click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Богат не тот, у кого все есть, а тот, кому ничего не нужно.

Из первых уст

ИГРЫ РАЗУМА

 https://lh3.googleusercontent.com/4vj5OiNynoK2IUHTSUmKJoga-bjHRZbK0Ywoc4cOOGCcp6eOXS4RmkE4O3ylqocYGdgpxvW7UTTMc6q2d_aaRSBX_k3E7GmaUnIRVs9RQSPMTMFwG6QvTKurxZ5LHFrVsVEHw7edT0IdpwX5_fI0lwaWFapezAymi6w-hdof-DaZiD6laJk2VxjakYwdkcBJoVbBinLDS-Rc639n9ReVcNzdqzW4Kup2NB86OHXHEB-5Q-ogpV1Y8lQDdzw6Ef9gG0EIMdKpEfukStFPQ4ZjouexqH4LKDpIrgTJyNSu88YPqrIQa3bR1ovcQc7hGT6fPBBkeI1bFrV_n9_TkXf9gYbwcjDuI3Z4U6xVoZC7t0MV0MII_JU9rqRFweFcJ-xmYDitQit9z32z482JSnaowt8X0-YQ725_Bdz5T2vgzOs1kPOPn6CvTfFymIaoe2JIVY-jKnK3Z8sdQKWbUk9q3SK7BcBTwVS4tqjd2Go_AfDg0zFJn_hk-oxSpMvvW1-kj80R0wNTc4rsIpGUdEirTj0-_UKNzm10ljTRKSL3mkUj5uyvsNzlRQyGeEUXsG4aTCwtoCjoFBOB8mRXsqRy2oWyLawskmcLMl12DVt2TJOC3K1f_drE8aui7sy3oFw=s125-no

Нина Мазур – театровед, театральный критик, драматург, член Германского Совета международного института театра и Международной Ассоциации театральных критиков (ЮНЕСКО). Член немецко-русского литературного общества и Международной ассоциации писателей и журналистов (APIA, Лондон). Художественный руководитель Международного театрального фестиваля «MOST» (ФРГ), создатель, программный директор и эксперт интернациональных театральных фестивалей.

Автор, известное дело, всегда больше своих текстов, хотя бы потому, что он – это не только написанные им тексты. Но произведения, им созданные, – это субстанции, планеты, запущенные автором во вселенную, где они обретают собственную высоту, орбиту и скорость передвижения. Так сложилось, что сперва я увидела два спектакля по пьесам Нины Мазур, «Сны Гамлета» и «Это я – Эдит Пиаф», и была ими покорена. А потом познакомилась с автором и покорилась уму и обаянию Нины Зиновьевны. Не буду говорить о постановках, хотя они заслуживают всяческого внимания и уважения. Скажу о текстах, с которых, собственно, и начинается любой спектакль. Пьесы Нины Мазур, без сомнения, игры разума. Очень, очень давно не встречала на театральных подмостках таких ювелирно выстроенных интеллектуальных конструкций. И если Станиславский следовал принципу «петелька-крючочек» в актерской игре, то в пьесах Мазур «петелька-крючочек» – это вообще метод построения текстов. В них нет ничего случайного, каждое слово имеет высочайший удельный вес. Слово стоит точно на своем месте, с тонким расчетом – чему-то следуя и что-то предваряя. В общем-то, любая пьеса Мазур – готовый спектакль с интеллектуальным фундаментом. А фундамент этот – тезис, допущение, утверждение или вопрос. Ну, например. Вспомните «Ромео и Джульетту», предлагает Мазур. Вспомнили? А теперь задумайтесь: а где мать Джульетты? Кто она, какая она? И понеслось. И появилась блестящая монодрама «Леди Капулетти».
Нина Мазур не умеет писать длинно. Для нее чрезвычайно важна лапидарно высказанная мысль. В любом ее тексте мысль – словно алмаз, который невозможно ни расколоть, ни распилить, ни даже поцарапать. Он всегда остается драгоценным камнем без изъяна – таким, каким его добыл сам автор. При этом драматург дает возможность режиссеру повернуть алмаз под тем или иным углом. В конце концов вставить в свою, режиссерскую, оправу. Но камень драгоценным от этого быть не перестанет. А текст Мазур непременно будет главным действующим лицом спектакля.
С Ниной Зиновьевной мы познакомились в Ереване, на Международном театральном фестивале «Арммоно». Знакомство оказалось приятным, и беседа сложилась легко, сама собой.

– Каково, на ваш взгляд, значение и предназначение театральных фестивалей? Оно в большей степени миротворческое или творческое?
– Будучи человеком, далеким от политики, и то же время человеком гуманистических устремлений, я полагаю, что мы рождаемся на этот свет для того, чтобы нести свет. Не нами придумано устройство мира, но театр, в частности, да и искусство вообще – как будто некий занавес между миром, в котором мы живем и который стараемся сделать лучше, и тем миром, куда мы все уйдем в конечном счете, каким бы мы его себе ни представляли. Занавес этот колеблется холодным ветром. Но в то же самое время он дает нам возможность пройти наш путь, не будучи сбитыми этим ветром. Поэтому мне кажется, что театр и театральные фестивали – это замечательная условность, замечательный ритуал, который гармонизирует не всегда гармоничное существование человека на земле. Это высокая миссия. Надеюсь, что мы все ей служим. И служим с честью. То, что происходит за окном в это время – живая жизнь с ее волнениями, пертурбациями, переворотами, в конце концов, с ее рождениями и смертями. И фестиваль так или иначе с этим соотносится. И только придает значимости и остроты процессу созидания красоты.

– Но ведь участники живой жизни за окном как минимум должны прийти на спектакли.
– Старая истина – каждому свое. Одни находятся на площадях и решают важные социальные, политические вопросы, другие задают эти вопросы со сцены, третьи находятся в зале и задумываются над этими вопросами. В момент, когда решаются вопросы завтрашнего существования, хлеб насущный важнее, чем посещение театра. И люди, которые именно в такой момент придут в театр – люди особого склада. Может, и мы к ним принадлежим.

– На фестивале «Арммоно» были представлены два спектакля по вашим монодрамам. Конечно, я не могу не спросить о ваших впечатлениях. И вообще – что испытывает драматург, когда видит свое детище воплощенным?
– Я, наверное, не совсем нормальный драматург. Понимаете, когда я смотрю на свою взрослую дочь, то не думаю о том, что я создала это существо. Я восхищаюсь без размышлений. И, восхищаясь, не держу даже в подкорке мысль, что это моя заслуга. Точно так же я отношусь к своим пьесам. Я их когда-то создала, и они перестали мне принадлежать.

– То есть вы их «воспитывали» в момент написания?
– Да. Они выросли, оперились и ушли из гнезда. Когда я смотрю спектакли по моим пьесам – а их в мире очень много на разных языках – не думаю о том, что когда-то их написала. Я смотрю, восхищаюсь, огорчаюсь, волнуюсь, но не как автор, а как зритель. Те два спектакля, которые я увидела на этом фестивале, режиссерски интересно решены и блестяще актерски исполнены. И «Сны Гамлета» в исполнении Александра Аладышева и постановке Линаса Мариуса Зайкаускаса Владимирского государственного театра, и спектакль Вологодского камерного театра «Это я – Эдит Пиаф!», который сыграла Ирина Джапакова, а поставил Яков Рубин.

– Какие ваши пьесы наиболее востребованы?
– Очень популярной была «Леди Капулетти». Сейчас популярна монодрама «Сны Гамлета», это новая пьеса, она написана в прошлом году.

– А какие произведения, что называется, только что сошли с вашего пера?
– По просьбе руководителя Кишиневского молодежного театра «С улицы Роз» Юрия Хармелина я написала пьесу о Марселе Марсо. В труппе театра есть актер, который прекрасно владеет техникой пантомимы, и режиссер очень давно мечтал, чтобы он сыграл Марсо. Как сказал мне Хармелин, получив текст, он сразу же его прочитал, а потом не спал всю ночь – ставил в уме пьесу. Премьера однозначно не за горами. Есть еще одна пьеса, которая уже написана и отослана. Нынешний год – год юбилея Льва Толстого. Неподалеку от Ясной Поляны находится Липецкий государственный академический театр имени Толстого. В этом театре придумали драматургический «workshop», мастерскую, в которой несколько драматургов из разных стран, в том числе, и я, написали пьесы о Толстом – каждый свою. Нам дали полный карт-бланш.

– О чем написали вы?
– Когда я говорю о таких человечищах, глыбах, как Толстой, я не занимаюсь отсебятиной и не искажаю факты. Это может быть фантазия, но до определенного предела. Нельзя шутить с биографиями великих людей. В одном из воспоминаний Максима Горького я прочла фрагмент о том, что пока он и другие гости сидели дома у Толстого, которого все не было и не было, в комнату постоянно заходила супруга писателя и спрашивала: «Кто-нибудь видел Льва Николаевича?» И я себе представила: на сцену вбегает немолодая статная красивая женщина в хорошо сшитом черном платье и спрашивает зал: «Вы не видели Льва Николаевича?»

– Пьеса так и называется?
– Было бы неплохо, кстати. Нет, пьеса называется «Гений. Штрихи к портрету». Люди, которые вплотную находятся рядом с гением, понимают, как это непросто. Гений – это не только его романы. Это живой человек, очень странный и очень сложный. В моей пьесе Софья Андреевна трижды появляется и на разные лады задает вопрос, видели ли мы Льва Николаевича. И мы понимаем, что никто из нас Толстого не видел. И она его тоже не видела. Вообще – видел ли его кто-нибудь? Мне кажется, получилась интересная пьеса. Написанные пьесы будут прочитаны этой осенью в России, в Липецке, в рамках большого международного фестиваля. Это будут именно читки с актерами, а потом уже театры решат, где и как будут ставиться пьесы.

– Вы часто произносите слово «Россия»…
– Я не россиянка. Я киевлянка по всей своей судьбе. Последние 20 лет живу в Германии, в Ганновере. Пишу на русском, как большинство выходцев из Советского Союза. Образование получила в Москве, в ГИТИСе, аспирантуру оканчивала в Санкт-Петербурге.

– Кого из педагогов вспоминаете с особой благодарностью?
– Прежде всего – руководителя нашего курса, профессора Николая Ильяша. Великий человек. Его уже нет, он умер перед нашей защитой. И дипломные работы принимали другие специалисты. Это был замечательный балетовед, и тема моей дипломной работы, как и последующей диссертации, была связана с балетным театром.

– С балетным театром?
– Тут нет ничего удивительного. Мой прежний муж, с которым прожита целая жизнь, был и продолжает оставаться замечательным балетмейстером, хореографом. Это мой мир. Балетный мир. Балет для меня был и остался высшим выражением человеческого духа. Я люблю слово, я человек, который занимается словом. И все-таки, как ни странно, убеждена – то, что может сказать тело, не может сказать никакое слово.

– Тело и музыка?
– Конечно. Я в каком-то стихотворении написала: «И музыки немое море, чей тайный смысл непостижим»… Так оно, видимо, и есть.

– Как театровед, вы поначалу писали больше о балете или в круг ваших интересов сразу вошел и драматический театр?
– Тут вот какая вещь. По первому образованию я биохимик.

– Дипломированный?
– Конечно, я никогда ничего не бросаю на полпути. Я была успешным химиком, многократно награжденным и отмеченным. И у меня как бы не было никаких причин в моем возрасте, очень далеком от студенческого, вдруг совершать такой невероятный поворот.

– Так почему совершили?
– Именно этот вопрос мне и задал Юрий Любимов, когда я проходила собеседование перед экзаменами в ГИТИС – почему вы делаете такой шаг, если у вас уже есть успешная карьера в другой области? Я решила отшутиться и ответила, что мне не дают покоя лавры Бородина, который тоже был химиком, а мы его знаем и любим как композитора. Маститая профессура заулыбалась. А потом все-таки переспросила – а если серьезно? И я ответила серьезно: «На моей родине грянул Чернобыль, и я решила, что пора подумать о душе. А почему для меня это означает поступить в ГИТИС на «театроведение», ответить не могу. Я просто инстинктивно чувствую, что мне надо поставить собственную душу, как зеркало, между людьми, которые создают театр, и теми, которые сидят в зале и хотят что-то получить для своей души от этого театра. Мне хочется стать тем таинственным зеркалом, которое будет что-то объяснять, что-то укрупнять, что-то пропускать, чему-то не давать ход». И мне сказали – ну что ж, сдавайте экзамены. Я с легкостью сдала экзамены и поступила сразу на второй курс. Поскольку я была не молода, то не имела права учиться на стационарном отделении и училась на заочном. Это был блестящий курс. Мы подолгу находились в Москве – метод обучения был таков, что нельзя было просто приехать на недельку, чтоб сдать сессию. В ГИТИСе действительно надо было находиться долго. Учиться было настолько интересно, что когда я возвращалась домой, то говорила моей семье – я не хочу заканчивать институт никогда, я хочу учиться там вечно! Это было наслаждение – какие блистательные лекции, какая изумительная профессура! Мне приятно сказать, что Алексей Барташевич, знаменитый шекспировед, поставив мне зачет, сказал: «Спасибо вам». – «За что?» – «За возможность поговорить о Шекспире».

– О, это как орден!
– Да, и я ношу это в сердце.

– Обозначим этапы пути: биохимия, ГИТИС, аспирантура, балет, драматический театр, статьи, книга, пьесы… Стихи, как я понимаю, были всю жизнь.
– Были и есть. Книгу, или точнее, монографию, я написала в Санкт-Петербурге, когда училась в аспирантуре. Тема моей диссертации была той же, что и тема книги – «Сценические интерпретации балетов украинских композиторов». Окончив ГИТИС и аспирантуру, я продолжала жить дома, в Киеве. СССР к этому времени уже распался. Украина обрела независимость, и для России я стала иностранкой. Я обнаружила, что украинские издания, занимающиеся театром, большого интереса к балетному театру не проявляют. Если случалось явление в балете, то какая-то статья была возможна, но в целом их, конечно, больше интересовал драматический театр. И я стала активно применять свои знания – писать о драматическом театре. Параллельно поступила на службу в Министерство культуры Украины, работала главным специалистом Управления театров и проработала в этой должности вплоть до моего отъезда в Германию, который случился уже в постпенсионном возрасте. Я ухитрилась так интересно уехать, что коллеги, зная причины моего отъезда (это были серьезные семейные обстоятельства), не отдавали себе отчета в том, что произошло. Они почему-то не верили, что я уехала. Однажды я приехала в Киев на международный театральный фестиваль и на Крещатике встретилась с нашим великим актером Богданом Ступкой, который в то время руководил Национальным театром имени Франка. «О, Нина, – говорит Богдан Сильвестрович, – ты помнишь, что у меня завтра премьера?» Я отвечаю: «Богдан, а почему вы вообще не удивляетесь, что я тут?» – «А, да, ты же уехала куда-то. Так ты помнишь про мою премьеру?» Какая-то мистика происходила. Люди как будто не осознавали, что я уехала насовсем. Потом я поняла, в чем дело: это мы, именно мы, формируем мир вокруг себя, а не другие люди. Внутри себя – я не уехала никуда. В своей душе – осталась на родине. Я не стала немкой, осталась человеком своей родины, своей культуры, своего языка. Я вам больше скажу – в общей сложности дома, в Германии, я бываю не больше двух месяцев в году. И это понятно, ведь если я театровед, то должна «ведать театром», должна его знать. Скажите, что я могу знать о театре, о таком странном живом искусстве, таком мотыльковом, таком сиюминутном, если не сижу в зале и не смотрю спектакль? По интернету можно посмотреть все. Но чтобы быть тем зеркалом, о котором я вам говорила, спектакль надо видеть воочию. Если ты сидишь дома, то ты не театровед. Книга может прийти в дом. А спектакль не может. Поэтому я очень много езжу. Это, наверное, звучит смешно, ведь люди моего возраста не бывают столь подвижны.

– Вы – другого возраста. У вас какой-то иной отчет времени в организме.
– Да, мне очень часто говорят, что я вне возраста. Я знаю, что не уйду от нормальной дороги, которая ведет от рождения к смерти. Другой вопрос, как пройти эту дорогу.

– Почему вы начали писать пьесы?
– Меня очень часто приглашали на фестивали для устного разбора спектаклей. На одном из фестивалей я встретила московского театрального критика Валерия Хазанова. Он сказал, что организует ассоциацию монофестивалей. Я не совсем поняла, какое это имело отношение ко мне. На тот момент я работала в Министерстве культуры и была профессором в университете, поскольку госслужащий в Украине имеет право только на одну подработку – преподавать. «А вы сделайте свой фестиваль», – предложил Хазанов. Мы обменялись контактами и разошлись. Идея с организацией фестиваля казалась нереальной. Признаюсь, я не люблю ни просить, ни распределять деньги. Это не мое. Я понимала, что без денег фестиваль не сделать. Но Министерство культуры не знало, как уплатить за прошедшие фестивали. Куда уж там было делать новые! А дальше случилась невероятная история, и если бы я сама не была ее участницей, то никогда бы не поверила. Буквально через две недели после разговора с Хазановым я оказалась на фестивале в Люксембурге. На обеде ко мне подошла официантка и сказала – мужчина за соседним столиком просит разрешения с вами поговорить. Я допила кофе и подошла сама. «Я возглавляю швейцарский культурный фонд, – представился он. – Мы имеем подразделения в разных странах, в том числе и в Украине. Мне сказали, что вы серьезный и честный человек. Нет ли у вас международного проекта, на который вам требуются деньги? Подавайте заявку – мы вам поможем».

– Фантастика!
– Я вспомнила предложение господина Хазанова, пригласила двух коллег, мы написали проект, и в течение 10 лет получали финансирование фестиваля моноспектаклей «Вiдлуння» в Киеве. В переводе на русский – «Эхо». Потом организаторы фонда посчитали, что Украина встала на ноги – это было до Майдана. И фонд прекратил свою деятельность в стране, которой помог достаточно. А фестиваль продолжился, его поддержали власти. Я перенесла его в два крупных областных центра в западной и восточной Украине – Чернигов и Хмельницкий, чтобы фестиваль, так сказать, светил не в одну точку. Возвращаясь к вашему вопросу. В процессе подготовки первого фестиваля я обнаружила, что актеры жалуются на отсутствие или недостаток пьес, рассчитанных на одного человека. И начала писать пьесы.

– Какая была первой?
– «Это я – Эдит Пиаф». Она написана почти 20 лет назад, но в 2017 году, когда был юбилей Пиаф, пьеса обрела вторую жизнь.

– По моему убеждению, главный действующий персонаж в ваших пьесах – текст.
– Вы это очень точно определили. Например, «Сны Гамлета». Опорная точка очевидна – «Какие сны в том смертном сне приснятся?» и «Быть или не быть?». Это две фразы, которые вспомнит любой нормальный человек, если зайдет разговор о «Гамлете». Для меня самой важной стала мысль – быть как все или не быть как все? И я представила себе один и тот же повторяющийся сон, который есть и кара, и карма. Человек прожил жизнь и находится там, откуда нет возврата. Его окружают только голоса, и измениться они не могут. Так написал Шекспир. Чем ты платишь за то, что ты – не как все? И не будет ли это, в конце концов, одно и то же – и для того, кто был как все, и для того, кто таким не был? Над этим мне хотелось подумать. Гамлет – почти мальчик, храбрый, отчаянный. Ему ничего не остается, кроме как терзаться. Это не «мильон терзаний» Чацкого, это терзания человека, которому было свойственно не действовать, а наслаждаться жизнью. А ему пришлось действовать. И ничего не осталось, как умереть на руках Горацио, глядя на трупы короля, матери и Лаэрта… Говорят, цитировать себя – это моветон. Но я не чувствую своим то, что от меня ушло, и прочту вам строчки, которые написала, когда была еще очень молода: «Еще я знаю тайну слов. /Их разрушать хочу. И строить. /Воздвигну храм. Но нет покоя, / Пока не рухнет без следов. /Еще я знаю тайну слов».

– Кто входит в тройку ваших самых любимых поэтов, писателей?
– Номер один, и это не банальность, Пушкин. Потому что у Пушкина можно найти все. На втором месте – Набоков. Я считаю его гениальным стилистом, безотносительно к тому, близки ли мне его творческие и человеческие поиски, жизненная позиция. У него мастерство стиля таково, что до него расти и расти. Я очень люблю стихи Уильяма Блейка. Знаю наизусть и в подлиннике, и в великолепных переводах Маршака.

– Представляю, с каким интересом слушали вас ваши студенты.
– Когда я преподавала в Институте инженеров гражданской авиации, студенты сбегали с профильных занятий, чтобы послушать мои лекции по истории искусств. Этот предмет является обязательным на первом курсе в любом вузе Украины. Помню, у меня «окно». Подходят студенты, говорят: «У нас лектор заболел, пойдемте к нам, пожалуйста». – «Ребята, ну зачем?» – «Поговорите с нами. С нами никто не разговаривает». Я навсегда запомнила эту фразу…

Послесловие
Нина Мазур вошла в число 29 выдающихся людей миллионного города Ганновер, родившихся не в Германии. Этим людям посвящена изданная в Ганновере книга «Новые корни». Статью о Нине Мазур авторы завершили словами: «Она слишком принадлежит миру, чтобы принадлежать одной стране».


Нина ШАДУРИ

 
О, НЕОБЫКНОВЕННЫЙ ГАФТ!

https://lh3.googleusercontent.com/1pLTqYo04Os_0h3Q09fpUdFV9ufDzh31LYRMKgbHKMYCuko8eJ68oXL7kGdN21p4tQIKGwbzlaVNXO-ChvqTJd83reFGj4bXDDR4jQcvgZ0UazYyg-ctrddB8JTUXJ8UPMN1KCQ0XKyaWqtiHZGg2GAowDr5kgmEsS6PGgJlP4_cGx-O_T5Hs_AQlHFdmRmEJ3hiyFBuXVcTQA9pl_r6aKVSQMhTMlB5fofPwNxVuUbYmqy-cmzZvrqNu3aZ_0wsiVtQoiIS9FiNyl1D-l7ra2lCdSieImDO53m5N9-HleBKSDfIXC3Xkq1MYR1D_fYlHcm6oQRSb4yRZVZE0fKWDuV6IIaaszLm1WXQnIUsTrKzzjOCeII88hiZyZa4aQaTHCEnaGT9q91iz42ASUNfwwY7QG08wo3GibTu9D9KnfDVHJtkPh99LkfYgLybp6ukKzWN4xOuM75vAWuxBtRnQtJAxM9fQ9vYbKn35zv86zNgaVAyvd-6IsbsMXMVU0EcNHRCHaBrqQwUq89Gyc7nDmnpmjbPxxijFwfWFC0MGEPiB-k6tDRMVlx-Q10g3Z-vPOUFtI0AXFChxbwYsfAizFHKASOf3TN3cYFYvrc=s125-no

Тбилиси гудел. Все ждали приезда театра «Современник». Все ждали Валентина Гафта. Он должен был выйти на сцену в спектакле «Вишневый сад» в роли Фирса. Приедет или нет? Пошла волна разговоров, что артист неважно себя чувствует, и Фирса в его исполнении нам не видать. Скорее всего, не приедет… И вдруг – как гром среди ясного неба – Гафт едет! Более того – возможно, даст творческий вечер. И опять разговоры – будет вечер или нет? Как это вообще возможно, ведь он нездоров? Знаете, дорогой читатель, в этой ситуации как нельзя лучше высказалась мама автора этих строк. Простите, что цитата «по знакомству», но она точнее всего характеризует то, как к Гафту относятся в Тбилиси: «Только бы приехал. Только бы вышел на сцену. А там – пусть сидит и молчит, а я буду на него смотреть. И с меня довольно».
Валентин Гафт приехал. И творческий вечер состоялся. И он два часа отвечал на вопросы и читал-читал-читал свои стихи. А зрители просили еще…
На интервью Валентин Иосифович согласился легко. Мы встретились в холле отеля. В нашей встрече принял участие младший коллега Гафта, его партнер и напарник, замечательный артист Саид Багов.
Только мы собрались начать беседу, как к Гафту, заметно волнуясь, подошел мужчина лет 45-и и сказал: «Здравствуйте! Дай вам бог здоровья. Это вам – маленький сувенир». «Маленький сувенир» оказался здоровенной подарочной коробкой, в которой, красочно упакованные, лежали бутылки грузинского вина и коньяка. Вручив подарок, скромный даритель немедленно удалился. Ему от Гафта ничего не было надо – он всего лишь хотел сделать приятное любимому артисту…
Ах, сколь о многом хотелось спросить Валентина Гафта! Но о чем его ни спрашивай, все равно получится разговор о поэзии. Так вышло и на этот раз.

– Валентин Иосифович, посмотрите на эту аудиокассету. На ней дата – 8 мая 1987 года. Это запись интервью, которое вы мне дали 31 год назад в Тбилиси, после спектакля-концерта «Дилетанты». Некоторые ваши стихи я помню с тех пор. Например, я всегда говорю, что Гафт лучше всех определил, что такое искусство: «Плотней к губам судьбы мундштук. Искусство – это кто как дует».
– Я забыл прочитать это стихотворение вчера на вечере. С него можно было бы начать встречу... А еще можно было бы начать вот с этого:

О, это многолетье!
когда устану жить,
вместо меня на свете
часы будут ходить.
Когда они устанут,
задремлют на ходу,
я к ним вернусь на землю
и снова заведу.

– Вы часто думаете о прошлом?
– Я вспоминаю, какое оно временное и какое оно быстрое. Да и было ли оно вообще?

– Как-то Олег Табаков сказал, что старается как можно меньше думать о прошлом – иначе оно начнет перевешивать настоящее.
– Он правильно сказал. Я очень любил и люблю Табакова. Это великий мастер своего дела, великий артист. Но это мало сказать про него. Он знал, что такое человековедение. Пока мы не разобрались в человеке, нужда в таких людях, как Табаков, велика. Он сам занимался этим – выращивал людей для того, чтобы найти золотую жилу. Откуда все начинается? Он не Чехов, не Достоевский, не Пушкин, но, тем не менее, струна – та же. Как ее тронуть, в каком месте, сколько раз? Это загадка. Таких великих очень мало, но все в одно бьются: узнать, для чего жить.

– А для чего жить?
– Для того, чтобы получать удары и разбираться, откуда они берутся.

– Отвечать на удары надо?
– Ответить можно не торопясь. Потом. Разбираться нужно.

– В 1987 году я вас спросила – что вы читаете и перечитываете из поэзии? Повторяю вопрос.
– Что перечитываю? Куда потянет. И понять не могу, кто же из них лучше всех? Перечитываю Бродского. По-прежнему люблю Маяковского. Полюбил Есенина. Это что-то невероятное! Как он цепляет! Это не тот рыболов, который бросает удочку наудачу. Ему всегда попадается рыба, которая как будто выращена в сказке. Сказочные стихи! Не потому, что Пушкин и Лермонтов «ловят» хуже, а потому что удивляешься, как Есенин без промаха ловит рыбу в речке. Он понимал, что происходит около речки, внутри речки и после нее. Это очень наглядное пособие того, что может сделать тот, кто пишет стихи, для того, кто их читает.

– А вот что вы ответили на этот вопрос тогда: «Стихов читаю много. Меня редко что удивляет. Все время удивляюсь Лермонтову. Какой это потрясающий поэт! Не говорю о Пушкине, Фете, Тютчеве – это мои любимые стихи. Ахматова, Цветаева, Мандельштам, грандиозный Гумилев, прекрасный Ходасевич».
– Я согласен со всем, что тогда сказал. Все то же самое осталось. Я тут почитал стихи  Бориса Рыжего. Вот это поэзия! Сильнейшая! Он правильное направление взял – перехватил и продолжил самые великие открытия в стихах. Ты читаешь и не знаешь, чем кончится стихотворение – и вдруг маленькая травинка превращается в огромный лес. Потрясающие сравнения, потрясающие образы. Мне очень нравится. Если бы я так умел, я бы сочинял такие стихи... Я не поэт, конечно. Мне просто нравится иногда заниматься этим делом. У меня есть такие короткие стихи:

Мы не проходили в школе,
Что такое антресоли.
Что-то близкое к фасоли
И соленое притом.
Оказалось – антресоли,
Когда жить не хочешь боле,
Когда корчишься от боли
И прихлопнут потолком.

– У вас, между прочим, финальная фраза в стихах всегда очень много значит.
– Да, это правильно. Так и должно быть.

Ходили по лесу, о жизни трубили
И елку-царицу под корень срубили,
Потом ее вставили в крест, будто в трон,
Устроили пышные дни похорон.
Но не было стона и не было слез,
Снегурочка пела, гундел Дед Мороз,
И,  за руки взявшись,  веселые лица
С утра начинали под елкой кружиться.
Ах, если бы видели грустные пни,
Какие бывают счастливые дни!

– Вы говорите, что Табаков прав, и в прошлое заглядывать не надо. Но если все-таки попробовать – какой самый счастливый момент детства вам вспоминается?
– Мне было десять лет. Отец меня взял на футбол. Играли «Динамо» с ЦДК. Финал Кубка СССР. Отец купил мне мороженое, бутерброды с колбасой. Шел дождь, и мы не достояли, ушли домой. Но мне очень понравилось мороженое и бутерброды с колбасой.

– А футбол?
– Футбол тоже. Но отец был строгий. Он сказал – пошли отсюда, играют плохо.

– На сцене бывают моменты счастья?
– Очень много ошибок бывает на сцене. Иногда тебе кажется, что ты потрясающий. А потом, при разборе, оглядываясь назад, понимаешь, что это было плохо. Тебе просто показалось, что ты все слышишь, все понимаешь, и ты начал добавлять. А добавлять не надо. Если нашел правильную ноту, не надо ее усиливать. Все секреты правильно ложатся только на спокойную душу. Душа вообще меня беспокоит. У меня есть такое стихотворение… Вы знаете, я только к концу жизни понял, про что написал:
К земле стремится капелька дождя
Последнюю поставить в жизни точку.
И не спасут ее ни лысина вождя,
Ни клейкие весенние листочки.
Ударится о серый тротуар,
Растопчут ее след в одно мгновенье,
И отлетит душа, как легкий пар,
Забыв навек земное притяженье.

– Что вас в жизни спасало? Что помогало?
– А мне там (показывает наверх) сказали – не торопись. Мало знаешь, мало читал, мало видел, так что – не торопись.

– Была ли такая роль, которая никак не давалась?
– Роль офицера в фильме «Жизнь Клима Самгина».  Воланд в «Мастере и Маргарите». Говорить, что виноват не я, а режиссер, не буду. Актерская интуиция важна. Но очень многое зависит от режиссера. Он должен подсказывать актеру – как сказать, как двинуться, чем наполниться… Такими были Эльдар Рязанов, Петр Тодоровский. Это режиссеры, которые мне нравились, у которых я шел на поводу.

– Какой жанр вам наиболее близок?
– Комедия.

– А пишите такие печальные стихи. Комедиант с трагическим мировосприятием?
– Нет, не могу сказать, что я такой. Кто-то придумал такой штамп: для того, чтобы писать стихи, нужно быть в печали. У меня нет такой задачи – быть в печали.

– Владимир Высоцкий говорил, что стихи рождаются не из опыта, а из страдания… Вот, что вы сказали о нем в 1987-м: «Он поэт. Хотя многие его стихи неразрывны с его исполнением и мелодией. Он любимый, потому что все, что связано  с ним, любимое». Осталось так же?
– Осталось. Осталось. Высоцкий –  историческая личность. Ему бог дал ту самую лопату, которой копать, тот самый глаз, которым видеть, ту самую энергию, чтобы человек не уставал. Он поджигал себя.

– Вы это заметили при его жизни?
– Конечно.

– Многие из тех, кто работал с ним на одной сцене, прозрели потом.
– Понимаете, всегда есть подозревающие и неподозревающие, понимающие и непонимающие. Тебя сравнивают с другими, говорят плохо про то, что ты сделал, про роли, в которые вложил душу. Профессия такая, актерство. Чем больше успех, тем больше соперников, даже ниже классом. Высоцкий – эпоха. У него – интонации времени.

– Стихи «Что нам Дассен? О чем он пел, не знаем мы совсем. Высоцкий пел о нашей жизни скотской» написаны вами?
– Нет. Это мне приписали. Такое часто бывает. Недавно приписали мне какие-то стихи о Наталье Гундаревой… Это ужасно. Обидно такое слушать. Но я умею это в себе подавить. Пусть пишут…
Всегда на столбовой дороге
Мне преграждали жизни путь
Вот эти бешеные ноги,
Вот эта бешеная грудь.
Пошли последние этапы,
Уже недолго ждать конца,
А мне навстречу только шляпы,
И нет ни одного лица.

– Знаете, в чем ваше отличие от всех остальных? У вас нет предшественников. Вы сам себе Гафт, сам себе основоположник. Вы говорите, актеров всегда с кем-то сравнивают. А Гафта-то сравнить не с кем.
– Даже не знаю, что вам почитать в ответ на эти слова…

– У вас бывали периоды усталости от профессии?
– Да. Когда-то что-то не получалось, когда не нравились ни партнеры, ни режиссер. В театре можно устать. Театр очень многоликий, это тягостно, никогда не знаешь, кто прав, кто виноват.

– Везде так, наверное.
– Везде. Театры очень похожи друг на друга.

– Как вам кажется, современен ли «Современник»?
– Нет, не современен. Он в поисках. Тяжелое дело, но Галька (Галина Волчек) старается. Она меня восхищает в своих поисках. Она не падает духом, но я знаю, чего ей это стоит.

– «Современник» в пути, наверное.
– Не могу вам сказать, не знаю. У меня никаких перспектив уже нет. Я в Тбилиси хотел сыграть Фирса, но Галина Борисовна мне отказала. Она боится, что я упаду. А если она сказала «нет», то спорить бесполезно. Я не отношусь к себе как к последнему человеку в театре и не говорю, что лучше всех, кто там когда-то работал и работает сейчас. «Современник» – сильный театр. Я стоял рядом с товарищами, создателями этого театра, и знал, что вечером они будут играть спектакль, который потрясет зрителей. Олег Даль, Женя Евстигнеев, Ниночка Дорошина… Понимаете, спектакль держится не участием кого-то, а своей цельностью – когда есть сговор между артистами и режиссером. Про все не сыграешь. А когда хотят сыграть в одной роли и эту роль, и ту роль, и третью, так нельзя. Нужно отобрать важные для спектакля вещи. Для этого нужен режиссер. Точка отправления – это всегда режиссер. Он должен быть смелым, неожиданным. Таких не хватает… А возьмите Бориса Рыжего – он бы вам такое стихотворение написал про это, что закачаешься. Рыжий мне нравится.
«Ах, если бы она была жива,
Я все бы отдал за нее, все бросил».
Слова, слова, слова, слова, слова.
Мы все их после смерти произносим.
И пишутся в раскаянье стихи,
Но в глубине души навеки будут с нами
Грехи, грехи, грехи, грехи, грехи,
Которые не искупить словами.

– Саид Муратович, какие уроки преподал вам Валентин Гафт?
Саид Багов: – Я хотел сказать об этом на вечере, но как-то не получилось…

– Скажите сейчас.
Саид Багов: – Он не боится мазать, не боится промахиваться. Это колоссальное достоинство. Если он чувствует, что сразу в десятку не попадет, то кропотливейшим трудом, практически ежеминутным, достигает цели.  

– Изводя «тысячи тонн словесной руды»?
– Совершенно верно! Вот это и сделало его художником – от мальчика, который проходил мимо родственников с томиком Пушкина, изображая, что он его читает, до выдающегося артиста, который грандиозно читает Пушкина, был пройден огромный путь. Для меня его главный урок заключается в том, что возникающему импульсу нужно верить. Мало того, надо иметь еще и волю, и терпение.

– Вместе с Валентином Иосифовичем вы играете спектакль «Пока существует пространство». Это спектакль для театральных гурманов или для всех?
– Для всех абсолютно. Когда мы начинали эту историю, Валентин Иосифович сказал буквально следующее – это должно быть так же просто, как шишкинские «Три медведя». И это просто. При том, что это очень не просто.

В. Гафт: – Это история частной жизни, которая превращается в разговор об очень сложных вещах. Но не коряво, а – как легкое дыхание. Это спектакль, требующий большой загрузки. Но он легкий, чтоб не мучить. Знаете, если бросать мясо на сковородку без масла, оно тут же сгорит. Поэтому сковородочку нужно подготовить.

– У вас есть замечательное четверостишие, посвященное Зиновию Гердту. Оно начинается обращением «О, необыкновенный Гердт!». Я набралась смелости и сочинила посвящение вам:
О, необыкновенный Гафт!
Осознаю до слез, до дрожи –
есть неопровержимый факт:
второго Гафта быть не может.
– Ну что тут скажешь? Грандиозно! Все правильно. Второго действительно не может быть (смеется). Спасибо вам. Спасибо вашему журналу. Я посмотрел – интересный журнал. Вы обогащаете дело, которым занимается артист. Пока существуют такие люди, как вы, театр будет жить, и будут новые открытия. Спасибо!


Нина ШАДУРИ

 
АКТРИСА, ДИРЕКТОР, КУЛИНАР И КРЕСТНАЯ МАМА

https://lh3.googleusercontent.com/Tvyv6qGs2FOEAJVxb-edmVwElIR65fWLjOG283M9HSAKut3HGkDbfDhQZySVsPytXbNAZT1Sr5alztjw_tPeCRoblSxwQ3q_emMxzSJbZHeYf-KUYDyZ0b1uUio2qVfm9ysdiVOCBxpXV8Qo-AYvyF0BLgHxkyTNA-eKz2zUBq8hWUZhh4Fnr32osEqJ3_5EHjC_ZQSXyz27vJ0Wf4ni_cd7asTHRQrMBuIVc9yjhjkPweBbx_4MFEDrg1mkOOF28pENXcOxtXSkxad8fDaNDU58yte8d_p0M9bELIlBBUivoozw4KLMcvtrc3EZ8X1faIORDV8YAe68xGK0HTv4JHvs8lbndre5dro5fs7gMdC8AlNNO-lAbyPbVNulKMDZVPe-_7B3XKdTBZ8_hGPN4wdaK1NUZz1ErSmuPbLZB5a-0V7XOMEF7f6GWT9Zdltm2lQjR1A0ojvTjouYmAz70SayDB1J-jNP4hdc52Xb5ZAIiJHch7nYLNDG1vccGGPJtJZoV4pewGiZqxXf9pAn1ku6iUWBbjxn8vKHb4AK67qx-Bz05uTCzZwgQlwRHNJhBkAQOoczTUmN5BR6LwqCocZKJKK3FCSAvoIj4nE=s125-no

Когда-то, если вечер выдавался дождливым, заправские конферансье начинали свои выступления с незатейливой шутки: «На улице идет дождь, а у нас идет концерт». Как ни удивительно, но старая реприза неожиданно пришлась кстати.
В конце апреля – начале мая в Армении свершалась своего рода «бархатная революция». Ереван бурлил, на центральную площадь вышли тысячи горожан. Это и был «дождь». А вот и «концерт» – в эти же самые дни в Ереване проходил XVI Международный фестиваль моноспектаклей «Арммоно». И каждый из спектаклей-участников, несмотря ни на что, собирал свою публику. И хотя, в силу понятных обстоятельств, зрителей собиралось не очень много, но зато все они были истинными театралами – понимающими, тонкими и благодарными.
Оцените масштаб и ритм фестиваля – 10 стран, 50 участников и почетных гостей, 22 спектакля за пять дней.
Особое место в афише «Арммоно» занял моноспектакль Ирины Мегвинетухуцеси «Желтый ангел» в постановке Автандила Варсимашвили – он завершал фестивальную программу. Тбилисский государственный академический русский драматический театр им. А.С. Грибоедова поставил в финале запоминающуюся точку, и исполнительница главной и единственной роли заслуженно получила диплом и специальный приз  «Арммоно».
Как ни удивительно, но работой фестиваля вот уже несколько лет руководит женская рука. Его возглавляет известная актриса Марианна Мхитарян. К нашей радости, директор «Арммоно» выкроила в своем напряженном графике немного времени, чтобы побеседовать с «Русским клубом». Правда, разговор почти поминутно прерывался телефонными звонками – Марианна договаривалась о покупке кирпичей для оформления очередного фестивального спектакля, согласовывала график передвижения участников, отвечала на звонки журналистов и так без конца.

– Как вам удалось так четко, без единой накладки, организовать фестивальный процесс, тем более в такие непростые для страны дни?
–- Прежде всего, я работала не одна. У нас сплоченная команда – это главный координатор фестиваля Лилит Мнацаканян, руководитель отдела по связям с общественностью и прессой Влад Мурадян и я. Я не делаю ничего, не посоветовавшись с ними. Кстати, любой журналист, который хочет взять у меня интервью, согласовывает этот вопрос с Владом. Вы – исключение.

– Спасибо, нашему журналу повезло.
– Наша команда – это ядро, которое держит фестиваль. Хотя, случается, что мы с коллегами расходимся во мнениях по поводу спектаклей или актеров.

– В чем причина того, что фестивалю уже 16 лет, и с каждым годом он только набирает силу?
– Мы делаем этот фестиваль для нашей страны, нашего зрителя и наших актеров. Сколько молодых актеров хотят делать и делают моноспектакли! Именно поэтому мы начали проводить ежегодный театральный фестиваль «Арммоно Plus» – это своего рода трамплин для молодых и талантливых деятелей театрального искусства.  На этом фестивале мы отбираем спектакли для «Арммоно». Год от года уровень армянских спектаклей повышается. Бывает, что театры подают заявку, но к участию не допускаются, поскольку не соответствуют той высокой планке, которая уже есть у «Арммоно». Вообще, я хочу отметить, что камерный жанр становится все более и более актуальным.

– Почему?
– Прежде всего, потому, что он более мобильный. Кроме того, именно жанр моно дает молодому актеру возможность понять, может ли он держать зал.

– «Арммоно» основал Акоп Казанчян, который сейчас возглавляет Союз театральных деятелей Армении, а через десять лет передал фестиваль вам. Почему вы согласились взвалить на себя эту ношу?
– Открою вам большой секрет – раньше я терпеть не могла жанр моно и как зритель, и как актриса. Но в моем случае фраза «никогда не говори никогда» нашла подтверждение… Если честно, то, видимо, я с молоком матери впитала в себя увлеченность театральным делом. Может быть, звучит несколько высокопарно, но это именно так. Моя мама, Маргарита Викторовна Яхонтова, была знаменитым театроведом. А еще – художественным руководителем театра «Дружба», был такой в Армении в советское время.

– В Тбилиси тоже.
– Когда Акоп предложил мне возглавить «Арммоно», мне стало интересно попробовать. Кроме того, я люблю переключаться и всегда говорю, что даже стиральная машина, которая долго работает в одном режиме, выходит из строя. Переключение с одной деятельности на другую для меня очень важно. Поэтому в моей жизни есть и театр, и кино, и фестиваль «Арммоно». Помню, случались такие моменты, когда я должна была быть в четырех местах одновременно. Это было чудовищно. Постепенно «бурь порыв мятежный развеял прежние мечты», и долевое участие фестиваля в моей жизни стало больше. Соответственно, и роль директора фестиваля стала для меня значимой. К тому же, я люблю актеров – и каждого в отдельности, и всех вместе, и по-настоящему радуюсь их удачам и победам. Да, я помогаю им создавать их спектакли, завоевывать свой успех, и очень счастлива. Нарек Багдасарян, который показал на фестивале свой спектакль «Гамлет Machine», получая ежегодную национальную театральную премию Армении «Артавазд» как лучший молодой актер года, в своей «оскароносной» речи сказал, что благодарен своей крестной матери, то есть, мне. И это прозвище так за мной и закрепилось – крестная мама.

– Это один из самых высоких титулов, которые только можно получить в жизни.
– Да, это так.

– В программе фестиваля присутствовал некий спектакль, который вам не очень по душе. Но он все-таки был показан…
– Дело в том, что «Арммоно» из фестиваля превращается в фестиваль-театр, и каждый год мы представляем наши проекты. Уже поставлены и показаны спектакли «О Ромео и Джульетте… только звали их Маргарита и Абульфаз» Елены Дундич, «Моя семья в моем чемодане» Наринэ Григорян, совместный испано-португальский проект «Параджанов: праздник жизни» в исполнении Серхио Ново и испано-аргентино-чилийский проект «Сердце Антигоны» Марии Видал. Я сделала все, чтобы спектакль, о котором вы спрашиваете, был показан в скорректированном виде. Поскольку тот вариант, который был  заявлен, в моем понимании – неприемлем.

– Каково, на ваш взгляд, главное назначение фестиваля – творческое или миротворческое?
– В наше время эти два значения переплетены и равновелики. Мир так быстро меняется! Мы еле поспеваем за изменениями. Я не удивлюсь, если десять лет спустя, сидя на этом месте, я буду вам рассказывать о спектакле, который на нашем фестивале исполнит не актер, а искусственный интеллект.

– Какое место в вашей жизни сейчас занимает актерство?
– Я снимаюсь в сериалах. Это необходимо, поскольку поддерживает актерский тонус. Новых ролей в театре на данном этапе у меня нет. Из текущего репертуара – Стелла в «Трамвае «Желание» Теннесси Уильямса и сестра Розалия в спектакле «Из-за чести» по пьесе нашего классика Александра Ширванзаде.

– Как я поняла, ваш театральный ген – от мамы. А папа внес свой вклад в это дело?
– Нет, он всю свою жизнь работал и сейчас работает на телевидении. В свое время я поступила в театральный институт на отделение режиссуры, но на первом же курсе решила стать адвокатом и собралась переходить на юридический. Даже сдала разницу предметов. Думаю, что адвокат так во мне и «сидит».  И помогает мне жить.

– Исчезновение театра предрекают уже много лет. Почему он не умирает? В чем его феномен?
– В душе. Мир роботизирован. А театр, так же, как и храм, остается тем местом, где мы открываем свою душу, где наши помыслы приходят в равновесие с космосом, с природой. И это – гарантия того, что тот самый искусственный интеллект, роботы не завладеют всем миром, и человечность в нас останется жива.

– Спектакли – рисунки на песке. Какие остались в вашей памяти навсегда?
– Каждый зритель – создатель своего спектакля. Сегодня на спектакле «Эдит Пиаф» в зале на 80 мест присутствовало 160 зрителей. И это значит, что сегодня было показано 160 спектаклей «Эдит Пиаф». Каждый воспринимает и впитывает то, что ему близко, что он хочет, что ему нужно в этот момент. Так что «золотого запаса» спектаклей в моей памяти нет.

– Как складывается ваш обычный день?
– У меня нет обычных дней. Я благодарна создателю, который пишет сценарий моей жизни. Он пишет его очень ярко.

– Спрошу цитатой из американского кино – ваше сердце открыто для стрелы?
– Я несколько раз была замужем. И думаю, что буду еще.  Сейчас я живу с папой и собакой – кокер-спаниелем Сандрой. Обожаю готовить. Люблю, когда приходят гости, едят и говорят – как вкусно! От мамы у нас осталась традиция устраивать праздник 25 декабря. В этот день я готовлю особые блюда – раков с грибами, баклажаны с черносливом и говядиной, сациви по бабушкиному рецепту… В прошлом году, честно говоря, решила ничего не устраивать. Но друзья начали звонить заранее: когда собираемся – 24-го или 25 декабря? И я поняла, что деваться некуда.

– А ваш характер от мамы или от папы?
– Если бы я стала юристом, как собиралась, никому бы и в голову не пришло сравнивать меня с родителями или вообще вспоминать, чья я дочь.  А так – мне все время приходилось слышать: «Это дочка Риты и Артема». Очень долго мне было тяжело. В институте я сдавала все экзамены на «отлично» и получила красный диплом во многом для того, чтобы у меня не было бэкграунда «дочки». Если у меня что-то получалось, то долгие годы это приписывалось не моим способностям, а возможностям мамы… Причем у этого была и обратная сторона. Не все ведь хорошо относились к маме! И как было проще всего ей насолить? Насолив ее единственной дочери. Да, всякое бывало. Все было сложно.

– Вы представляете свою жизнь вне Армении?
– У моей мамы мама была армянка, отец – русский. Кстати, у мамы в Грузии корни – ее дед служил городским головой Ахалциха. Папина мама – русская, отец – армянин. Был период, когда многие уезжали, и у меня тоже была такая возможность. Но я выбрала Армению. Это мой выбор. И с годами я все больше становлюсь армянкой. Хотя бы уже потому, что слова любви говорю по-армянски.


Нина Шадури

 
Самобытность музыкального языка

https://lh3.googleusercontent.com/nLPCKZluIdMggMY-Scy_66zUxjHD9Y3rak5rhrUF2xd-a0xw9QYp5zDqVwmOAtYNfyBeT81Affw4D7FQGa008vd9-MFQ8aQOlieHLiUqKW6eLRNq9KxwV7dTYUisNwNqTohATQn8j8kFukEZaCmKbZzatnGR16MRpwTif6iswwfan276ehTdtCP7J44XoY1UyJNLM0MIi_yKoJ5L1DPqdLqRUBkdWuYXOoc6hfzf0fk0S5YkdbSeHTzZm8YdgpprqEXECXuYXTw8w_OOXaeAVBNoPoGP0kSFor4guh0qQeun35CNyXzu43EqRIQoD-9op1JmU2A5mY6akM1cMPTqHRtQae-7BdODxm7gLbXfR8nDYqGy-pW8MREzCtdpu9tcc6xAc4uvcLc_IHopTjx2cpkJhOgAStIdhg4UdQFS-rE1XKyEEEtLZXoQ0BP1KnDWA397kR7QdIOvxP1cdua14CFOWTpCVfdi0L6qIyJH2M2OICejA-K5lcgnO4fngxXG8b1JpaWmu-mXc6bLxPYiSnhuRzGUMZ2TnqRN8mqqV0wS-TunZso1_UON4njuBg_cFvjXc7JZwtHQYs_H7_AHFiJAxIsOvtrvzq6-ACg=s125-no

(К 70-летию композитора)
Рубен Кажилоти представитель среднего поколения современной музыкальной культуры прошел становление творческого пути в Тбилиси, где в достаточно молодом возрасте стал признанным композитором. В дальнейшем творческий путь он связал с Израилем, где проживает до настоящего времени. Исследователь музыки Рубена Кажилоти – израильский музыковед Георгий Табатадзе. В беседе с композитором вопросы чередуются с выдержками из статьи музыковеда.

«Творчество Рубена Кажилоти давно уже стало неотъемлемой частью современной израильской музыкальной культуры. Доктор Бар Иланского университета, лауреат премии премьер-министра Израиля 2000-го года, член правления Союза композиторов Израиля с 1992-го года, за неполные 20 лет пребывания в стране, он, внес существенный вклад в ее музыкальную жизнь.
Музыка Кажилоти питается истоками двух музыкальных культур: народно-традиционное грузинское музыкальное творчество и синагогальное пение грузинских евреев. Их слияние с современными композиторскими технологиями – основа самобытности его музыкального языка».

– Главное впечатление от первого знакомства с тобой, недавним выпускником консерватории, была всесторонняя образованность, явно опережающая возраст. Литература, поэзия, философия, театральная драматургия, кино – во всем твердый взгляд, независимость суждений. С чего началась твоя композиторская биография?
– Еще будучи студентом первого музучилища, я сблизился со своими педагогами – Ираклием Геджадзе по композиции, Нодаром Мамисашвили по полифонии. Благодаря Нодару Левановичу, человеку энциклопедической образованности, неутомимому пропагандисту новейших течений современной музыки, я стал посещать созданную им при Союзе композиторов Грузии секцию авангардной музыки «Музыкальные пятницы». Они собирали элиту грузинской интеллигенции – не только художественной, но и технической. Считая Н.Л. Мамисашвили своим главным наставником, я никогда не исполнял новых произведений, не заручившись его одобрением. Мамисашвили, ученик Андрея Баланчивадзе, порекомендовал меня великому маэстро, по классу которого я и окончил консерваторию.

– Что было представлено в качестве дипломной работы?
– Темой дипломной работы стала предложенная профессором Иосифом Курчишвили народная хевсурская баллада V века «Юноша и барс» из сборника грузинской народной поэзии Вахтанга Котетишвили. Потрясенный шедеврами этого сборника, я включил несколько из них в дипломную работу – вокально-симфоническую поэму в 3-х частях (1972).

– Этот период отражает удивительное жанровое разнообразие. Откуда, к примеру, такое свободное владение техникой хоровой партитуры?
– На третьем курсе я и мои однокурсники – композиторы Валерий Схиртладзе, Иосиф Барданашвили, Тенгиз Шавлохашвили, музыковеды Марина Кавтаврадзе и Жужуна Ахобадзе создали вокальный ансамбль «Нанав-да». Он стал нашей творческой лабораторией. Для него я написал Четыре парафраза на темы грузинских народных песен («Нанав-да», «Чагуна», «Сисатура», «Цангала»), «Вариации на тему пассакалии Генделя».

«Последующий период свидетельствует об интенсивных поисках в разнообразных жанрах. Струнные квартеты, хоровые миниатюры, оркестрово-хоровые и камерно-вокальные сочинения, музыка к драматическим спектаклям и кино представили расширение профессионального диапазона. Большой успех у слушателей имели Первый (1973), Второй (1975) памяти Д. Шостаковича) и Третий (1980) струнные квартеты, которые неоднократно исполнялись Государственным струнным квартетом Грузии и многими другими известными коллективами.
В 1974 году в Москве был исполнен вокальный цикл «На разные случаи жизни» для драматического сопрано и фортепиано (солистка Галина Запрудная) на стихи Андрея Вознесенского».

– К этому времени Рубен начал работать на теоретическом отделении Руставского музыкального училища как преподаватель композиции, инструментовки и чтения партитур. С его приходом открылся класс композиции. Руководителем теоретического отделения и композиции стала прославившаяся организаторскими способностями и умением реализации смелых творческих замыслов Изольда Степанова. Ее начинания всячески поощрялось директором училища, замечательным подвижником грузинской музыкальной культуры Анзором Эркомаишвили и сменившим его позднее Тариэлом Берадзе.
Рубен прекрасно исполнял свои сочинения, охотно демонстрировал новые опусы, и в Союзе композиторов Грузии появлялся в сопровождении большой свиты руставских почитателей. Памятна премьера вокального цикла на стихи Андрея Вознесенского «На разные случаи жизни». До этого русской поэзии Кажилоти коснулся лишь раз – в искрометной песне «Сыграй, тальяночка, малиновы меха» на слова Есенина.

– Помнишь, Рубен, как блестяще исполнила цикл на стихи А, Вознесенского Галя Запрудная?
– Несколько исполнительниц пели этот цикл, но в интерпретации Запрудной он прозвучал очень женственно и лирично.
Цикл «На разные случаи жизни» весной того же года прозвучал на республиканском конкурсе музыкальных училищ. Было немало интересных выступлений, но когда за роялем оказался Рубен и его вокальный цикл пронесся над залом, волнуя пронзительностью интонационного строя и артистически преподнесенным, скрупулезным анализом музыки, победительницей конкурса единодушно была признана ученица III-го курса Руставского училища Люда Бравкова.
– Расскажи, как отреагировал автор стихов на композиторский замысел?
– Поводом к сочинению стал сборник стихов Андрея Вознесенского «Взгляд», на который мне указала ты. Особенно запомнились 7 стихов. В некоторых из них я изменил названия, заостряя внимание на символике. Так, седьмой номер, в оригинале «Правила поведения за столом», у меня идет как «Не трожьте музыку руками», – ответ на промелькнувшую в прессе возмутительную критику 14-ой симфонии Шостаковича. В Тбилиси вокальный цикл был издан, а в Москве задержали «из-за идеологически невыдержанного текста». И сам Вознесенский как будто испугался музыкальной транскрипции стихов. Но известный пианист-авангардист Алексей Любимов нашел произведение «весьма симпатичным» и рекомендовал его оркестровать.
– Напомню, что прославленный исследователь русского романса В.А. Васина-Гроссман, будучи в Тбилиси на заседании теоретического отделения руставского музучилища, дала музыке цикла высокую оценку.

«В 1976 году в Москве под редакцией выдающегося альтиста современности Юрия Башмета выходит соната для солирующего альта. В ней еще раз проявился интерес композитора к древнейшим пластам грузинского народно-песенного фольклора. В 1999 году в Израиле выпустили пластинку с записью этой сонаты, а затем в скрипичной версии она вошла в репертуар известного скрипача Нитая Цори.
Дань принес композитор и театральной музыке. Свидетельство тому – превосходная музыка к трагедии Шекспира «Гамлет», поставленной на сцене Руставского драматического театра».

– Расскажи о работе над этим спектакле и общении с Отаром Мегвинетухуцеси.
– За две недели до премьеры Мегвинетухуцеси пожаловался, что перестал ощущать кульминацию образа. Я предложил выразить душевное состояние героя через танец, что Отар категорически отверг. Но хореограф Юрий Зарецкий вдруг заявил, что разбираемый эпизод следует поставить именно так. Эта идея нашла горячее сочувствие у зрителей. И, начиная от сдачи спектакля до его последнего дня, выход артиста в сцене «мышеловки» сопровождался взрывом оваций.

«Сценическая направленность творчества Кажилоти продолжается в ставшем популярном мюзикле «Всадник без головы» по роману Майн Рида на либретто в стихах Петре Грузинского. В Тбилиси он был поставлен в 1976 году».

– Тебя связывали годы работы с замечательным хором девушек Руставского музучилища и его создателем, безвременно ушедшем из жизни Темури Джанелидзе.
– Сотрудничество и дружба с этим музыкантом стали для меня второй творческой лабораторией после «Нанавды».В этом союзе мной были написаны Три миниатюры для детского хора а капелла, позднее Три хоровые картины на стихи Мухрана Мачавариани для женского хора.
В 1978 году созданная к 100-летию со дня рождения Ильи Чавчавадзе хоровая картина «Циурни хмеби» («Голоса небес»), блистательно исполненная хором Т. Джанелидзе, получила премию министерства культуры Грузии.

– У тебя было плодотворное сотрудничество Отаром Погосовым.
– В 1980 году при Школе искусств г. Рустави Отар Погосов – талантливый музыкант, хормейстер, незаурядный преподаватель музыкально-теоретических дисциплин и его супруга, замечательный руководитель и организатор Лиана Мгалоблишвили создали Детский музыкальный театр. Мне была заказана на либретто Отара Погосова опера по мотивам сказки Важа Пшавела «Полуцыпленок». Эта первая детская рок-опера была поставлена в сотрудничестве с художником Михаилом Чавчавадзе и хореографом Наной Чиквиладзе. Выбор каждой роли проходил при тщательном конкурсном отборе. В результате получился высокопрофессиональный коллектив детей-исполнителей, способный откликаться на самые сложные требования. Премьера оперы состоялась в Тбилиси в 1987 г. во время съезда Союза композиторов был снят телефильм. А в 1990 г. на Международном фестивале в Варшаве опера была признана лучшим сочинением для детского музыкального театра. В 2007 г. состоялось празднование 60-летия руставской Школы искусств. С большим волнением воспринял я участие в опере одновременно трех поколений исполнителей как свидетельство двадцатилетия сценической жизни моего детища.

«В 1981 году завершается работа над самым главным произведением этого периода – монументальной Cимфонией-триптихом для баритона и большого симфонического оркестра на стихи Мухрана Мачавариани. Это первое крупномасштабное сочинение в данном жанре, отмеченное глубоким психологизмом и напряженным драматическим развитием. Симфония была исполнена на пленуме Союза композиторов Грузии оркестром под управлением Джансуга Кахидзе. Она неоднократно звучала в исполнении ведущих симфонических оркестров СССР, а в 1983 году была удостоена Первой премии на Всесоюзном конкурсе молодых композиторов в Горьком».

– Кто был исполнителем вокальной партии?
– Мухран Мачавариани эмоционально отреагировал на симфонию: «В моих стихах ты нашел такую глубину и философию, о которой я и не подозревал!». Солистами симфонии в разное время были Н. Надибаидзе, О. Кунчулия.

– Мне хотелось бы вспомнить эпизод, связанный со Второй симфонией.
– Она была завершена в Доме творчества Союза композиторов СССР в Иваново, на даче С. Прокофьева. Во время прослушивания симфонии на творческом отчете в Москве в кабинет Т. Хренникова вошел Арам Хачатурян. Перелистав партитуру, и, по-видимому, заинтересовавшись ею, он произнес: «В знак признания таланта моего грузинского коллеги, я приглашаю его сегодня в Большой театр на 200-й спектакль моего «Спартака». В тот же вечер, почти не дыша, я сидел в 6-м ряду с великим маэстро, слушая его музыку.

«С 1992 года начинается израильский период творчества композитора. Переехав сюда на постоянное место жительства, Кажилоти активно включается в музыкальную жизнь страны. В 1994 поступает в университет Бар-Илан по специальности композиции (класс профессора Андрэ Гайда, ученика О. Мессиана) и этномузыкологии к молодому профессору Эдвину Сарусси, следуя цели собирания, восстановления и исследования забытых песнопений и молитв грузинских евреев. Тема первой части докторской диссертации Рубена «Псалмодия среди грузинских евреев». В процессе анализа, расшифровки и реставрации этого уникального музыкального материала удалось собрать записанные патриархом грузинской этномузыкологии Гр.Чхиквадзе молитвы с 1935 года и до наших дней. На этой интонационной базе удалось создать свою, ставшую ладовой основой четвертой симфонии (Кончертанта). В 2000-м году Р. Кажилоти была присуждена премия Премьер-министра Израиля. В день награждения состоялась премьера симфонии в исполнении Раананского Большого симфонического оркестра под управлением Юваля Церлюка и двух блестящих солистов братьев Нитая и Хилель Цори, которым и посвящена симфония.
По совместной инициативе правительств Э. Шеварднадзе и И. Баракав в честь двух премированных воспитанников Тбилисской консерватории были организованы Дни культуры Израиля в Грузии, в рамках которых состоялись авторские концерты Р. Кажилоти и И. Барданашвили при участии Государственного оркестра Грузии под управлением Дж. Кахидзе.
В 2008 г. в рамках Фестиваля израильской музыки в Иерусалиме эта симфония с блеском была исполнена оркестром под руководством Стенли Спербера.
В 2003 году, в Тель-Авиве, в концертном зале Бейт Ариэла, состоялась первое исполнение «Монолога» на слова Генриха Гейне (в переводе Гилы Уриэль) с участием Михаила Гайсинского (баритон) и Филиппа Лурье (фортепиано). Задача музыкального воплощения стихотворного шедевра немецкой лирики XIX века обусловила необходимость применения специфических художественных средств.
Спустя год в концертном зале Музеон Тель-Авив, Кажилоти познакомил публику с еще одним новым сочинением для камерного ансамбля «Концертштюк» памяти выдающегося дирижера Грузии Джансуга Кахидзе.
Несмотря на камерный состав партитуры (всего 15 исполнителей), смело можно сказать, что произведение относится к симфоническому жанру. В то же время оно осмыслено в традициях оркестрового концерта ХХ века, где в основе развития доминирует принцип соревновательности отдельных инструментальных групп. И на самом деле, оркестровая драматургия в этом сочинении основана на противопоставлении деревянных духовых, струнных и ударных групп. Композитор со свойственным ему мастерством отражает колорит и импровизационную стихию, присущую грузинскому народному песенному искусству. Партитура произведения насыщена моторной динамикой и фактурными наслоениями независимых мелодических линий, характерных для сложных многоголосных трудовых песен Западной Грузии. Применяя современные композиторские технологии, Кажилоти органично соединяет эти средства с импровизационными принципами и ритмо-интонационным языком джаз-рока.За это произведение Кажилоти присуждена Премия АКУМ на закрытом конкурсе Израильского агентства по авторским правам в номинации – лучшее произведение 2003-го года в камерном жанре.
Из последних сочинений композитора следует отметить двухчастную хоровую картину «Теилим Алеф» для смешанного хора, Сонату для скрипки и фортепиано, посвященную известному израильскому скрипачу Нитаю Цори, а также квартеты – Четвертый, Пятый и Шестой памяти жертв Еврейской Катастрофы, Сонату для фортепианно, Хоруми для духового квинтета, Ашрей (Псалом 1) – для меццо-сопрано, флейты, виолончели и фортепиано, Аллилуйя – для смешанного хора, солистов и фортепиано (2017). Все эти произведения в ближайшем будущем ожидают своего первого исполнения».

– Над чем ты сейчас работаешь?
– Продолжаю работу над 5-ой Симфонией – памяти родителей и симфо-джаз-рок-оперой на собственное либретто «Лехаим Исраэль!» к 70-летию образования государства Израиль.


Мария Киракосова

 
СВОЯ СРЕДА

https://scontent.ftbs5-1.fna.fbcdn.net/v/t1.0-9/29511634_422204844905279_4430906675768374459_n.jpg?_nc_cat=0&oh=74cf0aba5c4487edee5d39a619aacde6&oe=5B342EC9

Вечер, посвященный 80-летнему юбилею Владимира Высоцкого, собрал немало интересных гостей. Среди них – российский литературовед, текстолог, библиограф, один из лучших специалистов в области авторской песни Андрей Евгеньевич Крылов. Он занимается историографией и текстологией этого рода литературы с 1972 года. В 1979-85 годы – главный редактор самиздатской газеты «Менестрель». С 1980 по 1991 гг. был председателем комиссии по наследию Владимира Высоцкого при Всесоюзном совете клубов авторской песни. С 1996 по 2003 годы – заместитель директора по музейной и научной работе Государственного культурного центра-музея В.С. Высоцкого. С 2003 года А. Крылов – главный редактор и составитель ежегодного альманаха «Голос надежды. Новое о Булате», посвященного жизни и творчеству выдающегося поэта и прозаика Булата Шалвовича Окуджава. Издания разных лет этого альманаха Андрей Евгеньевич передал в дар театру имени А.С. Грибоедова и МКПС «Русский клуб». Интереснейший факт: среди документации отдела кадров театра имени А.С. Грибоедова Андрей Крылов обнаружил (с помощью сотрудников театра) любопытную информацию о Булате Окуджава – 16 августа 1945 года он был принят в театр им.А.С. Грибоедова сотрудником вспомогательного состава «с месячным испытательным сроком» и окладом в 200 рублей. Правда, уже с 1 ноября того же года был освобожден от занимаемой должности «согласно личной просьбе».

– Андрей Евгеньевич, представьте, пожалуйста, нашему читателю «Голос надежды». Как создавался альманах?
– В 2003 году собрались единомышленники и сами, за счет одного из членов редколлегии и авторов этого альманаха Марата Гизатуллина стали небольшим коллективом издавать «Голос надежды. Новое о Булате». Это продолжалось десять лет, пока Гизатуллин на этом не разорился. Чем альманах хорош? Тем, что мы ничего ниоткуда не перепечатывали. Перепечатки – только если оригиналы на другом языке или опубликованы на Западе и в России недоступны. Так что здесь действительно новые материалы – то, что удалось раздобыть. То, что филологи, лингвисты, биографы пишут об Окуджава и только эксклюзивно для нашего альманаха. Потому что, по нашему мнению, если что-то опубликовано, значит, попало в библиографию. Кому надо – найдет. А новое? Мы пытались донести до читателей свои находки и открытия. В изданиях альманаха опубликованы работы исследователей в области лингвистики, поэтики, новые факты биографии. К примеру, не были известны зарубежные поездки Булата Окуджава – в наших изданиях они довольно подробно отражены. К примеру, его поездки в США, Германию. Материалы подобраны по разделам. Нами впервые было опубликовано более 100 писем, больше сотни интервью – либо напечатанных в малодоступной русскоязычной прессе на Западе, либо переведенных с иностранных языков. Конечно, случались повторы, но мы рассчитываем на интерес исследователей. То, что опубликовано в этих изданиях, – закрытые белые пятнышки в окуджавоведении. Хотя творчество Булата Окуджава – абсолютно неисчерпаемая тема для исследования! Жаль, что у нас нет возможности издавать альманах дальше...
Увы, интерес к книгам в России снизился, и число читающих в нашей стране составляет по итогам опроса ВЦИОМ всего десять процентов населения. Хотя и эта цифра относительна. Кто-то приврал, что вообще читает, другой просматривает только прессу, третий предпочитает фантастику и любовные романы. Так что мы можем лишь предположить, сколько процентов читателей из этих десяти приходится на литературу нон-фикшн. Спрос на книги очень снизился. Раньше новые издания раскупались в один день, а сейчас книга, которую ты свободно можешь приобрести в течение года, издана тиражом всего в 1000 экземпляров! А сейчас уже и 500 экземпляров. То есть, это уже заранее библиографические редкости.

– Вы говорите о снижении интереса к чтению. Точно такая же тенденция наблюдается и в отношении слушателей к авторской песне. Новое поколение в основном равнодушно к этому жанру.
– Многие не умеют слушать там, где нужно работать, поверхностно воспринимают текст. Конечно, не все, но основная масса. Тем, кто совсем не интересуется авторской песней, вполне достаточно «шедевров» типа «Два кусочека колбаски» и «Ты целуй меня везде...». Гораздо сложнее воспринять то, что требует погружения в глубину, интеллектуального труда. У бардовской или авторской песни всегда было меньше слушателей, чем у того же рока. Даже в лучшие ее годы. Я провел эксперимент – заходил в магазинчики, где торгуют дисками, и интересовался, что у них есть из авторской песни. В лучшем случае мне выкладывали Сергея Никитина, в основном же – Юрия Лозу, который не имеет никакого отошения к авторской песне. Сейчас это называют шансоном. Делаю вывод, что в понимании многих авторская песня сегодня – это нечто совершенно другое. Хотя раньше данным словосочетанием определялось некое закрытое сообщество. Как говорят ученые, когда размываются границы жанра, явления, то исчезает и само явление. Потому что нет границ – и оно исчезло, растворилось!
В 10-30-е годы XX столетия одновременно выступали Александр Вертинский и Михаил Кузмин. С точки зрения авторской песни в современном понимании они занимались одним и тем же; с точки зрения жанра – сочиняли и пели свои стихи, один под аккомпанемент рояля, другой – даже под собственный аккомпанемент. В чем отличие одного от другого? Ни в чем. Разве что в аудитории. Кузмин и Вертинский делали вроде бы одно и то же – это все называлось песней. В то же время один был поэтом – Михаил Кузмин, а второй именовал себя артистом – Вертинский. Но просто не было никакой потребности назвать это авторской песней!
А в 50-е годы XX века такая потребность появилась... Начало авторской песни определяется появлением магнитофона как единственной в СССР возможности свободного распространения материала, а кончается отменой цензуры. Магнитофон был действительно единственным способом распространения авторской песни, но со временем перестал быть таковым. Сегодня вы написали песни, вас никто не знает, и нужно просто найти спонсоров и издать свой текст, исполненный под гитару. Каждый, кто выходит в наше время к аудитории с гитарой, – это уже бард! А тот, кто сам сочиняет и исполняет свои произведения, – авторская песня! Вот она – размытость границ...

– Какое место в истории авторской песни занимает, на ваш взгляд, Булат Окуджава?
– Булат Окуджава – явление. Он не первый начал писать песни, которые стали попадать на магнитофоны. Студенческие песни Юрия Визбора, Ады Якушевой, Юлия Кима появились задолго до Окуджава. Но пришел Булат Шалвович и показал, что можно еще и так писать. Визбор и другие ничего пафосного не сочиняли, не славили партию и Ленина, это были бытовые вещи... Но когда появился Окуджава, те же авторы поняли, что можно в песни и подтекст вкладывать. Вместе с филологом Инной Алексеевной Соколовой, автором работы «Авторская песня: от фольклора к поэзии», мы осуществили исследование и обратили внимание на то, как изменились песни Визбора после того, как появился Окуджава. Произошел просто резкий качественный скачок! Поэтому Окуджава и считают родоночальником авторской песни. По инерции мы называем авторской песней и то, что было до Окуджава, хотя на самом деле это две качественно разные ступеньки.

– Каков же вклад Владимира Высоцкого в развитие традиций авторской песни?
– Обычно когда в публицистике пишут о том, что такое авторская песня, обязательно называют три имени: Окуджава, Высоцкий, Галич. Четвертым может быть кто угодно. Тот же Михаил Анчаров, который писал еще в 40-е годы, до Визбора и поющего МГПИ (Московский государственный педагогический институт. – И.Б.). Говорят про Новеллу Матвееву, Юлия Кима, Юрия Визбора. Даже Александра Розенбаума называют иногда четвертым. Кстати, в авторской песне выделяются два направления. К примеру, Окуджава называл свои песни стихами, исполненными под гитару. Это – одно. А другое направление представляли Виктор Берковский, Александр Суханов, Сергей Никитин – композиторы, поющие песни на чужие стихи. Но это тоже относилось к авторской песне. Во всяком случае, в истории оба направления остались как нечто единое. Они же и вместе выступали, в одних и тех же концертах принимали участие. Другое дело, что филологу не интересен набор стихов, которые собрал Сергей Никитин. Так что с точки зрения литературоведа авторская песня – это только первая ветвь. А с точки зрения музыковеда это – единое целое. Хотя музыковеды по большому счету этим жанром пока не заинтересовались. Единицы.
Возвращаясь к Высоцкому. Для кого-то он первый. Чем он привлекателен, в отличие от Окуджава и Галича? Как известно, существует теория восприятия искусства. Кто-то воспринимает внешний сюжет. И таким «Санты-Барбары» вполне достаточно. Другой отмечает в фильме какие-то отдельные моменты – музыку, искусство художника, оператора, еще что-то. Третий видит целое. А четвертый, высший уровень восприятия, – попытка понять, что хотел выразить творец. Окуджава и Галич на первом, сюжетном уровне понятны. Хотя, возможно, Галич понятен больше, чем Окуджава. Но Высоцкий здесь лидирует. Потому что у него разные песни, в том числе сюжетные. И «Про Ваню и Зину» воспринимает любой слушатель – все четыре «слоя» слушателей. Окуджаву люди первого уровня воспринимают меньше, Галича редко. Галич не так распространен, хотя у него много сюжетного. Еще и советская власть с органами КГБ поработала – изымала пленки Галича. И как бы ни говорили, что Галич вернулся на родину, это всего лишь красивая метафора. Он вернулся только к тем, кто его знал. А для молодежи – стена.
Что касается интереса к Высоцкому, то он, во всяком случае, не меньше интереса к Ахматовой и Пастернаку. Не то, что «Высоцкий для всех», с оттенком пренебрежительности! На самом деле он и для первых, и для вторых, и для третьих, и для четвертых. «Кони привередливые» поклонники «Санта-Барбары» не очень-то поймут. Высоцкий сокращал эту песню для иностранцев будучи за границей – все равно, мол, смысла не понимают. Для фильма – тоже, потому что длинная. Но и для слушателей тоже иногда можно сократить – все равно публика больше тяготеет к Ване и Зине, к этой части репертуара Высоцкого.

– К сожалению, вокруг имени Владимира Высоцкого много конъюнктуры и спекуляции. Иногда даже внутренний протест возникает... Не слишком ли этого много?
– Да, возникает протест. Особенно у тех, кто не любит Высоцкого, спокойно относится к его творчеству. Вот у них что-то может вызвать внутренний протест. Я это заметил в 1988 году, в юбилейные дни. После того, как сняли запреты, везде звучал Высоцкий. Как и в этот юбилей – он был целый день по ТВ. Я понимаю: человек, который равнодушен к Высоцкому или даже знает пару его песен и способен их воспроизвести, может возмутиться, если каждый час долбать его Высоцким и по ТВ, и по радио, и со страниц печатных изданий: какую газету ни открой – всюду Он. Это, конечно, может раздражать. Но дело вот в чем. То, что мы раньше наблюдали, было, как правило, организовано сверху. Создавались комиссии по празднованию юбилея «великого писателя», и мы уже сегодня забыли фамилию этого писателя. А здесь все – снизу. Смотришь интернет – в каждом городе проходит выставка, проводится вечер, мемориальную доску открыли, а то и памятник поставили. Это даже не на уровне руководства города. Это – инициатива снизу. Любители создают, приходят в какой-нибудь руководящий орган города, и там их поддерживают или не поддерживают. В этом – принципиальная разница.

– Вы подарили нам издания альманаха, посвященного Булату Окуджава. Подобное не выпускается о Высоцком?
– Я работал в музее Высоцкого семь лет. До 2003 года. Музей издавал альманах «Мир Высоцкого», успели выпустить семь томов. Потом я ушел, и дело заглохло. За последние 15-20 лет выпустили еще два тома. Энтузиазма у руководства музея не было. Я пришел в музей в 1996 году спасать положение, тогда там по штату числилось много научных сотрудников. Но их по разным причинам все ужимали, ужимали... Сейчас там, к сожалению, работает минимум научных кадров. Однако было объявлено о реконструкции музея, может быть, после этого, на что я очень надеюсь, увеличат штат научных сотрудников.

– Что можете отметить нового, интересного в высоцковедении, окуджавоведении?
– Меня интересует в этих областях движение вперед. То, что россиянин Вадим Панюта вместе с грузинкой Ниной Шадури сделали книгу «Высоцкий в Грузии», – это просто замечательно! Сама идея не нова. Выходили книжки «Высоцкий в Калуге», «Высоцкий в Белгороде», «...в Дубне», еще где-то. Такие книжки есть, и мне нравится, что они выходят. А еще мне нравится в высоцковедении то, что диски издают концертами. Это очень важно как для исследователя,так и для простого слушателя. Слушать диск, на котором записан весь концерт, – это здорово. Ты узнаешь, как Высоцкий строит программу. С чего начинает, чем заканчивает. Ощущаешь сам дух выступления, особенно, когда слушаешь концерты, на которых ты сам был. Возникает ощущение, будто ты снова там оказался, окунулся в ту атмосферу. Зрительные, слуховые моменты вспоминаются и на эту фонограмму накладываются. Даже если ты не был ни на одном концерте, все равно этот момент присутствия очень много прибавляет к восприятию записи. Они отличаются друг от друга какими-то существенными моментами. К примеру, тут он сказал три важных слова, которых больше нет нигде. Есть твердая уверенность, что все концерты со временем выйдут на дисках. Для исследователей это клад.
А лет пять назад начались исследования в области комментариев к песням Высоцкого. Время изменилось резко, некоторые вещи ушли в прошлое, и стало непонятно, о чем идет речь в той или иной песне. Благо, появились исследования этого пласта – исторические, литературоведческие и реальные комментарии. У Высоцкого есть такая песня: «Мы про взрывы, про пожары сочинили ноту ТАСС». Какие взрывы, какие пожары? Современному слушателю это ничего не говорит. Но были взрывы в метро, горела гостиница «Москва». Намеки в комментариях должны быть прояснены... Или в песне «Честь шахматной короны» есть такие слова: «Он мою защиту разрушает – старую индийскую – в момент, – это смутно мне напоминает индо-пакистанский инцидент...»... Да, был такой инцидент, когда Высоцкий писал эту песню. Но раз в два-три года подобный инцидент вновь и вновь происходит, и эта строчка Высоцкого каждый раз актуализируется. А с другой стороны, когда человек слушает песню, ему все равно, был или не был такой инцидент. Кто-то понимает, а кто-то – нет. Все равно человек воспринимает не факт, а ситуацию. Но в комментариях нужно такие вещи разъяснять, потому что это добавляет глубину, объем. А кто знает географию, тот понимает иронию.
Очень развивается и лингвистическое направление, которое занимается крылатыми выражениями. Мы же говорим словами Высоцкого, цитируем его в публицистике, в газетных заголовках. Все это очень и очень интересно! На эту тему есть уже диссертация по Высоцкому, причем очень глубокая. Автор – Инна Шумкина из Самары, название: «Функционирование цитат из авторской песни в газетно-публицистических текстах». По Высоцкому, только на этом материале, вообще написано больше сорока диссертаций. Хотя ему уделяется внимание и в других научных трудах, посвященных авторской песне.
Научные конференции, посвященные Высоцкому проводятся регулярно. В Орле, Воронеже, в Новосибирске уже будет вторая. Это очень много.
У ученых должен быть стимул. Если они знают, что регулярно издается альманах или проводится очередная конференция, то стараются к этому что-то подготовить. В музее Булата Окуджава были люди, которые занимались организацией научных конференций, и три с половиной конференции прошли (три с половиной – потому что одна была для студентов и аспирантов)... И у авторов нашего альманаха «Голос надежды» был стимул: напишу и пошлю в очередной сборник. Знали, что мы каждый год стабильно издаем его. Мы старались публиковать новое, не повторяться, со знанием нынешнего уровня окуджавоведения. А не то, что читалось бы в 80-90-е годы как открытие, а сейчас воспринимается как общее место. Естественно, мы это отбирали. И тем не менее... такая возможность публикаций у ученого была. Сейчас и в музее Булата Окуджава такие конференции не проводятся, и наш альманах «скончался». Тем не менее, публикации в научных журналах есть, их много. В сборниках (помимо монографий) печатается примерно 15-20 публикаций в год про Булата Окуджава. Про Высоцкого, естественно, еще больше выходит. Раза в три-четыре. А к Галичу научного интереса меньше. Но нам довелось выпустить три альманаха, посвященных Александру Галичу.

– Видите среди представителей молодого поколения продолжателей традиций авторской песни?
– Не могу кого-то выделить. Потому что среди авторов много моих друзей, которых не хочу обижать. И потом, я, наверное, остался в 60-70-х годах прошлого века. Мне там интереснее быть, чем следить за новинками, за тем, что сейчас называют авторской песней.

– Самая любимая ваша песня Высоцкого?
– У меня нет любимых. Ах, вся эта литературная критика, даже уже посмертная!.. Умом я понимаю, что есть у Высоцкого песни слабые. Существует еще один подводный камень. Когда артисты обращаются к песням Высоцкого, то не разделяют те, что он написал для себя, для собственного исполнения, и другие, написанные им для других исполнителей. Поэтому когда со сцены звучат песни «Я несла свою беду», «Так случилось, мужчины ушли» или «Как по Волге-матушке», ожидаешь удачи гораздо чаще, чем когда поют «Идет охота на волков» или «Кони привередливые». Потому что в тех песнях, которые он написал для себя, Высоцкий рассчитывал на собственные возможности, а возможности у него были огромные! Он мог спеть «Баньку по-белому», исполняя все куплеты по-разному. А другие интерпретаторы чаще всего воспроизводят эту песню более монотонно, у них нет такого богатого спектра, как у Высоцкого. Потому и так редки удачи. Невозможно это сделать хотя бы на уровне Высоцкого! А те песни, которые Владимир Семенович написал для фильмов, которые поют другие актеры, для «Алисы в Стране Чудес» или для Марины Влади, получаются у многих, как говорится, на раз.

– Вам не нравится, как звучат песни Высоцкого в исполнении современных исполнителей?
– Не то, что не нравится... просто это очень трудно сделать. И когда кто-то берется за это... они либо переоценивают свои возможности, либо недооценивают песню. Кстати, в Тбилиси, на концерте, посвященном юбилею Высоцкого, произошла одна интересная вещь. «Кони привередливые» на тбилисском вечере мне было интересно слушать. Ее очень трудно воспроизвести, понять, глубоко через себя пропустить. Грузинский исполнитель не копировал манеру Высоцкого, делал что-то по-своему, и мне нравится то, что он делал, его мелодические нюансы. Но была и другая сторона. Артист использовал известную аранжировку Георгия Гараняна с советской пластинки. Когда вносишь что-то свое, и хорошо вносишь, но при этом используешь аранжировку Гараняна, то это отсылает к самой записи Высоцкого. Получается, что слушаешь другого исполнителя, и раз – в голове Высоцкий! И ты не можешь до конца погрузиться в нынешнее исполнение. Если бы грузинский певец взял другую аранжировку, может быть, не такую яркую, было бы гораздо лучше. И удача артиста была бы очевиднее...


Инна БЕРИДЗЕ

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 13
Пятница, 21. Сентября 2018