click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Наша жизнь – это  то, что мы думаем о ней. Марк Аврелий

Из первых уст

ВВЕРХ ПО ЛЕСТНИЦЕ, ВЕДУЩЕЙ ВВЕРХ

https://scontent-sof1-1.xx.fbcdn.net/v/t1.0-9/19437288_311490942643337_1264548831152992681_n.jpg?oh=42cee4e96df1562073165605eadef95d&oe=59E0E18F

«Гордиться славою своих предков, – писал Александр Пушкин, – не только можно, но и должно; не уважать оной есть постыдное малодушие». Да, как ни относись к прошлому, оно с тобой каждую минуту. Его ни вычеркнуть, ни стереть. Счастлив тот, кто оглядывается назад без стыда и смотрит вперед без опаски.
Именно к таким  счастливчикам принадлежит наш сегодняшний собеседник – Теймураз Чихладзе. С ним мы и перелистаем страницы его «семейного альбома». Этой фамилии есть кем гордиться – и в прошлом, и в настоящем.

– Все мы, Чихладзе, родом из Кутаиси, – начал свой рассказ Теймураз Николаевич.  – Жили по соседству и росли все вместе, на маленькой Потийской улице. Мой дед, Михаил Павлович, был знаменитым плотником, большим мастером своего дела. В строительстве деревянных домов равных ему не было. У него было двое сыновей – старший Шалва и Николай, мой отец. Шалву Чихладзе, журналиста и издателя, в 1937 году репрессировали – сослали на 10 лет. Вернулся, и вскоре его снова арестовали. В общей сложности он отсидел 17 лет, на всю жизнь остался  надломленным человеком. И никогда ничего не рассказывал о том, что довелось пережить… А отец уцелел, и сам этому удивлялся. Он окончил классическую гимназию и твердо решил стать юристом. И вот почему. В то время в Кутаиси приехал Луарсаб Николаевич Андроникашвили – великий адвокат и оратор. Мой отец попал на его выступление. И был поражен, восхищен. С этого все и началось – Андроникашвили стал для старшеклассника примером для подражания, образцом профессионализма. Как отец готовился к своему будущему? У него были редкая сила воли и огромная целеустремленность. Он выходил на берег Риони, набирал в рот камешки и под шум реки произносил речи – вырабатывал дикцию и голос. Очень много читал и собрал, кстати, великолепную библиотеку. А потом поехал в Москву, поступил в Ломоносовский университет и окончил его с блеском. На фронт его не призвали – Сталин издал приказ выделить «бронь» для юристов. По окончании университета Николая Чихладзе назначили директором Кутаисской вечерней школы рабочей молодежи. Среди учеников было много хулиганов, почти уголовников. Не случайно директора школ имели право на ношение оружия. Отец, человек жесткий,  не робкого десятка, профессионал, очень скоро установил в школе порядок и дисциплину. Его авторитет был беспрекословным. Спустя семь лет он поступил в адвокатуру, возглавил городскую юридическую консультацию.

– А что же он в адвокаты пошел? С таким хулиганьем имел дело и готов был их защищать?
– Не забывайте – все дело в адвокате Луарсабе Андроникашвили, он так и остался для отца  примером на всю жизнь. Спустя много лет бывшие ученики, встречая его, говорили: «Эх, Николай Михайлович, что же ты не  был с нами еще построже, что ж по голове-то нас не бил?»… Отец стал одним из самых знаменитых и авторитетных адвокатов. На всю губернию было от силы пять по-настоящему сильных, известных юристов. Отец был первым среди лучших. Клиентов у него было очень много, он защищал в Грузии, России, Украине. На его процессы шли, как на спектакль.

– Как в России ходили слушать Плевако, да?
– Именно. А в семье поселилось волнение. У отца, конечно, были не только поклонники, но и завистники. Его прозвали «миллионер».  А ведь он частенько защищал бесплатно или брал мизерный гонорар… Мы жили скромно, в доме не было излишеств. Необходимая еда, одежда и, конечно, библиотека – вот и все наши миллионы.

– Он проиграл хоть одно дело?
– Не помню такого. Вот что мне рассказал мой старший сын Леван. Как-то он с женой гостили у родственников в Сергиевом Посаде Тульской области. Вышли прогуляться. Навстречу идут двое. Оказалось – грузины. Слово за слово, разговорились. «Как фамилия?» – спрашивают. – «Чихладзе». – «Откуда родом?» – «Из Кутаиси». – «О, был в Кутаиси твой однофамилец, Коля Чихладзе, великий адвокат, спас моего брата от смертной казни», – воскликнул один. – «Это мой дед», – ответил Леван. Надо объяснять, что было дальше? Новый знакомый обнял моего сына и прижал к сердцу.

– Какие воспоминания детства приходят на ум?
– У меня было прекрасное детство. Все вспоминается как счастье. Я и мои старшие братья жили в атмосфере любви. Отец с мамой были очень красивой парой. Когда они шли по улице, все прохожие любовались: «Смотрите, Николай и Тамара идут!» У нас была патриархальная семья. Мы все очень уважали отца, он был главой семьи. Без него не садились ни обедать, ни ужинать. Мама поначалу работала, а затем, по просьбе отца, оставила работу и занялась только детьми и домом. Вечерами занимались с гувернанткой Лидией Федоровной, которая жила у нас в доме. Отец наблюдал, как мы штудируем уроки. Лидия Федоровна занималась с нами русским и немецким. Братья овладели немецким языком в совершенстве. Более того, они, еще учась в школе, параллельно заочно окончили Московский институт иностранных языков, был такой вуз на Можайском шоссе. И стали дипломированными специалистами. Старший брат Важа даже уроки немецкого проводил в школе. Я, честно говоря, настолько хорошо этот язык не выучил, да к тому же в мое время, после войны, немецкий стал не популярным. Мы, все трое, были гуманитариями. Но учиться нам пришлось не по призванию – в середине 1950-х Никита Хрущев объявил, что стране юристы не нужны, потому что в СССР нет ни преступников, ни заключенных. Старший брат Важа оставил юридический факультет Ростовского университета и поступил в Одессе на гидротехнический. Средний – Авто – очень хотел стать врачом, но в итоге окончил сельскохозяйственный институт. Я тоже пошел по технической линии, поступил в Грузинский политехнический на строительный факультет. Вместе с братьями жил в Тбилиси, в  съемной квартире на улице Шевченко. А потом перешел в общежитие и пожалел, что не сделал этого раньше – там кипела настоящая студенческая жизнь. Занимался спортом, стал мастером спорта по гимнастике, разъезжал по всему Союзу. И очень хорошо почувствовал оттепель после смерти Сталина.

– А как ваши родители относились к Сталину?
– У отца в кабинете висел портрет Сталина. И вдруг в один прекрасный день он упал, стекло разбилось вдребезги. Я помню, как испугалась мама! Вдруг кто-то зайдет, увидит, подумает – специально разбили. Поскорее заперли все окна и двери, убрали осколки.  Вскоре отец снова повесил портрет на место… Конечно, родители все знали и понимали, но вслух ничего плохого о Сталине не говорили. Разве что иногда у отца прорывалось крепкое словцо в его адрес. Помню, они рассказывали, как тревожно им спалось: как и все, они жили в страхе, что вдруг ночью заскрипит калитка. Это означало бы, что за ними пришли.

– Чем занялись после окончания института?
– Работал в системе мелиорации. И женился на дочери министра водного хозяйства Грузии, члена ЦК партии республики Георгия Кобулия. И хотя у нас с женой родилась дочь Ирина, брак продлился недолго. А вскоре я решил поменять не только личную жизнь, но и сферу деятельности. Мне очень хотелось пойти на партийную работу.

– Вы были советским человеком?
– Советским. Совершенно точно. А каким еще? Мы же жили при одной-единственной идеологии… В то время в Тбилиси появился новый район – Заводской. И меня пригласили на должность инструктора райкома.

– Эта работа вам доставляла удовольствие?
– Очень большое. Что может быть лучше, если работа в радость? Потом я стал парткомом строительного треста. Работал день и ночь. Помню, объяснял жене: если дома будет пожар, мне не звони – приехать не смогу.

– Будучи партийным работником, вы не могли не понимать, что советская идеология – это одно, а реальная жизнь – другое. Партия говорила, что все прекрасно, мы идем к  коммунизму, а нам раздавали талоны на сахар и сливочное масло.
– Вы должны говорить это тем, кто командовал идеологией и пропагандой. А я работал в промышленно-транспортном отделе и курировал исключительно строительные дела. Я занимался делом, которое знал. Мне не приходилось врать. Кстати, впоследствии, уйдя с партийной работы, я занялся опять-таки строительством – возглавил строительство завода по производству пластмассы по методу профессора Алексидзе.

– Что это за метод?
– В 70-80-е годы в районе Поничала действовала огромная свиноферма на 12 тысяч голов. Профессор кафедры биохимии Тбилисского государственного университета Нугзар Алексидзе запатентовал изобретение – производство пластмассы из свиного навоза. Это стало настоящей мировой сенсацией. И дело тут было не только в пластмассе, но и в том, что решалась серьезная задача по утилизации отходов свиноферм. Построили экспериментальный завод «Крцаниси», я стал заместителем директора, а потом и директором дирекции строящихся объектов. И проработал лет десять, пока все не рухнуло. И в 1993 году мы приняли решение о переезде в Москву. К тому времени я уже был давно и счастливо женат, и у нас с женой Мариной росли трое детей.

– Расскажите о своей супруге.
– Увидев Марину, я влюбился с первого взгляда и сразу понял, что это – моя будущая жена. В 1976 году мы поженились, прожили вместе 32 года, и я ни секунды не пожалел о своем выборе. Она была исключительно теплым, общительным, светлым человеком. Мы с ней понимали друг друга с полуслова. Даже не могу припомнить, чтобы ссорились.

– Мне кажется, вам повезло создать счастливую семью.
– Совершенно точно.

– Итак, вы переехали в Москву и…
– Долгое время работал в системе образования. Пережил два дефолта, потерю всех сбережений, заново начинал с нуля…

– А дети?
– Дети учились в грузинской школе. Но дома мы всегда говорили по-русски. Это было осознанно – мы хотели, чтобы они в совершенстве знали оба языка. Когда мы переехали в Москву, старший сын Леван поступил на юридический факультет РУДН, а Ираклий и Тамара продолжили учебу в школе. Естественно, русской. Впоследствии Ираклий окончил юридический факультет, там и работает по профилю. Тамара – выпускница факультета русской филологии Московского гуманитарного института. Она посвятила себя семье. Тамара по призванию – хранительница очага. Она прекрасная мать, жена и хозяйка.

– Сейчас Леван Чихладзе – известный юрист, заведующий кафедрой муниципального права Юридического института РУДН, доктор юридических наук, профессор, автор более 125-ти научных статей и трудов. Как начинался его путь?
– Как ни странно, он неважно учился в школе. А в старших классах сам начал заниматься. И очень серьезно. Во многом свою роль сыграл блестящий пример дяди – Нико Чихладзе, доктора экономических наук, доктора теологии, профессора Государственного университета имени Акакия Церетели, профессора Кутаисского университета, действительного члена Академии экономических наук Грузии. Леван поехал в Кутаиси, в дедовский дом, где сейчас живет Нико, привез книги по специальности из библиотеки моего отца, начал их штудировать, сам писать. И вскоре в тбилисской газете «Бизнес-курьер» в рубрике «Колонка молодого юриста» начали появляться статьи Левана – школьника на тот момент! Он много читал: не только специальную литературу, но и русскую классическую – Пушкина, Лермонтова. «Евгения Онегина» знал наизусть. Я просто поражался – мой сын рос день ото дня. С отличием окончил РУДН, защитил кандидатскую и докторскую диссертации. Кстати, одним из рецензентов его кандидатской стал академик Академии сельского хозяйства Грузии, профессор Паата Когуашвили. Знаете, как Леван сел с первого курса за письменный стол, так и не вставал, можно сказать. И не встает по сей день – очень много работает. Хотя, как шутит Леван, он «защитился в метро» – в том смысле, что никогда не выпускал из рук книг, учебников... У него оказался дар не только ученого, но и педагога. Не случайно кафедра, которой он заведует, получила диплом Российской Академии естествознания «Золотая кафедра России» в Национальной программе «Золотой фонд отечественной науки». Все Чихладзе очень гордятся, что из нашего рода вышли сразу двое выдающихся ученых, докторов наук – Нико и Леван Чихладзе.

– Жаль только, что такая блестящая карьера сложилась в Москве, а не на родине.
– Леван очень хотел работать в Грузии. Более того, в 2003 году написал письма президенту Михаилу Саакашвили и спикеру парламента Нино Бурджанадзе, где предлагал Грузии свои знания, способности и опыт. Письма остались без ответа... И Леван продолжил работать в Москве. Многие из его трудов посвящены вопросам права в Грузии и России. Например, монография «Местное самоуправление и местное управление в Грузии: традиции и опыт»,  статьи «Грузия: нелегкий путь к единству государства», «Грузия и международный опыт территориальной организации государств», «Специфика управления Восточной Грузией», глава в учебнике «Административное право зарубежных стран» «Административное право Грузии» и многие другие. Леван сотрудничает с академическими изданиями Грузии. Совсем недавно его статья на английском языке была опубликована в Бюллетене Национальной Академии наук «Моамбе». А свою самую первую книгу Леван посвятил деду – Николаю Михайловичу Чихладзе… Леван счастливо женат. Супруга Ирина – успешный юрист. В семье растут двое замечательных детей.

– А чем сейчас занимаетесь вы сами?
– После смерти жены я отошел от всех дел.

– Даже странно произнести эти слова – вы пенсионер?
– Заслуженный. Как раньше говорили – всесоюзного значения.

– Вы постоянно живете в Тбилиси?
– Да. Я не вернулся в Москву. Теперь я понимаю тех людей, которые говорят, что не могут  оставить родные могилы…


Нина ШАДУРИ

 
НАУКА СТРАДАЕТ, НО НЕ ПРОПАДЕТ

https://scontent-sof1-1.xx.fbcdn.net/v/t1.0-9/19437772_309898539469244_6313631624888307817_n.jpg?oh=cbb212aaeb285fa998e2cfad8ea52cf8&oe=59E4DD47

Невозможно забыть, как приветствовал филологов-первокурсников Дмитрий Чантуришвили, выдающийся грузинский лингвист: «Вы выбрали самую прекрасную профессию в мире. Нет большего счастья, чем занятия филологией».
Мне выпала удача поговорить с ученым, который относится к своему делу именно так – с радостью и восхищением. В Тбилиси побывал профессор кафедры гуманитарных наук Государственного университета г. Мачерата (Италия), доктор филологии Витторио Томеллери.

– По какому поводу вы приехали в Тбилиси?
– Приехал, потому что соскучился. Не был здесь 12 лет. Впервые я побывал  в Грузии в 2002 году. В то время я получил стипендию фонда DAAD – Германской службы академических обменов. Фонд предлагал стипендии тем, кто намерен заниматься странами Восточной Европы и Советского Союза, а я тогда как раз работал в Германии. Я приехал в Грузию, прошел курсы грузинского языка в Школе картвелологии Тбилисского университета, которой руководит академик Элгуджа Хинтибидзе. Одновременно сидел в библиотеке и искал материалы для своей научной работы.

– Какой темой занимались?
– Изучением категорий глагольного вида в грузинском языке в сопоставлении с русским и осетинским языками. Снова приехал спустя два года, в августе-сентябре 2004 года. Как раз во время трагических событий в Беслане. Мой приезд был связан с изучением осетинского языка, который я учил одновременно с грузинским. Моей мечтой было сопоставить грузинский и осетинский не только в лингвистическом плане, но и в культурном, то есть рассмотреть вопрос взаимоотношений между двумя народами. Я хотел пожить и поработать в Цхинвали, наблюдая за тем, как живут люди. Но… Случилась война. Это большая трагедия для Грузии, для региона, для обоих народов. И для меня лично тоже, потому что я понял, что не смогу осуществить свой научный проект.

– Вы сказали, что соскучились. Это лирическое преувеличение?
– Не совсем. Просто решил, что пора. Я так долго не занимался конкретно грузинским языком, грузинской культурой. Но, хотя физически я здесь не находился, мои контакты с Грузией не прерывались. У меня тесные связи и в научном, и в человеческом отношении. В 2010 году в моем родном городе Мачерата я вместе с коллегой Мананой Топадзе организовал Международную конференцию по кавказским языкам «Current advances in Caucasian studies». К нам приехало много грузинских коллег из ТГУ и Института языкознания. Спустя два года вышел большой том материалов конференции. И вот теперь я оживляю свои контакты. По счастливому совпадению я приехал тогда, когда в Тбилиси проходили крупные научные встречи, в том числе, Международный симпозиум картвелологии, и я встретил много знакомых.

– Мне легко представить, что молодой человек, живя в Грузии, мечтает заниматься культурой Италии. Но затрудняюсь вообразить итальянского студента, который хочет выбрать сферой своих интересов Грузию или Осетию. Что вас на это сподвигло?
– Важным ключом для такого интереса является русский язык, русская литература, откуда можно узнать о культурах, народах, о которых в Италии мало что известно. Советский Союз итальянцы называли Россией. А ведь это неправильно. Другой важный момент: я несколько лет работал в Германии, в Бонне, где тогда был (к сожалению, надо говорить в прошедшем времени) крупный Институт языкознания, которым руководил профессор Шмидт, большой ученый широкого профиля и гуманист.  Картвелолог, он часто приезжал в Грузию. В институте была прекрасная библиотека с большим фондом грузинских грамматик, словарей, вообще – по всем кавказским языкам. Я часто бывал в этом институте, там работали мои друзья, они и привлекли мое внимание к этой сфере.

– И к чему именно у вас возник интерес?
– К грузинскому и осетинскому языкам одновременно.  Это стало, можно сказать, моей второй жизнью, ведь в Италии я преподаю славянскую филологию, славянские языки, русский язык. Я начал изучать грузинский и осетинский исходя из того, что в них есть определенные грамматические аспекты, которые интересно изучать в сопоставлении с русским языком. Я не буду вдаваться в подробности этой сложной научной проблемы. Могу сказать таким образом: в русском, грузинском и осетинском языках очень развита система превербов, которые обозначают совершенность действия. Я написал ряд работ в типологическом плане на итальянском и английском. В России нашлись ученые, заинтересовавшиеся моим подходом к анализу типологических характеристик языков и продолжившие исследования в этом направлении.  Всегда приятно, когда твои труды вдохновляют других. Значит, они интересны. В соавторстве с доктором филологических наук, профессором Натальей Орловской и филологом, кавказоведом Нинель Мелкадзе я написал две статьи. Они опубликованы на итальянском языке в сборниках материалов двух конференций, в которых я лично принимал участие, конечно, представив своих соавторов. Эти работы исследуют деятельность итальянских миссионеров в Западной Грузии в XVII веке, что, как известно, отражено в первых печатных изданиях на грузинском языке, вышедших в 1629 году в Риме при участии посла грузинского царя при дворе Папы Римского Никифора Ирбаха. Это были «Грузинско-итальянский словарь» и «Грузинская азбука с молитвами». Я обработал материал, который частично уже был опубликован Натальей Орловской, и добавил более актуальную библиографию. Готовится к печати наша третья статья, посвященная восприятию стихотворений Джакомо Леопарди в Грузии. К сожалению, Наталья Константиновна скончалась, но она успела прислать мне свой материал, и я надеюсь, что эта статья вскоре будет опубликована.

– Профессор Луиджи Магаротто в беседе с «Русским клубом» заметил, что Леопарди в переводах теряет свое величие. Как, кстати, и Пушкин.
– Это действительно большая проблема. Я столкнулся с ней, когда переводил стихотворения Коста Хетагурова. Конечно, поэзию надо воспринимать в оригинале. Любой перевод обедняет первоисточник. Речь ведь идет не только о содержании, но и о звучании, мелодике, многих других аспектах. Может быть, только настоящий поэт способен достичь в переводе высоты оригинала. Например, Ахматова переводила очень много – и с итальянского, и с осетинского. Это было вынужденное занятие, она этим зарабатывала. Несмотря на то, что она не любила заниматься переводами, выполняла она их великолепно. На основе подстрочников она сумела создать такие поэтические тексты, которые, правда, не в полной мере соответствуют содержанию оригинала, но безупречны с художественной точки зрения. Интересно, что она соблюдала ритм оригинала, количество слогов. Это просто удивительно. И получается, что тексты, которые частично раскритикованы осетинами, потому что там утрачены некоторые смысловые моменты, являются образцами мастерства.
Что касается произведений Хетагурова, то его «Осетинская лира», на мой взгляд, это шедевр. Я думаю, что итальянскому читателю было бы интересно узнать о трагической истории жизни кавказских народов XIX – начала ХХ века. Поэтому я делаю не поэтический, а дословный перевод. Вместе с моим учеником мы перевели почти все осетинские стихотворения Хетагурова. Это будет подстрочник с комментариями. А потом надо будет отыскать поэта, который согласится превратить подстрочник в поэтическое произведение.

– Кто станет читателем вашего труда?
– Думаю, что в виде подстрочника у него большого круга читателей не будет. Это может быть интересно для тех, кто специально занимается осетинской культурой. Таких людей очень мало. Но когда появится поэтический текст, заинтересуются и другие читатели.

– Я процитирую еще одного картвелолога, Бернара Утье. Он сокрушался, что в науку идет очень мало молодежи, что наука приносится в жертву другим интересам. Какое место сегодня занимает  наука в общественной жизни, есть ли у нее будущее?
– Я могу только подтвердить слова коллеги Утье. В последние годы обнаружилась тенденция к уничтожению такого представления об ученом, которое всегда было для меня образцом: писать работы, заниматься наукой и развивать свою область. В университете учится много студентов, но они хотят просто окончить учебное заведение и получить диплом, чтобы потом устроиться на работу. Интереса к науке нет. Научная работа – очень сложное дело. Богатства не приносит. Перспектив мало. И многие считают, что этим заниматься не стоит.

– Как объяснить молодежи, что наука – двигатель прогресса, гарантия завтрашнего дня человека разумного? Какие слова подобрать?
– Хороший вопрос. Недавно одна моя студентка в конце курса по славянской филологии сказала: я заметила, вам нравится то, что вы делаете. Она была удивлена, что я с удовольствием занимаюсь такими сложными вопросами. Предмет ей, наверное, не очень понравился,  а вот мое отношение к работе – привлекло. Я всегда стараюсь показать, что в науке и в любой деятельности надо быть честным и любить свою работу. В других видах деятельности самое главное – результат. В науке – процесс. Процесс обучения, процесс изучения. Результата в принципе нет, есть только развитие. А в современном обществе все сосредоточено на результате. Наука страдает, но она не пропадет. Будут пропадать ученые. Я иногда сравниваю современную ситуацию в капиталистических странах с ситуацией в Советском Союзе, когда большевики решили уничтожить буржуазную науку. Очень похоже. Только средства используются другие. Люди уничтожаются не физически, а морально. Когда человек много лет учится, занимается, а в итоге не получает работу – это катастрофа. Я лично знаю очень хороших ученых, которые решили поменять сферу своей деятельности и бросили науку.

– Быть ученым – призвание или этому можно научить?
– Если говорить на моем примере, то я просто всегда с большим удовольствием изучал языки. В классической гимназии мне очень нравились латинский и греческий. А что касается научной деятельности, то, может быть, все-таки нужен определенный образец, чтобы человек осознал свое призвание. Это как вера. Вера нуждается в помощи, в определенном подтверждении. И наука тоже. Человеку, который занимается наукой, необходима поддержка со стороны. Иначе он превратится в аскета, отшельника.

– А как вас воспитывали? Был ли у вас образец?
– У меня традиционная семья. Мама ухаживала за детьми, вела дом, а отец зарабатывал деньги. Он своим примером показывал, как важна работа. Отец, кстати, до сих пор работает. И отец, и дедушка для меня – это и есть для меня образец того, как серьезно надо заниматься своим делом, любить и уважать его.

– Семья, в вашем понимании, должна быть патриархальной?
– В современном обществе такая семья уже не является хорошим примером. Большинство современных женщин отказывается  от такой модели, и они, возможно, правы. С другой стороны, это была модель, которая хорошо функционировала. В моей семье я, по-моему, очень либерален. А вот моя жена считает, что я патриархален. Она, конечно, заметила, что внутри у меня сохранились именно те представления о семье, которые я усвоил еще ребенком. Мне кажется, что мы с женой спорим потому, что у нас разное понимание того, как надо воспитывать детей. А в моей семье этого не было, потому что отец не занимался нашим воспитанием непосредственно. Когда воспитывают оба, и у них разные мнения, то потом ребенок начинает манипулировать этим – занимает то мамину, то папину сторону.

– А в чем вы расходитесь в вопросах воспитания с супругой?
– Моя жена – немка…

– Союз немки и итальянца?!
– Да, это разные культуры, разное мировосприятие. В Германии дети покидают дом, когда им исполняется 18 лет. Закончив школу, стараются поступить в университет другого города, чтобы уехать. И начинают собственную жизнь. С одной стороны, это неплохо. Человек осознает свои обязанности, чувствует ответственность. С другой стороны, разрыв с родителями – это не очень-то и хорошо. Я, например, довольно долго жил в отчем доме.

– Как вы воспитываете детей?
– Объясню на примере. Я очень увлекаюсь музыкой. Играю на фортепиано Баха, Моцарта, Бетховена, Шопена, джазовые импровизации. Вообще не люблю тишину, и музыка звучит всегда. В результате моя старшая дочь София полюбила джаз и стала джазовым музыкантом. Сначала играла на фортепиано, потом перешла на саксофон. Ей было тогда 14-15 лет. Вообще-то на саксофоне играет мой отец, но мы живем далеко друг от друга и видимся не часто. Выбор дочери – это призвание, о котором мы говорили, и семейные обстоятельства, которые повлияли благотворным образом. Хотя, справедливости ради, надо признать, что младшая дочь Офелия терпеть не может джаз, любит современную музыку, в отличие от меня.

– Требуете ли вы от своих детей успехов в учебе?
– Я преподаватель и отлично понимаю, что если у человека нет желания хорошо учиться, то и смысла нет вести с ним разговоры на эту тему. Я не верю в педагогику. Хороший преподаватель, конечно, помогает, но только при условии, что ученик берет то, что ему дают. Я не пытался заставлять моих дочерей хорошо учиться. Мне было важно, чтобы они сами поняли: это в их интересах. Учиться надо не для родителей, а для себя.

– Одни и те же проблемы у родителей в разных странах!
– Это вообще интересный вопрос. Помню, мой дедушка ворчал – вот когда я учился, все было по-другому, все было хорошо, а сейчас все плохо! А теперь я и сам начал говорить, что раньше все было лучше. Это значит, что я старею. Но дело в том, что у меня действительно есть ощущение, что мы учились лучше. Но ведь такого не может быть – чтобы уровень все время падал. Видимо, просто появляются другие потребности, другие способности. В педагогике это большая проблема. Я работаю с молодыми людьми – до 20-ти лет. Коммуникация действительно сложна, порой кажется, что мы говорим на разных языках. Думаю, что мой образ жизни не является для них интересным – я провожу время, сидя в библиотеке. А они обращаются к интернету, и наша библиотека почти всегда пуста. Я недавно был в Германии. Там в библиотеке сидели студенты, но все – за компьютерами. Перед ними лежали бумаги, тетради, но не книги. Книга уже не является источником знания, если она не оцифрована. Наверное, нам надо искать новую форму передачи знаний следующим поколениям. Книга для этого уже не годится. Сегодня книга – то же самое, чем раньше была рукопись.

– Как сегодня в Италии относятся к серьезному ученому?
– В восприятии общества классический ученый – человек, который отличается от нормального. Это больно. И тут возникает вопрос: какова функция ученого в современном обществе? Он должен влиять на политику, на общественность или просто заниматься своими делами?

– И каков ответ?
– Если ученый занимается своими делами, не касаясь современной жизни, а он имеет на это право, то никто его не будет уважать и воспринимать всерьез, кроме таких же ученых, как он сам. Я могу привести интересный пример, который касается и Грузии. Николай Яковлевич Марр. Он, помимо научных, обладал незаурядными организаторскими талантами, создал много институтов, занимал главные позиции в различных структурах. Это именно то, что лично меня не привлекает. Я человек кабинетный. Но понимаю, что для такого ученого нет места в современном обществе. Это неактуальная фигура. Ученый, который занимается биологией или медициной, может быть полезен благодаря своим научным открытиям. Практическое значение деятельности в филологической области можно найти в преподавании языков. То есть ученый может заниматься лингвистикой, составить учебник, в котором применит свою теорию – получается прикладная лингвистика. А если ты занимаешься средневековьем, гимнографией, литургическими текстами, все гораздо сложнее.

– Можно ли доказать обществу, что, например, обнаруживать и исследовать древние рукописи – это важно?
– Доказать важность науки тем, кто ее не любит, не ценит, невозможно. Мне студенты часто задают вопрос: зачем это надо? Зачем изучать церковнославянский, древнерусский язык? Я пытаюсь объяснить современные явления, исходя из прошлого. Но студенты не хотят слышать такой ответ – получается слишком сложно. И тогда я сам задаю им вопросы – если наука не нужна, то, может, не нужна и политика? Но тогда не нужна и сама жизнь.

– Каким вы видите будущее ваших дочерей?
– Офелия – школьница. София окончила консерваторию в Милане, затем поступила в Институт джазовой музыки в Мюнхене, а сейчас учится во Франции по программе студенческого обмена «Эразмус». В Германии ей не понравилось. Франция больше пришлась по душе. Но вообще она считает, что лучше всего – в Италии. И люди более открыты, и еда вкуснее, и погода лучше.

– И все-таки, каков завтрашний день славистики?
– Я вспомнил один случай. В Вильнюсе, где я принимал участие в международной научной конференции, журналист задал мне очень странный вопрос: какое будущее у церковнославянского языка в современном обществе? Я так растерялся, что даже не помню, что ответил. Зато мои коллеги очень развеселились и немедленно прозвали меня последним носителем церковнославянского языка.


Нина ШАДУРИ-ЗАРДАЛИШВИЛИ

 
КОНТРАСТЫ И ИПОСТАСИ СОФИИ ЛОМДЖАРИЯ

https://fb-s-d-a.akamaihd.net/h-ak-xap1/v/t1.0-9/17523242_269609276831504_1471300612447167858_n.jpg?oh=4f6a9cec9fef050b1d57de3cbca04b81&oe=59937380&__gda__=1498713055_7432d2622373d95ec97b5fc4cb46c90a

Интересно наблюдать за процессом становления молодого актера. Когда с новой ролью открываются его неожиданные возможности, когда каждой своей работой он удивляет и радует. София, Софа Ломджария – именно из таких актеров. При всей внешней хрупкости в ней чувствуется крепкий внутренний стержень и самообладание – качества, необходимые для сцены, для развития в профессии. И София развивается! Несмотря на то, что репетиции, спектакли, гастроли ей приходится совмещать с семейными заботами. Помню, как однажды она вскинула на меня свои ярко-зеленые глаза, наполненные тревожной радостью, и сказала, что ждет ребенка. Для большинства женщин, особенно – актрис, это означает не только счастье материнства, но и вынужденную паузу в любимой работе... А тут – репертуар, роли. В ожидании ребенка Софа продолжала играть Геллу в культовой постановке А. Варсимашвили «Мастер и Маргарита»... Каждый ее выезд на гастроли связан с переживаниями: как там дома, как дети? И постоянно грызущим чувством вины – имеет ли она право отдавать себя творчеству, если хоть в чем-то страдают близкие, лишенные ее внимания? Анализируя ее работы последних лет, можно сказать однозначно: имеет! Актриса София Ломджария – это: нежная беззащитность Вязопурихи – героини спектакля «Холстомер. История лошади» – перед сложностью и злом окружающей реальности; трагический излом судьбы Катерины из «Грозы» Островского; обольстительность роковой красавицы Лауры из пушкинского «Каменного гостя» (в театре Грибоедова – «Дон Гуан»); кроткое обаяние и сила шекспировской Гермионы из «Зимней сказки»; жутковатость Геллы – порождения инфернальных миров из «Мастера и Маргариты»; конфликт чувства и разума Нины из вампиловского «Старшего сына», пытающейся «правильно» выстроить свою жизнь – вопреки сердцу... А рядом с этими персонажами – характерные герои из спектаклей «Маяковский» и «Алые паруса». Все это обязывает Софу развиваться и дальше, а значит – совмещать творчество и семью.

– Совмещать очень трудно, – признается Софа. – Но я с самого начала поставила перед собой задачу, чтобы театр не мешал моему общению с мужем, детьми, родителями. Я часто слышу о том, как людям творчества не хватает времени для семьи. После сложной репетиции, уставшая, я всегда стараюсь себя превозмочь и обязательно почитать детям перед сном книгу, успеть их обласкать, пообщаться. А это иногда очень тяжело чисто физически. И тем не менее мне не хочется что-то недодавать детям по той причине, что занимаюсь своей любимой профессией. Я ее действительно очень люблю... Боялась, что не буду что-то успевать. Тем не менее как только я выхожу из театра, во мне словно одна дверь закрывается и открывается другая: что я должна успеть сделать?.. Правда, дома во время уборки или мытья посуды часто думаю о роли, повторяю текст. И мои дети уже к этому привыкли, понимают меня. Иногда рассказываю своей старшей дочери сюжет будущего спектакля, даже советуюсь с ней, и она рада, что может выразить свое мнение. Поэтому у детей не возникает чувства, что времени для них у меня не хватает.
Перед премьерой бывают длительные репетиции, когда действительно возникают сложные ситуации и я с чем-то не справляюсь. Однажды даже спросила мужа: «Может, мне уйти из театра? Я не успеваю!» Но он не согласился с этим: «Без театра ты с ума сойдешь!»

– Софа, когда ты решила, что станешь актрисой?
– Актеров в моей семье нет, но родители с детства часто водили меня в театры, в Дом актера. Помню, что была на таких знаменитых спектаклях Руставелевского театра, как «Ричард III», «Кавказский меловой круг», «Кваркваре Тутабери»... Правда, была еще совсем маленькой, и мама мне что-то объясняла, рассказывала... Ходили в Театр киноактера, Метехский театр, Театр марионеток – папа очень любил творчество Резо Габриадзе. Один наш дальний родственник работал в Потийском театре – в Поти жили мои бабушка и дедушка. Когда впервые попала за кулисы, в гримерные, то подумала: какие они счастливые!.. Однажды к нам в школу пришли люди из Дома пионеров – я тогда училась в четвертом классе, и стали приглашать нас в театральный кружок. Я сразу решила, что хочу туда ходить. Вообще я была очень несамостоятельной и одна никуда не ходила, и это был единственный случай, когда я одна после школы пошла записываться в театральный кружок... и случайно попала в кукольный. Так что первый мой театральный опыт был связан с куклами – я озвучивала маленького утенка. А уже потом перешла в драматический кружок. Но вскоре в стране наступили сложные времена...
Мама надеялась, что я свяжу свою жизнь с журналистикой. К этому меня и готовили, тем более, что я хорошо писала. А у меня было одно желание – театральный... Как-то папа пришел домой и рассказал, что познакомился с человеком, который работает в театральном – там как раз начались приемные экзамены. Отец выяснил у нового знакомого, что мне нужно будет при поступлении петь, танцевать, читать прозу и стихи. Про басню я ничего не знала, да и прозу наизусть не выучила – не знала, что это необходимо. И, конечно, не попала. Стала пробовать себя в качестве журналиста, но продолжала мечтать о театральном. Знала, что нужно готовиться по-другому, серьезно заниматься. Посещала еще год театральный кружок. Поняла, что такое басня, этюд... и поступила.

– Легко?
– Не сказала бы. От волнения на 3 туре у меня вообще пересохло горло – не могла ни слова вымолвить, через каждые несколько секунд просила разрешения выпить воду, подходила к графину и наливала воду в стакан, так что Гига Лордкипанидзе наконец не выдержал: «Бери уже этот графин и поставь его поближе к себе, чтобы столько не ходить!» Один из экзаменаторов мне сказал: «Вот ты так волнуешься даже перед нами! Разве ты сможешь выйти на сцену? Представляешь, сколько там будет народу?» – «Тогда волноваться не буду!» – «Откуда ты знаешь?» – «Я знаю!». Из-за чрезмерного волнения я толком ничего не прочитала, в итоге получила низкий балл и попала в платную группу.
А на собеседовании почему-то раскрылась больше – видимо, потому что оно имело характер беседы, а не экзамена – я экзамены до сих пор не переношу. Меня спросили о любимых драматургах, волнение куда-то ушло, я разговорилась, стала рассказывать о Чехове, призналась, что очень люблю его пьесы. Говорила об «Иванове» и «Дяде Ване» и в результате произвела на экзаменаторов сильное впечатление. Мумуша Гацерелия и Медея Кучухидзе особенно похвалили меня и выразили сожаление, что я не проявила себя на экзамене так, как во время собеседования, и поэтому не попала в бесплатную группу. Ситуация была очень эмоциональная, и я не сдержалась и заплакала. Я была счастлива!
Мне этот случай запомнился как урок жизни – я часто вспоминала о нем впоследствии: иной раз если не сделать над собой усилие, не превозмочь волнение, можешь в один миг многое испортить в своей судьбе.
Попала я в группу Дато Кобахидзе – он сам меня выбрал во время распределения. На втором курсе у меня возникла проблема с оплатой обучения – в таком случае вообще не допускают до экзаменов. На экзамене я должна была играть большой и довольно сложный отрывок из спектакля «Трамвай «Желание» Т.Уильямса – мне поручили роль Бланш. Дато попросил, чтобы мне дали возможность все-таки сдать экзамен, тем более, что я была занята в разных сценках. В итоге меня очень похвалили за мой отрывок. На обсуждении все возмутились, узнав о моем возможном отчислении из университета за неуплату, и попросили ректора Гигу Лордкипанидзе перевести меня на бесплатное обучение. Гига сказал, что это первый случай в практике вуза, когда студента переводят с платного на бесплатное отделение, и попросил не распространяться на эту тему в университете. А позднее я даже стала получать стипендию. У нас была дружная группа, и если бы меня спросили, какой период жизни мне бы хотелось вернуть, я бы ответила: студенчество. Последние два года нам преподавал Гурам Георгиевич Черкезишвили.

– Ни для кого не секрет, что самое сложное для актера начинается тогда, когда он получает диплом об окончании вуза и отправляется в свободное плавание. Как складывалось у тебя?
– Вопрос по окончании учебы стал ребром. Не представляла, что делать, куда идти? Понимала, что нужно ходить на какие-то кастинги. У Гоги Маргвелашвили была группа режиссеров, и одного из них – Мамуку Церцвадзе – назначили в Зестафонский театр. Он увидел меня в нашем последнем спектакле «Подвал» Ж. Ануя, где я играла Мари Жан, и предложил поехать с ним на три месяца в Зестафони. Сначала мне это показалось диким – я даже не знала, где вообще находится этот город. Но немного подумала и согласилась. Мне сняли дом, последний этаж которого был полностью в моем распоряжении. Актеры-мужчины – а в зестафонском театре были преимущественно артисты-мужчины – встретили меня тепло. Мне казалось, что я смотрю какой-то ретро-фильм. С будущим мужем мы переживали тогда романтический период, так что Зестафони у меня связан и с воспоминаниями о зарождении любви. Мы звонили друг другу, он приезжал ко мне в Зестафони. Я сыграла премьеру и вернулась в Тбилиси, а в Зестафони потом приезжала только на спектакли. Мамука Церцвадзе старался возродить зестафонский театр, который в то время переживал период упадка, а его помещение использовалось как концертный зал. Наш спектакль – он назывался «Продавец дождя» Н. Ричарда Нэша – был и романтичный, и с юмором – очень позитивный, шел с постоянным аншлагом, зрители приходили на него вновь и вновь. В том числе и местные авторитеты, приславшие мне однажды огромный букет. После премьеры было много журналистов, камер, цветов – мне казалось, что я нахожусь где-то в Голливуде. Будущий муж тоже приехал на мою премьеру... На второй день я проснулась знаменитой!

– А при каких обстоятельствах оказалась в Грибоедовском театре?
– Мне сказали, что художественный руководитель театра Грибоедова Авто Варсимашвили ищет актрису, хорошо говорящую по-русски. Я обрадовалась и поехала на встречу к Авто... Он встретил меня дружески, попросил рассказать что-нибудь о себе. И уже на следующий день мне позвонили и сказали, что меня ждет директор театра Николай Свентицкий и что мне нужно писать заявление. Помню, что когда я появилась в театре Грибоедова, первыми, кого я встретила, были Николай Свентицкий, актеры Валерий Харютченко и Люся Мгебришвили. В это время на большой сцене шла репетиция «Чиполлино» – планировались гастроли. А меня должны были ввести в спектакль «Ханума» на роль Соны. По возвращении труппы с гастролей назначили репетицию «Ханумы», на которой я впервые увидела актера и поэта Нико Гомелаури. Он заговорил со мной и предложил актерам еще раз пройти те куски, в которых я была занята. Причем репетировать мне пришлось без декораций. Когда их поставили, было очень сложно не запутаться в мизансценах и выходах. Мой партнер Вахо Николава, игравший Котэ, говорил мне: «Я тебя жду из одной кулисы, а ты вдруг появляешься из другой». Перед премьерой Никуша подарил мне большой букет цветов, что меня поддержало.

– Не удивляюсь, что ты справилась с этой сложной для любого актера задачей – вводом в спектакль. При всей своей эмоциональности ты наверняка умеешь взять себя в руки в трудных обстоятельствах.
– Когда возникают сложные, форс-мажорные, экстренные ситуации, то всегда собираюсь и надеюсь только на себя.

– Был ли у тебя момент отчаяния, когда ты жалела о выбранном пути?
– Никогда. Я только жалела о том, что потеряла много времени. Жалела, что не поступила в первый же год, что не подготовилась как следует. Слава богу, что я попала в Грибоедовский, а то осталась бы не у дел, не знала бы, куда пойти, что делать. Я бы не смогла пробиться. А сегодня мне хочется еще больше работать!

– Тебя готовили как актрису грузинского театра. В Грибоедовском наверняка поначалу возникли проблемы с русским языком?
– Вначале мне было трудно. Я-то думала, что говорю по-русски хорошо. У меня была подружка русская. Да и вокруг было много русских – там, где мы жили. Однажды мама, увидев, что я читаю Достоевского в переводе, сказала: ни в коем случае! Нужно читать только в оригинале. И я стала читать на русском... Но на сцене играть по-русски оказалось совсем не просто. Помню, что в спектакле «Емелино счастье» мне очень хотелось сказать «Вай!», но нужно было произнести «Ой!». И чем больше я переживала, тем становилось хуже.

– Знаю, что ты очень любишь характерные роли...
– В них я себя чувствую, как рыба в воде... В характерных ролях ищешь что-то новое, идешь от своих наблюдений, типажей, встреченных в жизни. Интересно собирать эти впечатления, наблюдения, типажи и создавать образ, который совершенно отличается от тебя самого. Хотя в университете мне сначала не давали работать над характерными образами. А однажды нам пришлось придумывать какие-то образы самим. Я создала какой-то необычный характер и почувствовала, что мне это нравится. Меня похвалили за работу и впоследствии уже давали такие задания – в этюдах, сценках. Не для экзамена, а в рабочем порядке. И я все время выбирала характерные роли. Но в вузе я все-таки больше играла героинь. Хотя моя Мари Жан отнюдь не была голубой героиней, отличалась характером.

– Как ты относишься к образам роковых женщин? Например, к роли Лауры из «Дон Гуана»?
– Лаура... обольстительница! Она живет только этим, привыкла к вниманию мужчин, дерзкая... Да, мне нравятся такие героини, как Лаура. Это типаж роковой женщины. В вузе я тоже играла таких героинь. Но мне нравятся и другие женщины. Великолепно, если тебе выпадает шанс играть разных героинь. И неважно, главная это или неглавная роль. Когда я читаю пьесу, то меня может привлечь персонаж, о котором вовсе не мечтают другие актрисы. Например, в чеховской «Чайке» меня привлекает Маша. Прочитала – и мне сразу захотелось сыграть именно эту роль. Я не думала о других...

– В тебе парадоксальным образом перемешано и победительное, и жертвенное. Это сочетание несочетаемых, противоположных качеств. Соединение двух ипостасей – и жертвы, и человека, который может контролировать любую ситуацию.
– В студенческие годы я сыграла и нежную Мону в «Безымянной звезде», и Мари Жан – вот вам два совершенно разных образа, две ипостаси женского характера! Я была бы счастлива, если бы у меня был такой репертуар...

– Часто ли ты бываешь довольна собой?
– Чаще я бываю недовольна собой, чем довольна. Иногда в общем удовлетворена результатом, но помню моменты, которые, по моим ощущениям, были неудачными или неправдивыми. И сама всегда знаю, что и где делаю не так, больше критикую себя, чем хвалю. Многое зависит от того, как я сыграла тот или иной конкретный спектакль. Например, отчетливо помню последний спектакль «Мастер и Маргарита», который мы сыграли после большой паузы, я даже успела родить дочку. И как будто пауза пошла всем на пользу. Спектакль был очень удачным. Я наблюдала из-за кулис с удовольствием, и сама играла с большим азартом. Мне запоминаются отдельные спектакли.

– Чего больше всего боишься в жизни?
– Наверное, потерянного зря времени. Много сил уходит на бытовую суету. А с ней незаметно ускользает драгоценное время. Как говорил один писатель, в конце жизни мы больше жалеем о том, чего не сделали, чем о том, что сделали. Выдающиеся люди – это, наверное, те, кто умудряются не терять время зря, разумно его используют. Я боюсь, чтобы не накопилось много того, о чем я буду жалеть, как о несделанном, несбывшемся.



Инна БЕЗИРГАНОВА

 
ТБИЛИССКИЕ КАНИКУЛЫ ДМИТРИЯ ПЕВЦОВА

https://scontent-frt3-1.xx.fbcdn.net/v/t1.0-9/17021389_250738195385279_8043580510484839641_n.jpg?oh=636d8498eacd526eec41a865ead9eede&oe=593FDC5F

У каждого сценического действа всегда две публики. Одна сидит в зрительном зале, другая располагается за кулисами. Закулисный зритель – самый что ни на есть особый.  Люди театра видали виды. Их на мякине не проведешь. У них свои критерии – тут ценят не только талант, но и человеческие качества. И если представить себе 10-балльную шкалу оценки, то Дмитрий Певцов получил у грибоедовцев все 20! Он покорил фантастической работоспособностью (репетировал три дня подряд по пять часов без перерыва!), исключительным профессионализмом, безупречной корректностью. Ну, а об обаянии и говорить нечего – оно, как говорится, налицо.
Певцов приехал в Тбилиси не только (или даже не столько) для того, чтобы дать концерт. Поездка, вдохновителем которой стала Вера Таривердиева, а реализатором – Союз «Русский клуб», преследовала, можно сказать, личную для Дмитрия цель. Он хотел сделать подарок своей маме – привезти ее на родину. Дело в том, что родители Дмитрия родились и всю молодость провели в Тбилиси. Мама артиста, Ноэми Семеновна Роберт, спортивный врач, кандидат медицинских наук, первый президент Национальной федерации лечебной верховой езды и инвалидного спорта России. Папа, Анатолий Иванович Певцов,  заслуженный тренер СССР, мастер спорта СССР, чемпион СССР по современному пятиборью в командном первенстве, окончил Тбилисский институт физической культуры, выступал за спортивное общество «Динамо» Тбилиси. Старший брат Дмитрия Сергей появился на свет в Боржоми. Потом семья переехала в Москву, и у Певцовых родился первый москвич – Дмитрий.
Он называет себя «с детства влюбленным в Тбилиси», но как-то так сложилось, что в Грузии он бывал редко. Последний раз – в середине 80-х годов прошлого века. Тогда беззаботная компания студентов ГИТИСа путешествовала автостопом по маршруту Сухуми-Тбилиси-Одесса... В их числе был и третьекурсник Дима Певцов.
И вот ведущий актер московского театра «Ленком», певец, педагог, народный артист России Дмитрий Певцов в Большом зале Тбилисского государственного академического русского драматического театра им. А.С. Грибоедова триумфально представил творческую встречу-концерт, которую назвал «Назад в Тбилиси. Через 30 лет».

– Правильно ли вы выбрали профессию?
– Да. Сомнений нет.

– Что на свете самое интересное?
– То, из чего состоит мир, – любовь.

– А что самое скучное?
– Уныние.

– Три года назад вы объявили, что вам «неожиданно 50». А на сколько лет вы себя сейчас ощущаете?
– Иногда на 25, иногда на 60.

– Есть ли главный человек в вашей жизни?
– Конечно. Моя жена.

– Важно ли для человека осознавать свою национальность?
– Мне кажется, нужно осознавать себя гражданином, любящим родину. А национальность не имеет значения.

– Насколько вы контролируете то, что происходит в вашей жизни?
– Контроль иногда для меня очень важен, и я начинаю раздражаться, когда его теряю. Но понимание того, что все – в руках Господа, меня сдерживает и помогает без фанатизма относиться к этому контролю.

– Какой совет вы бы дали 16-летнему Диме Певцову?
– (После долгой паузы). Хороший вопрос… Не считать себя центром вселенной. Хотя бы попытаться не считать себя таковым.

– Когда мужчина начинать чувствовать себя мужчиной?
– Это совершенно индивидуально. Если вы спрашиваете о понимании ответственности…

– Именно так.
– По-настоящему это ощущение пришло после ухода старшего сына. Вообще мир для меня очень изменился.

– Я не хотела говорить с вами на эту тему.
– Ничего страшного. Это такое дело… Все проходит. В результате – жизненный опыт.

– На концерте, предваряя песню памяти сына, вы сказали – смерти нет, у бога все живы.
– Не я придумал, это из Писания.

– Знаю, но иногда именно ясная мудрая фраза, сказанная когда надо, и помогает в конце концов.
– Да, но к ней нужно прийти. Это не просто. Но иначе очень сложно жить и невозможно смиряться с потерями. А смиряться нужно. Бог дал, бог взял.

– Только такое понимание и может помочь справиться с бедой?
– Воцерковленный православный человек прекрасно понимает, что смерть физическая – не финал. Есть замечательная фраза, что человек рождается трижды: когда Господь вдыхает душу в новорожденного, когда он получает ангела-хранителя при крещении и когда отдает богу душу. Надо пытаться так к этому и относиться – по-православному, по-христиански. Конечно, сложно, ведь когда мы оплакиваем наши потери, мы плачем не только о том, что человек ушел. Мы оплакиваем и наше личное горе – у нас отнято то, к чему мы были привязаны, считали своим. А это неправильно. Конечно, лучше, чтобы дети хоронили родителей,  но если случается наоборот… В спектакле «Откровения» я довольно много об этом говорю. Уход из жизни старшего сына перевернул мою жизнь. Очень горжусь, что я его отец. Каким он был на самом деле, я узнал только после. За 22 года он, мне казалось, ничего и не успел. А на самом деле Даня оставил столько любви и добра и стольких спас – физически, морально, по-человечески… После его ухода, так получилось, я оказался совершенно без почвы под ногами. Прежде я был таким мажором, у которого все получалось, моя жизнь текла абсолютно беззаботно, в радости, счастье, получении желаемого всегда и в любых количествах. Успех, уважение коллег – все было. Дай бог каждому пожелать… Но не стало Дани, и оказалось, что все блеф, все не нужно. Я потерял смысл. Просто потерял смысл жизни. И хотя меня жена поддерживала, и физически со здоровьем все было нормально, но душевно я начал умирать. Автоматически продолжал жить и выполнять все, что должен был делать, но понимал, что все бессмысленно. И в это время мне попалась книга «Несвятые святые» архимандрита (сейчас уже епископа) Тихона. Она полностью перевернула мое сознание. Господь так сподобил, что я попал в Сретенский монастырь и познакомился с архимандритом. Он дал мне духовника, через какое-то время я попал на первую настоящую исповедь, на причастие. И я задышал. А через полтора года смог засмеяться… Через смерть сына я пришел к Господу. Это постоянный труд. Нужно все время себя принуждать.
– Но ведь вера должна быть радостной…
– Да! Абсолютно радостной, конечно. Для меня и моей семьи посещать храм – потребность. Если я не попадаю в храм больше недели, начинаю мучаться. Мне становится физически плохо. Ощущаю грязь, от которой нужно очиститься. А это может происходить только в храме. Больше нигде. Ничего другое не спасает.

– А вообще, в чем предназначение веры? Она утешает, дисциплинирует, мотивирует или как?
– Прежде всего вера дает смысл. Когда понимаешь – для чего, когда знаешь – зачем, то не имеет значения – как. Долго я жил с мыслью о том, как мне повезло, какая у меня интересная профессия, яркая жизнь. Другие люди, думал я, живут скучной, неинтересной муравьиной жизнью. Как они живут-то? Это же ужасная жизнь – у дворников всяких или у служащих. А сейчас я знаю: если в душе радость, если понимаешь, ради чего жить, то профессия значения не имеет. Как и возраст, и социальное положение. Если есть радость, можно заниматься чем угодно, жить и получать от жизни удовольствие.

– Ален Делон признается, что всем в своей жизни обязан женщинам. А какую роль сыграли женщины в вашей судьбе?
– В моей жизни только две женщины – мама и жена. Я однолюб. И несмотря на то, что до женитьбы  у меня было огромное количество всяких романов, я никогда ни за кем не ухаживал, кроме жены. Все было наоборот до появления Ольги в моей жизни.

– Это правда? Вы ни за кем не ухаживали?
– Правда. Потому что я никогда никого не любил. Появилась Ольга, и мама передала меня из своих рук в руки Ольги. Честно говоря,  я прекрасно отдаю себе отчет, что если бы мы с ней 26 лет назад не встретились, то неизвестно, чем бы я занимался и кем бы стал. У меня большие сомнения, что я стал бы тем, кем являюсь сейчас, если бы не Ольга.

– Да, большое счастье – услышать от мужа такие слова!
– Но это же исторический факт. И это не значит, что со мной легко и я ангел. Просто я понимаю – мне очень сильно повезло. И не понимаю, за что.

– Не знаю, как там насчет ангела, а вот то, что после отъезда вы останетесь в памяти грибоедовцев как один из самых замечательных гастролеров – тоже исторический факт. Вы поразили тем, как репетируете, работаете, общаетесь с людьми. Вы всегда были таким или таким стали?
– Мы все меняемся. Мне сложно судить, какой я, когда таким стал. Не сказал бы, что был безупречен. На репетиции сорвался. Я вообще подвержен раздражительности. Честно могу сказать, что было довольно сложно, ведь я никогда не занимался такой работой, какой занимался в Тбилиси – репетициями с музыкантами. Для этого у меня всегда был специально обученный человек. Мне было не очень комфортно, потому что, естественно, все звучало по-другому. Было сложно спокойно воспринимать новое звучание  после того качества, к которому я привык с моими музыкантами. Но оно-то было отработано годами!  И я прекрасно понимал, насколько тяжело ребятам, которые должны выйти со мной на сцену. Да что там говорить, у них просто не было времени для того, чтобы овладеть материалом. Но они это сделали! Я считаю, что ваши музыканты совершили подвиг – в такие короткие сроки все разучить, причем на слух, без нот. Они герои, я им безумно благодарен.

– А вообще тема Тбилиси в вашей семье звучит?
– Всегда. Все время звонят родственники. Кстати, смешная деталь: когда кто-то звонит из Тбилиси, мама вдруг начинает говорить по-русски с грузинским акцентом. Очень забавно, как она мгновенно переключается и становится тбилисским человеком. И, конечно, у нее очень сильна ностальгия по Тбилиси. Ну, а как иначе? Вся молодость прошла здесь. Пересматриваю иногда их фотографии тех лет – какие красавцы! Тбилиси все время возникает в воспоминаниях. Да  и стол в нашем доме – исключительно грузинский. Сейчас мама почти не готовит, а раньше всегда на столе были только грузинские блюда – пхали, сациви...

– В каком настроении мама пребывала в Тбилиси?
– Это было сплошное счастье! Встречалась, общалась, бесконечно звонил телефон... Мама здесь летала. А главное, наши близкие увидели меня – я очень похож на папу, а здесь его все помнят молодым...

– Свой вечер вы назвали «Назад в Тбилиси». Как вам кажется, надо ли возвращаться в прошлое? Есть точка зрения, что к прошлому надо обращаться как можно реже, иначе наступит момент, когда оно начнет перевешивать настоящее.
– Нет, если человек психически нормален, ничего не будет перевешивать. У меня в пьесе «Лунин» есть слова: «Как вы отличите дневную реальность от сновидений!»... Прошлое – твоя личная история. Это важно. Так же, как важна история государства, народа, цивилизации. Об этом надо знать. Желательно – как можно больше. Потому что есть уроки, которые оттуда можно вынести, и не повторять ошибок. Память – избирательна. Очень многого мы не помним. Или помним не так, как происходило. К прошлому надо возвращаться, ничего тут страшного нет. Есть вещи, которые надо вернуть для того, чтобы попросить прощения. Хотя бы здесь, сейчас, перед самим собой – за то, что было сделано в прошлом.
– Что дала вам эта поездка?
– Прежде всего – несколько дней непрерывного общения с семьей. В Москве такое  практически невозможно, и это самая главная радость. И, конечно же, мне очень приятно, что  то, к чему я стремился на выступлении, получилось – по эмоциональной отдаче, по количеству любви, которая витала в зрительном зале. Я этого ждал, очень хотел, мне было очень важно, чтобы было именно так. Мне кажется, получилось.
– Вам не кажется. Получилось.


Нина ШАДУРИ

 
Солнечный голос Марики Мачитидзе

https://scontent-frt3-1.xx.fbcdn.net/v/t1.0-9/16832210_247841209008311_8175298010526203931_n.jpg?oh=b7923a41cf9b18d77e2883498d014bfb&oe=592A90AF

Девять потрясающих эфиров, девять прекрасных оперных образов и девять жизней – вот, что прожила грузинская певица Марика Мачитидзе за время участия в российском телепроекте «Большая опера».
«Большая опера» – это единственный в России профессиональный конкурс молодых оперных исполнителей. Он транслируется на телеканале «Культура» и призван открыть новые имена талантливых вокалистов. Марика Мачитидзе стала первой оперной исполнительницей, представившей Грузию на этом конкурсе. К сожалению, после девятой передачи Марика покинула проект. Но приобрела ценный опыт и незабываемые впечатления. А историю о том, как  ее голос понравился самому Владимиру Спивакову, грузинская певица рассказала нам, возвратившись из Москвы в Тбилиси.

Судьбу Марии Каллас шестнадцатилетней девушке из Кутаиси предрекла ее первый педагог в музыкальном училище Галина Шацкова. Она сказала Марике: «Вы будете второй Марией Каллас!». Именно эта фраза и стала отправным пунктом в оперной карьере Мачитидзе. Марика окончила консерваторию по академическому вокалу (педагог Георгий Ломтадзе), после чего отправилась покорять Тбилиси. Поступила в магистратуру в Тбилисскую консерваторию им. В. Сараджишвили, попав на курс  известного педагога, Народной артистки СССР – Медеи Амиранашвили. А после окончания Марику с ее прелестным лирико-колоратурным сопрано пригласил Заза Азмаипарашвили – тогдашний худрук и главный дирижер Тбилисского театра оперы и балета им. З. Палиашвили. И она вскоре стала солисткой оперного театра. Именно в Тбилисский оперный поступило приглашение от российского проекта «Большая опера», и Азмаипарашвили порекомендовал Марику.

– Марика, на протяжении всего проекта вы, кроме безупречного профессионализма, излучали очень позитивную энергию, женственность, достоинство и красоту.
– Вы правильно отметили про позитив. Именно с этим чувством у меня ассоциируется весь проект «Большая опера». Было очень много теплых, добрых и приятных моментов.

– Что дал вам проект?
– Мои выступления увидели и услышали зрители в России, Грузии и во всех тех странах, представители которых принимали участие в «Большой опере». Лично для меня это уже огромная радость. С тех пор я чувствую огромную любовь и интерес ко мне. Мне пишут и говорят приятные слова даже незнакомые люди.

– Как ваши коллеги реагируют на ваш успех?
– Поздравляют, радуются за меня. Им это тоже очень интересно, и они за меня болели, болеют и будут болеть в будущем.

– А как ваша семья? Наверное, очень переживала за вас?
– Очень. Моя семья очень поддерживала меня: моя мама, брат, невестка. А еще такой интересный момент – так совпало, что мое выступление вышло в эфир 26 ноября, в день рождения моего отца. Его уже нет в живых. А саму передачу снимали 31 октября, в мой день рождения. У меня было чувство, что это не простое совпадение.

Участники «Большой оперы» в ходе проекта выбирали арии из 12-ти опер и исполняли их в прямом эфире на протяжении 12-ти передач. В течение всего телепроекта Марика Мачитидзе отличилась наиболее сложным для исполнения репертуаром. Арии таких персонажей, как Манон из оперы Ж. Массне «Манон», герцогиня Елена из оперы Дж. Верди «Сицилийская вечерня», Лючия из оперы Г. Доницетти «Лючия ди Ламмермур», Розалинда из оперетты И. Штрауса «Летучая мышь» в устах Марики Мачитидзе были не просто незабываемы, но и звучали впервые.

– Марика, вам нравятся сложности? Просто хочется понять ваш выбор, это был вызов себе или судьям?
– Вы знаете, я всегда стараюсь совершенствовать себя. Думаю, что это важная составляющая в профессии музыканта – постоянно развиваться. И я не боюсь сложности. Поэтому решила выбрать для проекта «Большая опера» произведения, которые раньше не исполняла.

– Это очень смелое решение для дебюта на российской сцене и на телепроекте вообще. Песню Соловья из оперы И. Стравинского «Соловей» «Ах, сердце доброе...» вы тоже исполняли впервые?
– Да. И выбрала я ее именно для того, чтобы показать свои вокальные возможности. Ведь современную русскую оперу редко кто исполняет не только в Грузии, но и в России. А в этой опере очень интересный образ, необычная музыка. Для исполнения этого произведения требуется большое мастерство.

– Вы изучали ее в Тбилиси?
– Да. Я все произведения готовила в Тбилиси. Репетировала со своим концертмейстером Натией Азарашвили, дирижером Зазой Азмаипарашвили и профессором консерватории Цирой Камушадзе. Мне очень нравится русская опера,  и я мечтаю петь ее в Грузии. До сих пор в моем репертуаре были только камерные произведения Чайковского, Рахманинова, Глинки. В прошлом году на юбилейном вечере Чайковского я пела партию Татьяны из оперы «Евгений Онегин» в Большом зале консерватории. Партию Онегина исполнял Заза Хелая.

– Марика, вы не раз говорили, что за время проекта очень подружились со всеми участниками «Большой оперы». Расскажите о них? В профессиональном уровне вы заметили различия? Может, в оперной школе или навыках?
– Хочу отметить, что профессиональные уровни у всех участников «Большой оперы» были разные. К примеру, Ксении Нестеренко – 19 лет, она совсем молодая, даже еще не учится в консерватории. Молодой певец Тигран Оганян был из Армении. Были участники, которые поют в театрах, в том числе и за границей. Например, Сундет Байкожин из Казахстана, очень опытный, выступал в разных театрах мира. Кстати, сейчас его пригласили в Нью-Йорк, в Метрополитен-оперу. Очень опытный и талантливый оперный исполнитель Рамиз Усманов, который является народным артистом Узбекистана. Кстати, он пригласил меня весной на фестиваль в Ташкент, где мы будем вместе петь оперу «Искатели жемчуга» Бизе. Но хочу добавить, что, в отличие от молодых исполнителей, ко мне, исходя из того, что у меня достаточно большой опыт выступлений, предъявляли большие требования.

– А как вы приняли тот факт, что не попали в финал?
– Откровенно скажу, что с самого начала я была настроена на то, чтобы попасть в финал. Но потом, в процессе проекта, это желание немного отодвинула назад череда сильных эмоций, психологических моментов и, конечно, трудностей.

– В чем именно были трудности?
– То, что я пела в микрофон, это мне очень мешало. Я к этому не привыкла. Потому что петь в театре и петь в микрофон – это большая разница. Плюс еще были большие сложности с графиком: я через неделю-две летала в Москву на репетиции и съемки и возвращалась обратно. К тому же у нас было очень мало репетиций, а когда приходило время репетировать, то график был крайне перегруженный – репетировали с утра до ночи. Это был огромный стресс. Уход из проекта был, конечно, неприятным. Но все же тот факт, что меня увидели, заметили и отнеслись ко мне с уважением – он перевешивает все.

Все, кто видел в прямом эфире «Большой оперы» выступления грузинской певицы Марики Мачитидзе, согласятся, что без преувеличений можно сказать: это именно тот случай, когда участие важнее победы. Марика представила Грузию на российской сцене очень достойно. И в этом ее главная победа.

– Я всегда очень внимательно наблюдала за реакцией судей во время ваших выступлений: за их эмоциями, улыбками или, наоборот, выражением недовольства. Лично меня это напрягало. Но вы были, как рыба в воде. Как вам удавалось справляться с эмоциями и сохранять самообладание на сцене?
– Когда я пою, в первую очередь, думаю о том, что пою – об образе, о смысле слов. Вы правильно заметили о том, что на сцене я, как рыба в воде. Потому что к этой атмосфере привыкла с раннего детства. Я выросла в театре. Моя мама играла в оркестре. До сих пор помню репетиции разогревающих голоса певиц, гримирующихся артистов. Все это впитала с детства. Но волнения всегда есть. Особенно, когда исполняешь произведение впервые. Но, когда ты поешь знакомую арию, то появляются уже другие эмоции – ты получаешь от пения удовольствие. Тем более в «Большой опере» меня очень многие поддерживали – мои коллеги, все оркестранты, особенно дирижер Денис Власенко. Именно Власенко после моего исполнения Стравинского сказал: «Если бы Марика спела это идеально, мы были бы обязаны дать ей первую премию сейчас и закончить этот конкурс». С дирижером на проекте мне, правда, повезло, и я очень надеюсь, что и в дальнейшем мы будем с ним много выступать и в России, и за рубежом.

– Марика, я знаю, вы впервые были в Москве и попали в самые морозы. Как вы переносили их с непривычки?
– Да, я попала в самые метели. Сначала у меня был жесткий период акклиматизации. К счастью, не простудилась. Но поняла, что моему голосу и вообще организму при такой резкой перемене климата требуется несколько дней, чтобы привыкнуть. Даже в последней передаче ведущие интересовались, как я чувствую себя в столь непривычных для меня холодах. И я ответила им, что мне повезло – ведь привезла из Грузии свой солнечный голос.

– После «Большой оперы» есть какие-то интересные предложения?
– Определенно! На днях мне позвонили из Москвы и порадовали тем, что знаменитый музыкант Владимир Спиваков заинтересовался мной: он слушал мои выступления и ему очень понравилось, как я пою. И он хочет, чтобы я с несколькими другими участниками «Большой оперы» выступила на его концерте в Доме музыки в Москве осенью будущего года. Сейчас мы договариваемся и уточняем дату и репертуар концерта. Сделаю это  с большим удовольствием. Ведь дирижировать будет сам маэстро Спиваков. А общаться и выступать с такими великими музыкантами для меня – огромное счастье.


Анастасия ХАТИАШВИЛИ

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 11
Пятница, 28. Июля 2017