click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Думайте и говорите обо мне, что пожелаете. Где вы видели кошку, которую бы интересовало, что о ней говорят мыши?  Фаина Раневская
Диалог с мастером

«ОБАЯНИЕ НА ДЕСЯТЬ ЧЕЛОВЕК»

https://lh3.googleusercontent.com/WGgPEIRAva2Wpwu5z8nK2KSgvquJTc6fDxCIZYvAzZ-2OWUIheE8kn6NdiYBwtRtONDgyYIjjRgBaQhHigsle4CCp1-lQTDdLmKY7pPeZini8ss4_8MO-bfSb_lHkNRTckeMTEMa8qAqCCfCBh9nhg5WDW3h8CxJb7RBR67hw-mD6R7tRqy6xG7SaXRfCseB-1fBjhS-OEtQPn9SYrru9TnkoP7xnq7WGTD9SzaudPzfk_Ot4yGZK9Wun7J0OU8MueL6re-7AdhFhBty9WeUPBczfow3_aM6RPDDFs4zuNj9e1YjVLX1Dig-CasaG1DgnVqoW1IE2VL6afM7b3oLyQiDIAqVw-FcyfXz_zvFchz5s6rkYS9PwnE0ulE-PsNUBUp9H45BegdzXvyyiTJmmUZbsJoMyA1ax9zEpenj_sB5Vo2V0buTMvihZKHBrtXtnMeSjngJstWNxnzfxd5Qn6TsFrk_w36aPOygsQ5pcZgpKewRADmcZ6ZKm9IMKsqGengciLHVxKhI2_VtubigGGzizDpRUBENouhgCm_WttKCPOUhxv_yEDWzykHcADUMZuBNO8DnWPmnqPtcfu9yTN7UhuPgpPdQbEfV8UE=w125-h136-no

Жизнерадостная, наделенная чувством юмора и самоиронией, обладающая непередаваемым женским шармом и обаянием (известный режиссер театра Абрам Рубин однажды так охарактеризовал эту актрису: «Обаяние на десять человек!») – такой окружающие знают и любят Ингу Садкову. Эти свойства ее личности ярко раскрылись на театральных подмостках Тбилисского русского театра юного зрителя – и не только...
Заслуженная артистка Грузии, лауреат театральных фестивалей Инга Садкова – травести. То есть актриса, играющая детей и подростков. Это особое, в нынешние времена редкое, можно сказать, уникальное театральное амплуа, которое всегда очень ценилось.
Путь Инги на сцену был отнюдь не длинным и не тернистым. Потому что уже в раннем детстве стало понятно: она прирожденная артистка! В пятилетнем возрасте Инга сыграла лисичку-сестричку в какой-то сказке и привлекла своей искренностью и тем самым обаянием огромное внимание. Все были единодушны: «Она обязательно будет актрисой!» Пророчество сбылось очень скоро... Да и как могло быть иначе? Сцена будто ждала миниатюрную очаровательную девчушку с большими серо-зелеными глазами.
Сначала Инга Садкова попала в труппу драматического кружка-студии Дома офицеров, где с юными актерами работал талантливый человек Рэм Давыдович Шаптошвили – их учили сценическому движению, сценической речи, мелодекламации. Под его руководством Инга переиграла множество ролей – в спектаклях «Белеет парус одинокий», «Аленький цветочек» и т.д. и т.п. Интересно проявляла она себя и в качестве ведущей концертов. По всей видимости, опытный мастер Рэм Шаптошвили однажды почувствовал: молодому дарованию необходимо выходить на новую орбиту. И отвел пятнадцатилетнюю Ингу в ТЮЗ, на сцене которого она сыграла свыше 150 ролей!
– Тбилисский русский ТЮЗ – уникальное явление грузинской культуры. Это третий детский театр в мире! – говорит режиссер Теймураз Абашидзе, возглавлявший Театр юного зрителя с 1968 по 1973-й и с 1981 по 1983 гг. – Первые два – Центральный детский театр в Москве, основанный Наталией Сац, и ленинградский ТЮЗ, открытый Александром Брянцевым, – театр сейчас носит имя этого замечательного театрального деятеля. Третий, тбилисский, в 1927 году открыл выдающийся режиссер детского театра Николай Яковлевич Маршак, создавший его труппу, репертуар, актив драматургов, художников, композиторов. Русский ТЮЗ был настолько знаменит, что специально для него Закавказская железная дорога (это был целый комплекс – театр, детская железная дорога и т.д.) построила здание. Сегодня его занимает Тбилисский культурный центр.
Николай Яковлевич Маршак принял Ингу в труппу в процессе обновления творческих сил театра. Вспоминает Инга Садкова:
– Рэм Давыдович Шаптошвили, очень меня любивший, отвел меня в ТЮЗ – я должна была сыграть роль, на которую в самом театре подходящей актрисы не нашлось, и меня ввели в спектакль буквально за одну репетицию. Это была «Машенька» А. Афиногенова – в спектакле были заняты ведущие актеры ТЮЗа Ножери Чонишвили, Ольга Беленко, Александр Энгельгардт. А я тогда еще училась в школе. Главную героиню Машеньку блистательно сыграла Светлана Евангелиди, а я выступила в симпатичной роли ее подружки, Гали-хохотушки и имела оглушительный успех. И не удивительно – на сцену выходила хорошенькая пухленькая девочка и заразительно хохотала. Роль была построена таким образом, что на любое сказанное слово я отвечала смехом, иногда хохоча даже сползала с кресла на пол. На спектакль «Машенька» пришли дети из моей школы... и был настоящий триумф! Смеялась я легко – так же, как и обливалась слезами в спектакле «Сын полка» В. Катаева, когда по сюжету погибал капитан Енакиев – его играл Ножери Чонишвили.
Николай Маршак был очень доволен юной актрисой и сказал, что «Инга Садкова – это будущее нашего театра». Напомним, что в то время в ТЮЗе работали такие мастера, как Чара Кирова, Мария Бубутеишвили...
– Я играла очень много, по 24 часа пропадала в театре! Сразу же после дебюта мне поручили роль пацана-беспризорника Жигана в спектакле «РВС» А. Гайдара, – вспоминает Инга. – Я играла на деревянных ложках и пела: «Позабыт, позаброшен, с молодых ранних лет. Ах, какой я хороший, молодой человек!»... Сюжет был революционный: белые, красные, зеленые... Помню еще один спектакль на ту же тему – «Именем революции» М. Шатрова в постановке В. Вольгуста... В центре пьесы – оставшиеся без родителей, голодающие братья-подростки Петя и Вася, которых играли мы со Светой Евангелиди. Идет сцена: появляются Ленин и Дзержинский. «Здравствуйте, молодые люди! Как поживаете? Давайте побеседуем!» – предлагает вождь мирового пролетариата Пете и Васе. «Чего побеседуем? – встревожился мой Петька. – А сам хвать котелок (с едой) и бежать?!». На этой реплике зал всегда взрывался долгими овациями и смехом. Успокоить зрителей было невозможно! Большевики нам предлагали бутерброды, мы их жадно ели, что-то стараясь припрятать на потом. На нас смотрели с жалостью и распоряжались, чтобы беспризорным детям уделили внимание..., но мы убегали в зал. И пока бежали по залу, юные зрители старались нас подкормить – совали бублики, конфеты. А буфетчица тетя Клава на генеральной репетиции просто рыдала: «Полно пирожков, пончиков! А Ингочка и Светочка голодные!» Хотя на самом деле мы были, естественно, сытыми!
Потом выпустили «Приключения Гекльберри Фина» М. Твена. И в первой постановке мне поручили роль Сида. Но сыграла я его только два раза: Маршак перевел меня на Тома Сойера. Сказал, что мне нельзя поручать роли орицательные. Потому что все зрители были на стороне «послушного» Сида, всегда готового наябедничать на брата, а Тому в исполнении Марии Бубутеишвили свистели – а этого никак нельзя было допустить... В «Снежной королеве» мне поручили сразу две роли – Герды и Маленькой разбойницы. Николай Яковлевич говорил мне: «Развивайся!» Сначала готовилась к роли Герды. Хоть это и совершенно не мое! И вот на генеральной репетиции, прямо перед выходом на сцену, ко мне подходит актриса, исполнявшая эту роль до меня, и срывает с меня парик со словами: «Это мой парик! Не сметь надевать!» Естественно, я в слезы...
В итоге Инга блистательно сыграла Маленькую разбойницу, на каждом спектакле срывая овации зрительного зала... А в спектакле «Волшебник изумрудного города» перевоплотилась в Элли, но эту работу не любила – была очень недовольна собой, потому что сразу после рождения сына не успела прийти в хорошую физическую форму.
Когда в ТЮЗ пришли главный режиссер Теймураз Георгиевич Абашидзе и директор Иван Сергеевич Гвинчидзе, начался новый невероятный расцвет театра.
– Гвинчидзе как раз и привел в ТЮЗ меня, Рэма Шаптошвили, собрал художников – таких, как Кока Игнатов, – рассказывает Т. Абашидзе. – Маршак к этому времени ушел – в театре начались интриги, и он уехал в Москву, глубоко оскорбленный – там и умер в 1962 году. Труппа, конечно, была на его стороне... А когда в 1968 году в ТЮЗ пришел я, то вместе с Кокой Игнатовым поставил спектакль «Романтики» Ростана, в котором Инга сыграла Сильветту.
– Теймураз впервые меня увидел в спектакле Гурама Жвания «Похищение луковиц, или Сокровища Бразилии» К. Машаду, – продолжает Инга. – С моим потрясающим партнером Евгением Басилашвили мы играли главные роли и исполняли зажигательные латиноамериканские танцы с маракасами. После чего Теймураз и пригласил меня на роль Сильветты в спектакль «Романтики». А потом мы поженились – роль Сильветты оказалась судьбоносной и связала меня с этим человеком на всю жизнь. А материал был великолепный! Комедийная стихотворная пьеса на сюжет «Ромео и Джульетты». В спектакле моими партнерами были прекрасные актеры Джемал Вадакария, Рэм Папиев, Юрий Айвазов. Затем Теймураз поставил замечательный спектакль «Слуга двух господ» Гольдони – я играла Марианну. Большой зрительской любовью пользовался знаменитейший мюзикл в постановке Темура Абашидзе «Робин Гуд», в котором я играла в разное время две роли – маленького Джона и Клоринды. Талантливо оформили спектакль «Самеули» – группа известных театральных художников: Олег Кочакидзе, Александр Словинский и Юрий Чикваидзе. Они были награждены в Праге на биеннале – всемирной художественной выставке – за свой эскиз к спектаклю «Робин Гуд». Я играла в популярных мюзиклах «Мой брат играет на кларнете» А. Алексина в постановке В. Вольгуста, «Карусель» С. Маршака в постановке Т. Абашидзе – в этом спектакле я исполнила сразу несколько ролей: старичка, отца-лентяя, торговку на базарной площади, писателя-недоумка и Петрушку...
– Я всегда считал, что детский театр должен быть музыкальным, особенно для школьников младших классов, – говорит Т. Абашидзе. – Детей этого возраста нужно учить любить театр. А любить театр маленькие зрители начинают в том случае, когда он доставляет им удовольствие. Когда много песен, танцев, веселых ситуаций. Так что основной репертуар ТЮЗа должен быть музыкальный. Поэтому спектакли, которые мы ставили в те годы, строились преимущественно на музыкальном материале. Были задействованы композиторы экстракласса – например, Саша Раквиашвили – великолепнейший пианист и замечательный автор. Он написал для нас несколько музыкальных спектаклей – в том числе «Робин Гуда». Заглавного героя замечательно играл Игорь Копченко. Был у нас в репертуаре музыкальный спектакль «Вовка на планете Ялмез» В. Коростылева в постановке В. Вольгуста, в котором Вовку играла Инга. А музыку написал Георгий Цабадзе.
Спектакль «Вовка на планете Ялмез» с большим успехом показали в Москве. После чего Инга Садкова была приглашена на постоянную работу в Московский ТЮЗ. Позднее ее звал в Ленинград, в свой ТЮЗ, известный режиссер Зиновий Корогодский. Но Инга предпочла остаться на родине, с семьей.
– Для меня никакого плюса не было в том обстоятельстве, что муж являлся главным режиссером, – рассказывает актриса. – Текст я запоминаю с первого прочтения. У меня не было никаких поблажек и послаблений – скорее наоборот. Никогда не вела себя как прима. Темур бы мне этого не позволил. К тому же я его настолько уважаю, что сама бы себе этого никогда не позволила...
У меня много приятных, ярких воспоминаний! Помню спектакль «Пламя Пуэрто-Соридо» Е. Мина и А. Минчковского, в котором была отражена тема кубинской революции. А я играла маленького негритенка Джорджи. Спектакль с большим успехом показали в Москве, в Кремлевском театре Министерства культуры СССР. Было приглашено посольство Кубы, и после спектакля его представители поднялись на сцену. Мы сфотографировались в обнимку с кубинским послом и выглядели как два родных брата, что привело дипломатов в неописуемый восторг. Еще одно воспоминание. К нам приехал Евгений Лебедев – бывший тюзовец, он отмечал в Тбилиси свой юбилей. Мы с ним сыграли маленькую сценку: я – Кот-в-сапогах, Лебедев – Жан. После выступления Евгений Лебедев сказал мне с восхищением: «Ну, мать, ты дала!..» Это было самое прекрасное, счастливое, хоть и трудное время моей жизни. Меня так любили зрители!
Увы, все в прошлом. Мне пришлось уйти из театра очень рано – в возрасте 46 лет. Не нашла общего языка с новыми руководителями... Очень тяжело переживала полное игнорирование, а затем уход из родного театра. Хотя могла бы проявить себя в новом амплуа – мне довелось с успехом выступать в характерных ролях, например, в «Бане» Маяковского. Но не случилось – я все-таки ушла из ТЮЗа, которому на протяжении многих лет самоотверженно служила... Помню, как выходила на сцену, невзирая на плохое самочувствие. Иногда с высокой температурой, с флюсом, с какими-то другими серьезными проблемами. И сцена – лечила! Часто с теплом вспоминаю своих коллег – Наталью Нелюбову, Светлану Евангелиди, Галину Пряжникову, многих других. Нежные отношения связывали меня с потрясающей актрисой Грибоедовского театра Натальей Михайловной Бурмистровой. Она говорила мне: «Ты слишком миниатюрная, а то я бы способствовала твоему переходу в театр Грибоедова, и ты бы очень даже проявилась у нас!» Но мне это было не надо – я долгие годы чувствовала себя хорошо в моем театре, это была моя семья!
После ухода из театра, пережив огромный стресс, Инга не сдалась обстоятельствам. И нашла себя в другой, по-своему очень интересной области – к счастью, у Садковой проявились способности к языкам, и она стала преподавать иностранный, получив второе образование специалиста английского языка.
Инга полноценно реализует себя и в семейной жизни – в нежной и трогательной заботе о любимых муже и сыне Гоге. И при этом остается привлекательной, тщательно ухоженной, влюбленной в жизнь и никогда не унывающей Женщиной. Актрисой.
– Ингу я знала довольно близко в тот достаточно ранний и прекрасный период русского тбилисского ТЮЗа, - вспоминает театровед Лана Гарон. - Очаровательная, пухленькая, как бывают маленькие дети, с перетяжками на ручках и ножках. Совершенно уникальное обаяние. Огромные глаза –  чистые и наивные. Абсолютная органичность! Помню Ингу в спектаклях «Сомбреро», «Машенька», «О чем рассказали волшебники», в сказках... Она с полным правом соперничала с блистательной актрисой-травести Чарой Абрамовной Кировой. Но Инга побеждала молодостью. Яркая, очень доброжелательная, жизнерадостная. С чувством юмора. Инга Садкова для меня – одно из самых светлых воспоминаний юности.
– Для меня Инга Садкова – блестящее травести, эталон актрисы детского театра! – говорит актер Давид Енукашвили. – К сожалению, мне не довелось стоять с ней рядом на сцене, быть ее партнером. С восторгом вспоминаю ее работы. К тому же Инга – удивительно теплый человек, с чувством юмора... Долгих ей лет жизни!


Инна БЕЗИРГАНОВА

 
«Я НЕ ИМЕЮ ПРАВА ОТСТУПАТЬ»

https://scontent.ftbs1-2.fna.fbcdn.net/v/t1.0-9/27332248_399662970492800_1951345329641374615_n.jpg?oh=2db675ee9dff2c037796766d30f177de&oe=5B26A8DA

14 января – День грузинского театра

В конце 2017 года председателем Театрального общества Грузии был избран Георгий Гегечкори, известный художник, сценограф, лауреат премии им. Котэ Марджанишвили, советник министра культуры и охраны памятников Грузии. Подобного события культурная общественность страны ожидала с большим нетерпением – как говорится, накипело. Нет надобности объяснять, что значил для нашего города Дом актера, какова была роль Театрального общества Грузии для всей страны. Люди среднего и старшего поколения (молодое поколение, увы, этого не застало) прекрасно помнят культурный центр, в котором вовсю кипела творческая жизнь: выступали любимые артисты, проходили театральные встречи, обсуждались все горячие новости искусства, Театр «Дружба» проводил триумфальные гастроли лучших театров и артистов СССР и мира, издательство радовало великолепными новинками…
С приходом в Театральное общество Грузии Георгия Гегечкори появилась уверенность в том, что новый председатель вольет свежее вино в старые мехи. А то, что Гегечкори умеет это делать, сочетая уважение к традициям с самым смелым новаторством, он доказал уже не раз. На его счету – целый ряд осуществленных проектов поистине общегосударственного значения. Об этом и многом другом мы и поговорили с самим Георгием Гегечкори.

– Главный вопрос: в каком состоянии вы приняли Театральное общество Грузии и что намерены делать на посту председателя?
– Это не такой простой вопрос, как кажется. Постараюсь быть четким. В 2011 году в Грузии радикально изменилось отношение к понятию государственности. Можно сказать, что совершился переворот. Дело в том, что после развала Советского Союза не было идеологии, на которой можно было бы восстановить государственность страны. А ведь государство, тем более – маленькое, не может существовать без объединяющей основы. Такой основой в свое время стали христианство, принятое в 326 году при царе Мириане, и алфавит, азбука времен царя Парнаваза. Как сказано в «Картлис цховреба», «Парнаваз был первым царем в Картли из племени Картлоса, он распространил язык грузинский и больше уж не говорили в Картли на ином языке, кроме грузинского. И создал он грузинскую письменность…».

– Вы проводите параллели с такими фундаментальными событиями…
– Именно так. Во время царицы Тамары Грузия стала очень мощным и влиятельным государством в Малой Азии. И существовавших основ идеологии – азбуки и христианства – оказалось недостаточно. Царица Тамара, по всей вероятности, отдала приказ Шота Руставели написать своего рода кодекс государства. Этим кодексом и стал «Витязь в тигровой шкуре». В произведении не говорится ни о христианстве, ни о мусульманстве, ни о других конфессиях. Но идеология тогдашнего грузинского государства, основанная на определенных идеях, принципах, ценностях, в нем воплощена. Все великие отцы и умы нации понимали, что без духовного стержня существование государства невозможно. Илья Чавчавадзе лучше многих осознавал, что подобный фундамент необходим. И что он сделал? Не только основал Общество грамотности и Национальный банк, но и организовал новое издание «Витязя...», подготовленное специальной комиссией, в которую вместе с ним вошли Акакий Церетели, Дмитрий Кипиани и другие. Денег на издание, однако, не было. И тут к Иванэ Мачабели пришел предприниматель Георгий Картвелишвили с вопросом: «Что я могу сделать для своей страны?» Мачабели ответил: «Издать «Витязя». К тому же в Грузии тогда, в 1881 году, находился венгерский художник Михай Зичи. (Кстати, как раз сегодня министр культуры Венгрии возложил венок к памятнику Зичи в Тбилиси). Зичи начал ставить живые картины  – выбирал отрывки из поэмы, находил подходящих людей среди аристократии, одевал их в костюмы и выводил на сцену. За кулисами читался соответствующий текст из поэмы. Потом эти живые картины Илья Чавчавадзе возил по всей Грузии. Всего Михай Зичи поставил одиннадцать живых картин, одиннадцать ключевых сцен поэмы… В 1991 году распался СССР, и к власти пришел Звиад Гамсахурдиа. Он тоже понимал значение духовного фундамента для нации. В том же году он получил степень доктора по «Витязю…». У него, увы, не было ни опыта, ни денег, ни поддержки. Что тогда творилось, страшно вспоминать... Но необходимость национальной идеи Гамсахурдиа понимал. Позднее я сам неоднократно беседовал и с Эдуардом Шеварднадзе, и с членами его правительства, пытался объяснить, что если «Витязь…» не станет национальной идеологией, мы не сможем создать сильное государство, не сможем восстановить то, что утрачено. Они меня слушали, но не понимали.

– Почему?
– Наверное, думали, что «Витязь в тигровой шкуре» – просто литература. А это – кодекс. Тогда же я предложил создать музей «Витязя…». Не такой, чтобы положить туда книгу и смотреть на нее, а живой музей, где заново, современными средствами, будет прочувствовано и представлено то, что стоит на книжной полке в каждом грузинском доме. В 2010 году ко мне в мастерскую пришел Бидзина Иванишвили. Тогда я не знал о его намерении прийти в политику, и никто ничего об этом не знал. У нас состоялся разговор. Вообще-то первоначально я хотел создать Зал «Витязя…» как Центр евразийской культуры и рассказал об этом Иванишвили. А он сказал – нет, давай сделаем музей. Понимаете, он сам всю жизнь живет по заповедям «Витязя…». Каковы фундаментальные заповеди? «Что ты спрятал – то пропало, что ты отдал – то твое», «Кто друзей себе не ищет, самому себе он враг», «Лучше гибель, но со славой, чем бесславных дней позор»... Мой сын два года работал его личным помощником, и наблюдал, как каждый день Иванишвили, перекрестившись, выходил из дома, не зная, вернется ли... Он пришел к власти без единого выстрела, только на доверии и авторитете, которые выстраивал годами. Ему поверили. Потому что раньше, до 2011 года, мы вели недостойное человека существование. Я, например, не хотел жить в такой стране. Повторяю, сам Иванишвили живет так, как сказано в «Витязе…». Возможности у него огромные, и он их использует для страны.  Он финансирует театры, библиотеки, музеи и помогает деятелям искусства... Потому что понимает: только на духовных ценностях и стоит государственность. И если такие люди погибнут с голоду, то некому будет создавать и укреплять государство.

– И вы пришли в Министерство культуры…
– Да, пришел… А ведь я девять лет туда не входил. Около 300 человек были в «черном» списке – все деятели искусства, на которых держится грузинская культура. Министерство находилось в совершенно невозможном состоянии. Вы просто представить себе не можете, как расходовались деньги. Например, на одну постановку «Кето и Котэ» было потрачено 1 миллион 725 тысяч лари. А за каждый показ спектакля перечислялось 50 тысяч, прима постановки получала 28 тысяч. В течение девяти лет, до 2012 года, из Президентского фонда Министерству культуры ежегодно перечисляли 21 миллион лари. То есть из фонда, средства которого должны расходоваться на ликвидацию последствий стихийных бедствий и подобные экстремальные ситуации.
Министерство мы получили в ужасном состоянии и в первую очередь начали уборку. Во всех смыслах. Мое направление, в основном, – изобразительное искусство. Но и театры, конечно, также находятся в поле моего зрения, потому что я, можно сказать, родился в театре, это моя семья. Однако в первую очередь я все-таки обратил внимание на Академию художеств. Еще год-два, и ее здание просто рухнуло бы. А это шедевр архитектуры. Фасад решен в стиле неоклассицизма с элементами барокко. Внутреннее убранство выполнено в восточном стиле. Роспись потолка исполнена в технике стукко.  Оформление каждого следующего этажа отличается от предыдущего. На стенах – уникальные фрески.

– Что вы сделали для спасения здания Академии?
– Я разместил в Академии свою выставку, чтобы воочию показать, в каком состоянии находится здание. На выставку пришли министр финансов Нодар Хадури, посол США в Грузии Ричард Норланд, почти все министры и парламентарии. Я буквально заставил министра финансов дать слово, что в следующем году реконструкция Академии художеств будет включена в план.  И был уговор, что часть от доходов проекта Check in Georgia (а это 400 миллионов лари, вошедших в бюджет, при затратах в 29 миллионов) будет выделена на реабилитацию Академии художеств. Что и было сделано. Сейчас почти все уже готово, и в будущем году я приглашу вас на открытие.

– А что вы успели сделать в области театральной?
– Первые практические шаги здесь были связаны с Телавским театром имени Важа Пшавела. Это огромное здание со стеклянным фасадом, внутри которого находится базилика. При прежнем правительстве здание было изуродовано – на фасаде установили 78 бетонных столбов, сам фасад перекрасили в белый цвет, на крыше собирались сделать вертолетную площадку, а театр имени Важа Пшавела переделать в казино.

– Какое-то извращенное воображение...
– Абсолютно! Как можно было так поступить с единственным театром в Кахети, с культурным центром региона? Так совпало, что у меня в том районе, в деревне неподалеку, есть дом. Я там в школе работал, когда закончил Академию художеств. Сельские учителя в то время получали «бронь» от армии, и я предпочел уехать в Цинандали, а не в Афганистан. Пять лет проработал в сельской школе, учил детей рисовать. Оформил несколько спектаклей в Телавском театре. Моя сестра вышла замуж за телавца. То есть появились контакты, наладились какие-то личные связи и отношения с этим регионом. Я часто там бывал и просто не мог больше выносить этот ужас – изуродованный театр. И мы с тогдашним руководством министерства культуры, по личной просьбе министра Гурама Одишария (кстати, многое из сделанного начиналось именно при нем) поехали в Телави. Встретились с губернатором, мэром города и, конечно, с руководителями театра. Один из архитекторов здания – мой старший друг Котэ Меманишвили. Я попросил его сделать новый проект реконструкции театра. Буквально за копейки. Он согласился, потому что сам не мог смотреть на то, как изуродовали его произведение. Потом мы нашли деньги, чтобы снять эти столбы, а затем деньги от проведения джаз-фестиваля – около миллиона лари – были направлены на реабилитацию Телавского театра. Сейчас в театре работает система отопления и охлаждения, отремонтированы коридоры и гримуборные. Перед зданием  установлен монитор, на котором транслируются рекламные ролики спектаклей. Министр культуры Михаил Гиоргадзе открыл обновленный театр и  передал в дар ему бюст Важа Пшавела, который установили в фойе.
Это были наши первые практические шаги. Конечно, всего их было много, но реконструкция Академии художеств и Телавского театра – фундаментальные проекты.

– На памяти еще один значительный проект – восстановление легендарного занавеса Тбилисского театра оперы и балета им. З. Палиашвили.
– Идея была высказана министром культуры Михаилом Гиоргадзе: восстановить занавес, созданный в 1960 году известным грузинским художником Серго Кобуладзе. Это было очень сложно, потому что в 1973 году занавес сгорел во время пожара в здании. С предложением восстановить занавес Кобуладзе я обратился к ученикам художника – Темо Гоцадзе, Радишу Тордия, Муразу Мурванидзе и Тамазу Хуцишвили. Но все категорически отказались, потому что сделать это вручную невозможно. Получился бы сценический задник, а такой уровень нас не устраивал. Сам Серго Кобуладзе был очень скрупулезным человеком, он в течение трех лет работал над эскизами занавеса, а потом в течение 11 месяцев собственноручно писал на холсте по своей, очень сложной, технологии. В общем, все отказались. Было очевидно, что занавес необходимо не рисовать, а печатать. И нам, с помощью тогдашнего художественного руководителя Тбилисского театра оперы и балета Давида Сакварелидзе, удалось найти германо-шведскую фирму в Потсдаме, которая готова была взяться за проект.
Размеры «зеркала» оперы – 11 м на 17 м. Фирма бралась напечатать занавес шириной 15 м, а в длину – сколько угодно. Но встал вопрос – с чего печатать? У нас не было никаких материалов. Только эскиз небольшого формата, сделать с которого электронную версию было невозможно. И тут Георгий Каландия, уникальный человек, директор Музея театра, музыки, кино и хореографии, в семье Татишвили, помощника создателя занавеса, нашел эскиз нового занавеса, который собирался делать Кобуладзе. На медиа факультете Академии художеств была создана специальная группа во главе с профессором Наной Иашвили, и студенты в течение трех месяцев сделали электронную версию. 23 ноября (а это праздник Святого Георгия и мой день рождения) мы – я, Нана Иашвили и тогдашний директор Оперного театра Алеко Моцонелидзе – приехали в Потсдам. Там нам показали напечатанные оттиски для будущего занавеса. А что такое оттиск? Это небольшой фрагмент большого целого. Что получится из соединенных в общую картину оттисков, угадать нельзя. Мы, можно сказать, согласились вслепую, рискнули, но интуитивно, конечно, чувствовали: получится хорошо. Да и обратного хода не было. А когда представитель фирмы узнал, что у меня день рождения, то пригласил нас в ресторан, который находится под куполом Рейхстага, где мы и отметили и 23 ноября, и рождение занавеса.

– То есть вы «взяли Рейхстаг»?
– Да, я стал вторым мегрелом после Кантария, который поднялся на купол Рейсхтага (смеется). А вскоре я встречал в тбилисском аэропорту упаковки  с занавесом. Между прочим, на каждой упаковке было указано, сколько рабочих ее складывали, сколько времени на это потратили, что они ели и т.д. Немецкая точность! Георгий Каландия сделал фильм о том, как создавался занавес, и вы можете его посмотреть на ютубе.

– Когда в поле вашего внимания попало Театральное общество?
– В начале января ко мне пришел один из заместителей председателя, и мы поговорили о том, в каком состоянии пребывает Театральное общество.  Понимаете, оттуда никогда не было никакой инициативы. Ни одного проекта не было заявлено, ни одного! А в свое время Театральное общество Грузии было мощнейшей, очень богатой организацией. Я и сам там работал год-два. Да и вообще – вырос там. Ну а как иначе, если твои родители – Гоги Гегечкори и Натела Урушадзе? Театральное общество – это организация с великой историей. В 1945 году его возглавил Акакий Хорава. В разные годы им руководили Шалва Дадиани, Михаил Мревлишвили, Додо Антадзе, Додо Алексидзе, Гига Лордкипанидзе. Последние годы его возглавлял Гоги Кавтарадзе. В 1955 году общество начало издавать журнал «Театральный вестник». В 1972 году открылся Дом актера имени Хорава. В 1974-м при Обществе был основан Театр «Дружба»...
Какие активы были в распоряжении Общества? Производство, которое сейчас остановлено, площадью 10 000 квадратных метров. Там изготовляли грим, парики, различные театральные аксессуары, канцелярские товары. Три магазина – на улице Леселидзе, на проспекте Плеханова, в подземном переходе на проспекте Руставели. А сейчас грим купить негде!

– Совершенно верно – Грибоедовскому театру, например, приходится закупать грим за рубежом.
– У Театрального общества было сильнейшее издательство, директором которого работал  Котэ Абашидзе, художественный руководитель Кутаисского театра, сейчас он мой заместитель. Я спросил у него, каков был капитал издательства? Ответ: годовой оборот составлял 1 700 000 рублей. Представляете, какие это были деньги в то время? Издавались книги, журналы, газеты. В 1990 году в Телави закладывали фундамент пятиэтажного дома, который Общество строило для тамошнего театра. Общество владело домами отдыха в Абхазии (сейчас, увы, это оккупированная территория), Манглиси, Бобоквати. Был целый ряд активов, отнятых предыдущей властью.

– Какими будут ваши первые шаги на новом поприще?
– Видимо, надо сказать о том, в каком состоянии я принял Театральное общество, чтобы читателю был понятен тот объем работ, какой нам предстоит. Кто такой председатель Театрального общества? Это посредник между театральной общественностью и государством, между театральной общественностью и другими сообществами, в том числе и финансовыми. Последний председатель Театрального общества был еще и депутатом. Представляете, какие у него были возможности? Но он сказал, что из-за депутатства у него не было времени заниматься делами Общества. Хотя по своему статусу он мог бы запросто вызвать к себе весь кабинет министров и восстановить Дом актера. Но ничего не было сделано. С 1992 года по сегодняшний день Дом актера целиком сдавался в аренду. Когда-то в зале Дома актера состоялась моя первая выставка. А сейчас в этом зале располагается социальная столовая.  Сдавался в аренду кабинет председателя. А еще в здании располагались зал для поминок, телекомпании, частная типография, музыкальный ансамбль. Более того, на странице Общества в фейсбуке были опубликованы объявления о сдаче площадей в аренду! Тут же отмечу, что полностью отсутствовала информация о деятельности Общества – у него нет веб-страницы, оно не освещается в социальных сетях, не ведутся блоги. Отношения с арендаторами не оформлялись нормальными договорами, то есть не существует реальных юридических документов. Журнал, который издавало Общество, неприемлем. А ведь на 6 номеров журнала ежегодно выделялось 20 тысяч лари. То есть один номер журнала, который не приносил никаких доходов, обходился в три с лишним тысячи, а зарплата сотрудников при этом составляла 100-120 лари. Издательства больше не будет, оно не нужно и убыточно. А журнал будет – за те же деньги и прекрасного качества. Будет восстановлен знаменитый Театр «Дружба». Дом актера снова должен стать местом встреч. Мы восстановим сад, устроим там летнюю площадку и кинотеатр.
Вот о чем еще я хотел бы сказать. Совсем недавно вместе с Грибоедовским театром я был на гастролях в Санкт-Петербурге. Спектакль «АЛЖИР» прошел с громадным успехом. Театр принимали на высочайшем уровне. В этом заслуга Николая Свентицкого, его огромного авторитета. Именно он, директор Тбилисского русского театра, избран председателем правления Ассоциации деятелей русских театров зарубежья. А таких театров в мире более трехсот. Николай Николаевич озвучил прекрасную идею: восстановить дом-музей Владимира Немировича-Данченко в Шемокмеди, проводить там международный театральный фестиваль классической драматургии. А неподалеку как раз и расположено Бобоквати, где мы восстановим зону отдыха Театрального общества. Коттеджи там будут именные – имени Верико Анджапаридзе, Михаила Чиаурели, Георгия Товстоногова, Акакия Хорава... Вся атмосфера должна быть наполнена театральными легендами. Вы знаете, моя мама училась в Москве. И когда приехала поступать, привезла рекомендательное письмо от Акакия Хорава. Представьте себе, лекции остановились, все сбежались смотреть на письмо великого актера. И ее сразу зачислили на второй курс.
Я хочу подчеркнуть, что моя программа будет вывешена  в Доме актера на самом видном месте, чтобы все могли видеть, как будет реализовываться каждый пункт. Я убежден: когда ты делаешь шаги – все тебя поддержат. Поддерживают только тех, кто совершает позитивное. Я не имею права отступать. Говоря откровенно, мне предложили помощь в назначении на должность председателя. Конечно, я отказался. Назначенный председатель никому не нужен. Я объездил всю Грузию, каждый театр. Мне поверили, заново вступили в Театральное общество, приехали на выборы со всей страны и проголосовали за меня. Я не имею права подвести этих людей.
Вы знаете, никто и представить не мог, что в 2018 году мы откроем обновленную Академию художеств. Так же мы вернем к жизни и Театральное общество Грузии.



Нина ШАДУРИ

 
АКТРИСА, ПРОДЮСЕР, ПЕВИЦА, ПЕДАГОГ...

 

Увидев известную белорусскую актрису Веру Полякову после спектакля «Брачный договор», представленного в Тбилиси, на сцене театра киноактера имени Михаила Туманишвили минским театральным коллективом «ТриТформаТ», была поражена: настолько эта интересная, яркая, креативная женщина была не похожа на свою героиню Шифру – домохозяйку средних лет, озабоченную семейными обстоятельствами. Но Веру нисколько не удивила реакция журналиста – актриса привыкла к тому, что ее сценические создания, как правило, отличаются от нее самой. К тому же Поляковой нередко приходится воплощать на сцене образы немолодых женщин. И в этом она столь органична, что вызывает неизменное восхищение публики.

УНИВЕРСАЛЬНЫЙ СОЛДАТ
– У меня много возрастных ролей. Причем таких, какие обычно играют более опытные актрисы – бенефисные. К примеру, в Государственном театре-студии киноактера в мистической драме «Средство Макропулоса» Карела Чапека я играю Эмилию Марти, и моей героине 337 лет! Эта роль для любой актрисы, как Гамлет – для актера. Сыграть Эмилию Марти – большая удача. А мне довелось встретиться с ней в 30 лет. Спектакль, поставленный Татьяной Троянович, идет уже 8 лет. С ним мы много гастролировали. И каждый раз после спектакля ко мне подходят зрители и выражают удивление: «Мы думали, что вам лет 60, а вы так молоды! Внутренняя подача материала такая, словно вы действительно прожили долгую жизнь». Есть в моем репертуаре спектакль «В это же время, в следующем году» Б. Слэйда. В нем шесть картин, и моя героиня проживает жизнь от 30 до 65 лет. Мне, как ни странно, легко далась эта работа.
Когда мы начинали репетиции спектакля «Брачный договор», Таня Троянович мне сказала: «Может, Шифра – это для тебя слишком?» «Нет, – возразила я. – Я ее чувствую, понимаю. Я так же забочусь о своей семье, как моя Шифра. Дома я абсолютно такая, как моя героиня: убираю, готовлю, стираю. Иногда и у меня возникает протест: «Вас три мужика в доме, а я одна!» Моему мужу (Владимир Макей – министр иностранных дел Республики Беларусь. – И.Б.) этот спектакль понравился. На приеме с участием дипломатов разных стран он минут десять рассказывал о нашей постановке послу Израиля. Тот, посмотрев «Брачный договор», тоже очень высоко оценил нашу работу, сказал, что мы поставили лучше, чем это периодически делают в Израиле. Кстати, мы не играли евреев – для нас было важнее показать отношения между людьми, разве что добавляли интонационные акценты... Единственное – мне в Тбилиси не хватило антракта, чтобы перевести дух. В антракте актерам нужно было отдышаться, а мне пришлось петь.

– А вам не нужно было отдышаться?
– Я универсальный солдат, и это все знают. В этом проекте я не только актриса, но и... продюсер, сама продаю билеты, занимаюсь рекламой, окончила Академию управления при президенте Республики Беларусь. Перед приездом в Тбилиси получила диплом о третьем высшем образовании – экономиста-менеджера управления высшего звена при президенте. Мне не хватало экономических знаний, и за эти три года,что я училась, наш театральный проект «ТриТформаТ» очень вырос, с экономической точки зрения. Я научилась грамотно строить нашу стратегию развития, репертуарную политику в том числе. Я ищу спонсоров, предпринимателей, готовых вложиться в театральное дело. Умею договориться. Мне даже говорят: «Никто не может реализовать билеты так, как это делаешь ты. Когда ты рассказываешь о спектакле, то, по сути, показываешь, играешь то, что увидят зрители на сцене, так что мурашки бегут по телу!» Но я очень устаю. Особенно перед премьерой. Очень сложно продавать билеты, рассчитывать, как будут сделаны декорации, сшиты костюмы и в то же время готовить роль! Я бы хотела вырастить в проекте помощника. Такая девочка есть, она администратор, и я уже переключила на нее какие-то полномочия. Она ведет инстаграмм, сайт, фейсбук. Гениально продает программки. Программку продать – это тоже большое искусство! Мы придумали неплохой маркетинговый ход: актеры расписываются на программках. И получается, что продается программа с автографами. И зритель ее уже не выбросит, ведь автографы – это частичка нашей души. Надеюсь, со временем я свою помощницу научу многому и разделю обязанности. Иначе мне будет очень тяжело. Театральное дело – это рутинная работа, которую очень трудно делать в одиночку. Мне часто говорят: «Ты всегда ноешь, а потом в зале раз – и нет свободных мест. Все продано!» Конечно, я нервничаю, когда спектакль будет через неделю, а у меня еще билетов 200 не продано. Но когда я нервничаю, то сразу мобилизуюсь и быстро все распродаю.

ЗА БОКАЛОМ
ШАМПАНСКОГО
– Как затевался ваш проект«ТриТформаТ»? Кстати, название расшифровывается как «Товарищество Театральных Трудоголиков», что тоже, думается, не случайно.
– Проект затевался за бокалом шампанского. Наверное, грузины меня поймут – некоторые вопросы решаются именно за бокалом вина. Немного предыстории. С режиссером Татьяной Михайловной Троянович в театре киноактера мы сделали вместе три спектакля. Потом она приняла решение уйти и создать что-то свое. Открыла Центр экспериментальной режиссуры при Академии искусств. Но уже была сложившаяся команда, артисты театра киноактера, которые понимают друг друга с полуслова и прекрасно находят общий язык с Троянович. Мы как семья, все знаем друг о друге. И вот Татьяна ушла, и мы поняли, что нельзя бросать наше дело, нужно продолжать совместное творчество. Однажды отдыхали в санатории «Озерный» под Гродно. А недалеко жил председатель правления БПС-Сбербанка Беларуси. Он пригласил на бокал шампанского, мы разговорились, рассказали о нашем проекте, о том, что хотим поставить спектакль, что есть режиссер, команда – нет денег. Финансисты выразили желание поддержать нас, вложить деньги в белорусскую культуру – обычно они поддерживали гостей. И вот по возвращении в Минск мы и затеяли театральный проект «ТриТформаТ».

– И какова была ваша эстетическая платформа? Вы ведь ее продумали?
– Конечно, продумали. Мы выкупаем эксклюзивное право на постановку пьес, которые никогда не ставились в Беларуси. Их можно посмотреть только у меня. И это наша главная фишка! Мы ищем современные пьесы. У нас идет, к примеру, интерактивная сказка, в основе которой – современная белорусская драматургия. Она была написана специально для нас. Мы настолько заводим детей во время действия, что они уходят от нас в полном восторге. Во всем, чем мы занимаемся, стараемся искать свое. То, чего нет в других театрах Беларуси.

– А как насчет театральных экспериментов?
– Ищем глубокую идею в материале. Но мы все-таки зрительский театр – как и театр-студия киноактера. Поиски осуществляются в Центре экспериментальной режиссуры – на небольшой площадке, в маленьком зале на 50-60 человек Троянович ставит экспериментальные спектакли. И я в них тоже участвую, конечно. Из последних постановок Центра – «Иллюзии» Ивана Вырыпаева. Спектакль получился, правда, я в нем не играю. Татьяна Троянович очень часто выезжает на фестивали. Я тоже помогаю им с гастролями, сейчас, к примеру, едут в Москву. Это совсем другой театр – театр литературный, я бы сказала. Четыре актера просто рассказывают истории для ограниченной аудитории. На таком спектакле не заработаешь. Поэтому должны идти такие постановки, как «Брачный договор» Эфраима Киршона... Несмотря на то, что «ТриТформаТ» – проектный театр и нас не поддерживает государство, мы ставим и современную белорусскую драматургию. С «Тринадцатой пуговицей Наполеона» драматурга, кинорежиссера Сергея Гиргеля и режиссера Троянович много ездили – были и в Москве, и в Париже, и в Киеве. Драматург, увидевший нашу постановку, сказал: «Ребята, ваш спектакль лучше, чем моя пьеса!» Это высочайшая похвала! Как любой артист, я влюбляюсь в то, что делаю. Если не люблю, то работать не могу. Слава Богу, я не участвую в фильмах и спектаклях, за которые мне было бы стыдно. Стараюсь отказываться от таких проектов, невзирая на возможность заработать. В этом плане я счастливый человек: имею право отказаться.

– А вам в каких спектаклях интереснее работать – в зрительских или экспериментальных?
– Очень сложно разграничить. Любой актер мечтает пострадать и порыдать на сцене. Но как я счастлива, когда играю в комедиях! В репертуаре у меня 70 процентов комедий. Я получаю колоссальное удовольствие, когда зрители в зале хохочут. Меня это заводит, заряжает адреналином. Я замечаю, что на монологе моей Шифры из комедии «Брачный договор», по сути, не очень веселом, зритель... плачет. Значит, публика прониклась чувствами к моей героине. Ведь любая женщина понимает, о чем говорит Шифра. И как обидно, когда ты настолько замкнута в быту, что становишься его рабом! А ведь у моей Шифры и темперамент есть, и ум, но она настолько погрузилась в семейные проблемы, что просто не может вырваться из рутины. И вызывает сочувствие.

– А вот ваш пример совсем другой: максимальная реализация в семейной жизни и в творчестве. Как это вам удается?
– Умею распланировать свой день. Он начинается очень рано: я встаю в 6.30 утра и начинаю готовить еду, всем складывать бутерброды, всех собирать. Дети целиком на мне из-за огромной занятости мужа. По роду профессии мы оба очень загружены. Но в этом есть и свои плюсы: у нас нет ощущения, что мы друг другу надоели, что нам скучно вдвоем, и мы всегда рады видеть друг друга! Но семейные заботы, конечно, на мне. Я ведь реже куда-то уезжаю – максимум два-три раза в год. А муж все время в разъездах.

БЕЗ ПРАВА НА ОШИБКУ
– Но вас хватает и на работу в кино.
– Очень люблю кино. Сейчас начинают снимать продолжение сериала «Ой, мамочки!», в котором я уже играла. Он очень полюбился зрителям. У меня в сериале главная роль акушера-гинеколога. Уже сняли 12 серий, предстоит еще восемь. Хочу отметить, что я не перехожу из одной картины в другую, потому что то, что сейчас снимается, – это ниже всякой критики! Я, как минер, не имею права на ошибку. К примеру, предлагают роль женщины легкого поведения, проститутки. На это я отвечаю категорически: нет! Какая бы это ни была интересная роль, мой статус не позволяет мне участвовать в таком проекте. Конечно, отказываясь от таких ролей, я жертвую финансовым благополучием. Но все-таки я должна играть другие, благородные роли. И главное – там должна быть интересная судьба. Мне жаль, что мои актеры для того, чтобы заработать, вынуждены иногда соглашаться на сомнительные роли в кино и на телевидении. Так, актриса Алеся Пуховая очень много снимается и как-то сказала: «Деньги проела, а позор на всю жизнь!» Но она главная зарабатывающая сила в семье и вынуждена соглашаться на такие предложения. А вот в нашем спектакле «Брачный контракт» Алеся очень вкусная, замечательная!
– Вы ведь преподаете в Академии искусств – еще одна ваша ипостась... Эта работа приносит вам радость?
– И еще в школе веду театральный кружок. Причем я начала работать с детьми с первого класса... Я очень занята, в театре у меня минимум 15 спектаклей в месяц, а то и больше. И мой младший ребенок страдает от этого. Старший, конечно, меньше – ему 18, он уже вполне самостоятельный, взрослый. А вот младшему нужно уделять время. И я у них в школе как раз и создала театральный кружок. Мы уже где-то побеждаем, получаем призы. Недавно поставила 45-минутное действо с учителями... Что касется Академии искусств, то там я преподаю фехтование, технику сценического боя... Я поставила все бои, пластические сцены в наших спектаклях. То есть, кроме того, что играю и занимаюсь продюсированием, я еще и бои ставлю... Научилась я всему этому в Академии искусств. У меня были очень хорошие педагоги. Но они ушли из жизни, и предмет некому стало преподавать. В тот период я как раз поступила в аспирантуру и родила ребенка. И мой руководитель курса предложил мне вести сцендвижение. Я сначала отказалась – не была уверена, что справлюсь. Но меня уговаривали: «Не бойся, у тебя очень круто получается!» Так я задержалась в Академии искусств на 16 лет. Сейчас я могу научить фехтовать любого. Я уже профи! У меня уже настолько выработалась методология преподавания, что ребята, поначалу не знавшие, как вообще подойти к шпаге, позднее выполняли крутые этюды, номера, драматические куски. И в спектакли мы все это внедряем очень круто!

– Сколько сейчас спектаклей в репертуре вашего «ТриТформаТ»?
– Пока четыре, начинаем пятый. Ставим и детские спектакли. Стараемся всего зрителя объять – и взрослых, и детей. Поставили сказку и отыграли ее благотворительно во всех детских домах. Это тоже был совместный проект со Сбербанком. Он был спонсором двух наших спектаклей. Второй – «Держи хвост пистолетом» по мотивам сказки Юлии Лешко и Людмилы Перегудовой. Интерактивный, классный спектакль, современный музыкальный экшн. Мы играли его в Риме и Неаполе, возили в Киев. «Держи хвост пистолетом» всюду очень хорошо принимают. Потом уже была «Тринадцатая пуговица Наполеона». И вот начинаем делать спектакль «Куры не против лис». Была такая картина «Рыжий, честный, влюбленный». Невероятная сказка по мотивам книги шведского писателя Яна Улофа Экхольма! Но мы ее немного переделали под свою команду. Мне кажется, она будет очень добрая. Неважно, какие мы, – дикие или травоядные. Но мы должны быть вместе.
Мы работаем только с Татьяной Троянович. Она – режиссер. Я – продюсер. И все-таки, в первую очередь, я актриса, а потом уже все остальное.

МЕЧТЫ И РЕАЛЬНОСТЬ
– Задам, возможно, тривиальный вопрос: есть роли, о которых мечтаете?
– Когда я вижу материал, который меня трогает, то это и становится ролью моей мечты. Кто-то мечтает сыграть Офелию или Гертруду – это не обо мне. Мне хочется, чтобы были просто интересные, классные роли и спектакли, радующие зрителей, заставляющие их задуматься. Если хотя бы один человек выйдет из зала с каким-то душевным обретением, мы не зря работали. Однажды после спектакля «В будущем году, в то же время» за кулисы пришла плачущая девушка. Обнимает меня и плачет. Говорит: «Вы перевернули мою жизнь! Не знаю, как вы это сделали, но я с вами прожила весь спектакль! Я так боялась, что герои расстанутся! Спасибо за то, что они остались вместе!» Наверное, ради этого мы и выходим на сцену. Ради этого и живем.

– Зрители не остаются равнодушными и к вашему голосу. Услышала ваше исполнение белорусской народной песни в Тбилиси, в антракте «Брачного договора», а потом увидела вас в клипе – роскошную, очаровательную, в другом амплуа – эстрадной дивы. Опять перевоплощение и новый образ. К тому же вы изумительно поете!
– Я вскоре выпущу второй сольный диск. По радио крутят мои песни. Те, кто понятия не имеют о моей работе в театре, знают меня по песням. Они могут не помнить мои имя и фамилию, но они знают названия моих песен. Ту же «Серебряную метель», ставшую хитом.

– Вы из творческой семьи?
– У меня в роду нет вообще никого из мира творчества. Мама – в спорте. Папа – технарь, но по духу всегда был человеком творческим. Он очень хотел когда-то поступать в театральный институт, но родители ему не разрешили. Поначалу и мои родители были категорически против моего поступления и делали все, чтобы я не стала актрисой. Втихаря я все-таки подала документы в театральный, и потом они меня уже очень поддерживали. Тем не менее моя мама до моего 30-летия не воспринимала актерскую профессию, как серьезную. И только когда состоялся мой бенефис и появились какие-то серьезные спектакли, она мне сказала: «Да, теперь я вижу, ты актриса! Актриса до мозга костей!» А папа был вообще всегда за меня.

– Сразу все пошло как надо, или были пробуксовки, неудачи?
– Я всю жизнь пробиваюсь сквозь тернии к звездам. Даже в спектакле «Брачный договор». Премьера у нас была назначена на 14 декабря и лишь 13 декабря в 6 часов вечера был подписан договор с сыном драматурга Эфраима Кишона... Я перенервничала: были вложены большие деньги, завтра премьера... и бесконечное ожидание до последнего момента. Даже сейчас у меня проблемы с разрешением инсценировки сказки шведского автора. Он еще жив... Мне должны подключить ребят из МИДа, чтобы они перевели текст пьесы с английского. У меня самой проблемы с английским, и это мне мешает. Нужно изучать язык, чтобы двигаться дальше.

– Куда?
– Для начала мне хочется стать директором полноценного театра, нужно иметь свою собственную площадку. А сейчас я лишь директор маленького проекта и не имею своей сцены. Хотя мы и работаем в самом сердце города Минска – во Дворце республики, на Октябрьской площади, 1. Шикарная площадка! И все к нам замечательно относятся. Мы вдохнули жизнь в малую сцену, привели зрителей, раскручиваем ее. И я хочу, чтобы она стала моей. Чтобы нам ее отдали со словами: «Вот, Вера, ваш театр!» Мне очень понравился Тбилисский театр киноактера имени Михаила Туманишвили, на сцене которого мы играли «Брачный договор». На приеме я сказала, что только о таком театре – такой сцене, таком фойе можно мечтать. Там есть особая атмосфера.

– Когда-то Михаил Туманишвили осуществил мечту – открыл свой театр...
– Вот и я мечтаю... Хочу еще открыть при театре детскую студию. Такого театра нет в Минске – мечтаю, чтобы взрослые и дети играли на одной сцене, в одних спектаклях! Представляете, какой это будет кайф? Мой младший сын, к примеру, – артист до мозга костей, он не боится сцены, внутренне свободный, раскрепощенный. Ему не важно – взрослый, маленький партнер. Он со всеми находит общий язык, ведет серьезные концерты. И другие дети, с которыми я работаю, тоже не зажаты. Я их не втискиваю в жесткие рамки. Что еще важно? Кто именно преподает в детских студиях. Нельзя детей загонять в шаблон. Потому что они уже сами по себе артисты. Их просто нужно умело, тонко направлять – откуда выйти и куда зайти. И они все сделают. Дети, с которыми я работаю, – это бомба! Но необходим, конечно, титанический труд. Мне хочется, чтобы наши актеры, с которыми я играю на сцене, тоже преподавали детям.
А сцена для моего театра нужна небольшая – 300-400 мест. Я экономически справлюсь. И чтобы были репетиционный зал, классные фойе и театральное кафе. Чтобы зрители в антракте имели возможность съесть канапешку, выпить чашечку кофе и бокальчик вина. В этом весь театр!.. Когда мы отмечали пятилетний юбилей, все было очень красиво. Сыграли спектакль, организовали выставку, на экране шел фильм про наш театр, каждому зрителю мы налили по бокалу шампанского. Угощали конфетами, соками... Это было так круто! Публика тоже, как и мы, почувствовала: это праздник! Я не забыла ни одного зрителя в зале. Каждый был с нами вместе! А в конце мы вынесли торт со свечами, спели песню. И не так уж много я на это потратила, зато всем было радостно...
Век актрисы очень короткий. Я научилась быть немного бизнесменом и могла бы поделиться своим опытом. Для того, чтобы играть экспериментальный спектакль на 50 человек, у тебя должно быть десять таких постановок, чтобы привлечь зрителя. Нельзя поставить 20 спектаклей, рассчитанных разве что на 50 человек, и только два – популярных у зрителей. Все – вы в убытке! Потому что вкалываем и ничего не получаем взамен. Людей нужно обучить театральному маркетингу. Я бы привлекала положительный иностранный опыт – опыт продюсирования. Конечно, театры не могут быть на 100 процентов самоокупаемыми – это утопия. Нужны меценаты, у которых есть желание вкладывать и помогать. Но они должны иметь за это какие-то льготы. Например, послабление в налоговой системе. Бизнесмен тоже не может просто так вкладывать деньги. У него должен быть свой интерес... Вот такие мои мечты и реальность!


Инна БЕЗИРГАНОВА

 
АКТЕР БЫВШИМ НЕ БЫВАЕТ

https://scontent-fra3-1.xx.fbcdn.net/v/t1.0-9/15107446_187935594998873_7479351558162226797_n.jpg?oh=cd56983a56c1956b9c2cb2402a9e6326&oe=588904B8

Мы встретились случайно, в Грибоедовском. Я его не узнала, хотя, конечно, должна была. Разговорились. И тут я поняла, что слышу знакомый голос и вижу знакомое лицо. Этим голосом говорили более 60-ти персонажей Тбилисского театра кукол. А сам артист выходил на сцену легендарного русского ТЮЗа в спектаклях «Собачий вальс», «Вождь краснокожих», «Брак по конкурсу», «Снежная королева»… Сколько же зрителей слышали и видели его! Как минимум, три поколения.
Математик с высшим образованием, Давид Енукашвили в свое время стал актером-кукольником,  драматическим артистом и в общей сложности проработал в театре более 35-ти лет.
В разные годы был завтруппой, заместителем художественного руководителя театра, ассистентом режиссера, членом UNIMA (Union Internationale de la Marionnette, Международная ассоциация деятелей кукольных театров) с правом голоса на международных совещаниях. И всегда – актером.
Я поняла, что познакомилась с человеком, чья жизнь – сама история. История детского русского театра в Тбилиси. Поэтому случайная встреча перестала быть случайной, а мимолетный разговор перерос в интервью.

– Вы окончили физико-математический факультет педагогического института. Ничто не предвещало, что пойдете в актеры?
– Предвещало. Мама. Она меня водила на все спектакли во все театры. И я мечтал быть артистом. Всегда.
– Из всех театров больше всего привлек драматический?
– Я очень увлекался балетом. Даже ходил в класс к Вахтангу Михайловичу Чабукиани. Но параллельно жил и нормальной жизнью - играл в волейбол. А потом повредил ногу и больше танцевать не мог. Если бы этого не произошло, я бы стал танцовщиком.

– А мальчишки не дразнили, что вы балетом занимаетесь?
– А мне плевать было! Мои  друзья меня не давали в обиду. А сам я всегда был тихим воспитанным еврейским мальчиком.

– Только скрипки недоставало.
– На скрипку меня не взяли – нет абсолютного слуха. Брали на фортепиано, но я не захотел. Играл в школьном драмкружке, в народном театре. Но когда окончил школу, папа заявил, что я пойду в артисты только через его труп. Категорически. Маме нравилось, как я играл в самодеятельности, но ей казалось, что я все-таки не гений. А не гений в актерском деле даром никому не нужен. И я пошел в математики.

– Физик и лирик в одном флаконе.
– Именно.

– Учились с удовольствием?
– Нет... По окончании по распределению уехал работать в Россию. Преподавал в школе-интернате города Котлас Архангельской области – это бывшее место ссылки политзаключенных. В интернате учились разные дети – сироты, дети с полустанков, где нет школ. С округи в сто километров. Педагог для них был всем – и отцом, и матерью, и другом. Проработал я два года и вернулся в Тбилиси.

– Почему?
– Опять-таки – мама. Истосковалась... В Тбилиси работал в разных школах. Единственная, которую я очень любил, – 98-я, на Авлабаре. Там не было штата, и директор Вадим Брешков вызывал меня на замену. Вот это был педагог от бога! Дети его обожали. Даже хулиганы вели себя идеально. Он умел их заинтересовать, задеть какие-то струны в их душах. Этому не научишь, это дар свыше. Таким же даром, кстати, обладал мой педагог биологии  Михаил Григорьевич Налбандян в 25-й средней школе. Когда он лежал в больнице, у него постоянно дежурили ученики – школьники и выпускники за много лет. Больные удивлялись – сколько же у тебя детей! Когда он умер, выяснилось, что каждая из книг его роскошной библиотеки была подписана в дар тому или иному ученику. А все свои сбережения он завещал тем своим ученикам, кто пошел в биологи… В общем, поработал я в тбилисских школах. Маялся, честно говоря. В России было легче, потому что там я был не только преподавателем, но и педагогом. А сухое преподавание математики меня не вдохновляло.  И вот летом 1969 года я пришел поступать в театральный институт. Мне было 26 лет. Мне вежливо сказали, что неудобно такому дедушке поступать на первый курс.

– Но ведь известны случаи, когда люди с высшим образованием поступали в театральный. Алла Демидова, например.
– А вы послушайте. Профессор Рэм Давидович Шаптошвили, который набирал курс, отвел меня к директору ТЮЗа Ирине Гоциридзе. И сказал – если тебе нужны «брюки», то возьми. На тот момент ей «брюки» были не нужны, но она записала мой телефон. И 1 февраля 1970 года она мне позвонила. Я был принят в Театр кукол. На зарплату 60 рублей. И был счастлив! Многих из коллег я знал – мы когда-то вместе играли в народном театре.

– Но вы, наверное, почувствовали разницу между самодеятельным и профессиональным театром.
– Еще бы. Поначалу сидел тихо. А потом начал набирать темп. Через три года меня перевели в основной состав, а через шесть лет я стал ведущим артистом. В этом мне очень помогли мои старшие коллеги по сцене – Михаил Коркошвили, Ольга Соколовская, Михаил Тагиров, Нина Федорченко. Я им очень благодарен.

– В чем специфика работы в театре кукол? Что самое сложное, что самое важное?
– Актер театра кукол – это и кукловод, и актер. Но главное в кукольном театре – все-таки не кукла, а актер. И когда ты говоришь верно, то эта деревяшка, которую держишь в руках, оживает. Она сама знает, что ей делать, куда смотреть и как играть.

– Но ведь это очень трудно – одновременно и играть, и вести куклу. И руки, наверное, затекают.
– Повторяю, когда ты точно говоришь, тебе не надо думать о том, как управляться с куклой. Она все делает сама. Все происходит автоматически.

– Вы играли на две сцены…
– Да, долгое время я был единственным актером, кто работал и в театре кукол, и в ТЮЗе. Первой работой в ТЮЗе стала роль Волка в спектакле «Зайка-зазнайка». Театр уехал на гастроли, а спектакль остался в Тбилиси. Пробовали многих, но режиссер Владимир Вольгуст был категоричен: или Енукашвили, или я снимаю спектакль. Это был мой первый выход на «живую» сцену. В спектакле «Комбле» я заменил уехавшего Женю Басилашвили. В спектакле по Гольдони один из актеров тоже уехал в Россию, и меня позвали на роль. Ставил Дато Сакварелидзе, это был его диплом. Я сыграл. Как сыграл – не знаю. Но когда было обсуждение, на котором присутствовал Михаил Иванович Туманишвили, то мою работу он отметил. А поскольку за два дня до этого он смотрел спектакль у нас в кукольном, то изумился – как, это один и тот же актер? Что же вы его прячете?

– Ну, вот вы и получили свой актерский диплом!
– Извините, но до этого я получил, считаю, не менее важные «дипломы» – от Сергея Владимировича Образцова за «38 попугаев» и Сергея Параджанова за «Снежную Королеву». Они не кричали, что я гений. Конечно, нет. Но отметили мои работы.

– А как вас заметил Образцов?
– Рассказываю. В советское время было так: писалась пьеса для театра Образцова. Если он ее принимал, то другим театрам разрешали играть ее только через несколько лет. Пьеса «38 попугаев» ему не понравилась. И ее пустили в свободное плавание по Союзу. Мы ее взяли и поставили. В Тбилиси проходил фестиваль UNIMA. И на наш спектакль «38 попугаев» пришел Образцов. Я играл Попугая. Жду выхода за кулисами, нервничаю, еще бы – сам Образцов смотрит. И тут кто-то говорит – он спит. И как раз мой выход. Ну, сейчас разбудим, думаю. Свою первую реплику я проорал. Образцов проснулся, стал слушать и с интересом досмотрел до конца. После спектакля ко мне подошел Витя Рябов, очень талантливый актер из театра Образцова и кукловод от бога, и спросил: «Объясни мне, как ты играешь Попугая?» – «Просто говори текст. Но помни – это еврейский ребенок, который скрипку оставил дома. Вот и все». А Сергей Владимирович, посмотрев наш спектакль, сказал – теперь я знаю, как это надо делать. И поставил спектакль у себя. И Витя Рябов сыграл Попугая.

– Вы играли на сцене более 35 лет. Менялась ли публика за эти годы?
– Конечно. Первые годы – это восторженные дети. А потом, в середине 80-х… Помню, я выбежал после спектакля «Красная шапочка», спешил куда-то, и попал в автобус с детьми, которые вышли со спектакля. И слушал комментарии: что нам показывают, я вчера «Рабыню Изауру» смотрела, а мне тут – «Красную Шапочку».  Но в целом – все-таки все зависит от спектакля. Понимаете, как только ребенок теряет нить того, что происходит на сцене, или не слышит, или не понимает, ему становится неинтересно, и он тут же начинает разговаривать, спрашивать, переспрашивать, комментировать…

– Какие периоды в жизни театра вы бы выделили?
–  Когда я пришел в театр кукол, это был неплохой стабильный театр. А вот с приходом московского режиссера Виктории Смирновой начался подъем. К сожалению, впоследствии она уехала. Хотя долго приезжала, консультировала… Потом к нам пришел Анзор Чхиквадзе, выпускник Тбилисского театрального института, прошедший стажировку у Образцова. Это был очень профессиональный режиссер. И еще – он доверял актеру. При нем я сыграл одну из своих самых любимых ролей – Волка в спектакле «Золотой цыпленок». Большое удовольствие получил от работы с Леваном Цуладзе – он поставил спектакль «Соловей» по Андерсену. Я играл Рассказчика – это была единственная «живая» роль в спектакле... В 1998 году русский и грузинский ТЮЗы объединились в один театр, и очень скоро русский театр кукол прекратил свое существование.

– А что касается ТЮЗа…
– Когда я был молод, ТЮЗ гремел! Это был первый конкурент Грибоедовского! Но и его история тоже развивалась всплесками.

– Как говорит Николай Свентицкий, театр, как давление, скачет.
– Точно. Я застал периоды художественного руководства Темо Абашидзе, Котэ Сурмава, Резо Мирцхулава… У нас не было «золотого» века. Но у нас были «золотые» спектакли. Например, Адольф Шапиро поставил у нас спектакль, которому,  я считаю, не было равных в Грузии, – «Бумбараш». История постановки весьма оригинальна. Это был трудный период в жизни театра, шла борьба, кипели страсти. Намечались штатные сокращения актеров. Но в то время так просто сократить было нельзя. Вопрос должна была рассмотреть всесоюзная комиссия, в которую входил и Шапиро. Ему показали список актеров. Он ответил – дайте посмотреть, как они играют. Посмотрел и сказал: «Я с ними поставлю спектакль». И поставил «Бумбараша». И очень долго этот спектакль был символом, знаком качества нашего театра.

– Какие еще спектакли, кроме «Бумбараша», были «золотыми»?
– Свежую струю внес Гия Кития. Он поставил прекрасные спектакли «Собачий вальс», «Вождь краснокожих», «Снежная Королева». Я считаю, что Кития был одним из очень немногих режиссеров, который знал, что нужно детям, какие струны в их душе надо затронуть… А какие потрясающие новогодние сказки он ставил! Фейерверк! Это то, благодаря чему ТЮЗ запомнился нынешним старшему и среднему поколениям. Каждый Новый год весь город гудел, все стремились на наши елки. Мы начинали играть 19-20 декабря…

– И играли целый месяц?
– Ну что вы… Заканчивали 20 февраля.

– Ого!
– И всегда были аншлаги. Я в лицо узнавал родителей и детей, которые приходили на сказки по нескольку раз и наслаждались праздником. Вообще Гия – замечательный режиссер и потрясающий человек. У нас служила народная артистка Тамара Папиташвили. В «Снежной королеве» вначале она играла королеву, а потом – бабушку. И на ее юбилейном вечере Гия придумал замечательный ход – вместо королевы появлялся луч света, который говорил голосом Тамары Давыдовны, а она ему отвечала своим же голосом, но – в роли бабушки. Концовка была такая: она входила в огромный шар, он начинал подниматься, улетать и оттуда звучало ее послание актерам– чего она нам всем желает на этой сцене… В зале, конечно, рыдали.

– У вас нет звания, и с этим, по-моему, связана какая-то история.
– Когда мне было лет 45, Нелли Шургая, известный критик, спросила, есть ли у меня звание. Узнав, что нет, она развила деятельность. В течение месяца были собраны все необходимые документы, и 7 апреля 1989 года Нелли сообщила, что решение коллегии Министерства культуры о присвоении мне звания положительное, и мои документы направлены в ЦК партии для окончательного утверждения. 9 апреля случилось то, что случилось, и ЦК партии перестал существовать. А потом и звания отменили. Но я не переживаю. Ничего не поделаешь – своеобразное еврейское счастье.

– Помните любимый анекдот Юрия Никулина? По железной дороге два поезда шли одновременно навстречу друг другу. Должна была произойти катастрофа. Но не произошла. Поезда не встретились. Почему? Не судьба.
– Да...

– За годы работы в театре у вас было множество интересных встреч. Какие вспомнить особенно приятно?
– Таких встреч действительно было очень много. Расскажу об одной. Был период, когда я ушел из ТЮЗа – мы с братом создали Театр миниатюр, приходилось много разъезжать. Как раз в это время в Тбилиси шли большие концерты с участием Михаила Жванецкого, Аркадия Арканова, Александра Иванова. И мы пригласили их к нам, в Театр миниатюр. Сели по-студенчески – грузинский хлеб, вино, колбаса, домашние соленья. Мы что-то сыграли для гостей. В ответ Жванецкий достал свой знаменитый портфель и начал читать совершенно новые вещи, которые тогда еще никто не слышал. Читал часа два и с удовольствием – ему понравилась ситуация. А с Аркановым мы даже подружились на долгие годы.

– Почему вы решили остаться в Израиле?
– Любовь…

– А до этой любви вы были холостяком?
– Дважды разведенным холостяком. Ну и что, подумаешь! Все мы в жизни делаем глупости.

– Чем занимались в Израиле?
– Пытались сделать театр… Не получилось. Ну, шла жизнь так, как шла. А потом появился проект «Между строк» – русскоязычный фильм. Сосватала меня туда актриса Маша Ованова, выпускница Тбилисского театрального института, одно время служившая в Грибоедовском. Я прошел, так сказать, кастинг, и меня утвердили на роль. Потом я узнал, что попал на кастинг первым. И после меня уже никого не вызывали. Сразу сказали: играть будет он.

– А что за фильм?
– Это история о жизни редакции русскоязычного журнала. Масса сюжетных линий. Действие происходит в здании, где на одном этаже расположена редакция, а на другом – ресторан. Я играю хозяина ресторана, грузина, который подкармливает журналистов, одалживает деньги.

– Кто еще снимался в этом фильме?
– Леонид Каневский. При первой встрече с ним я не выдержал и запел: «Наша служба и опасна, и трудна…» Он с грустью посмотрел на меня и сказал: «И вы туда же?» На съемках он спросил: «Ну, как будем играть? По Станиславскому?» Я ответил: «Давай так – как ты спросишь, так я тебе и отвечу». – «Мне это нравится». Атмосфера на проекте была замечательной – я подобного никогда не встречал. Все любили друг друга. И очень уважали.

– Почему вы вернулись?
– Закончились съемки, я немного заработал и решил, что имею моральное право вернуться на родину. В ТЮЗе как раз восстанавливали «Золотого цыпленка». И Михаил Антадзе, который тогда был главным режиссером, спросил меня: «Не хочешь ли ты войти в спектакль?» Я вошел. И мы сыграли. «А не хочешь ли ты остаться поработать?» – «Конечно, почему бы нет». А через неделю мне позвонили из Израиля и пригласили на новую роль в кино. Но я остался работать в ТЮЗе.

– А что сейчас?
– Сейчас я в ТЮЗе не работаю… Когда ТЮЗ возглавил Дмитрий Хвтисиашвили, он клятвенно пообещал, что из русской труппы не будет уволен ни один человек. Этого не произошло. Более того, на мой взгляд, ТЮЗ перестает быть театром для детей и подростков.  В репертуаре, например, «Зимняя сказка» и «Много шума из ничего»  Шекспира. При всем уважении к Шекспиру – это не для детей. Ну что тут поделаешь?

– Артисты бывшими бывают?
– Конечно, нет. Как артист может быть бывшим? Я, конечно, не выхожу играть на улицу. Но когда не спится – играю. Не буду вдаваться в подробности, но я с самого начала знал, что при новом художественном руководителе надолго не задержусь. Более того, я вам скажу честно: если бы ситуация, после которой я перестал быть артистом ТЮЗа,  повторилась снова, то я, даже зная наперед, как все сложится, опять поступил бы так же, как поступил. Но ничего! Жизнь-то продолжается!

– Каким должен быть ваш завтрашний день, чтобы вам было радостно и хорошо?
– Когда в свое время наш заслуженный артист Михаил Михайлович Коркошвили вышел на пенсию, то спустя какое-то время пришел в театр и попросил Ирину Гоциридзе взять его хотя бы гардеробщиком. Конечно, при его статусе на такое никто не пошел. И через два месяца его не стало.

– То есть из театра уходить нельзя.
– Я считаю, что да. Хотя есть актеры, которым было бы лучше вообще не входить в театр. Но это другой вопрос.


Нина ШАДУРИ-ЗАРДАЛИШВИЛИ

 
«МНЕ НЕ СКУЧНО ЖИТЬ!»

https://lh3.googleusercontent.com/v59-9CjWIj_wVK5_pfZIi0WgljDEKUp9maU8BhsUMQOG7mw786taBeYQtN_dgRMdnFZ73wRNubTdF1LMrwMS_HayzVdCuIbzqlLnrlZFH6bIm0Bl-N2mfPuDaoBmke-30qMBJYCtpMRL3Y2QjQ-YZLke2U6V40Dj13OcueK6k1qDu3__A_fWiMIrGm-SREZQIhC08MomgTVqUS53CNfGPARR7NIdVAhRA96UlscQAGuajllYrZZisgQn_qouQhQwNkkaluMti-0w_8sVabjUue7y-MntdNdWm0AsxQD3M4CIJ6zHYDr4F8iSH6utVq3t5melNkzJh99VHpha4yLqP4aOAQaSZZuJLq1-z0bS2qVaag0efCBZRmZSdwV42YGAuqLEtqiYCAa_gacTBuPRd2EdPTGep4-HYIebEOFLuZEGmA0hRoY8qUeDif_DMECSvE1GEmFDAEBifg8ptVapJSQI1_VXa4o1pW9atvH-ldpyRiXIT0Fq4gZOqfraJC-bA95sH3gpM8z1wQX6IR47uCeF4ZJxhm_fna3Dk-D_8KKkj8Md_zfyeKzVletNo0mxhjpEWKXTZwEk8Z_JelGz4-YpfXS8M3w=s125-no

Петербургский литературовед Татьяна Львовна Никольская, специалист по русской поэзии и прозе 1910-1930 гг. и по русско-грузинским литературным связям, считает себя счастливым человеком. «Мне не скучно жить!» – говорит она. То, с какой любовью, воодушевлением, вдохновением Татьяна Львовна рассказывает о своих научных изысканиях и литературных опытах, подтверждает: жить ей действительно не скучно.   
Т.Никольская окончила филологический факультет Ленинградского государственного университета по специальности «русский язык и литература». В университете занималась  у литературоведа, поэта, доктора филологических наук Дмитрия Евгеньевича  Максимова.
– Дмитрий Евгеньевич  Максимов вел блоковский семинар, на котором мы занимались не только творчеством поэта, но и его временем, – рассказывает Татьяна Никольская. – Первоначально мои интересы касались русского символизма. У Дмитрия Евгеньевича  Максимова я писала работу о поэте Сергее Соловьеве, троюродном брате Александра Блока. Соловьев отстаивал идеи экуменизма, соединения православной и католической церквей, написал любопытную работу «Гете и христианство», был разносторонне одаренным человеком. А параллельно я заинтересовалась  1920-и годами. Первая моя публикация, вышедшая еще в  60-е годы прошлого века, была посвящена творчеству поэта и прозаика Константина Вагинова. Сегодня он уже много раз издавался и переиздавался. А тогда был малоизвестен и считался продолжателем петербургского текста – текста Федора Достоевского, Андрея Белого. Но мне предложили, поскольку меня занимают античные мотивы, писать о Валерии Брюсове. Биография у него в высшей степени «положительная», он никуда не уехал из страны и вдобавок вступил под конец жизни в коммунистическую партию. Так что я написала диплом о его цикле «Любимцы веков» из сборника «Tertia vigilia».

– Татьяна Львовна, когда в круге ваших научных интересов оказалась литературная жизнь Грузии?
– После университета я заинтересовалась русской эмиграцией в Грузии. Прочитала книжку «Бросок на юг» – известные воспоминания Константина Паустовского, в которых нашли отражение несколько месяцев жизни писателя на Кавказе в начале двадцатых годов прошлого века. Писатель в свою бытность в Тифлисе останавливался в доме Зданевичей, описал жизнь обитателей города. Отдельные странички были у Ильи Эренбурга. Существовали еще какие-то воспоминания, но их было немного. И я решила подробнее изучить эту тему. Слава Богу в Публичной библиотеке я нашла какие-то русские журналы, выходившие в 20-е годы в Тифлисе. Например, журнал «Аrs» под редакцией
С.Городецкого и А.Антоновской, отдельные номера журналов «Феникс» и «Куранты», выходивших под редакцией Бориса Корнеева и Юрия Дегена, – естественно, неполные комплекты. Мне захотелось узнать об этом периоде подробнее, и когда появилась такая возможность, я приехала в Тбилиси. В первый свой приезд я познакомилась с писателем, литератором Акакием Гацерелиа, который очень любил Андрея Белого, мы много беседовали. Акакий Константинович познакомил меня со Звиадом Гамсахурдиа. Кроме того, я повстречала людей, которые в тот период жили в Тбилиси. Среди них – жена медиевиста, археолога, искусствоведа Дмитрия Петровича Гордеева Нина Николаевна Васильева. В литературной студии поэтов «Фантастический кабачок», где собирались футуристы самой авангардной из существовавших футуристических группировок «41 градус», она была секретарем. В Тбилиси я познакомилась с женой поэта, востоковеда Юрия Николаевича Марра и, соответственно, невесткой кавказоведа, филолога, историка, этнографа и археолога Николая Яковлевича Марра, Софьей Михайловной Марр, которая вместе с Татьяной Вечоркой и Ниной Васильевой входила в литературный кружок – дружество «Альфа – Лира», существовавшее в 1918 году. Какой-то материал я получила от них.
Первая моя статья была посвящена «Фантастическому кабачку». Я отдала ее в «Литературную Грузию». Но меня предупредили, что нужно подождать публикации, что даже статьи Евгения Евтушенко долго лежат в редакции этого журнала, ожидая выхода в свет.
Я поняла одно: для того, чтобы собрать достаточные материалы по интересующей меня теме, нужно приехать в Тбилиси на более длительное время. В общей сложности я провела в этом городе около восьми месяцев. Первые четыре я жила в доме Мераба Костава, где обитал и его брат Омар со своей русской женой Таней. Там я стала понемногу заниматься грузинским языком, и моей первой учительницей была профессор ТГУ им. И.Джавахишвили Цира Чикваидзе, аспирантка академика Акакия Шанидзе – она работала на кафедре древнегрузинского языка. Я ежедневно ходила в библиотеку и смотрела газеты того времени сначала на русском, а потом и на грузинском языке. Мне было интересно, что писали в тот период не только в русской, но и в грузинской прессе. Русская культурная жизнь была довольно насыщенной. Центром, где читали свои лекции футуристы, стала студия поэтов «Фантастический кабачок», объединявшая несколько поэтических групп, туда же приходили поэты-голубороговцы. У Нины Васильевой есть поэма «Фантастический кабачок», где автор описывает, кто там выступал.                
Отдельные заметки о литературной жизни Тифлиса были. Например, у Ростислава Прилипко, с которым я тоже встретилась, была диссертация, посвященная творчеству поэта-модерниста Владимира Эльснера, а в ней – обзорная вступительная глава о том, какие журналы в тот период выходили. Познакомилась с литературоведом Гарегином Бебутовым, – у него были работы о поэте Колау Чернявском – члене литературной группы «41 градус», о поэте Борисе Корнееве. Тот же Г.Бебутов убеждал, что никто меня не напечатает. Но статью о «Фантастическом кабачке» все-таки опубликовали, правда,  через шесть  лет. Это произошло в 1980 году.  
В процессе работы над этой темой я посетила и Книжную палату Грузии.  А один из номеров газеты «Грядущий день» нашла только в Институте истории партии при ЦК КП Грузии. Попасть туда было не просто. Но я пришла к директору института Дэви Стуруа, объяснила что мне нужно посмотреть одну газету. Вспомнила, что у нас в Москве есть общий знакомый – поэт Евгений Рейн. Он рассказывал мне, что познакомился со Стуруа на дне рождения Евгения Евтушенко, и Дэви Георгиевичу понравилась жена Рейна Наташа. И я рассказала Стуруа, что о нем очень хорошо вспоминали Женя Рейн и Наташа. Он искренне обрадовался: «А, Наташа! Замечательная женщина!» Короче говоря, Стуруа позвонил в библиотеку, но перед этим уточнил: «А она не очень антисоветская?» – «Нет, ничего антисоветского в ней нет!» И Дэви Георгиевич мне позволил заниматься.
В середине 80-х годов эта книжка – «Фантастический город. Русская культурная жизнь в Тбилиси: 1917-1921» – была написана. Я отнесла ее в издательство «Заря Востока». Однако издатели опять-таки боялись публиковать книгу, повествующую о том, что интересная, бурная культурная жизнь была во время правления Ноэ Жордания, то есть в период существования меньшевистской Грузии. Желание издать мою работу было, но мне говорили, что должны послать книгу в Москву на рецензию. В итоге она попала к литературоведу Владимиру Енишерлову. Я ему позвонила, и он мне сказал: «Книга мне ваша нравится!» – «Так напишите рецензию!» – «Да-да, конечно, только у меня сейчас нет времени!» В итоге Енишерлов не только ничего не написал, но даже не вернул мне экземпляр, посланный ему на рецензию. В конце концов, в 2000 году книгу выпустило московское издательство «Пятая страна».

– То есть через пятнадцать лет после того, как она была написана.
– Именно. Издали книгу, надо сказать, замечательно. В ней много иллюстраций, которые значительно оживили книгу. Какие-то снимки были у меня, но в основном материалы из своей коллекции предоставили московский собиратель А.Баблоян, а также известный специалист по Велимиру Хлебникову и его кругу Александр Парнис, в книге есть и алфавитный указатель.
После того, как книжка «Фантастический город» вышла в свет, я заинтересовалась новой темой – футуризм в Грузии в 20-е годы прошлого столетия. Именно грузинским футуризмом. Сначала я занималась футуристической группой «41 градус». Теперь она хорошо здесь известна. Так, в Литературном музее  Грузии есть даже выставочный зал под названием «41 градус». Моя вторая книга «Авангард и его окрестности», в отличие от первой, вышла сама собой – это сборник статей, где у меня в основном освящается деятельность группы «41 градус» и ее продолжения – «Грузия – Феникс» – манифест грузинских футуристов и журнала грузинских футуристов «H2SO4».  
Потом я стала заниматься более подробно формализмом в Грузии. В августе 2014 года в Москве состоялся конгресс по формализму, где я выступила с докладом о формализме. Один из его вариантов «Особенности восприятия формализма в Грузии» я прочитала в Тбилиси, в Институте грузинской литературы.  
На грузинских формалистов оказали влияние «формальный метод» Б.Эйхенбаума, теория сюжета В.Шкловского, исследования Ю.Тынянова по стиховой технике, статьи О.Брика по звуковым повторам. Они были известны грузинским литераторам. Отчасти оттого, что те же Шкловский, Тынянов часто бывали в Грузию.
На грузинских футуристов оказали влияние русские футуристы-заумники из группы «41 градус» – Алексей Крученых, Игорь Терентьев, Илья Зданевич, излагавшие свои взгляды в теоретических работах – особенно Игорь Терентьев… Одна из самых известных работ И.Терентьева, вышедшая репринтным способом в издательстве Европейского университета в Санкт-Петербурге, – «Семнадцать ерундовых орудий» основана, по сути дела,  на том, что заумный язык всегда существовал. Он переходит в обычный язык, но и элементы обычного языка могут стать заумью. Например, в загадках, заклинаниях, заговорах, детских стишках.  
Грузинский футурист Леван Асатиани написал работу о скрытом существовании зауми в языке, основываясь на работе В.Шкловского, он приводит грузинские примеры. Начиная с «Записок проезжего» Ильи Чавчавадзе и кончая разными мегрельскими заговорами от зубной боли или укуса змеи. Он сопоставляет примеры из русского фольклора, которые приводит Шкловский в своих работах, с примерами из грузинского фольклора, доказывая, что не только в русском, но и в грузинском языке заумь существовала в скрытом состоянии.  А футуристы это используют в своих произведениях как художественный прием.
Акакий Гацерелиа написал монографию о грузинском стихе. Он был знаком с Ю.Тыняновым, написал о нем воспоминания, опубликованные в «Литературной Грузии», в сборнике «Тынянов в воспоминаниях современников». В своей работе Гацерелиа отметил, что является учеником Тынянова и формалистов. В Питере я обратилась к  его монографии 50-х годов «Грузинский стих», где в каждой главе имеются ссылки именно на работы ученых русской формальной школы – в частности, на Брика, Шкловского. И Гацерелиа эту методику формальной школы перенес на изучение метрики и ритмики грузинского стиха...
И, конечно, интересная фигура – Бесо Жгенти. Про него писали, что он всю жизнь стремился совмещать формализм и марксизм. А я в своем полемическом докладе доказываю, что начиная с 30-х годов так оно и было в действительности, но в середине  20-х годов он был значительно ближе к формализму. Я пришла к такому выводу, основываясь на его статье «О самой поэтике» в журнале «Литература да схва». В ней Бесо Жгенти пишет о теории сюжета Виктора Шкловского и ссылается на его конкретные работы. В те годы Александр Дудучава обвинял Жгенти в том, что он подходит к литературе не с марксистских позиций. А Жгенти отвечал, что не существует марксистской поэтики, филологии, этнографии, потому что это узкие специальные дисциплины, у которых есть своя методика, а марксистской методики в изучении стихотворного размера просто нет.
Его обвиняли в недооценке марксистского метода, и я пытаюсь доказать, что, по крайней мере, в середине 20-х он был больше формалистом, стоял на формалистских позициях, а вот позднее, в 30-е годы, произошел разгон формалистов, и, естественно, Жгенти стал балансировать между формализмом и марксизмом, потому что иначе было невозможно печататься.
Между грузинскими и русскими формалистами было и существенное различие. Русские формалисты – Тынянов, Эйхенбаум, Брик,  Якубинский – больше занимались теорией.  Жгенти  в статье «О самой поэтике» критикует их за то, что у них нет сильной  полемики с другими школами. Он призывал учиться теории исследования поэтического текста у русских формалистов, а искусству критики, полемическому задору – у французских литераторов, критиков, например, у Жана Кокто.

– В 2014 году вышла в свет ваша последняя по времени книга «Спасибо, что вы были». Расскажите об этом, пожалуйста.
– Ее презентация в одном из старейших ленинградских журналов «Звезда» совпала с днем моего рождения. В новой книге нет никакой теории – это сборник воспоминаний об интересных людях, с которыми мне довелось встретиться. Начиная с моих старших друзей – таких, как преподаватель Дмитрий Евгеньевич Максимов. Когда я занималась Вагиновым, входившим в студию Николая Гумилева при Доме искусств и в кружок «Звучащая раковина», была еще жива Ида Моисеевна Наппельбаум, ученица Гумилева, дружившая с Вагиновым. Я общалась с ней – Ида Моисеевна мне многое рассказала.
Благодаря тому, что я стала заниматься Вагиновым, я познакомилась с очень образованными людьми, которые несли в себе культуру начала XX века. Они родились до революции и успели застать Гумилева, университетских преподавателей, многие из которых потом погибли или сидели в лагерях. Запомнились встречи с Иваном Алексеевичем Лихачевым – блестяще образованным человеком, воспитанным в традициях Серебряного века, меломаном, одним из самых известных отечественных филофонистов, знатоком английской и американской литературы, образцовым переводчиком. Иван Лихачев без малого двадцать лет провел в тюрьмах, лагерях и ссылках – два срока. Несмотря на тяжелые испытания, Лихачев не утратил чувства юмора и любви к людям. Лихачев некогда был дружен с поэтами Михаилом Кузминым и Константином Вагиновым, собирал пластинки, устраивал у себя салон по субботам и в то же время дружил с инвалидами, когда еще никакого общества инвалидов у нас не было. Дело в том, что у его приемного сына Геннадия не было ноги, и он от этого страдал всякими комплексами, вот Иван Алексеевич и старался знакомить его с такими же, как он. Для этого он сначала сам знакомился с ними – приходил в протезный институт с кульком апельсинов, дарил их людям и бесплатно занимался английским с теми, кто этого хотел. Потом они собирались у Лихачева, обменивались адресами, выпивали, конечно, помогали друг другу и чувствовали себя полноправными членами общества. Он даже водил инвалидов на оперу «Повесть о настоящем человеке». Иван Алексеевич умер в 1972 году, но мы два раза в год в память о нем по традиции обязательно собираемся. О таких людях я и пишу. Пишу, конечно, и о грузинских друзьях, которые помогли мне. О Мерабе Костава, например. Мераб Костава и Звиад Гамсахурдиа – это были интересные, высокообразованные люди, хорошо знавшие русскую литературу. Меня удивило, что Звиад знал наизусть стихи Владимира Соловьева, его панмонголизм. Будучи у меня в гостях в Ленинграде, он встретился с переводчиком Геннадием Шмаковым, позднее уехавшим за границу. Шмаков занимался балетом, написал книги о Михаиле Барышникове и Наталье Макаровой. Звиад и Геннадий беседовали у меня в доме. Шмаков сказал Звиаду: «Вы похожи на огрузиненного Фолкнера!». А Звиад подумал и сказал мне, когда Шмаков вышел: «Ты ему скажи, что он  похож на Гаршина!»  Вот на таком уровне Гамсахурдиа знал русскую литературу.
Костава был поэтом, писателем, музыкантом,  прекрасно знал музыку, очень много рассказывал о старинном грузинском многоголосии, писал на эту тему статьи. Эти люди,  Мераб и Звиад,  реально помогали мне доставать книжки и проникать в те хранилища, которые мне были нужны  для исследовательской работы. Еще я занималась Григолом Робакидзе, и Звиад подарил мне номер журнала «Беди Картлиса», посвященный этому писателю. А Мераб мне помогал переводить статьи оттуда.
Я написала в книге и про свою подругу Дали Цаава, которая двадцать лет жила в Ленинграде и писала стихи на грузинском языке. К сожалению, в России у нее не было читателей. Ее переводили на русский язык Наталья Соколовская, Елена Рабинович. Я ей помогала делать подстрочники. Это было трудно: у Дали очень насыщенный стиховой ряд, много литературных ассоциаций из грузинской мифологии. Она писала про Медею, и прежде чем написать, читала грузинские старинные учебники по травам – поскольку Медея травница была. Дали всегда глубоко входила в тему до того, как написать поэму.  
В Ленинграде она подружилась с Иосифом Бродским. В конце 80-х Дали Цаава вернулась в Тбилиси и до конца жизни преподавала русский язык и литературу в школе у Нины Рамишвили. Она опубликовала воспоминания о Бродском в журнале «Омега» и хотела, чтобы я перевела эти вспоминания. И я сделала это. Из воспоминаний Дали Цаава мы узнаем, как Бродский пытался переводить Галактиона Табидзе, но у него не получилось. Я написала доклад на тему «Бродский и Грузия», но этого факта не знала. Так что это новое в бродсковедении. Дали ввела в научный оборот еще один факт: стихотворение «Ну, как тебе в грузинских палестинах» посвящено ей.

– Татьяна Львовна, что сейчас в фокусе вашего научного внимания?
– Сейчас занимаюсь Софьей Михайловной Марр. Она всю жизнь посвятила наследию своего мужа, поэта и ученого-востоковеда Юрия Марра, умершего молодым – в 36 лет. Он много сделал, но не довел до конца. Например, материалы к персидско-русскому толковому словарю. Он дважды ездил в Персию, и Софья Михайловна однажды целый год провела с ним. И вот она собирала материалы Юрия Марра и с помощью востоковеда-ираниста Александра Гвахариа и ученика Нико Марра, востоковеда Иосифа Мегрелидзе печатала труды своего мужа, которые не были опубликованы. В частности, его переписку с востоковедом с Константином Ивановичем Чайкиным по вопросам иранистики и грузиноведения – занимались Руставели, Хаками, Низами. Всю свою жизнь Софья Михайловна Марр посвятила приведению в порядок наследия мужа. Несколько томов в Институте востоковедения были изданы с ее участием. Увидели свет несколько томов переписки. И, кроме того, стихи Юрия Марра, которые он начал писать еще в детстве. При жизни Юрия Марра не вышло ни одного сборника, не было ни одной поэтической публикации. А он дружил в 1919-1920 гг. с группой «41 градус» и под ее влиянием стал писать футуристические стихи  (потом он отмечал этот момент в своей  автобиографии). А до этого сочинял подражательные стихи в духе русских символистов. Он первым в некоторых своих стихах объединил буквы русского и персидского алфавитов. И получались такие буквосплеты. Их можно читать слева направо, а те, что по-персидски, – справа налево. И это тоже значимо. Директору Эрмитажа Михаилу Борисовичу Пиотровскому, арабисту по специальности, я показала одно стихотворение Юрия Марра, написанное наполовину по-русски и наполовину по-персидски. Он сказал,что принципиальное соединение двух разных систем алфавитов – систем арабского и персидского языков с русским, – это абсолютное новшество. Следует еще отметить и мастерство каллиграфии – то, что ввел Юрий Марр.
Первый мой доклад «Юрий Марр – заумный поэт» был напечатан в сборнике «Georgiсa», который Луиджи Магаротто издал в Италии. Единственное, что было напечатано из литературного наследия Ю.Марра – это перевод с персидского стихотворения «Сказка попугая». Публикация появилась в журнале «Орион», который издавали Сергей Рафалович и Сергей Городецкий.   
Юрий Марр был фантазером, с чувством юмора, персидский размер он пытается передать в шуточных русских стихах, которые часто были в письмах к друзьям-иранистам. Очень интересная теоретическая задача – передать персидскую систему стихосложения в русских стихах так, чтобы сохранилось не только содержание, чтобы читатель получил представление и о ритме стиха. Марр делал очень интересные эксперименты, но его стихи в письмах предназначены только для специалистов по персидской литературе.
В начале 90-х годов в московском издательстве маленьким тиражом вышел небольшой двухтомник поэзии Юрия Марра. Его стихи из архивов Гвахариа и Мегрелидзе были изданы и в Германии в количестве 50 экземпляров. Кстати, Марр перевел поэму французского поэта Жамма Франсиса «Молитва о том, чтобы идти в рай с ослами» – ее же переводил Илья Эренбург. Но у Юрия Марра перевод ничуть не хуже, а может, даже лучше, чем у Эренбурга. В Москве я сейчас тоже готовлю сборник Марра. Но лучше не спешить, хочется сделать что-то фундаментальное.

– Ваши литературные пристрастия широки и многообразны. Я с удовольствием прочитала два ваших миниатюрных рассказа «Кукуслик» и «Татьянин день». Что-то близкое к жанру черного юмора, абсурда.  
– Я не отношусь к своим литературным опытам серьезно. У меня в этой книжке есть послесловие под названием «Из какого сора». Эти рассказы писались между прочим, под настроение. Когда-то что-то хотелось, я писала. Но я отношусь к своим рассказам дистанцированно, не как к факту художественной литературы, а как к милому домашнему развлечению. Я писала рассказ «Татьянин день» много лет назад, в 70-е годы. Это просто литературная игра. В этих рассказах отражается контекст той эпохи. Сейчас каждый пишущий человек может себя любимого напечатать. Все-таки в советское время, если человек не был членом Союза писателей, это было довольно сложно... С Константином Марковичем  Азадовским, специалистом по немецкой литературе, мы вместе сделали работу: «Письма Григола Робакидзе к Стефану Цвейгу». Азадовский нашел в архиве Цвейга письма Робакидзе, адресованные австрийскому писателю. Я подготовила вступительную статью, а комментарии сделали совместно. Письма были напечатаны в журнале «Звезда» – номере, посвященном немецкой литературе. В 70-е годы Азадовский переводил классика немецкой литературы XX века Рильке, которого тогда трудно было издать, и поэтому Констатин Маркович  приглашал к себе домой друзей и читал им свои переводы. Я тоже собирала гостей, делала салаты, и мои гости с удовольствием ели их и одновременно слушали мои рассказы. Это было для меня какой-то отдушиной. И так поступали многие. Это была форма нашей жизни. К примеру, Евгений Рейн приезжал к нам из Москвы, собирал гостей у своих питерских друзей и читал им свои стихи. Существовала культура домашних салонов. Переводческая культура была в тот период такой высокой, потому что свои оригинальные произведения авторы не имели возможности публиковать. Не было бы счастья, да несчастье помогло. А сейчас всюду можно найти свою нишу...      

– На ваш взгляд, какова ситуация в сегодняшнем литературоведении? Что происходит нового, интересного?
– На этот вопрос я не могу ответить: не компетентна. Я могу рассказать разве что о том, чем занимаемся я и мои друзья. Начиная с 70-х гг. один раз в два года Мариэтта Чудакова проводит Тыняновские чтения. Там собираются как старые, так и более молодые друзья, единомышленники. Сложился круг филологов. Кто-то живет в Америке, кто-то – в Израиле, кто-то – в Москве. И они с радостью приезжают на конференции. Одни занимаются XIX веком, другие – XX. Мы слушаем друг друга. К примеру, Роман Тименчик выпустил несколько толстых томов – «Анна Ахматова в 60-е годы». Сейчас все какое-то дробное – много групп, различных компаний. Кто-то куда-то перетекает...  

Не испытываете ли вы сожаления по поводу того, что всю жизнь посвятили литературоведению. Хотя могли бы серьезно заниматься, к примеру, писательским трудом?
– Нет, не жалею. Из всего того, что я знаю, эта сфера деятельности мне наиболее интересна. Апробированную методику я применяю к какому-то новому материалу. Заумный язык в русском роке, например. Или особенности восприятия Хармса и Введенского в русском роке. Я беру какой-то новый материал и исследую, как наследие прошлого преломляется в нем. В связи с этим я знакомлюсь с рок-музыкантами. Слушаю диски, беру интервью... В Центре Андрея Белого я читала лекцию о заумном языке в русском роке. Там собралось много совсем молодых людей – им было лет по 25. Был полный зал, стульев не хватило. И мне интересно, и молодым интересно.

– А кто вам интересен в современной художественной литературе?
– Люблю романы Дмитрия Быкова на сюжеты из литературной жизни 20-х годов, основанная на  историческом материале художественная литература. Несколько лет назад вышел его толстый роман «Остромов, или Ученик чародея». Там действуют Максимилиан Волошин, Михаил Кузмин, Константин Вагинов. Это фантазия на литературные темы 20-х годов. В основу романа «Остромов, или Ученик чародея» легло полузабытое ныне «Дело ленинградских масонов» 1925-1926 гг. В нем много явных и скрытых цитат из тех же Вагинова, Кузмина, Волошина. Короче говоря, меня интересует «роман с ключом», литература о литературе. Благодаря Вагинову я и занимаюсь «романом с ключом».  

– Самое интересное для вас «литературное» время?
– Самая глубокая эпоха – это начало XX века, Серебряный век. Но этим периодом сейчас неинтересно заниматься. Потому что на каждый комментарий по этой эпохе существует десяток новых комментариев. Скучно заниматься  темой, в которой я не могу сказать ничего нового. В то же время, занимаясь, к примеру, грузинскими футуристами, я могу найти такие детали, которые грузинские исследователи, возможно, упустили, потому что я исследую и русский футуризм. Возникают какие-то переклички, аллюзии. Доклад «Об особенностях восприятия футуризма в Грузии» особенно важно было в Грузии прочесть. А вот в Москве мне было любопытно слушать доклады о формализме в Польше или в Югославии. Кого ценили больше, что воспринимали. Мне интересно, что люди, занимающиеся этой темой в Тбилиси, могут сказать нового. Может быть, я что-то упустила – я имею в виду фактологические моменты. К примеру, существует одна причина, но может быть и параллельная. Слабые поэты пишут под влиянием, скажем,  Блока или Гумилева. Это или стилизация,  или ограниченность. Разные влияния иногда пересекаются и творчески перерабатываются.


Инна БЕЗИРГАНОВА

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 4
Понедельник, 28. Мая 2018