click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Богат не тот, у кого все есть, а тот, кому ничего не нужно.

Из первых уст

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ СКАЗКА В ГРУЗИИ

https://i.imgur.com/mj4LLfs.jpg

Новый год – время красочных фестивалей и концертов, а новогодние выпуски новостей пестрят репортажами о том, как отечественные знаменитости готовят гозинаки или как зажигают праздничную елку в Тбилиси, что, конечно, интересно. Но, честно говоря, мне хотелось подготовить материал, который  по содержанию отличался бы от общепринятых клише. Именно когда я искала тему для статьи, неожиданно на глаза попался блог под названием «Рождественская сказка в Грузии».
Этот блог, опубликованный на страничках социальной сети Фейсбук, так привлек мое внимание, что я не могла оторваться от него. Повествование в нем велось не о том, как мы традиционно встречаем Новый год, а о том, как могли бы его встречать и привлекать в Грузию огромное количество иностранных туристов, если бы осуществили замысел автора этого поста. А автором данного блога является вовсе не отвлеченный мечтатель, парящий в облаках, а человек, привыкший работать с цифрами, который делает выводы строго опираясь на конкретные факты. Зовут его Георгий Брегадзе, он начальник управления исследований и планирования Национальной администрации туризма Грузии. Дочитав блог до конца, я подумала, что не могу вот так просто пройти мимо этой информации, и должна ознакомить с ней читателей нашего журнала. Уж очень хочется, чтобы идея, увидевшая свет на страничке социальной сети, воплотилась в жизнь.
Предоставим слово Георгию Брегадзе: «Знаешь что, лучше тебе в Грузию приехать все-таки летом, больше возможностей для развлечения», – уже в который раз услышал я эту фразу от друзей, когда они беседовали с иностранцами. Ведь в Грузии Новый год, по сравнению с Европой, такой скучный – никаких Рождественских ярмарок (существующая в Тбилиси ярмарка очень далека от европейских стандартов), праздников, красиво оформленных декораций и скидок. В нашей стране Новый год часто ассоциируется с одним днем – 31 декабря: застолье, полночь – шум, пир на всю ночь, весь второй день сон, и все возвращается на круги своя. Все так однообразно и надоедливо. И это при том, что в Грузии есть все, чтобы празднование Нового года растянулось на более длительный отрезок времени и было максимально заполнено мероприятиями. Мы можем превратить этот период в незабываемое приключение для туристов: красивейшие зимние курорты, традиции, грузинский танец, песни, ночные клубы, вкуснейшая кухня и вино (из которого, кстати, глинтвейн получается гораздо лучше, чем тот, который пробуешь в Европе). Наверное, чего больше всего нам, грузинам, не хватает, так это новогоднего настроя. Исправить это достаточно трудно, т.к. большинство населения, к сожалению, живет в бедности.
Зимой в европейских городах меня всегда восхищала красота, многообразие и креативность. В день мы снимали тысячи снимков, которые я храню до сих пор. Всегда, когда рассматриваю эти фотографии, мечтаю о такой Грузии, где смогу насладиться подобной красотой. Особо теплые воспоминания из периода моей жизни в Европе связаны с городами, которые славятся своими Рождественскими ярмарками. Мой сегодняшний блог посвящается устройству такого города в Грузии. В номинации Рождественского города я бы представил несколько городов: Бакуриани, Гудаури, Местиа и Бахмаро.
После анализа нескольких факторов (близость к столице, население, доступность, красота, расположение города, достопримечательности), думаю, что Бакуриани лучший вариант. Превратив его в Рождественский город европейского уровня, можно будет вызвать интерес у туристов и создать для них настоящие сказочные впечатления. По моему мнению, поезд во всем этом должен сыграть большую роль. Это приключение я бы назвал Рождественским экспрессом, как это сделано в моей любимой анимации (мультфильм Роберта Земекиса «Полярный экспресс»).
Представьте себе восторг туриста, когда из Тбилиси он поедет в Бакуриани и по дороге пересядет в «Кукушку», которая будет специально оформлена по-рождественски. Дорога должна быть украшена рождественской атрибутикой, в особенности Эйфелев мост, который спроектирован Александром Гюставом Эйфелем (автором знаменитой Эйфелевой башни). В Бакуриани уже с вокзала должны начаться незабываемые приключения: передвигаться по улицам можно будет только с помощью специальных саней. Город должен быть очень красиво освещен и устроена самая большая в Грузии Рождественская ярмарка, где свою продукцию смогут продавать приехавшие со всей страны люди. Здесь можно будет приобрести чурчхелы, гозинаки, глинтвейн и множество грузинских продуктов. В Бакуриани должны быть открыты ночные клубы, рестораны, известные гостиничные бренды, создано множество бизнесов. В городе необходимо смонтировать много установок для снятия креативных фото, проводить фестивали льда, концерты и разного рода соревнования. С целью привлечения детей можно устроить Дом Деда Мороза, посмотреть который приедут ребятишки со всей страны. Рождественская ярмарка Бакуриани должна войти в число необходимых новогодних мест для посещения в мире. Чтобы достичь этого, нужно организовать пресс-туры, инфо-туры для туристических компаний, вся маркетинговая кампания должна быть ориентирована на этот город. Данный проект будет способствовать преодолению сезонности, безработицы и бедности, и в целом улучшит новогодний настрой в стране. Для развития туризма нужно осуществлять такие крупные проекты и успех обязательно придет», – сказано в блоге Георгия Брегадзе.
Читателю, наверное, любопытно будет узнать, что упомянутый выше Эйфелев мост, который так красиво смотрится на фоне покрытого снегом леса, является историческим. Он построен на узкоколейной железной дороге Боржоми – Бакуриани, на реке Цемисцкали. Михаил Романов специально заказал его французскому инженеру Эйфелю в конце XIX века. Строительство моста началось в 1897 году, монтаж конструкции на месте был осуществлен конструктором Бесарионом Кебурия. В январе 1902 года первый поезд «Кукушка» проехал по этой дороге, он до сих пор верно служит любителям горнолыжного спорта и туристам.  


Кетеван МГЕБРИШВИЛИ

 
ТРИ СЧАСТЛИВЫХ ДНЯ

https://i.imgur.com/OdfS22j.jpg

Со 2-ого по 4-ое ноября в Москве прошел международный форум «Русский язык объединяет», на который съехались преподаватели русского языка и литературы из стран дальнего и ближнего зарубежья.
Это тот случай, когда название форума на 100 процентов соответствовало действительности. В Москву приехали педагоги из Франции, Испании, Австрии, Черногории, Германии, Ирландии, Средней Азии, Белоруссии, Южного Кавказа, Прибалтики. И все мы говорили на одном – «великом и могучем» – русском языке.  
Получив от редакции журнала задание написать статью о форуме, поняла, что не смогу ограничиться «сухой» информацией. Прошу прощения за частое употребление в дальнейшем превосходной степени. Сказать, что было интересно, ничего не сказать.
Начну с официальной части. Семинары проводили лучшие лекторы Московского Педагогического Государственного Университета (МПГУ): Н.В. Кодола – доцент кафедры журналистики, коммуникаций и медиаобразования; С.В. Зотова – доцент кафедры русского языка и методики его преподавания в начальной школе;  Е.А. Айсакова – доцент кафедры русского языка; Е.В. Макеева – доцент кафедры русского языка как иностранного в профессиональном обучении;  Н.Ю. Богатырева – доцент кафедры русской литературы XX-XXI вв.; старший преподаватель кафедры восточноевропейских языков Военного университета Е.В. Середа.
Спикеры подготовили интереснейшие, занимательнейшие презентации на самые разные темы: проектная деятельность, словарная работа на уроке русского языка, фонетические портреты, загадки текстов русской классики, книги для подростков и способы их освоения, речевые клише для вступительной части к уроку. Без преувеличения скажу, что каждая лекция, – а это полтора часа – проходила на одном дыхании. Настолько это было увлекательно, ярко, талантливо и познавательно. А самое важное, что наши спикеры подавали материал доступно, без изобилия непонятных терминов, которыми, к сожалению, так часто загромождают свою речь современные лекторы. Поверьте мне, за годы моей педагогической практики я прослушала немало семинаров и тренингов. И чаще всего пересказать услышанное просто невозможно. Выходишь с такой лекции с ощущением напрасно потраченного времени.
Но вернусь к московскому форуму. Море новой информации, полезных знаний. Например, имена современных авторов, которые пишут для детей и подростков; красочные словари, которые помогут ученикам разобраться в значении слов при помощи игр, ребусов, загадок.
Безумно интересно было создавать фонетические портреты великих людей по их манере писать, по их орфографическим ошибкам. Да, да и Александр Сергеевич допускал ошибки. А Петр I писал вообще «как Бог на душу положит». Лекция Е.В. Середы запомнилась остроумием, искрометностью молодого преподавателя. Она рассказала, как заинтересовать аудиторию в самом начале урока, как плавно перейти к главной теме. Очень познавательна была лекция Н.В. Кодолы о проектной деятельности: как с помощью одного только мобильного телефона можно снять видеоролик.
Одним словом, на всех семинарах мы получили очень дельные и практические советы.
Повысив свою квалификацию на лекциях, участники форума отправлялись повышать свой культурный уровень. Программа нашего отдыха была весьма насыщенной. Мы посетили знаменитый Малый театр, где имели удовольствие посмотреть спектакль «Вишневый сад»; в большом зале Московской Государственной Консерватории им. П.И. Чайковского слушали духовую музыку; мы побывали в музее-заповеднике Царицыно и на обзорной экскурсии по Москве. Неизгладимые впечатления от Москвы: красивейший город, где так мило соседствуют современные небоскребы, широченные проспекты и небольшие улицы, переулки с трехэтажными домами. Красная площадь, Арбат, Тверская – гуляла там и как-то сладко щемило сердце. И было грустно. Почему? Наверное, это ностальгия. Ностальгия по детству, по студенческим годам.  Да, по тому времени, когда между нашими странами не было границ, визового режима. Когда я могла поехать в Москву просто потому, что соскучилась по ее улицам, скверам и площадям.  
И конечно же, я не могу, опять-таки в превосходных тонах, не отметить организаторов мероприятий. Абсолютно все – и великолепная гостиница в центре Москвы (в двух шагах от Арбата), и питание, и транспорт, и официальная и культурная программы – было организованно на высочайшем уровне. Организаторы – Лили Григорян и Александр Петров – окружили нас вниманием и заботой. Спасибо им за их предупредительность, и душевность. Спасибо нашим лекторам за их педагогический талант и искренность. Спасибо за эти незабываемые дни в Москве.
И, наконец, спасибо русскому языку, который нас объединил!


Кетеван Цитаишвили

 
ТЕАТР – САКРАЛЬНАЯ СФЕРА

https://i.imgur.com/O3b00L3.jpg

Пластичный, подтянутый, интересный, с широкой обаятельной улыбкой и цепким взглядом – молодой актер Грибоедовского театра Мераб Кусикашвили словно создан для кинематографа. Он открыт миру, мобилен, жадно впитывает впечатления и готов в любой момент включиться в творческий процесс – на сцене или съемочной площадке. И самое главное – все у него отлично получается!

– Мне было одиннадцать, когда мама предложила поступить в студию при Театре юного зрителя. Набор осуществлял актер, режиссер, педагог Анатолий Лобов. Был большой кастинг – прямо как в театральный институт: этюды, три тура. Я благополучно прошел все этапы. Но проучился всего год – начался ремонт, и студию прикрыли. Пять лет я не имел к театру никакого отношения и уже собирался посвятить себя ветеринарии – с детства люблю животных. Однако однажды мой друг обмолвился, что его пригласили в студию при театре имени Грибоедова. Вдруг что-то щелкнуло в моей голове, и я сказал: пойдем туда завтра! Мне было семнадцать, когда я стал артистом театра-студии «Золотое крыльцо» под руководством Ирины Квижинадзе. Для этого пришлось даже выдержать небольшой экзамен. А уже через год я поступил в Университет театра и кино имени Ш. Руставели, в русскую группу. На экзамене прочитал монолог Шарикова из «Собачьего сердца» – очень люблю Михаила Булгакова и особенно это произведение, потом – «Письмо матери» Сергея Есенина и басню Крылова. Я поступил с довольно высоким баллом – набрал 93 из 100.

– Для тебя студенческая пора была счастливым временем?
– На первом курсе мне было очень сложно, потому что мешали зажимы. Наш мастер Андро Енукидзе помог от них избавиться. У него очень интересный метод раскрепощать артиста, используя теорию Фрейда. Он ставит перед тобой задачи, которые ты никогда не реализовал бы в обычной жизни – к примеру, снять с себя верхнюю одежду. Когда ты еще студент, находишься в аудитории, а вокруг люди, у тебя невольно возникает зажим! И такие штуки, которые использовал в работе с нами Андро, способствовали избавлению от него. Шоковая ситуация, в которую ставил молодого актера мастер, помогала преодолеть внутренний барьер, комплексы. С ним мы проходили и энергетические тренинги, которые тоже убирают зажатость. Думаю, Енукидзе сделал из меня полноценного артиста. Поэтому сразу по окончании университета я был готов выполнить любую задачу, которую поставил бы передо мной режиссер. За это огромное спасибо Андро Владимировичу!
В конце второго курса мы выпустили спектакль, но без света и музыки, в аудитории – «Сексуальные неврозы наших родителей» Л. Бэрфуса. Тема: девушка попадает в жестокий мир грязи, насилия. Я играл Утонченного господина – это отрицательный персонаж. Мой герой воспользовался наивностью девушки. Такие роли помогают развиваться, играть только положительных героев скучно – как и стереотипных злодеев. Как говорит Андро Енукидзе, всегда идите от противного. Если играете положительного героя, ищите его слабые стороны, и тогда он получится таким, каков на самом деле. И наоборот – если играешь отрицательного, найди, в чем он добрый.

– Это уроки Станиславского.
– На третьем курсе выпустили спектакль в жанре абсурда «Дедушка и Карл» Славомира Мрожека. Это была замечательная постановка. Роль Дедушки помогла мне раскрыться. Андро Енукидзе с самого начала предложил нам делать то, что сами придумаем. Мы выполняли этюды и постепенно стали самостоятельно находить какие-то формы. Андро не вмешивался в процесс – лишь слегка направлял, предлагал: давайте попробуем так или эдак. И если чувствовал, что мы идем не в ту степь и отходим от жанра, осторожно корректировал. В итоге спектакль получился! Он не был чисто «режиссерским» и дал нам возможность максимально проявить себя как артистам. Практически всю актерскую кухню мастер доверил нам! Эта работа очень меня закалила. Поэтому когда сегодня в короткий срок вводят в спектакль, мне уже проще. Третьей нашей студенческой постановкой были «Фантомные боли» Василия Сигарева… Это сложные спектакли, заставляющие размышлять на серьезные темы.

– Мераб, актерская профессия – лотерея. Ты осознавал это, когда принимал решение поступать в театральный? Может быть, главное – уметь сконцентрироваться на поставленной цели?
– Cо мной учились ребята, которые были талантливее меня. Но благодаря Андро я раскрылся. Наверное, он разбудил дремавший во мне потенциал. Что касается умения концентрироваться, в этом тоже заслуга мастера. Но данное качество есть и в моей природе. Если я чем-нибудь занимаюсь, то должен погрузиться в это целиком. Я сам выбрал эту профессию, путь и должен отвечать за то, что делаю. Мне не хочется занимать чье-то место. В первую очередь я должен приносить пользу театру, в котором служу, зрителям. Да и сам получать удовлетворение от того, что делаю. Если этого не происходит, тогда зачем я в этой профессии? В таком случае я могу уйти из театра и заняться чем-то другим, тем, что будет на пользу всем. В жизни нужно делать то, что нравится. Мне нравится заниматься театром. И я это делаю! Но помимо театра в моей жизни есть много другого, что меня привлекает. Я не зациклен на театре. Чем человек многограннее, тем он счастливее и богаче.
Конечно, вначале у меня были сомнения – получится ли осуществить задуманное? На третьем курсе я осознавал, что у меня остается очень мало времени, и что дальше? Наша группа не была целевой, и за то, как сложились бы в дальнейшем судьбы молодых актеров, театр Грибоедова не нес ответственность. Не было такого: вот мы окончим университет и нас возьмут в театр! И конечно, у меня был определенный страх перед будущим. Но моя судьба сложилась так, что в 2013 году, будучи на третьем курсе, я совершенно случайно попал в этот театр. Я оказался в нужное время в нужном месте. Мне довелось выручить грибоедовцев в форс-мажорных обстоятельствах. Это судьба! Не окажись я в той ситуации, в тех самых обстоятельствах, которые привели меня в Грибоедовский, сегодня я не работал бы здесь и повторил судьбу своих однокурсников, в итоге расставшихся с актерской профессией. Так что очень многое зависит от везения. Я считаю, что в нашей сфере талант талантом, стремление стремлением, но везение – на первом месте. Сколько было в театральном университете талантливых ребят, занимавших особое положение. Сегодня они не при деле. Им просто не повезло! Это большая проблема – найти место в театре. Многие после вуза остаются без работы. Но моя жизнь сложилась так, как сложилась. И я благодарен своей судьбе.

– В итоге в тебе открылись, условно говоря, творческие шлюзы, ты успешно развиваешься. Может быть, дело не только в везении?
– Изначально мне был дан шанс. Но я мог его получить и никак не использовать. А это уже зависело от меня. Началось все с экстренного ввода в спектакль «Холстомер. История лошади». Спектакль принимал участие в Тбилисском международном театральном фестивале, и сложилась критическая ситуация: на следующий день выступление, а артиста нет. И меня буквально за два часа ввели в спектакль. Это было не просто для студента третьего курса. Я еще никогда не работал на такой большой сцене, с профессиональным коллективом. Со многими я даже не был знаком. Все-таки когда ты учишься – это совсем другое. А тут на мне лежала огромная ответственность. Андро позвонил мне ночью. Сказал, что завтра в 12.00 меня ждет в театре Автандил Варсимашвили. Конечно, от волнения я не спал всю ночь, перечитал произведение Толстого. Утром пришел в театр, но Автандила Эдуардовича не оказалось – куда-то уехал по делам и поручил Аполлону Кублашвили ввести меня в спектакль. Мне помогли и актрисы Медея Мумладзе и Нина Калатозишвили – взяли меня под руки, объяснили, что к чему. Сейчас мне несложно работать в «Холстомере». Но тогда я был растерян и не понимал, что происходит. Вращается круг, кто-то куда-то бежит. Куда я должен встать? Куда бежать? Два часа репетиции – и все разошлись… Я остался один, а вечером спектакль. Где-то до 5 часов ходил по сцене и повторял свои действия. Когда начался спектакль, за кулисами уже стояли Автандил Варсимашвили и Николай Свентицкий – наблюдали за моей работой. И потом Авто вынес свой вердикт: «Мы берем его в театр!». А через некоторое время я отправился вместе с другими участниками «Холстомера» на Московский международный театральный фестиваль «Золотой витязь». Чуть позднее сыграл небольшие роли в спектаклях «Нахлебник» Тургенева и «Золушка».

– Наверняка двадцатилетнему юноше было не просто адаптироваться в новом коллективе?
– В театральном университете мы с ребятами четыре года были вместе, понимали друг друга с полувзгляда, с полуслова, были сплоченной командой и могли сходу что-то сотворить на сцене. А в театре Грибоедова были знакомые незнакомцы, которых я поначалу не понимал, у каждого свой внутренний мир, свой характер. Это теперь я уже знаю, что и как, могу подстраиваться, но тогда… К тому же я имел опыт работы только с Андро Енукидзе. Не считая участия в спектакле Свободного театра «Во дворе злая собака» К. Буачидзе. И мне предстояло научиться работать с другими режиссерами – Авто Варсимашвили, Нугзаром Лордкипанидзе, Гоги Маргвелашвили. С Андро Енукидзе это был все-таки учебный процесс, лаборатория. В театре нет времени для лабораторной работы. Здесь сроки, регламент, репетиции по 3-4 часа, не больше. В то время как в университете мы работали с утра до ночи… иногда с утра до утра. Это абсолютно разные процессы! Под руководством Варсимашвили мне довелось работать в «Ревизоре» и «Холстомере». Автандил Эдуардович всегда точно знает, чего хочет. Приходит на репетицию с готовым рисунком, четко распределяет артистов в пространстве, объясняет суть происходящего и дает им возможность для самостоятельного поиска. Нугзар Лордкипанидзе тоже предлагал идеально, математически выверенный рисунок. И потому спектакль, поставленный им, невозможно забыть – я имею в виду «Нахлебник». Он разделял: это моя режиссерская задача, это твоя актерская прерогатива. Такой метод помогает артисту расти. Если ты все время полагаешься на режиссера, ждешь, что он поставит тебе каждое движение, каждую интонацию, все разжует, что тогда остается актеру? Неинтересно! Что касается Гоги Маргвелашвили, то он ставит спектакль как педагог – работает с актером как со студентом. Очень детально и подробно отрабатывает роль. Это позволяет в процессе репетиций вспоминать наработанные в период учебы актерские навыки. С Гоги Маргвелашвили мы делали этюды – как в годы студенчества…

– В спектакле Гоги Маргвелашвили «Игроки» Гоголя ты интересно сыграл роль молодого афериста Швохнева. Это безусловная актерская удача!
– Я самый молодой артист в команде, занятой в спектакле «Игроки». А в пьесе Гоголя все персонажи приблизительно одного возраста. Поэтому пришлось менять моего героя. Выстраивать все под мою молодость. Мы сделали из Швохнева новичка, дилетанта, которого гоняют более опытные мошенники. Хотя у Гоголя он полноценный член шайки, и никто его не гоняет. Из-за того, что мы изменили персонаж, появилось много новых красок. Возникла возможность что-то придумать в спектакле. Начиная с пластики моего героя: в нашей постановке Швохнев – человек резкий, неспокойный, мятущийся. У него, конечно, есть какой-то опыт. Но он слишком вспыльчив, горяч, сначала действует, потом думает. Все это было очень интересно играть.

– Неожиданным было назначение тебя на роль Тригорина в премьерном спектакле финского режиссера Яри Юутинена «Чайка»… Как все происходило?
– Все было очень не просто. Возникло много обстоятельств, мешавших полноценно работать. Вначале мне поручили роль Дорна. У нас был всего один месяц на постановку, из этого месяца восемнадцать дней я работал над этим образом. А потом так сложилось, что меня переориентировали на Тригорина. И у меня оставалось всего десять дней, чтобы сделать эту труднейшую роль и раскрыть персонаж. В первую очередь мне нужно было выучить огромное количество текста, постичь сущность Тригорина. Запомнить все, что говорит режиссер. Психологически я был к этому вначале совершенно не готов – ведь я долго и тщательно работал над другим персонажем, и вдруг мне все перечеркнули!
Пришлось пережить огромный стресс! Три дня и три ночи я не спал – учил текст! Но одно дело – выучить слова и совсем другое – погрузиться в глубины текста. Тригорин – неоднозначная личность. Он не плохой и не хороший. Как все чеховские персонажи он просто – человек. С обычными присущими ему качествами. В каждом человеке есть и отрицательные, и положительные стороны. Почему он Тригорин? Чехов наверняка не случайно дал ему такую фамилию. Может быть, потому, что он принес в эту семью три горя? Не желая того, он отнял у Константина Треплева все, чем тот дорожил. Материнскую любовь Аркадиной, интерес Нины Заречной. К тому же Треплев утратил способность писать. Талант! В отличие от Треплева Тригорин успешен и признан. То есть Тригорин, по сути, полностью разрушил жизнь Треплева. Но сделал он это бессознательно, без злого умысла. Чеховский беллетрист лишен крепкого мужского стержня, настоящего характера. Он слишком ведомый! С Аркадиной Тригорин живет потому, что она знаменитая артистка, и это добавляло ему как писателю популярности. При этом он даже не любил себя как писателя – хотел творить по-другому, говорить о более серьезных вещах, но не получилось. Это трагедия Тригорина.

– Тут уместно слова самого Тригорина процитировать: «А публика читает: «Да, мило, талантливо… Мило, но далеко до Толстого», или: «Прекрасная вещь, но «Отцы и дети» Тургенева лучше». И так до гробовой доски все будет только мило и талантливо, мило и талантливо – больше ничего, а как умру, знакомые, проходя мимо могилы, будут говорить: «Здесь лежит Тригорин. Хороший был писатель, но он писал хуже Тургенева». Из чего создавался этот сложнейший образ? Мне кажется, для этого нужен больший жизненный опыт, чем есть у тебя.
– В моей жизни тоже происходило что-то подобное – где-то я допускал слабинку, из-за чего мог кому-то навредить. Да, я не совершал таких глобальных проступков, как Тригорин, но при этом, как всякий обычный человек, я тоже грешен. Спустя время часто осознавал, что своими действиями мог причинить кому-то боль. И пытался это исправить. Так что если проецировать персонаж на себя, то и во мне можно найти какие-то плохие черты. Трудно быть в актерской профессии, не имея жизненного опыта. Невозможно полноценно работать в театре, если у тебя нет опыта разочарований, потерь, любви. Чем больше этого всего происходило и происходит в твоей жизни, тем интереснее существовать в профессии.
Все плохое в жизни, за исключением смерти близких людей, проходит и не так важно. Когда умирают близкие люди – это трагедия. А когда, к примеру, расстаешься с кем-то, это больно, приводит иногда к депрессии, но и закаляет, дает необходимый опыт, чтобы в дальнейшем ты уже не совершал ошибок. Жизнь постоянно готовит нас к чему-то большему. Не пройдя через тернии, не выйдешь к звездам.

– Есть у тебя в загашнике еще одна заметная работа – благопристойный буржуа Питер в спектакле «Зона турбулентности, или В поисках потерянного рая», в основе которого – пьеса Эдварда Олби «Случай в зоопарке».
– Мне было интересно работать над персонажем и в целом над спектаклем. Поначалу процесс работы был отнюдь не легким. Потому что там много мелких нюансов, деталей. Это не тот спектакль, когда ты просто вышел, встал, на тебя упал луч света, заиграла музыка под твое настроение. И все равно, кто стоит на сцене в этот момент, – Мераб Кусикашвили или кто-то другой. Ведь за него все делают музыка и свет. В спектакле Валерия Харютченко требовалась тонкая психологическая работа. Сама тема больная, очень актуальная. Все люди – что изгои Джерри, что благополучные Питеры, – одинаково несчастны и одиноки. Только по-разному. У Питеров есть семья, дети, работа. Но если глубоко копнуть, они одиноки и несчастны. Чего-то им в жизни не хватает. У таких, как Джерри, нет никого и ничего. Им не с кем даже поговорить – разве что со светом от уличных фонарей или... рулоном туалетной бумаги. Но в сущности эти два персонажа – Питер и Джерри, близки! Это две стороны одной медали. Мир Питера ограничен, он хочет раскрыться, отдаться окружающей реальности, а его сковывают бытовые обстоятельства.
Он не может ничего изменить в своей налаженной жизни! Питер хочет собаку, а ему навязали кошек и попугаев. Ему постоянно навязывают то, чего он не хочет! Питер – заложник своей ситуации, он не может из нее уйти, потому что считает, что у него как бы все нормально, жизнь удалась. Хотя на подсознательном уровне мой герой чувствует, что это не совсем так – вернее, совсем не так. Он, повторяю, одинокий и несчастный человек. В процессе репетиций я проникся симпатией не только к своему персонажу, но и к его альтер-эго – Джерри. Две половинки одного целого борются в спектакле друг с другом. А тройка «лупоглазых» – это внутренний мир Джерри и Питеров. Потрясающая находка режиссера спектакля. «Зона турбулентности» вообще очень интересна с точки зрения режиссуры. С Валерием Дмитриевичем Харютченко не просто работать, он разговаривает на языке метафор, но при этом если тебе удается попасть на его волну, в течение его мысли, то сразу все становится понятным. Это занимательный процесс. Потому что он дает тебе возможность думать, искать и находить.

– В чем твое актерское счастье?
– Мне удалось добиться того, к чему я стремился с детства, со всеми своими сложностями и обстоятельствами. Конечно, я не могу быть довольным на все сто процентов. Если когда-нибудь я вполне буду доволен тем, что делаю, мое творчество закончится и нужно будет распрощаться с профессией. Доволен – значит, деградирую.
Сегодня я уже умею больше, чем вчера. Научился лучше мыслить, глубже вникать. Что-то изменить в снятых с репертуара спектаклях я уже не могу. Но хотелось бы что-то переделать. Например, в спектакле «Водевиль, водевиль!» в постановке Вахо Николава. У меня был там очень интересный, гротесковый персонаж. Сейчас я сделал бы его немного по-другому. Или спектакли студенческой поры... Я понимаю, что сегодня нашел бы больше красок. Но, увы... при этом я не расстраиваюсь, понимаю, что обязательно появится что-то новое и не менее интересное. И новое я буду делать, уже опираясь на свой опыт. Театр для меня – исполнение мечты. Я потратил четыре года в театральном университете  и работаю по своей профессии, а не менеджером в офисе. И не хочу останавливаться! В моих планах – попробовать себя в кино. Опыта в этом плане у меня пока нет. Пару лет назад даже не думал о кино. Для меня существовала только сцена. А сейчас я понимаю, что актер кино – это тоже очень интересно! Поэтому я хочу попробовать себя в новом качестве. Это совершенно другая сфера, отличная от театра... Если ты успешен в кино, то в театре тебе намного лучше. У тебя своя публика, которая тебя любит и ходит на твои спектакли благодаря экрану. Многих знаменитых артистов знают прежде всего по кино, а не по театру. Театр – это сакральная сфера. Там довольно узкая аудитория, которая действительно любит и понимает театр, знает его актеров. Попав на телевидение или в кино, у тебя есть возможность громче заявить о себе и ярче проявиться в театре. Если ты медийная фигура, тебя больше занимают и в театре. У тебя больше ролей. Потому что на тебя придут – ты уже представляешь интерес для публики. Чем больше в Грибоедовском будет узнаваемых артистов, тем лучше театру.
Есть еще один момент. Все в нашей реальности стараются заработать, выжить. Ты хочешь заниматься любимым делом, отдаваться ему полностью, но мысли твои убегают в другую сторону – нужно просто выживать. Если бы не было этих обстоятельств, актеры раскрывали бы свой творческий потенциал намного больше. Не будь у меня финансовых проблем, я бы занимался только театром. А так мне приходится отпрашиваться с репетиции, чтобы провести корпоратив, что-то озвучить. Я это делаю не потому, что мне нравится – я вынужден этим заниматься… Не могу зависеть от родителей – в конце концов, мне уже 27 лет. Я тружусь с юности и всегда старался быть самостоятельным. Мужчина должен уметь заработать – есть руки, ноги, голова. Но в итоге остается мало времени, чтобы элементарно почитать, раньше у меня для этого было больше возможности. А сейчас возвращаешься домой после дневной круговерти, открываешь книгу, а у тебя перед глазами расплываются строки. И тебе лучше поспать, чем почитать. Для меня это трагедия! Потому что останавливается процесс моего роста. Надеюсь, что настанут другие времена, и актеры театра не будут метаться туда – сюда в поисках заработка… У нас талантливые актеры, но у всех свои трудности.


Инна БЕЗИРГАНОВА

 
ЕСТЬ ТАКАЯ ПРОФЕССИЯ

https://i.imgur.com/HfJ5Gnt.jpg

Георгий Товстоногов говорил, что ее должность называется «Шимбаревич». Николай Свентицкий уверен, что «Шимбаревич» – это такая профессия. Василий Товстоногов – внук Георгия Александровича назвал ее легендарной. Андрей Могучий – уникальным человеком.
Театровед, заместитель художественного руководителя БДТ по общественно-просветительской и исследовательской деятельности, заслуженный деятель искусств РФ, лауреат премии им. Андрея Толубеева «За сохранение традиций БДТ», она служит в театре более 40 лет, 11 из которых провела рядом с Товстоноговым. Ирина Николаевна – душа Большого драматического, хранитель его великой истории. При этом трудно себе представить более динамичного, современного, отзывчивого на любое талантливое новшество человека. Она читает лекции, пишет книги и сценарии, занимается издательской и редакторской работой, ведет телевизионные передачи, выступает на радио, организовывает выставки и составляет буклеты, посвященные БДТ, проводит просветительские авторские программы для зрителей…
Вспомните, дорогой читатель, героя «Театрального романа»: «Весь город, казалось мне, ломился по аппаратам к Тулумбасову, и то Катков, то Баквалин соединяли с Филиппом Филипповичем жаждущих говорить с ним. Говорил ли мне кто-то или приснилось мне, что будто бы Юлий Кесарь обладал способностью делать несколько разных дел одновременно, например, читать что-либо и слушать кого-нибудь. Свидетельствую здесь, что Юлий Кесарь растерялся бы самым жалким образом, если бы его посадили на место Филиппа Филипповича». Так вот, я свидетельствую, что и сам великий администратор МХАТа бы опешил, окажись он на месте Шимбаревич! Телефон во время разговора звонил непрерывно: просились на авторскую экскурсию «За кулисами БДТ», просили провести на спектакль, достать билеты на какой-то концерт, умоляли помочь с выбором подарка, спрашивали совета, какое лекарство принимать, и далее, и далее – без конца…
Каждый день Ирины Николаевны расписан по минутам. Но она дала слово поговорить с «Русским клубом», и мы (напомню, в год 100-летия Большого драматического и 30-летия ухода Георгия Товстоногова) побеседовали на заданную тему: «Шимбаревич – БДТ – Товстоногов». Это своего рода палиндром, как вы понимаете, – читать можно и справа налево, смысл от этого не изменится.

– Родилась я в Ленинграде, на улице Александра Невского, святого благоверного князя, ангела-хранителя и покровителя нашего города. Папа мой родом из Твери, у него и русские, и польские, и белорусские корни. Мама – украинка «с Красного Лиману», где я, к счастью, успела побывать, потому что теперь он стерт с лица земли. Дедушка был машинистом, одним из зачинателей Кривоносовского движения на железнодорожном транспорте, награжден тремя Орденами Ленина. В Красном Лимане, в музее, целый стенд был посвящен Гавриилу Шулипе. И я это видела. Мама, Раиса Гаврииловна Шулипа, – младшая из четырех сестер, невероятно красивая, с длинной шеей и косой до пят. Она говорила по-украински, по-русски – едва. Заявила родителям, что здесь ей делать нечего, уехала в Харьков и поступила в Институт инженеров железнодорожного транспорта. Начала учиться и поняла – не ее масштаб. Она позвонила домой и сказала – папа, попроси, чтобы меня взяли «до Ленинграда». И папин друг, машинист, который вел состав в Ленинград, взял ее с собой. Она поступила в замечательный вуз – Ленинградский институт инженеров железнодорожного транспорта... Я характером в маму, конечно. Она была очень энергична и жизнелюбива, прожила трудную жизнь, бабушек-дедушек не было, трое детей, всю жизнь работала. А еще муж, который по характеру своему никогда ничего не мог попросить – ни детского сада, ни путевки в пионерский лагерь... Папа мой закончил школу в Калинине-Твери, на берегу Волги, где у его мамы Евфросиньи Николаевны была половина деревянного домика. Бабушка держала козу, продавала свечи в храме. Дед, почтальон, возил на велосипеде почту вдоль Волги. Папа потрясающе учился, подавал великие надежды в математике, был одним из любимых учеников Брадиса. В 1937 году, когда он оканчивал школу, деда арестовали. Папа был единственный золотой медалист в городе, и у нас сохранился фантастический документ – в газете «Калининская правда» напечатана его фотография с подписью «Иванов Николай». Фамилию врага народа «Шимбаревич» напечатать было нельзя.

– Как дедушка-почтальон во враги народа попал?
– Неизвестно. Как и миллионы других, он пропал навсегда... Для папы это на всю жизнь осталось огромной болью. Только в 50-е годы он получил справку о том, что его отец был расстрелян и реабилитирован. Из-за этого вся папина судьба выстроилась не так, как ему хотелось. Он поехал поступать в МГУ, но ему сказали, что дети врагов народа у них учиться не могут – несмотря на золотую медаль. Он, чтобы не расстраивать маму, собрался ехать в Ленинград. На Московском вокзале, где, кстати, по-прежнему стоит спроектированный им знаменитый кассовый зал, купил книжечку о том, как проектировать и строить вокзалы. Прочитал и поехал поступать в ЛИИЖТ, на факультет гражданских сооружений. Поступил и окончил институт с красным дипломом. Студентом пережил блокаду – все 900 дней в доме 44 на Большом проспекте Петроградской стороны. Пережил, потому что был человеком невероятной силы воли. По часам ходил за водой, по часам ел свою пайку хлеба. 18 января – День прорыва блокады, и 27 января – День полного освобождения Ленинграда от блокады, – это наши праздники. Папа относился к ним свято... С мамой они познакомились в Ленинграде. Поженились в Москве 20 июня 1944 года. А про «золотую свадьбу» в 1994 году забыли. И мы, трое их детей, Сергей, Юлия и я, приехали к ним за город, где уже росла елочка, привезенная папой из Боржоми, с романовской тропы. Купили грузинское вино, армянский коньяк, сделали рыбу по-гречески, сварили русский студень... Открываем калитку и слышим папин возглас: «Ой, говорите сразу, что случилось?» А случилась «золотая свадьба»!
Мы жили в одной комнате в 26 квадратных метров, все впятером. Коммунальная квартира – три семьи, четыре конфорки. Мама делала то, что должна делать мама, и мы ходили в самых красивых атласных воротничках и манжетах. Ночью мама ставила машинку «Зингер» в ванной, обкладывала ее простынями, чтобы не будить коммуналку, и шила. Нашим воспитанием занимался папа. Он был гениальным отцом. Каждое воскресенье начиналось так: папа – у кульмана, работает, а на столе уже стоит великая папина каша – пшено с тыквой или гречка. Он всех целовал в носики и говорил: «Какое потрясающее утро! Тема нашего воскресенья – Джакомо Кваренги (или Карло Росси, или Рембрандт, или галерея Уффици, или музей Прадо)». Ни одно воскресенье не было пропущено! Когда мы возвращались, нас ждал обязательный воскресный семейный обед за столом, покрытым накрахмаленной скатертью. А вечерами – чтение под абажуром, начиная с «Чука и Гека» и кончая «Войной и миром» и «Воскресением». Папа читал вслух своим поставленным голосом, и мы замирали. Мама сидела за вязанием или штопкой… Вот так мы образовывались.
Я ходила в итальянскую школу, где учила итальянский и французский языки, и в музыкальную школу имени Римского-Корсакова по классу фортепиано. С пятого класса я решила идти в ЛГИТМИК – Институт театра, музыки и кинематографии, семья не знала, я все скрывала. С папой я делилась своей любовью к театру. Но он считал, что самое великое искусство – это музыка. 4 ноября 1959 года, мне было четыре года, я впервые переступила порог зала Дворянского собрания – Большого зала филармонии имени Шостаковича. В филармонию мы с папой ходили каждую неделю. В архиве у меня сохранились все программки, и каждая из них уникальна, потому что печаталась на один концерт. У папы был необыкновенной красоты голос, он учился в студии у Бориса Штоколова, потрясающе пел романсы. Обладал удивительной памятью и абсолютным слухом. Попросишь – папа, мне, пожалуйста, тему из Пятой симфонии Бетховена. Он пропоет. Из Третьей героической – пропоет. Из «Паяцев» – споет всю арию.

– Почему же вы выбрали театр?
– Потому что в театре для меня соединилось все, что я бесконечно люблю – литература, музыка, актерство и архитектура – как решение пространства, модель мира… Никогда не хотела быть актрисой. Никогда! Я понимала, что актриса для режиссера – это шахматная фигура на доске. Но самое интересное, я недавно поняла, что и не смогла бы быть актрисой. Несколько лет назад Андрей Могучий решил сделать в Каменноостровском театре спектакль для детей «Театр изнутри» и пригласил очень талантливого режиссера Яну Тумину, которая, кстати, получила в этом году «Золотую маску». Спектакль пользовался огромной популярностью, на него было не попасть. Я была автором текстов, а кроме того – играла старушку, которая сидела в зале. Актер заводил детей, которые до этого гуляли вокруг и как бы зашли на огонек, и спрашивал: «Ирина Николаевна, не расскажете ли вы о театре?» Дети рассаживались, а я им рассказывала… Каменноостровский театр – один из трех сохранившихся в России деревянных театров, уникальный памятник архитектуры, так что рассказать есть о чем. Потом дети ходили по всему театру, затем играли спектакль, а в финале смотрели на экране, как они только что сыграли на императорской сцене. И мне стало ясно, что я не могу рассказывать каждый раз одно и тоже. Мне неинтересно. И я, как автор, решила в текстах кое-что поменять. Но оказалось, что менять нельзя, и на меня написали служебную записку, что актриса Шимбаревич нарушает утвержденный рисунок и позволяет себе отсебятину. Это было так смешно!
В 1973 году я поступила в ЛГИТМИК. Поступила непросто, как Фрося Бурлакова из фильма «Приходите завтра». Но это отдельная история…

– Кого из учителей вспоминаете с благодарностью?
– Я училась у великих педагогов – Исаак Шидерман, Лев Гетельман, Борис Костелянец, Марианна Португалова, Лидия Левбарг, Борис Смирнов, Юрий Чирва… Я обожала их всех! Я была самая юная, меня прозвали «бамбина», но педагоги меня любили, потому что я их впитывала, как губка… Каждый год мы проходили ознакомительную практику в театрах. Все, конечно, хотели в БДТ. А я решила: «Пойду в БДТ на пятом курсе». И я сперва пошла к Фиме Падве, самому преданному ученику Товстоногова. Он стоял во главе Малого драматического театра, который тогда гремел. Фима пригласил туда Льва Додина, и начался «золотой век» этого театра. Потом я пошла к Игорю Владимирову, в театр Ленсовета, там блистала Алиса Фрейндлих, была прекрасная труппа и замечательные спектакли. Затем я попала на телевидение, где придумала передачу «Ребятам о зверятах», снимала программу «Веселый экран», общалась с такими великими артистами, как Юрий Никулин и Евгений Леонов. Работала в Доме книги на углу канала Грибоедова и Невского, в издательстве «Искусство», и до сих дружна со Светланой Дружининой, которая редактировала все книги Товстоногова. Первое, что попалось редактировать мне – воспоминания Доната Мечика, отца Сергея Довлатова. И я поняла, что это не мое – проверять факты, вникать в тексты, соотносить данные… Я слишком живая. Никогда не буду писать мемуары.

– Когда вы впервые встретились с Георгием Товстоноговым?
– Я часто видела в институте Георгия Александровича, но так боялась, что сразу же пряталась за колонну.

– Почему боялись?
– Его все боялись. Он был так величав, так аристократически спокоен и важен, так содержателен – просто страшно приблизиться. Потом, когда я стала с ним работать, оказалось, что все это не так. Он был по-детски доверчивым, наивным, не знавшим жизни. В людях не разбирался вообще… На практике в БДТ я очень понравилась. Как потом выяснилось, министр культуры Демичев открывал в БДТ вакансию «старший редактор литературной части». Дина Шварц работала в литчасти одна и не справлялась, конечно. Тогда ведь не было никаких пиарщиков – все делала литературная часть. Товстоногов переговорил с Диной Морисовной, навел обо мне справки в институте, и вызвал меня к себе. Когда я вошла в этот кабинет, у меня подкосились ноги.  Несколько шагов от порога до стола Георгия Александровича я запомнила на всю жизнь. Это страшная дорога. Все испытывали трепет у этого входа – будь это актер, проработавший здесь много лет или недавно пришедший в театр, журналист или кто-то еще. Сюда входили Народные артисты СССР, и у них шея уходила в плечи. Клянусь, я видела эту картину каждый день. Я прошла к столу, села в гостевое кресло, и Георгий Александрович, обкуривая меня, сказал: «Мы хотим предложить вам работу старшим редактором литчасти». БДТ – это был Олимп, Эверест, я даже помыслить не могла, что буду там работать. И ответила: «Спасибо большое, это честь, но сразу согласиться не могу, на меня пришел запрос с телевидения, я обещала, не думала, что вы мне предложите работу». Товстоногова это возмутило безмерно – он курил и сопел носом, отвернувшись к стенке с афишами.  А я произнесла свою великую фразу: «Мне надо посоветоваться с папой». Дома мы все обсудили. Мама сказала: «Доверься своей интуиции». А папа выразился так: «Телевидение – это бешеный ритм, никакой стабильности и огромное количество женщин. В любом случае всегда лучше работать с мужчинами. Они предсказуемы. Ты справишься с Товстоноговым. Он талантливейший человек, который сделал один из лучших театров страны, и ты попадешь в самый его центр. Вот и решай». Я пошла к Товстоногову и согласилась.

– Что входило в ваши обязанности?
– Я читала графоманские пьесы. Миллион пьес. Разбирала и сортировала публикации о БДТ. Начала вести вечера актеров на подшефных заводах и фабриках. Вела амбарные книги с ролями на каждого артиста. Вела всю работу по пиару – договаривалась об интервью, встречах, выступлениях. Вела «Театральную гостиную» в ЛОМО – Ленинградском оптико-механическом объединении. Подрабатывала – читала лекции по эстетике… При этом в БДТ работала бесплатно, потому что меня целый год не зачисляли в штат. Дело в том, что я не понравилась женской части театра. И папка с приказом Демичева была спрятана в самый нижний ящик стола начальницы планового отдела.

– Как же так?
– Вот так. На мои вопросы Дина Морисовна отвечала, что приказ пока не пришел. И все случилось, как всегда, неожиданно. 13 февраля – день прихода Товстоногова в театр. Он любил его больше, чем день рождения. Весь день до ночи я стояла на шпильках – всех встречала-провожала.  И вот Георгий Александрович мне говорит: «Ира, что-то вы перестали улыбаться».  – «А что мне улыбаться? Я работаю без единой копейки. У меня нет пропуска. Не понимаю, я работаю в театре или нет? Говорят, не пришел приказ». – «Как не пришел?!» И тут такое началось! Он пошел к начальнице планового отдела, которая тут же пошла пятнами. Позвали Адиля Вилемеева, главного машиниста сцены, и он вывернул все ящики на пол. И нашли папку с приказом министра культуры СССР об открытии вакансии и моем назначении. Вы думаете, передо мной кто-то извинился? Да, я поняла, что такое театр… На следующий день меня оформили. Так что, 13 февраля – день прихода Товстоногова в БДТ, 14 февраля – официальная дата моего прихода, 15 февраля – день рождения БДТ…
В 1979 году уволилась секретарь Георгия Александровича Елена Даниловна – ей пришлось уехать. Началось паломничество – все просились на ее место. И вдруг однажды в пустом буфете, где Георгий Александрович сидел с Диной Морисовной и пил пепси-колу, которую любил, как ребенок, я услышала: «Дина, а что мы копья ломаем? У нас же есть Ира». Это значило – лишиться всей своей жизни.... В конце концов после долгих переговоров с Товстоноговым я согласилась проработать до конца года с тем, чтобы он за это время нашел подходящего человека. Я взяла лист бумаги и записала плюсы и минусы создавшейся ситуации. Плюсов оказалось больше. И я сказала себе – он беззащитный, доверчивый человек, он не понимает, кто его обманывает, а кто говорит искренне, он больной, пожилой и несчастливый, и я должна создать ему все условия для комфортной работы. Я должна стать облаком, платформой, подушкой и быть с ним рядом… В день смерти Юрия Толубеева Георгий Александрович позвонил и сказал: «Прошу вас, останьтесь со мной работать окончательно». И я осталась. Я могла сделать для него все. Меня ничто не унижало. Я поняла, что не могу его оставить, привязалась к нему всей душой… У меня было столько задач! От заболевшего актера и замены спектакля до приема корреспондентов и открывшейся у него язвы. Не было ни одного случая, чтобы он уезжал на «Красной стреле» в 23.55, и я бы его не провожала. Не было ни одного утра, чтобы я не встретила «Красную стрелу» – с шарфом, если холодно, с зонтом, если дождь. Я изучила все его болезни, все освоила. Каждый день выдавливала ему сок из тонкокожих грейпфрутов, из гранатов, заваривала чай из веточек черной смородины, шиповника и жимолости... И, конечно, всегда вызывала такси – «Волгу»-пикап, за рулем которой сидел водитель Коля. И Георгий Александрович усаживался в машину – в пуловере, роскошной куртке, кепи, с «мальборо» и перстнем, из-за которого только ленивая женщина не написала гневное письмо, и мы отчитывались перед всей страной, доказывая, что мужчина тоже может носить украшения. Коля заводил машину какими-то проводами, и она взлетала. У него палец был как моя ладонь, волосы – в разные стороны, и он иногда запивал. Но Товстоногов обожал Колю Цыпкова.  Георгий Александрович был очень наивен. Помню, мы сели к Коле, чтобы куда-то ехать, и я увидела у него на руке американские пластмассовые часы, где корпус и ремешок представляют собой нечто целое. И такие же часы – у директора Суханова. Я никогда не упускала возможность получить женское удовольствие и сказала: «Ой, у вас такие же часы, как у Коли! Георгий Александрович, вы привезли одинаковые часы?». Суханов позеленел, а Товстоногов ничего не понял и спокойно ответил: «Да, это сейчас очень модно». Бывало, он приезжал в театр, прямо с порога скидывал дубленку, и она летела в меня. Но мне хватало ума понять, что он пытается бросить курить и потому раздражен. Я его успокаивала, уговаривала – так надо, это ваша сверхзадача. Потом он начал меня обманывать. Курил и прятал сигарету за спину. А дымок-то вьется… Прятался, как от мамки – запирался в душевой, курил, а потом пшикал освежителем воздуха… После Елены Даниловны остались ненадписанные папки – не найти ничего, ищи как хочешь. Мне пришлось заняться и этим – я все форматировала, структурировала. У меня сохранился весь архив Товстоногова, все карточки, и я им доверяю больше, чем компьютеру. Например, он был за рубежом 117 раз, из 176-ти спектаклей 11 поставил за границей, зная в совершенстве французский и немецкий. Все зафиксировано – когда, с какой целью, с кем ездил.  Эти сведения однажды пригодились очень неожиданным образом. Я случайно узнала, что для человека, который проработал за границей не менее двух лет, положены скидки при покупке автомобиля и льготы на таможне. Георгий Александрович обрадовался, как ребенок: «Наковыряйте мне эти два года». Я «наковыряла» с легкостью, он поехал в Германию и купил там «мерседес» оливкового цвета. Спустя много лет один преданный зритель, молодой человек из Минска, прислал в театр шарж – я с крыльями парю над театром, а перед зданием стоит тот самый «мерседес». А потом он написал мой портрет маслом: я в синем платье с крупным жемчугом, рядом – синий антрактный занавес, а сзади – портрет Товстоногова в рубашке в горошек, горошек перекликается с жемчугом, и я словно охраняю Георгия Александровича (Ирина Николаевна расплакалась). Эта картина висит у меня дома, я ее увезла из театра, чтоб никто не видел – у меня нет звездной болезни… Все эти годы я занималась публикациями, отвечала всем корреспондентам мира. С кем только не переписывалась! С американским продюсером Джозефом Паппом, с другом Михаила Чехова Георгием Ждановым, который подарил Товстоногову двухтомник Михаила Чехова, и Георгий Александрович прочел его первым в стране. Помню, Питер Брук сообщил, что в Ленинград приезжает его родной брат Алексис – главный психиатр Лондона. Алексис и его жена Рут посмотрели «Дядю Ваню», а после спектакля сидели здесь. И Рут Брук обратила внимание на мои сережки и кольцо. Товстоногов сказал: «Ира, она на них смотрит, немедленно подарите, ради престижа страны». Это была финифть, роспись на эмали, они мне невероятно шли. Но я не смогла отказать – сняла с себя и отдала.  

– В нем грузин проснулся – гость похвалил, надо подарить.
– Да, грузин тебе подарит все что угодно. Но свое, а не чужое. А тут... (смеется). На следующий день Бруки ехали мимо театра в аэропорт, пришли на проходную и передали для меня шерстяной свитер с оленями. Они, кстати, еще долго писали мне, уже после смерти Георгия Александровича: «Айрен, почему вы не приезжаете к нам на уикенд?». Они думали, что это так просто – съездить в Лондон на два дня... Чудесные были вечера, когда мы оставались вдвоем, и хорошо прошел спектакль, и у него прекрасное настроение... В один из таких вечеров зазвонил телефон (а я тогда еще не знала, как надо разговаривать с начальством): «Министр? Хочет говорить с Товстоноговым? А какой министр?» И Георгий Александрович скептически заметил: «Какой министр! Конечно, к нам в театр может звонить только министр тяжелой промышленности!»  

– Прошу простить за вопрос. Доводилось слышать, что под конец Товстоногов начал сдавать, ставил не очень удачные спектакли, в театре назревал кризис. Это не преувеличение?
– Кризиса не было, поскольку все держалось на очень жесткой дисциплине, на мощной постановочной части. Работала потрясающая великая команда. Главный художник Эдуард Кочергин. Евсей Кутиков, художник по свету. Звукорежиссер Георгий Изотов, который собрал невероятную фонотеку со всего мира... Нас поддерживали Александр Свободин, Константин Рудницкий, Татьяна Бачелис, Инна Соловьева, Юрий Рыбаков – такая мощь! Историки, аналитики театра! Они, анализируя спектакль, помещали его совсем в другую систему координат. Ленинградские авторы такой глубиной анализа и оценок, увы, не отличались... Георгий Александрович начал сдавать физически. А голова была абсолютна ясная.  И самое страшное – он понимал, что уходит. 1989 год. Идет съезд депутатов. Он сидел в этом кабинете, там, где сидите вы. Все вбегали, выбегали, шумели: «Горбачев сказал… Лихачев его остановил… Собчак выступил… Группа историков во главе с Юрием Афанасьевым заявила... Вы слышали, Георгий Александрович?» – «Слышал», – отвечал он, зная, что эта история уже не про него… Каждый понедельник он ездил в Москву на радикальные процедуры омоложения к профессору, которому очень поверил. Во вторник утром из «Красной стрелы» выходил другой человек – со струной, на коне, глаз блестит. Но я знала – к концу недели начнется откат, и ему станет еще хуже… Он ложился в «Свердловку», ему ставили капельницы. Каждый год со 2 по 10 января он бывал в санатории «Дюны».  И врач санатория давала мне точные указания, что и сколько принимать… Товстоногов поехал ставить «Дядю Ваню» в Принстон, в Маккартер-театр, которым руководил Нейгл Джексон, поставивший в БДТ «Стеклянный зверинец» Уильямса. Он ходил уже еле-еле... По договору Товстоногову было положено медицинское обслуживание, и мы все уговаривали его сходить к американскому врачу. Уговорили. Он пошел… Товстоногов потом с удивлением рассказывал: «Я не сдал никаких анализов, а врач, едва я вошел в кабинет, уже все про меня знал». А ведь он все узнал по клинической картине, даже по тому, как Товстоногов дошел от дверей до стола. И этот врач, конечно, нанес Георгию Александровичу страшный удар. Он сказал: «Если вы, господин Товстоногов, выкурите сейчас свою последнюю сигарету, то через полгода, когда ваши сосуды очистятся, я сделаю вам операцию. Я поменяю вам все сосуды – от кончиков пальцев до сердца. Если вы не будете курить полгода». И когда Товстоногов с трудом дошел до дверей кабинета, врач произнес убийственную фразу: «Впрочем, курить можно и без ног».  Георгий Александрович не смог перестать курить… Он закончил свою жизнь спектаклем «На дне». Потом вскрытие показало, что в Америке у него случился инфаркт, и «На дне» он репетировал с инфарктом. Спектакль не получился… 22 мая Георгий Александрович вернулся из санатория «Белые ночи», одного из лучших в стране. Он гулял там по дорожкам с Даниилом Граниным, и Даниил Александрович мне потом рассказывал, что Товстоногов спрашивал только об одном: «Верите ли вы в загробную жизнь?» В театр, на прогон спектакля «Визит старой дамы» Дюрренматта, он приехал к концу второго акта. А в третьем акте – сцена похорон, в которой вся труппа топочет по сцене желтыми ботинками, которые до сих пор есть в нашем костюмерном цехе, и несет гроб. Он сидел в директорской ложе, и я – безотчетно – пошла его спасать. «Георгий Александрович, пойдемте, у нас столько дел накопилось!» А он сидит, подперев голову, и говорит: «Ира, вы добрая. Вы хотите меня увести со сцены похорон. Через несколько дней на этой сцене будет стоять мой гроб».

– Да что вы...
– Вот вам крест. Мне стало так плохо... Но это случилось не через несколько дней, а через два. Все чувствовал, все понимал, все знал... Он хотел умереть за рулем своего автомобиля, как Борис Бабочкин. Так и сделал. Даже в смерти своей остался режиссером.
В тот страшный день он впервые не выпил моего отвара – оставил на столе. Кричал на Женю Лебедева, потому что ему не понравился спектакль. Они поругались, и Женя уехал. Все разошлись. Он захотел сам сесть за руль. Я позвонила Натэлле. Она закричала: «Ира, ложись перед машиной!» – «Он проедет по мне». Мерседес выкатили из гаража. Товстоногов сел. «Вы один не поедете». Я побежала за Колей, дала ему тюбик нитроглицерина. «Коля, если Георгию Александровичу станет плохо, сразу же две таблетки под язык». Коля потом так и сделал. Но Товстоногов ушел моментально… Знаете, уезжая из театра, он никогда со мной не прощался. А тут – открыл окно и сказал: «Ирочка, будьте...» Я рванула через проходную в администраторскую: «Костя Серебров, выходи! Где твои «жигули»? Они только выезжают, ты успеешь! Срочно за ними!» И Костя поехал следом. Это он потом вызывал «скорую помощь». Никаких мобильных тогда не было, на площади Суворова телефонных автоматов не было. Он побежал в Северо-западный политехнический институт и оттуда позвонил, с вахты. «Скорая» приехала, но было поздно… Он ушел на самом красивом месте мира – памятник Суворову, площадь, впереди – Заячий Остров с Петропавловской крепостью. И видны окна его квартиры на той стороне Невы…
Судьба подарила мне счастье служения Мастеру, человеку редкого таланта и духовной силы, с магией личности которого вряд ли кто может сравниться в театральном мире наших дней. Нет, я не сетую и не живу только прошлым – я иду в ногу со временем, учусь, меняюсь, размышляю и восхищаюсь бурлящим разнообразием театра сегодня.  Особенно радуюсь преображению моего театра, носящего имя Георгия Александровича Товстоногова. Но порой, вспоминая мгновения былого, даже не верю, что все это происходило со мной!  «Блажен, кто свой челнок привяжет к корме большого корабля», –  эти пушкинские строфы сказаны и обо мне.



Нина Шадури

 
ОДИН ИЗ «САМЕУЛИ»
https://i.imgur.com/Z6i1JhD.jpg
Ровно 60 лет назад троих молодых людей, выпускников архитектурного факультета Тбилисской Академии художеств, в качестве сценографов пригласил Тбилисский ТЮЗ. Начало их деятельности в театре совпало с началом поисков нового стиля в театральном искусстве. Именно они, представители «новой волны» художников, первыми предложили режиссерам новаторское осмысление сценического пространства. В 1961 году их приглашает Театр имени Руставели. В 1976 году они становятся главными художниками Театра им. Марджанишвили. В 1989 году удостоены звания Народных художников Грузии.
Сегодня о них пишут монографии, статьи и учебники. Классика сценографии ХХ века – театральное искусство «Самеули», творческой группы в составе Олега Кочакидзе, Александра Словинского и Юрия Чикваидзе.
В их послужном списке оформление десятков спектаклей в Грузии, России, Украине и других странах: «Чинчрака» Г. Нахуцришвили, «Салемский процесс» («Суровое испытание») А. Миллера, «Старые зурначи» М. Элиозишвили, «Царь Эдип» Софокла, «Квачи Квачантирадзе» М. Джавахишвили, «Что тот солдат, что этот» Б. Брехта, «Пока арба не перевернулась» О. Иоселиани…
Кроме того, по их проектам построены мотель в Дигоми, туристическая гостиница в Бакуриани, «Самеули» оформили морской вокзал и курортный комплекс в Пицунде, Шахматный клуб в Тбилиси…
Несколько лет назад в Национальной галерее Грузии проходила юбилейная выставка «Самеули». Оцените масштаб: на выставке были представлены сотни экспонатов – эскизы к спектаклям и кинофильмам, костюмы, макеты, плакаты (из фондов Национального музея театра, музыки, кино и хореографии, Государственного театра им. Ш. Руставели и личных собраний авторов).
С 1991 г. каждый из «Самеули» занялся индивидуальным творчеством. В 2003 г. в США скончался Ю. Чикваидзе, в 2017 г. не стало О. Кочакидзе.
Александр Словинский и по сей день – педагог, действующий сценограф и художник. Профессор, кавалер ордена Чести. К нашей общей радости, на сцене Театра Грибоедова идет музыкальная сказка «Буратино» в постановке Гии Кития. Художником спектакля выступил Александр Николаевич.
60 лет театральной деятельности – прекрасный повод для интервью. Хотя, говоря откровенно, жизнь и судьба Александра Словинского настолько богаты интереснейшими событиями, что надо бы не интервью брать, а книгу писать. Возможно, так и будет. А пока – беседа с художником специально для нашего журнала.

– Расскажите, пожалуйста, о ваших корнях.
– Мой прадед, Кирилл Петрович Яновский, был попечителем учебных заведений Кавказа, курировал все образование. Он приехал в Грузию из России – у него были системные разногласия с министром просвещения, и его послали на Кавказ. Другой дед – Александр Словинский, педагог, инспектор учебных заведений – женился на дочери Яновского. Между прочим, Чайковский играл у Яновских дома на фортепиано, когда приезжал в Грузию. У деда было четверо сыновей, все родились в Тифлисе, все стали инженерами, в том числе и мой отец, Николай Словинский, выдающийся мостовик. По его проектам, в числе многих других, были построены мост через Дон в Ростове с разводным пролетом, Челюскинский мост в Тбилиси. Отец был главным инженером «Союздорпроекта» – они проектировали горные дороги, например, трассу Симферополь-Ялта. Несколько лет он провел в Афганистане, строил дорогу Гегард-Кандагар. По ней потом вошли туда советские танки. Мама, Варвара Иосава, выросла в семье управляющего всеми поместьями князя Багратион-Мухранского. Их дом до сих пор цел и стоит рядом с Академией наук.

– Каким вы вспоминаете детство?
– Оно совпало с Великой Отечественной… Мы учились в школе в третью смену, сидели в полутемных классах, не снимая пальто. Писали на так называемой «черной» бумаге, оберточной. Чернила делали сами – строгали и разводили химические карандаши. Учебники получали от предыдущих классов. Учился я хорошо, окончил школу с золотой медалью. Рисовал с детства, мама очень поощряла меня. Откровенно говоря, поступать на отделение живописи не решился и поступил на отделение архитектуры Академии художеств. Вся наша группа состояла из шести человек. У меня и моих сокурсников Олега Кочакидзе и Юры Чикваидзе, кроме учебы, совпали и интересы. Мы стали друзьями. В это время, в 1957 году, в Москве проходил Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Произошло неожиданное явление – двери Советского Союза распахнулись. На фестивале мы представили сделанные нами плакаты и получили за них премии. А создавали их втроем – случайно объединились, помогая друг другу.

– Каким вам запомнился фестиваль?
– В Москве мы увидели незнакомый для нас мир искусства. Какие спектакли мы посмотрели! Театр Уоркшоп из Лондона показал «Макбета». Актеры играли в костюмах Первой мировой войны в абсолютно условных декорациях.

– Которых в советском театре не было?
– Не было. То, что потом в наших театрах стало нормой, тогда было открытием. В Москву приехал польский эстрадный театр Бим-Бом. Мы попали на представление смешным образом. Дело происходило в Театре на Малой Бронной. Билеты достать было невозможно. Местные ребята через задний двор полезли на крышу, мы за ними, оказались в каком-то помещении, где нас схватили за шкирку, вывели на сцену и собирались сдать в милицию. Мы объяснили, что мы студенты из Тбилиси, и в итоге оказались в ложе. А через много лет я стоял на той же самой сцене, где меня когда-то поймали, и кланялся на премьере спектакля, который мы оформили для театра на Малой Бронной… Когда мы вернулись в Тбилиси, у нас уже возникла идея создания Молодежного театра. Наши идеи нас сблизили, и мы объединились совершенно естественным образом. Кроме того, большую роль в этом сыграл Дориан Кития, кстати, архитектор по образованию. В разные годы он был директором ТЮЗа, театра Руставели, Тбилисской филармонии. А тогда руководил штабом фестиваля в Грузии. Он очень поощрял нашу совместную деятельность. И когда его назначили директором ТЮЗа, пригласил нас как сценографов.

– Но ведь у вас не было опыта. Как же он вам доверил такую работу?
– Мы много общались, он знал о наших идеях и понял, что ему нужны молодые люди. А мы втроем все время были вместе и автоматически стали вместе работать.

– Какой спектакль стал первым?
– «Волшебный платок» – приключенческая пьеса для детей о том, как школьники во сне попадают на необитаемый остров. Там были и пираты, и всякие другие происшествия.

– Вы сделали условную декорацию?
– Абсолютно. И нам никто не мешал. Там, например, был эпизод, где на первом плане на тросах висело окно и обозначало, что за ним находится интерьер – это была деталь, интересная для восприятия.

– Вашу работу заметили?
– Нет, она не произвела фурор. В ТЮЗ широкая публика не ходит. Но потом, для Всесоюзного смотра детских спектаклей в Москве, Дориан пригласил нас оформить спектакль «Журавли» – о девочке из Хиросимы Садако Сасаки, которая складывала бумажных журавликов. Ей надо было сложить тысячу журавликов, чтобы ее заветное желание исполнилось. Она не успела... В начале спектакля появлялась арка. Кстати, с 1964 года подобная арка существует в Хиросиме. По ходу действия арка разбиралась, и из ее частей создавались различные декорации – стены, кораблики и так далее. И все это – на фоне японской графики. После этого спектакля нас пригласили в Театр Руставели. Арчил Чхартишвили ставил пьесу «Современная трагедия», тоже связанную с атомными взрывами. Наша декорация была абсолютно минималистична – помост, где действовали все персонажи, большое панно, и все.

– После этого спектакля вы и заявили о себе?
– Да, нас стали приглашать как сценографов втроем, и мы придумали название «Самеули». Происходила переоценка, переосмысление сценографии в современном театре – иллюстративной сценографии, основанной на традициях МХАТа. Сценография начинала играть самостоятельную, независимую роль в спектакле, а художник становился на один уровень с режиссером. Он предлагал новое видение, новую ситуацию и режиссеру, и актеру. Мы старались выразить в декорациях второй план, идею спектакля.

– Декорация как метафора?
– Скорее, как чисто театральная ситуация, а не натуралистическая. Мы не изображали реальную жизнь, а создавали новую структуру, интересную для зрителя, и подчеркивали ту условность театрального зрелища, которая вообще характерна для театра.

– По-моему, в то время случился ваш первый опыт сотрудничества с театром Грибоедова?
– Это был спектакль «Двое на качелях» с Арчилом Гомиашвили и Натальей Бурмистровой в постановке Арчила Чхартишвили. В этой пьесе все время идет диалог – сперва по телефону, потом воочию. Мы сделали две площадки, как бы оторванные от планшета сцены, и на них параллельно шла своя жизнь. Один интерьер не сменялся другим – зритель мог видеть действия обоих персонажей одновременно. А вторая наша работа в Грибоедовском была связана с именем Петра Фоменко – в начале 70-х годов мы оформили его спектакль «Свой остров». Забегая вперед, скажу, что это было время, когда наша сценография сделала очень резкий поворот и сразу превратилась в европейскую.

– Вы были, можно сказать, в числе первопроходцев новой сценографии?
– Да, так совпало. Мы оказались теми молодыми художниками, которые принесли в театр авангардное видение, которое тогда было в новинку. Для современного театра, в частности, грузинского, это стало новым видением театрального зрелища вообще… Вскоре мы фактически начали работать в Театре Руставели – не в штате, но постоянно. Театр был заинтересован в чем-то новом, туда пришел Робико Стуруа, он был чуть моложе нас. Мы оформляли его первый спектакль – «Селимский процесс», затем – «Солнечная ночь» и другие.

– Как вы попали в Москву?
– Михаил Туманишвили ставил у Эфроса в Ленкоме пьесу Брехта «Человек есть человек». Это история о том, как маленький незаметный человек выходит из дома, чтобы купить рыбку для семьи и попадает в окружение американских солдат. Постепенно, издеваясь над ним, разыгрывая, они превращают его в громилу. Там был интересный коллектив – мы встретились с Ширвиндтом, Дуровым, Адоскиным. Они играли в нашем спектакле.

– Из Ленкома Эфрос забрал их с собой на Малую Бронную.
– Мы и там поставили спектакль – «Не бойся, мама» с Гигой Лордкипанидзе.

– Москва заметила вашу сценографию?
– Да, особенно первый спектакль. Было много рецензий, в том числе, Аникст, помню, написал хвалебную статью.

– Каким своим спектаклем вы очень гордитесь?
– «Царь Эдип». Там был задействован античный хор, который располагался на трибунах. Вся эта массовка была перекрыта одним куском материи, и получалась цельная скульптурная форма. При этом массовка не просто сидела – она вставала, двигалась, и хор превращался в персонаж. А в самом конце декорация подымалась наверх, и весь хор исчезал в расщелине. Спектакль «Отелло» тоже был очень интересно сделан. Все начиналось не с Венеции и дожей, а прямо с Кипра. Это было какое-то фортификационное сооружение – то ли трюм корабля, то ли траншея. И Дездемона приезжала не в курортные апартаменты, а прямо на войну. В этом было ее геройство – она бросила Венецию и приехала к Отелло. И в этой гарнизонной жизни все и происходило. Когда «Самеули» не стало, я сам сделал около 20-ти спектаклей.

– Чем еще занимались «Самеули»?
– О, кроме театра, мы занимались очень многим! Наша жизнь была насыщенной, загруженной. Каждый из нас продолжал работать и индивидуально – заниматься живописью. Мы работали в области книжной графики. Кроме того, были тесно связаны с Зурабом Церетели. Он окончил Академию на два года раньше нас, а когда стал работать на художественном комбинате, то привлек нас к сотрудничеству, и мы во многом ему помогали. Он не только выдающийся художник, но и отличный менеджер. У него есть и еще одно ценное качество – Зура очень отзывчивый и щедрый человек… А еще мы занимались мультипликацией. Совсем молодыми нас пригласили на киностудию. Мы сами писали сценарии, сами рисовали, сами ставили. Первый сценарий назывался «Золото» – о том, как реагируют на золото разные люди, начиная с первобытного общества, Древнего Египта, пиратов и заканчивая нашим временем. Есть знаменитая цитата Ленина о том, что из золота будут сделаны общественные отхожие места. Так вот, в картине была сцена: пионеры маршируют, а за ними под бой барабанов марширует отряд унитазов. Потом мы сделали другой фильм – «Конкуренция». Но он совпал по времени с событиями 1968 года в Праге, и его зарезали, положили на полку.

– Что такое вы сотворили?
– Да все очень просто. Стоят четыре столбика. Четыре персонажа бегают вокруг, пытаются влезть на эти столбы, стаскивают и уничтожают друг друга разными мультипликационными способами. И когда остается последний и ползет вверх, камера отъезжает, и мы видим, что этот столбик – ножка парадного стула.

– Унитазы с пионерами пропустили, а стул зарезали?
– Другие времена настали. В Москве нам сказали, что из-за подобных фильмов и происходят такие события, как в Чехословакии. Он остался на полке, но когда в СССР приезжали иностранные делегации, им показывали эту картину. Экземпляров было мало. Потом случился пожар. Оставался всего один экземпляр, Олег отнес его на телестудию, и он там затерялся. В общем, этого фильма больше нет. Очень жаль… Мы сделали еще несколько фильмов, в том числе, и такой популярный, как «Волшебное яйцо». Кстати, ко всем нашим картинам музыку писал Гия Канчели. Мы с ним дружили с юности.

– А в кино вы работали?
– Немного. Сделали несколько музыкальных фильмов. Мы были тесно связаны и с эстрадой – оформляли сцену для выступлений оркестра Константина Певзнера, для мюзиклов ансамбля «Иверия» под руководством Александра Басилая. В общем, в самых разных сферах довелось поработать. Сотрудничали с Комитетом по печати, оформляли книги и участвовали во всех книжных выставках. Чем только мы не занимались! И эмблемами, и гобеленами (мы их, конечно, не ткали – делали эскизы)… Стена в вестибюле театра Марджанишвили расписана нами… Кроме того, мы сделали иллюстрации для сборника пьес Шекспира на грузинском языке. Вот там мы, кстати, распределили функции. А эскизы всегда рисовали вместе.

– По-моему, подобных прецедентов нет. Разве что Кукрыниксы…
– В сценографии есть пример семейного тандема – Макушенко и Твардовская. Что касается Кукрыниксов, то я не знаю, как они работали. К тому же, они – только карикатуристы. А нами столько всего было сделано!

– Так как же вы работали втроем?
– Вообще, театр – это коллективное творчество. Мы между собой договорились так: делаем наброски, один нарисовал, другой подправил, третий дополнил, потом обсуждаем, что-то исправляем. Первый эскиз – это набросок, в котором видна только идея, которая, может быть, никогда и не попадет на сцену. Потом делается рабочий макет. Третья стадия – эскиз для выставки. В те времена выставки проходили очень часто, и была специальная ежегодная выставка сценографов, которая называлась «Итоги сезона» – она проходила в выставочном зале Театрального общества. Это было замечательно – все люди театра видели, что происходит. Кроме того, мы сценографы, жили своей жизнью, дружили друг с другом, и после каждой такой выставки все вместе шли в ресторан.

– Какая компания собиралась?
– Мамия Малазония, Гоги Гуния, Мураз Мурванидзе, Кока Игнатов, чуть позже – Гоги Месхишвили, Юра Гегешидзе.

– Конкуренции не было?
– Нет, нет. Нам платили так мало, что конкурировать не имело смысла. У нас была насыщенная жизнь, наполненная замечательными событиями и встречами. В Грузии происходило очень много интересного – приезжали знаменитые театральные коллективы, эстрадные и оперные исполнители… И ничего не проходило мимо нас, мы во всем участвовали. В то же советское время у нас очень часто проходили выставки по всему СССР, и мы объездили всю страну.

– Когда вы осознали, что советские времена заканчиваются и строй начинает разваливаться?
– Еще за 10 лет до этих событий я предсказывал, что все это кончится. Потому что я, во-первых, слушал «голоса», во-вторых, читал прессу, которая отрицательно относилась к существующей системе. И у меня даже была присказка – «когда кончится советская власть». Помню, мы с Темо Чхеидзе делали в Чехословакии спектакль «Княжна Мэри». Только-только появился Горбачев. После спектакля собрались все актеры, их интересовало, что у нас происходит. И я сказал: «Совсем скоро все изменится». Так и произошло.

– Как вы выживали потом, в 90-е?
– Сложно. Мы с Юрой Чикваидзе уехали в Америку, пытались что-то сделать по нашей профессии. Но ничего не получилось. Сразу завоевать галереи невозможно. Это молодой бессемейный человек может ждать годами, спать на скамейке в парке и спустя время чего-то добиться. А у меня была семья, пожилая мама, проблемы… Я вернулся в Грузию, а Юра остался в США.

– Чем сейчас заполнена ваша жизнь?
– Я работаю, постоянно пишу. И если мне где-то приходится появляться по необходимости, такое время считаю потерянным. Оформляю спектакли. Из недавних работ – «Буратино» в Грибоедовском, «Маленький принц» в Театре Руставели. В Театральном институте все время делал спектакли для студентов-режиссеров. А еще раньше, когда «Самеули» уже практически перестали существовать, я был главным художником в Театре музыки и драмы, и там тоже делал спектакли. Кроме того, у меня есть работы, которые я сделал для себя, без режиссера. В основном, это Шекспир и Брехт. Уже готовая сценография. И еще – «Принцесса Турандот». Кроме того, я преподаю архитектуру в Академии художеств и сценографию для режиссеров в Театральном институте.

– Как я поняла из нашей беседы, не осталось ни одной сферы, в которой вы бы себя не попробовали. Хотя нет, еще осталось написать книгу воспоминаний.
– Нет, только не это! Писать я не могу. Для меня даже анкету заполнить – целая проблема. Не могу.

– А надиктовать воспоминания?
– Нет. Художники по природе – молчуны.

– Жаль. Ведь я понимаю, что вы рассказали лишь о стотысячной части того, что могли бы вспомнить.
– Да, жизнь сложилась так, что довелось общаться с очень многими интересными людьми. Со многими – дружить. А знаете, почему мы втроем так долго работали вместе? Мы все делали сообща. Деньги всегда делили поровну, несмотря на то, кто что сделал. И никаких конфликтов у нас никогда не было. Кроме того, у нас был огромный круг общения – друзья каждого из нас становились общими друзьями, и в нашу мастерскую всегда приходило очень много людей.

– Не мешали работать?
– Мешали.

– Вы их не выгоняли?
– Не выгоняли. Но нарды, которые лежали в мастерской, сожгли. В прямом смысле слова.

– Так, пожалуй, мне пора закругляться. А то я просижу у вас целый день, и вам придется меня сжечь. Спасибо!
– Спасибо вам. Мне было приятно вспомнить о прожитом…


Нина ШАДУРИ
 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 15
Вторник, 25. Февраля 2020