому искусству, оно принесло мне звание Народного артиста Грузии, также я награжден Орденом чести. В начале 80-х годов завершил карьеру, т.к. считаю, что со сцены артист должен уходить в расцвете сил.

Танцующий директор

– Когда еще танцевал в ансамбле «Сухишвили», меня назначили заместителем генерального директора Государственной филармонии. Это было огромное объединение, в которое входили Абхазское, Аджарское, Кутаисское отделения, все государственные филармонические коллективы и концертные группы. Моей обязанностью было управление отделом международных отношений. Знаете, в футболе существует термин «играющий тренер», когда тренер руководит командой и одновременно выходит на поле в качестве игрока. Вот я был таким «танцующим директором», прямиком из репетиционного зала на машине мчался на проспект Плеханова, в свой кабинет в филармонии – работать над документами. Благодарен судьбе, что мне пришлось сотрудничать с такими замечательными людьми, как Дориан Кития, генеральный директор учреждения, музыковед Евгений Мачавариани, художественный руководитель, композитор Сулхан Насидзе. Там я получил драгоценный опыт организационной работы.

Фирма «Мелодия»

– Позднее начал работать в филиале Всесоюзной фирмы «Мелодия». В отличие от других республик Тбилисской студии грамзаписи были делегированы такие же функции, какие были у центральной организации в Москве, в частности, определение музыкальной политики не только в Грузии, но и в Армении, Азербайджане и на Северном Кавказе. Организация владела двумя заводами: грампластинок и аудиокассет; существовало свое торговое объединение. До моего прихода на студию эту должность занимал Гайоз Канделаки, который внес большую лепту в развитие отечественного джаза, именно его заслугой является то, что сегодня джаз так популярен в Грузии. Я же стал проводить свою линию, «огрузинил» наш репертуар. Спектр выпускаемой продукции был самый разнообразный: литературно-драматический жанр, детское направление, фольклор, классическая музыка, эстрада и лицензионный репертуар. Мы издали гениальное произведение Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре», текст которого читал Гоги Харабадзе. В канун 900-летнего юбилея Давида Агмашенебели фирма издала пластинку с его произведениями: «Слово перед битвой», «Песни раскаянья» («Галобани синанулисани») и «Завещание».

Запись втайне от всех

– Может, я не воцерковленный человек, но испытываю искреннее благоговение и любовь к Богу. Поэтому мне, как православному христианину, хотелось выразить свои глубокие чувства к Всевышнему, издав древние грузинские церковные песнопения. Это происходило в период, когда в стране господствовал атеизм, когда многое решал худсовет и грозный Главлит, осуществлявший цензуру печатных произведений. Я побеседовал с членами худсовета Сулханом Насидзе и Мананой Ахметели, помню, она сказала: «Сулхан, раз Джумбер говорит, что он добьется издания этой пластинки, значит исполнит свое слово, видно, он что-то задумал». Договорились с руководителем хора Сионского кафедрального собора Нодаром Кикнадзе и втайне от всех сделали запись песнопений. Своим замыслом я поделился с Католикосом-Патриархом Илией II, взял у него благословение и поехал в Москву, никому ничего не сказав, и не поставив в известность местный Главлит. С генеральным директором «Мелодии» Валерием Сухорадо мы давно дружили, это был человек старшего поколения, многое сделавший для развития музыкального искусства в стране. Объяснил ему свое намерение, он ответил: «Ты что, хочешь чтобы нас обоих сняли?!» Я сказал:  «Валерий Васильевич – надо сделать!», и вернулся домой. Через двадцать дней он мне звонит: «Надо бы тебе приехать». Оказывается, он встретился с влиятельным человеком из правительства и уладил это дело. Пластинку с записью песнопений я преподнес Католикосу-Патриарху Илие II, спустя некоторое время он подарил мне Библию со своей дарственной надписью.

Ресторан – дело тонкое

– С «Мелодией» связано начало моего собственного бизнеса. Вместе с Сухорадо мы были во Франции, на крупнейшей в Европе музыкальной ярмарке «MIDEM», объединяющей тысячи музыкантов, продюсеров, менеджеров, агентов музыкальных компаний, бизнесменов и журналистов. Перестройка только началась, и на Западе возник большой интерес ко всему советскому. Там мы познакомились с бизнесменом Стэнли Корнелиусом из Нэшвилла, в семье которого меня познакомили с руководителем крупнейшей американской телекоммуникационной компании «Metro Media Incorporation» Диком Шервином. В 1989 году он вместе с вице-президентом компании Диком Бернштейном приехал в Тбилиси, мы начали сотрудничать и осуществили первый проект – «Аиети TV», затем последовала «Фортуна», после этого «Магти», можно сказать, что я – один из пионеров телекоммуникационного бизнеса в Грузии. По делам, связанным с «Metro Media Incorporation», мне часто приходилось бывать в Нью-Йорке. Во время одного из таких визитов, Дик Шервин предложил мне поужинать вечером в русском ресторане «Самовар», который располагается в Манхэттене. Ресторан принадлежал звезде балетного искусства Михаилу Барышникову, поужинав там, я заинтересовался данным бизнесом. Это происходило в 90-е годы, как раз в тот период, когда известные американские киноактеры Сталлоне и де Ниро открыли свои рестораны. Я вспомнил свое творческое прошлое, и решил взять с них пример. В развитии моего бизнеса очень помог Тенгиз Чигвинадзе, член американской академии «Food and Wine», я перенял его опыт управления рестораном. У него был инновационный подход к кулинарии, новация хороша тогда, когда она совершенствует старое блюдо, давая ему новую жизнь, а не так, как это делают сегодня – для меня неприемлемо, когда на сыр эдам кладут гоми, или же гоми бросают во фритюрницу. В ресторане все должно быть на уровне, атмосфера заведения формируется из хорошего интерьера, экстерьера, кондиционирования – вентиляции, обслуживания и качественной, вкусной еды. Наш первый проект осуществился на проспекте Руставели: под названием «Марко Поло» открылся ресторан, таверна и бар. Эскиз для росписи таверны сделал мой друг, выдающийся сценограф Мураз Мурванидзе, он связал меня с известными сценографами Мирианом Швелидзе, главным художником театра Руставели, и Ушанги Имерлишвили. Благодаря плодотворному сотрудничеству этих трех мастеров, интерьер таверны получился изумительно красивым. На первом этапе пришлось преодолеть много сложностей, в те годы в обществе существовал стереотип – раз ресторан, значит обязательно обманут. Я решил разрушить сложившееся ложное мнение, и думаю, что мне это удалось, потому что ресторан не испытывал недостатка в посетителях. После «Марко Поло» мы открыли «Фаэтон», несколькими годами позднее появились «Золотая кружка» и «Тбилисский Мухамбази», которые пользуются большой популярностью среди представителей творческой интеллигенции Грузии, их также часто посещают знаменитые гости из-за рубежа. Несмотря на то, что я давно завершил карьеру танцора, считаю, что не оставил искусство, ведь ресторанный бизнес –  тоже своего рода творчество.


Кетеван МГЕБРИШВИЛИ

 
МОЖНО ЛИ ОСТАНОВИТЬ ВРЕМЯ?

https://i.imgur.com/Jvetj7L.jpg

«Только поверхностные люди не судят по внешности», – говорил Оскар Уйальд. Не хочется прослыть поверхностным человеком, да и потом – любое знакомство, действительно, начинается именно с внешнего впечатления. Общение с переводчиком, поэтом, музыкантом, автором книги переводов и стихотворений «Остановившееся время» Иринэ Гочашвили – тот нечастый случай, когда очарование первой встречи впоследствии не ослабевает, а только лишь усиливается, и ты проникаешься все большей симпатией к прелестному артистизму, эрудированности, глубине и четкости суждений, мягкому юмору этого человека. У Иринэ удивительная родословная, а в ее судьбе много как счастливого, так и трагического. Поговорить было о чем – и мы поговорили. А начали, конечно, с темы Цхинвали – самой любимой и самой болезненной для нашей собеседницы.

– Мое детство прошло в Цхинвали. Это был замечательный маленький многонациональный город. Цхинвальцев связывали совершенно особые отношения – закрывать двери в домах было не принято, все были соседями, родственниками или друзьями, все друг друга прекрасно знали. Каждый уголок города моего детства для меня незабываем. Вместе с Цхинвали я потеряла свое огромное счастье. На родине – в Грузии – я потеряла мою малую родину – Цхинвали… Я с огромным удовольствием вернулась бы в родной город. Мечтаю об этом.

– У вас интересная родословная.
– Именно так, мне очень повезло. Во мне течет осетинская, грузинская и русская кровь. Моя бабушка по материнской линии Кристина Тедиашвили была заслуженным врачом Грузии, главным педиатром тогдашней Юго-Осетинской автономной области. В 50-е годы, когда в республике появилась холера, в инфекционной больнице не хватало коек. Бабушка поставила восемь коек в самой большой комнате собственной квартиры и разместила там заболевших детей... Она служила своему делу до самого конца, и ее домашний адрес – улица Гогебашвили, дом 5 – знал весь город. Помню, она всегда была готова к вызову, и в любое время дня и ночи, в любую погоду отправлялась к пациенту. Зачастую – пешком. Грузинка, она прекрасно знала осетинский язык. Кстати, она была еще и замечательной пианисткой.
Бабушка очень хотела, чтобы я стала врачом, но по ее стопам пошла моя тетя, мамина сестра Ия Давитая. Она главный неонатолог Тбилиси, заслуженный врач Грузии, доктор медицины, президент профессиональной Ассоциации перинатологов и неонатологов Грузии, вице-президент Ассоциации женщин-врачей Грузии.
Дедушка, Владимир Хетагуров – выдающийся танцовщик, хореограф, педагог, заслуженный артист Грузии. Он во многом стал первопроходцем: был одним из первых постановщиков и исполнителей осетинских танцев на профессиональной сцене, одним из основателей Юго-Осетинского театра, одним из основателей ансамбля Сухишвили-Рамишвили. Вместе с Илико Сухишвили участвовал в гастролях кавказских хореографов и танцовщиков в Лондоне, и Илико потом рассказывал, что «Володя с ума сводил англичан, и не зря английская королева-мать вручила ему золотую медаль».
Дом бабушки и дедушки был культурным центром Цхинвали. Сколько замечательных людей приходили к ним в гости! Здесь беседовали о музыке, литературе, театре. На балконе нашего дома композитор Виктор Долидзе написал увертюру к своей опере «Кето и Котэ».

– Ваши родители – не менее знаменитые люди.
– Говорить о родителях как-то неловко. Естественно, для каждого человека его папа и мама – особенные, самые красивые и талантливые. Но я дам себе право рассказать о моих родителях с гордостью.
Моя мама, Мзия Хетагури – поэт, переводчик, драматург, актриса. Между прочим, ей было всего 12 лет, когда Иосиф Гришашвили сказал: «Эта девочка – поэт». Мама была актрисой Цхинвальского театра, но все время писала. Благодаря ей я попала в писательскую среду. Она уникальный, очень сложный, многогранный человек. Таких людей непросто понять, принять. Их надо любить и прощать. У нее безупречный вкус. Она прекрасный редактор, и многих поставила на литературную стезю.
Папа, Джемал Гочашвили – народный артист Грузии. Был ведущим актером Цхинвальского театра имени Коста Хетагурова. Когда Сократа в исполнении папы увидели приехавшие в Цхинвали представители театра Марджанишвили, сразу же пригласили его в свой театр. Папа отказался. Он был невероятным патриотом своего театра и остался служить там до конца. Вы, наверное, знаете, что вот уже почти 30 лет театр находится в изгнании – в 1991 году, в разгар грузино-осетинского конфликта, Цхинвальский театр вынужденно переместился в Тбилиси. Сегодня он носит имя Иванэ Мачабели.
Папа и мама учились в первой школе Цхинвали и вместе участвовали в драматическом кружке, основанном директором школы – знаменитым педагогом и общественным деятелем Вахтангом Касрадзе. Кстати, более двадцати членов этого драматического кружка стали профессиональными актерами.
Я закулисный ребенок, и театр для меня – святое место. Больше всего в театре я любила и люблю не премьеры, а репетиции, читку за столом. Забегая вперед, скажу, что мне довелось служить ассистентом режиссера в Цхинвальском театре. Я работала с Лери Паксашвили, Гогой Габелая, Торнике Марджанишвили… Этот театр по-прежнему в моем сердце. Он держит высокую планку в искусстве, успешно гастролирует, участвует в фестивалях и один раз в месяц играет в Малом зале Театра Руставели.
До четвертого класса я училась в Цхинвали, а потом успешно сдала экзамены и поступила в музыкальную десятилетку для одаренных детей имени Палиашвили при Тбилисской консерватории, где занималась по классу скрипки профессора Серго Шанидзе. У меня была прекрасная скрипка – Гварнери, бабушка приобрела ее по счастливому случаю.

– И кем же вы собирались стать? Врачом, актрисой, скрипачкой?
– Игра на скрипке доставляла мне огромное наслаждение. Но я мечтала стать актрисой. И чуть было не попала в кино – на главную роль. В самом начале 1980-х меня, школьницу, пригласили на пробы в картину «Серафита». Я отнеслась к этому очень серьезно. Видимо, занятия скрипкой, которые требуют необыкновенной усидчивости, и участие в концертах, где со сцены громко произносят твое имя, а потом ты выходишь и играешь у всех на виду, выработали во мне огромную ответственность. Я отправилась к маме, и она дала мне книгу, в которой был опубликован небольшой рассказ о Серафите. Я узнала, что в 1940 году в Армази обнаружили ее могилу с эпитафией – знаменитую армазскую билингву: «Я, Серафита, дочь Зеваха, горе тебе, которая была молодая, и столь хорошая и красивая была, что никто не был ей подобен по красоте, и умерла 21 году (жизни)». Я очень вжилась в ее судьбу и была совершенно уверена, что меня утвердят. Но – раздался телефонный звонок, и мне сообщили, что на роль взяли другую девушку. Я так расстроилась, что у меня подскочила температура – до сорока. Теперь я очень хорошо понимаю переживания актеров, которые не получили желанной роли! Прошло время, фильм вышел на экран, и мы с подругой пошли на просмотр в Дом кино. Я добрый человек, но, должна признаться, позлорадствовала – картина не получилась... А потом произошло вот что. Мама лежала в больнице, и я пришла ее навестить. Сижу в палате, и вдруг в коридоре раздается какой-то шум. Смотрю – камеры, осветительные приборы! Оказалось – снимают кино. Я не обратила на это никакого внимания, потому что твердо решила, что кино меня больше не интересует. Вдруг в палату заглядывает женщина, видит маму и восклицает: «Ой, Мзия! Что ты здесь делаешь?» – «Что я могу делать в больнице? Болею. А ты?» – «У меня съемки. Вот подбираю медсестру для сцены, но никто не подходит… А это кто?» – «Иринэ, моя дочь» – «Отлично! Ну-ка, пойдем со мной!».  Это была кинорежиссер Лиана Элиава, которая снимала картину «Начало пути». Перед камерой я почувствовала себя, как рыба в воде. И мне было очень интересно. Тем более такие звезды стояли рядом – Марика Джанашия, Мака Махарадзе, Тенгиз Арчвадзе, Берта Хапава… Я никому не сказала, что снялась в кино. Да и о чем было рассказывать – это же не главная роль. И что вы думаете? Картину привезли в Цхинвали, и папа со своими друзьями пошел ее смотреть. Увидел меня на экране, и так разволновался, что ему стало плохо. Он вызвал меня к себе на разговор. «Ну, и что ты собираешься делать?» – «Хочу поступать в театральный». И тут папа задал мне вопрос, который, думаю, каждый родитель должен задать ребенку, который собрался стать артистом: «Ты уверена, что будешь лучшей?» Я задумалась... «Все ясно! – заключил папа. – Если бы ты была уверена в себе, ты бы не задумалась. А без уверенности в этой профессии делать нечего. Ты любишь театр, знаешь его, чувствуешь. Пусть так и остается. Продолжай заниматься музыкой».

– Но вы не пошли по музыкальной линии, а поступили в Литературный институт имени Горького в Москве. Почему?
– В Цхинвали любой ребенок сразу же становился полиглотом, все говорили на трех языках – осетинском, грузинском и русском. Это было обычное дело. Мне русский язык давался особенно легко. И наступил тот счастливый день, когда в Тбилиси в очередной раз приехала Анаида Николаевна Беставашвили. Мы были знакомы – она знала меня как талантливую девочку, приходила на мои концерты. Она искала молодых людей, которых можно было бы обучать переводческому делу, беседовала со мной о литературе, задавала разные вопросы, и я даже спросила у мамы, не экзаменует ли она меня? Эти беседы действительно оказались своего рода экзаменом, после которого Анаида Николаевна и дала мне совет – поступать в Литературный институт.

– После стольких лет упорных занятий вы отказались от скрипки?
– Музыкант, как и актер, зависимая профессия. Надо было сделать выбор. Москва, простор, Анаида Николаевна… Конечно, Литинститут победил!

– Вступительные экзамены сдали легко?
– Французский, русский, русская литература меня не пугали. А вот история – на русском языке… Но я готовилась целый месяц, прошла весь предмет по-русски, сдала и поступила! И началась моя московская жизнь – замечательная, очень интересная! Знаете, если бы я не поехала в Москву, то никогда бы не познакомилась со многими кавказцами – адыгейцы, абхазы, чеченцы, ингуши, дагестанцы, а еще – студенты из Болгарии, Коста-Рики, Финляндии и даже из Эфиопии! А вот грузин в Литинституте тогда училось мало.

– Кто, например?
– Дима Мониава – он был младше на два курса. Замечательный поэт, прекрасный человек, умница!

– Кого из педагогов вспоминаете с благодарностью?
– В первую очередь и всегда – Анаиду Беставашвили. Она не только профессионал высочайшего класса, но и необыкновенный человек. Мы называли ее «мама Ида», она была нашим учителем, покровителем и защитником, оазисом тепла в холодной Москве.
Как не вспомнить выдающегося поэта и переводчика Льва Озерова? А Владимира Смирнова, который читал нам курс русской литературы? А Мариэтту Чудакову – легендарного булгаковеда? У нас был предмет, который назывался «текущая советская литература». Нам пришлось штудировать даже «Цемент» Гладкова – а это, я вам скажу, посложнее «Капитала»! А потом к нам пришла Мариэтта Омаровна, и мы, как заговорщики, слушали ее лекции на совершенно другие темы, не имеющие отношения к советской литературе. Мы изучали Булгакова, Набокова, занимались настоящей литературой, творчеством.

– Расскажите о ваших московских впечатлениях.
– О, это театры, выставки, музеи, кино! Я побывала везде – Большой театр, Малый театр, Ленком, театр Пушкина, театр Маяковского, театр «Ромэн», консерватория… И вот парадокс – триумф Сухумского театра я наблюдала не в Грузии, а в Москве, на сцене театра имени Пушкина. Вы представить себе не можете, какой это был успех! Они почти затмили театр Руставели, который в то же время играл в Малом театре. Вся Москва говорила о Сухумском театре. Главным режиссером тогда был Гоги Кавтарадзе. Его спектакль «Венецианский купец» стал для меня открытием, потрясением. Он совершенно отличается от постановки Стуруа. Вы сами знаете, Стуруа любит намеки, неоднозначность. А Кавтарадзе ставил ясно, четко, понятно.
Я никогда не забуду закрытый показ фильма «Покаяние» в ЦДЛ. Мама отдала мне свою членскую книжку Союза писателей СССР, благодаря чему я и попала на показ. Закадровый текст – вживую – читал Михаил Квливидзе. Вообще, у него был бархатный приятный голос, но он настолько сопереживал происходящему на экране, что голос дрожал и срывался. Фильм шел около трех часов. У меня было место, но я его уступила пожилой русской женщине, которая, как потом выяснилось, сама пережила все то, о чем шла речь в фильме. Я простояла на ногах все три часа. И даже не почувствовала усталости – настолько велик был шок. Когда показ закончился, минут пять в зале стояла полная тишина. А потом разразились невероятные овации.
Еще одно потрясение моей московской жизни – знакомство с Фазилем Искандером и Андреем Битовым, которое состоялось, конечно, благодаря Анаиде Николаевне. Фазиль Их беседы я слушала с упоением. Где бы еще мне довелось послушать подобные «лекции»? А вскоре я начала переводить Битова. Работалось с ним очень легко! Он даже шел на компромиссы – разрешал разбивать одно предложение на несколько, чтобы грузинский читатель не потерял авторскую мысль. У Битова длинные, бесконечные предложения – по-русски это звучит прекрасно, но грузинский язык подобное не всегда выносит.

– Работа переводчика – дело неблагодарное…
– Да, мы тянем очень тяжелую лямку, и наш труд не ценится по достоинству. Поэтому Пушкин называл переводчиков «почтовыми лошадьми просвещения». Не знаю, каждый ли грузин прочитал «Витязя в тигровой шкуре» целиком. А мы изучили не только оригинал, но и все пять полных переводов на русский язык – Бальмонта, Петренко, Нуцубидзе, Цагарели и Заболоцкого. Николай Заболоцкий – великий переводчик великого Шота Руставели. Вы читаете первые строки, и вы уже там – в руставелевском мире…

– Во время вашего студенчества грянуло 9 апреля…
– Да… 6 апреля я успешно защитила диплом на тему «Русские поэты о Грузии». Мы с Анаидой Николаевной строили планы, предполагали, что я поступлю в аспирантуру, продолжу научную работу… Ничего этого не случилось. 9 апреля произошло то, что произошло. Жестокая ирония судьбы. Очень многие в России не верили в происшедшее – не может быть, чтобы этот солнечный народ избивали лопатками! Не верили! Даже писатели не верили! Помню, наш лектор по истории, которая очень хорошо ко мне относилась, сказала: «Только не надо говорить, что вас русские били!» А я ответила: «История покажет, кто кого бил». Знаете, такой ответ в то время был своего рода геройством.
В те дни я сдавала экзамен по научному коммунизму. И наш грозный лектор Мальков, которого мы боялись, как огня, не задал мне ни одного вопроса – сразу поставил оценку.
Мне пришлось вернуться в Тбилиси – все рухнуло, перемешалось, отношения с Россией разладились… Моя книга «Остановившееся время» должна была выйти в издательстве «Мерани» в 1989 году под другим названием. Но она увидела свет лишь 25 лет спустя. Ее редактором стала Марина Тектуманидзе, которой я очень благодарна.
А в 1991 году погиб мой муж Лаша Церетели. Он был военным, гвардии майором, служил в Национальной гвардии. Помню наш последний разговор и его слова: «Я в грузин стрелять не буду»… Дочке было тогда год и восемь месяцев. Она не помнит своего отца… В моей жизни наступила пауза, и я на долгие годы просто выпала из жизни – закрылась в себе, не появлялась в обществе, занималась ребенком. А когда «вернулась» – это был уже совсем другой мир. Нужное время и нужное место, где мне надо было оказаться, я пропустила. Все было занято. И название моей книги – «Остановившееся время» – не случайно. Я сама остановила для себя время.

– Что вас больше всего огорчает в этом, как вы говорите, «совсем другом мире»?
– Для меня абсолютно неприемлемо, когда творческие люди уходят в политику. Не приемлю, когда такими прославленными учебными заведениями, как Консерватория, Академия художеств или Театральный институт руководят люди, назначенные по партийным спискам. Должность становится для них трамплином в политику. Мы видим  много таких примеров. И у меня есть огромное желание, возможно, утопическое, чтобы министр культуры, министр образования, министр здравоохранения или ректор вуза не были зависимы от партийных списков. Необходимо, чтобы эти должности занимали профессионалы, пришедшие из соответствующей сферы, с серьезным опытом работы именно в этой сфере, которые могли бы одинаково внимательно беседовать как с представителями позиции, так и оппозиции,  выслушивать и учитывать предложения и рекомендации каждой из сторон. В противном случае власти сами станут апологетами того, с чем пытаются бороться. Таково мое пожелание как избирателя.

– Из чего складывается ваша сегодняшняя жизнь?
– Воспитываю внучку. Помогаю маме в ее литературной деятельности. Общаюсь с аудиторией: меня приглашают на телевидение, радио. Публикуюсь. Выступаю. Но мне бы хотелось, чтобы моя практика, мой опыт нашли определенное рабочее применение в литературном процессе. Мне очень этого не достает. Когда-то я остановила свое время, и поезд ушел без меня…

– Но этот поезд был в огне, как поет Борис Гребенщиков. Может быть, вы поступили правильно.
– Может быть… Сейчас я занимаюсь и редакторской деятельностью. Эка Бакрадзе, очень хороший поэт из Хашури, переводит на грузинский язык стихотворения Анны Ахматовой. Я помогаю ей как редактор и, кроме того, перевожу на грузинский язык воспоминания современников об Ахматовой. А еще на моем письменном столе лежат «Блоха» и «Леди Макбет» Лескова и «Натали» Бунина – намереваюсь их перевести. Помню, этот бунинский рассказ еще в юности зацепил меня фразой: «Вот они сейчас войдут во всей своей утренней свежести, увидят меня, мою грузинскую красоту…».


Нина Шадури

 
ВАСИЛИЙ КАДЕНЕЦ: «ДУМАЮ, МНОГОЕ СДЕЛАЛ В СВОЕЙ ЖИЗНИ»

https://i.imgur.com/kEhr4q0.jpg

Сегодня в гостях у «Русского клуба» Верховный атаман «Союза казаков Грузии», бывший высокопоставленный партийный, комсомольский работник и один из руководителей таможенной системы в Грузии Василий Каденец. Доктор экономических наук, кавалер орденов Трудового Красного знамени, Дружбы народов, Горгасали III-й степени. Награжден медалями. Действительный член Международной академии информатизации и академии «Фазиси».
Самое горькое для него – воспоминание о том, что «людям, строившим коммунизм и посвятившим свои лучшие годы этой нелегкой работе, тяжело было смотреть, как в одночасье рухнуло все вокруг, идеи оказались никому не нужными, и вокруг все стало разваливаться».
Разговор естественно, начался, с рассказа о детстве:
– Я родился 3-го января 1948 года в селе Мерхеули Гульрипшского района Абхазии. Оно известно тем, что там родился  Лаврентий Павлович Берия, с которым, кстати, мы являемся еще и дальними родственниками. Мое появление на свет стало праздником в семье, и после рассказов старшего брата Юры я потом написал: «Это Юра – братик мой/ Звал гостей зайти домой/ В домик ветхий вроде пацхи,/ Где родился я зимой./ Веселились всю неделю,/ Пили красное вино»…

– Детство в большой семье было трудным?
– Да, нелегким: отец работал бухгалтером, мать занималась хозяйством, тремя сыновьями и работала в колхозе. Мы, как могли, помогали ей, семья была дружная. Дедушка оставил нам домик в селе Маджарка недалеко от Сухуми, и мы переехали туда. Семь классов я окончил в Келасури, затем перевелся в школу в Сухуми. Оценками я не блистал, в комсомол не вступил, и перед самим выпуском мы с одноклассниками прогуляли уроки – отправились на море. Классная руководительница хотела наказать весь класс, но нас спасло то, что я от мамы – ее фамилия Беселия – хорошо знал мегрельский язык. Я по-мегрельски попросил учительницу простить нас, и она простила. Но на выпускной вечер пойти не смог – не было ни соответствующей одежды, ни денег.

– Учебу вы продолжили в Грузинском институте субтропического хозяйства на заочном отделении агрономического факультета, там же работали. Потом – армия, Минсельхоз Абхазской АССР. Казалось бы, обыкновенный путь специалиста, если…
– …Если бы мне не предложили работу в партийных органах, сначала – инструктором Абхазского обкома, затем – секретарем Сухумского райкома. Работа была интересной, приходилось много ездить: я курировал  сельское хозяйство и промышленность. Должность не соответствовала моему возрасту, я был молод, а ответственность – большая. И однажды меня пригласили в обком комсомола Абхазии, пришлось возвращаться в Сухуми из села и беседовать с секретарями и завотделом ЦК комсомола Грузии. Начали спрашивать о комсомоле, потом предложили переехать в Тбилиси, сказали, что предлагают выдвинуть меня секретарем ЦК ЛКСМ Грузии. В тот период вторыми секретарями ЦК комсомола во всех советских республиках были русские, как оказалось, за исключением Грузии. Этот вопрос был затронут на высшем уровне, была предложена кандидатура из Курска, но Эдуард Шеварднадзе отказался, заявив, что в Грузии есть «свои» русские. Так я попал в команду Жиули Шартава. Мне поручили работать с сельской молодежью. Эта была очень интересная, многоплановая работа. Нам, комсомольцам того времени, очень повезло: во главе нашей организации стоял Шартава – патриот своего дела. В своих выступлениях он призывал молодежь равняться на старшее поколение, приумножать свои знания, опыт.
Несмотря на то, что у меня уже был опыт партийной работы, комсомол под руководством Жиули Шартава дал мне очень многое: я хорошо изучил все регионы Грузии. Кроме того, мы строили образцово-показательный комсомольский городок имени Бориса Дзнеладзе. Это было детище Шартава, а мы, работая в его команде, стремились отдать все силы и опыт этой грандиозной стройке – две гостиницы, 15 коттеджей, водохранилище, выставочные залы для молодых художников и скульпторов, летний кинотеатр, лесхоз и многое другое.

– Наверно, у вас есть что вспомнить с улыбкой...
– Мне было поручено организовать посадку деревьев – ожидали высоких гостей из Москвы, которых сопровождал Шеварднадзе, каждый из них должен был посадить свое дерево на небольшой аллее. К первой ели подошел Шеварднадзе, а я недосмотрел, и она оказалась хилая, веток немного, и те – только с одной стороны. Эдуард Амвросиевич посадил ее и сказал мне со значением: «Ты ведь агроном…». Затем гости пошли к трибуне, откуда выступали на митинге. На обратном пути Шеварднадзе внимательно посмотрел на посаженное им деревце и, увидев, что его заменили, улыбнулся.
Хочу вспомнить еще один случай. Мы ехали в Махарадзе на слет чаеводов. На дороге, «голосуя», стоял мальчик. Шартава попросил водителя остановиться и пригласить мальчика в машину, стал расспрашивать: «Как учишься? – Ничего, средне. – В каком классе? – В восьмом. – Ты комсомолец? – Нет. – А почему не вступил в комсомол? – А что мне там делать? Там все бездельники!». Для нас это было шоковое заявление, и началась тотальная проверка работы комсомола по всей республике.
А однажды я вручал переходящее Красное знамя комсомольской организации города Цхакая (ныне Сенаки), выступления были на русском языке. Вечером за традиционным столом тамадой был отец Жиули Шартава, батони Калистрате. Когда он поднял тост за меня, я в ответ сказал слово на мегрельском языке. Окружающие были восхищены, и кто-то даже сказал: «Если знаешь мегрельский, чего мучал нас говорить на ломаном русском…».
Запомнилось и то, как по инициативе Шартава на административной границе Абхазии и Самегрело был заложен парк Дружбы. Первое дерево посадил я. Здесь проводились праздники, грандиозные мероприятия, которые навсегда останутся в памяти днями единения, дружбы и братства всех народов, проживающих в Грузии.
В период моей работы в комсомоле я был представлен к ордену «Знак почета». Но когда Шеварднадзе просматривал список претендентов, то зачеркнул «Знак почета» напротив моей фамилии и написал «Дружба народов» – это ему, мол, больше подходит, он это заслужил. Я безмерно благодарен Эдуарду Амвросиевичу и за награду, и за мой карьерный рост. В 1980 году я был избран первым секретарем Сухумского районного комитета Компартии Грузии, где проработал до 1991 г. Я был самым молодым секретарем партии, мне был 31 год, конечно, многие были недовольны: «Прислали к нам мальчишку…». Эта работа стала для меня в то время и школой выживания, и школой самообразования, я учился всему, что было наработано до меня.

– А потом – развал Советского Союза…
– Компартия в одночасье перестала существовать, нас назвали партократами. У власти оказались новые люди, новая структура власти, система управления. В Грузии был сформирован Верховный совет, в котором я отказался принимать участие. Затем – трагические события в Абхазии… Хочу вспомнить один факт. Когда руководителем Абхазии был назначен Жиули Шартава, я работал начальником Сухумской таможни, он жил у меня дома, я был ему самым близким человеком там. И я свидетель того, как Жиули Калистратович максимально старался мирно урегулировать конфликт, встречался с обеими сторонами, с представителями международных организаций. Не получилось…

– Расскажите про вашу деятельность в казачестве.
– Будучи еще в Сухуми, мы создали казачью организацию. В ней я был заместителем атамана Владимира Рыбакина. Российские казаки-наемники принимали участие в военных действиях на стороне абхазов. И по поручению Шеварднадзе я дважды ездил к кубанским и ростовским казакам с просьбой не делать этого. Я  даже привез им верительную грамоту от авторитетного атамана Всекубанского казачьего войска Владимира Громова. Не помогло. Наемники все-таки опорочили имя казаков в сухумских событиях. 
А в 1995 году мы зарегистрировали общественную организацию «Союз казаков Грузии», которую я возглавляю по сей день в ранге Верховного атамана. В казачестве имею звание генерал-лейтенанта. И сейчас принимаю участие в конгрессах, выступаю с осуждением участия казаков в абхазском конфликте. Наша организация входит в «Союз казачьих войск России и зарубежья». Правда, как таковых войск нет – это просто традиционное название.

– Как вы сегодня оцениваете прожитое?
– Десять лет я был депутатом Верховного Совета Абхазии, думаю, много сделал в своей жизни. После 1999 года перестал быть госслужащим, решил заняться бизнесом, но бизнесмена из меня не получилось. Думаю, подвела порядочность, оказалось, что она при этих демократических преобразованиях никому не нужна. И сейчас есть и желание, и энергия, и возможность сделать что-то полезное для государства. Не хочется уйти в мир иной только со старыми заслугами. Я нахожусь по дороге к финишу (мне 72 года) и говорю, что это – единственный финиш, к которому спешить не следует.
В 2005 году я в составе представителей национальных меньшинств был на встрече с президентом США Джорджем Бушем-младшим. И открыл встречу, поблагодарив Соединенные Штаты Америки за помощь Грузии. Помню, Буш сказал, что мы должны дружить с Россией, «это – ваш сосед...».
В прошлом году я в составе небольшой делегации отправился в Москву на встречу, где были представлены четыре национальности (русские, абхазы, грузины, осетины), и мы решили, что нужно возобновить народную дипломатию по примирению сторон. По приезде я проинформировал определенные структуры, но заметил, что особо это никого не заинтересовало. Думаю, должна быть создана отдельная структура по народной дипломатии. Нужно ездить, встречаться, приглашать. Есть у нас Верховный Совет Абхазии, есть Правительство Абхазии – они в первую очередь должны заниматься этими вопросами. Но, учитывая прошлое, абхазская сторона не желает с ними иметь ничего общего, поэтому «и воз поныне там…».

– В начале беседы вы прочитали строчки вашего стиховорения...
– В детстве я увлекался стихами. Моими любимыми поэтами были Пушкин, Лермонтов, Г. Табидзе, Н. Бараташвили. А уже в возрасте я и сам стал писать стихи. На многие мои стихи, посвященные Абхазии и Сухуми, написаны песни. Я их выложил на мою страницу в фейсбуке. Люди слушают и это меня очень радует.


Елена ГАЛАШЕВСКАЯ

 
КОНСТАНТИН ЧЕРНЫШЕВ:«ЖИЗНИ БЕЗ ТЕАТРА НЕ ПРЕДСТАВЛЯЮ»

https://i.imgur.com/rYTHpS3.jpg

В конце прошлого года спектаклем «Шинель» Театр Грибоедова открыл Первый международный фестиваль русских театров зарубежья в Москве. Грибоедовцам выпала честь играть на сцене театра на Малой Бронной. Если кто не знает, любому выступлению за пределами страны предшествуют долгие переговоры директоров театра – обсуждаются условия, гарантии и деловые подробности. Московский директор был тверд, категоричен и требовал условий, максимально удобных для своего театра. «Профессионал!» – с уважением заметил Николай Свентицкий после очередного телефонного разговора с коллегой. Свентицкий не ошибся. Театр на Малой Бронной встретил грибоедовцев так, что у тбилисских гастролеров не возникло ни вопросов, ни пожеланий – все было организовано безупречно, а сам директор, как капитан, все время оставался «на борту». Автору этих строк повезло познакомиться и поговорить с «капитаном» – не только знатоком своего дела, но и очень обаятельным, доброжелательным человеком, которого, к тому же, как выяснилось, связывают с Грузией свои, личные, отношения. И как, скажите на милость, было не попросить об интервью? Итак, наш собеседник – Константин Витальевич Чернышев, директор Московского драматического театра на Малой Бронной, доцент МГУ им. М.В. Ломоносова, преподаватель Школы-студии МХАТ.

– Начнем с начала. Почему в свое время вы решили поступать именно в ГИТИС?
– Выбор института был достаточно случайным. Не могу сказать, что это было мое осознанное решение. Иногда так бывает, что люди совершают какие-то поступки, которые не могут сами себе объяснить. Я не стремился стать ни актером, ни режиссером и поступал на отделение планирования и организации театрального дела на базе театроведческого факультета. Учась в ГИТИСе, я не собирался работать в театре. Но сейчас, по прошествии многих лет, я себе жизни без театра не представляю. Так что многое в жизни происходит независимо от нас.

– Кого из педагогов вспоминаете с особой благодарностью?
– У нас были прекрасные педагоги, и кто-то из них до сих пор продолжает работать. Например, Юрий Матвеевич Орлов, профессор, доктор искусствоведения, основатель кафедры менеджмента сценических искусств, которая раньше называлась кафедрой планирования и организации театрального дела. Нам читали лекции профессор Геннадий Григорьевич Дадамян, доцент Галина Владимировна Лукина, много интересных уникальных людей, которые рассказывали нам, что такое театр.

– Вы начали свой путь в театре Маяковского. Простите за наивный вопрос, но чем драматические театры вообще отличаются друг от друга?
– Похожих театров не существует. Каждый театр уникален. Театр Маяковского, в тот момент, когда я поступил туда на службу, был одним из самых звездных театров в Советском Союзе – Джигарханян, Гундарева, Лазарев, Немоляева, Костолевский, Виторган, Фатюшин, Симонова... Это была коллекция выдающихся артистов, известных всем жителям нашей огромной страны. Театр на Малой Бронной тоже когда-то проходил период звездности… А когда я перешел из театра Маяковского в театр на Малой Бронной, это был фактически театр одного артиста – Льва Дурова. Но до сих пор, когда мы приезжаем на гастроли в регионы, убеждаемся, что театр помнят благодаря его истории, именам Андрея Гончарова, Анатолия Эфроса, Александра Дунаева… В этом театре послужило достаточно много известных режиссеров. Вообще, это всегда был режиссерский театр. Вне зависимости от того, какие актеры здесь служили, на первый план всегда выходили режиссеры.

– То есть зрители ходили не на актеров, а на постановки?
– Да. Например, когда здесь работал Сергей Женовач, театр был не очень звездным. Но зрители ходили. Ходили именно на Женовача. В этом, мне кажется, и состоит особенность театра на Малой Бронной.

– Расскажите о вашей преподавательской деятельности.
– Я много лет преподаю в школе-студии МХАТ. Конечно, на продюсерском факультете. Через год выпускаю курс. Мне нравится общаться с молодыми. Они совершенно другие, не похожие на нас. У них другие взгляды, другое понимание театра. Мы много спорим… Я понимаю, что театр – явление разностороннее. Но есть вещи, которые молодым нравятся, а меня абсолютно не трогают. На мой взгляд, в их восприятии внешняя форма, картинка, превалирует над содержанием. Для них важно не «о чем», а «как». Красивая обертка кажется им более значимой и достойной внимания, чем то, что внутри обертки… Но все-таки атмосфера в школе-студии МХАТ мне очень по душе, хотя я и выпускник ГИТИСа. Школа-студия – небольшая, компактная, и все, кто там учится, кто преподает, постоянно между собой взаимодействуют. Семейная атмосфера. Мне нравятся люди, которые там работают, и все, что там происходит.

– Какое значение для театра имеют традиции? Или театр должен каждый день начинать свою жизнь заново?
– Как я уже сказал, наш театр неотрывно связан с именами выдающихся режиссеров. Начиная с момента основания театра в 1946 году и по сей день в истории театра есть блоки, когда им руководили великие люди. Я могу сказать, что и само здание, где театр работает почти шестьдесят лет, тоже наполнено определенной энергетикой – в 1920 году здесь открылся ГОСЕТ, Государственный еврейский театр, Соломон Михоэлс ставил спектакли и играл, Шагал создавал декорации. Как шутят театральные люди, призрак Михоэлса до сих пор бродит по театру. Традиции, которые закладывали эти люди, до сих пор живы. Я могу сказать, что и сейчас в труппе работают актеры, которые начинали еще с великим Гончаровым в здании на Спартаковской улице. Сохраняется преемственность. Я не думаю, что театр должен все время начинать заново, более того – это не совсем правильно. Летом прошлого года в должность художественного руководителя вступил Константин Богомолов. Несмотря на то, что многие считают его революционером и человеком, который не придерживается никаких традиций, за прошедшие полгода он не уволил ни одного артиста. Наоборот, всем тем, кто в этом театре служит многие годы, он дает возможность работать. Репертуар по-прежнему наполнен спектаклями, которые выпускались до прихода Богомолова. Никаких преобразований типа «давайте все разрушим до основанья, а потом на этих руинах что-то построим» нет.

– Тем не менее, планы на будущее есть?
– Конечно. Определенная ротация и так наблюдается все время. Недавно, к несчастью, скончалась актриса Екатерина Львовна Дурова. Потеря невосполнимая, и из репертуара сразу ушли три спектакля, которые были неразрывно связаны с творчеством этой актрисы. Такие вещи происходят в любом театре. Но это не революция, а эволюция. Константин Богомолов планирует за этот сезон выпустить шесть новых спектаклей. Но репертуар не может увеличиваться до бесконечности. Ясно, что новые названия будут сменять старые, и через два-три года репертуар будет кардинально другим… Богомолов – очень интересный режиссер, хотя к нему плотно приклеен ярлык режиссера, который постоянно занимается провокациями на сцене. Я знаю его давно, еще с тех времен, когда он учился у Гончарова, это был последний курс Андрея Александровича в ГИТИСе. Богомолов – очень разный, очень умный режиссер, и я думаю, что те спектакли, которые сейчас будет делать лично он, спокойно лягут в канву традиций театра на Малой Бронной. Например, комедия «Покровские ворота» Зорина, которую планирует ставить сам Богомолов, когда-то шла здесь, на нашей сцене – Михаил Козаков поставил спектакль, а потом снял фильм. Вот появится этот спектакль, и многие из тех, кто считает, что Богомолов способен только на эпатаж, увидят, что  он очень разноплановый и может делать то, чего от него и не ожидают – в хорошем смысле этого слова. Сейчас он завершает те проекты, которыми был занят до того, как ему поступило предложение возглавить наш театр, и потому насыщает репертуар работами других режиссеров. Мы уже выпустили «Норму» по роману Владимира Сорокина в постановке Максима Диденко, комедию «Женщина-змея» Гоцци в постановке Олега Долина. Ближайшие премьеры – детский спектакль «Лунная масленица», который ставит Филипп Григорьян, и «Тарас Бульба» режиссера Александра Молочникова. В апреле ожидается спектакль самого Богомолова – «Покровские ворота». Парад премьер завершит спектакль «Темные аллеи» по Ивана Бунину, его поставит очень интересный режиссер Владислав Наставшевс. Так что репертуар наполняется хорошими названиями, красивыми историями. Несмотря на то, что «Норма» поначалу вызвала бурю негативных реакций со стороны православной общественности, этот спектакль пользуется постоянным зрительским спросом. Хотя это первый спектакль, выпущенный не на нашей сцене, а во Дворце на Яузе, куда мы переезжаем на два года на время ремонта.

– Есть такие театры, где худруком и директором является одно лицо. Как вам кажется, театром должен руководить один человек?
– На мой взгляд, самая оптимальная структура управления театром, это когда во главе стоят два человека – директор и художественный руководитель. Единственная оговорка – эти люди должны быть соратниками. При этом, на мой взгляд, директор всегда должен быть помощником художественного руководителя и не перетягивать на себя одеяло. Я вырос в театре Маяковского, в то время, когда понятия «художественный руководитель» еще не появилось, и де юре директор всегда был главным. Главный режиссер Гончаров даже не возглавлял художественный совет в театре Маяковского. Но при этом все знали, что театром руководит Гончаров. Театр хорош тогда, когда во главе стоит творческая личность. А директор должен оставаться главной опорой, поддержкой, товарищем и не пытаться стать главнее главного. Меня часто спрашивают, считаю ли я себя продюсером? Всегда отвечаю: нет. Я хороший менеджер. Продюсером является художественный руководитель. Продюсер – этот тот, кто, в первую очередь, генерирует идею и потом будет за нее отвечать – за ее успех или неуспех.

– В одном из интервью вы сказали, что «рецепта успеха для театра не существует».
– Это сложная история. Кого обвинить в том, что на спектакль не проданы билеты? Понятно, что найти виноватого всегда просто. Если спектакль плохо продается, для творческих людей все очевидно – плохо работает администрация. Никто никогда не скажет, что не угадали с темой, с пьесой, с исполнителем главной роли. А если билеты продаются хорошо, значит, это заслуга режиссера и артистов. Но в театре, на самом деле, все настолько переплетено, что найти однозначно виноватого в неуспехе очень сложно. Так же, как и на сто процентов предугадать успех. Иногда кажется, что у спектакля есть все составляющие коммерческого успеха, а в итоге билеты никто не покупает. Почему? Я, прожив 30 лет в театре, не могу однозначно объяснить. А иногда все случается вопреки. Как произошло, например, со спектаклем «Варшавская мелодия». Десять лет назад Сергей Голомазов, тогдашний худрук театра на Малой Бронной, решил поставить эту пьесу, и даже у автора, Леонида Зорина, были сомнения – кто это сегодня будет смотреть? Но прошло десять лет, и на этот спектакль невозможно купить билет. Мы играем его два раза в месяц, 18 раз в год, билеты дорогие, но – абсолютные аншлаги. Хотя пьеса написана 60 лет назад и рассказывает о событиях, которые сегодня для многих непонятны. А спектакль идет и пользуется бешеным спросом. Так что тут все очень непредсказуемо… Конечно, театр должен продвигать свои спектакли, нужна реклама, информация, пиар, общение с аудиторией и так далее. Но все равно – может случиться, а может и не случиться.

– Как вам кажется, зачем вообще человеку надо ходить в театр?
– А зачем человеку учиться? Ходить в школу? Читать? Театр – это не только развлечение, не только зрелище, но и огромный институт просвещения. Просветительскую функцию театра вряд ли что-то может заменить, потому что в театре ты видишь то, что происходит сегодня и сейчас. Каждый спектакль – уникален. Это не кино, снятое один раз и на всю оставшуюся жизнь. Можно ходить на одно и тоже название несколько раз и каждый раз находить для себя что-то новое. Дело в том, что жизнь артистов на сцене очень зависит от того, какой сегодня зритель в зале, удается ли найти с публикой обратную связь. Это живая конструкция. Я знаю совершенно точно, что когда в Германии очень крупная производственная компания рассматривала несколько городов с целью расширения своего производства, то в итоге выбрала город, где был стационарный театр, потому что на Западе считается, что люди, которые имеют возможность смотреть театральные спектакли, более восприимчивы к новому, быстрее осваивают новые профессии, новые технологии. У этих людей более подвижные мозги. Так что театр – это не просто развлечение. В театр ходить надо – хотя бы для общего развития.

– Константин Витальевич, а что вас связывает с Грузией?
– Огромный отрезок жизни. Так сложилось, что мой дедушка работал в Грузинском пароходстве. Они с бабушкой жили в Батуми, на улице Ленина. Дом стоял прямо на выходе на бульвар, к фонтанам. Там такая красота… Мои родители окончили школу в Батуми. Там и познакомились. Каждое лето я проводил в этом городе и знаю Батуми очень хорошо. И очень люблю, хотя давно не был… Так что меня многое связывает с этой прекрасной страной.

– Можем ли надеяться на скорый приезд театра на Малой Бронной в Грузию? А то уже более сорока лет прошло…
– Вы же понимаете, это непросто. Поехать потому, что очень хочется, – не получается. Вывезти театр на Малой Бронной – это значит вывезти декорации, артистов, постановочную часть и так далее… Кто-то должен финансово поддержать такие гастроли. Если бы такая поддержка нашлась, мы бы приехали с большим удовольствием. В Грузии фантастические традиции русского театра, многие по-прежнему прекрасно говорят на русском языке, и переводчики нам не потребуются.


Благодарим за помощь в записи интервью Анну Наводничую


Нина ШАДУРИ

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 16
Суббота, 06. Марта 2021