click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Гнев всегда имеет причину. Как правило, она ложная. Аристотель
Вернисаж

МОСЭ ТОИДЗЕ – ЖИЗНЬ И ТВОРЧЕСТВО МЕЖДУ СВЕТОМ И ТЕНЬЮ

https://scontent-sof1-1.xx.fbcdn.net/v/t1.0-9/17796570_269609240164841_7733146766075350215_n.jpg?oh=d5eba68ff3932447b650c0f130f8ba06&oe=598563B6

Холодным январским днем 1871 года в бедном доме на окраине Тбилиси, в семье Иване Тоидзе родился третий сын – Мосэ. Мальчику было всего несколько месяцев, когда скончался отец и все заботы о детях легли на плечи хрупкой женщины, матери мальчиков – Маки.
Через много лет, в 1904 году, ставший уже известным художником, Мосэ Тоидзе напишет портрет своей матери. Немолодая женщина с уставшим и сосредоточенным лицом, в типичной для своего времени одежде горожанки, с лечаки и чихтикопи на голове, сидит в кресле. Ее поза, взгляд сквозь очки, упавшие на колени руки передают тяжесть пройденной жизни. Освещение выхватывает из общего темного тона картины лицо и руки. Особенно тщательно прорисованы вышитые края лечаки, книга, очки – такими немногочисленными деталями художник передал непростую историю своей матери. К этому мы вернемся позже, а пока обратимся к жизни самого Мосэ Тоидзе.
Его творческая и общественная деятельность была так насыщена и богата событиями, что ее хватило бы на несколько человек. Но две основные линии в истории жизненного пути художника прослеживаются особенно четко.
Одна из них – зафиксирована, документирована и изложена в монографиях и многочисленных статьях о художнике (все они относятся к советскому периоду).
Другая – в течение многих лет бережно хранилась в памяти нескольких поколений семьи.
Первая из них проработана в полном соответствии с идеологией советского времени и отличается прямолинейностью и  будничностью.
Вторая история – полная романтизма, а иногда и тайны сделала Тоидзе настоящим, большим художником!
В этой стороне его личной и творческой жизни события то становятся яркими, то таятся в тени и возникают в виде удивительных событий и чудесных картин.
Этот дуализм, это постоянное существование между обыденностью и высокой поэзией были изначально, уже при рождении заложены в судьбе художника.
Обратимся ко много раз озвученной версии о происхождении Мосэ Тоидзе, в которой говорится, что будущий художник был рожден в бедной крестьянской семье и отец его был аробщиком.
В мифотворчестве советского времени создание подобной легенды о происхождении было понятным – ведь принадлежность к рабоче-крестьянскому классу давала шанс не только на успех, но, в некоторых случаях, и на саму  жизнь!
Что же было на самом деле? А была история тайной любви – любви девушки из княжеского рода Туркестанишвили и ремесленника Иване Тоидзе. Родители лишили дочь благословения и приданого, и опальная молодая семья действительно жила бедно.
Особенно трудно стало после смерти отца, но Мака обладала не только твердым характером, но и жизнестойкостью, и удивительным трудолюбием! Уже в зрелые годы Мосэ Тоидзе сравнил свою мать с Отаровой вдовой – мужественной женщиной, которая могла постоять за себя и за свою семью. Мака к тому же была образованной женщиной, и искусной мастерицей-вышивальщицей (об этом и рассказал художник в  своем «Портрете матери»). Эти способности, как в грузинской сказке о царе, которого спасло от смерти умение ткать ковры, помогли семье выжить. Мака вышивала шелком предметы женского туалета, панно с сюжетами из «Витязя в тигровой шкуре», портреты Шота Руставели и царицы Тамары. Вероятно, она умела и рисовать, и маленький Мосе получал дома не только первые уроки рисования и истории своей страны, но, что особенно важно, рос, осененный светом большой  материнской любви и самоотверженности.
Много лет спустя сын почти с симметричной точностью повторил романтическую историю своих родителей. Это была, действительно, удивительная история, и чтобы не утратить из нее ни единого нюанса, обратимся к воспоминаниям внучки художника – Нателлы Тоидзе: «Дедушка Мосэ Тоидзе учился в императорской академии у Репина. Он был безумно красив, и Репин тогда с него писал Христа, для чего дедушка отпустил бороду и усы. Однажды для студентов устроили бал-маскарад, и пригласили девочек-послушниц, которые учились в школе иконописи. Одна из девочек (Александра Сутина – авт.) безумно понравилась моему дедушке, но он не знал, как к ней подойти. Тогда он побежал в мастерскую, разделся, натянул на себя суровый мешок, подвязался веревкой и босиком вышел к моей бабушке. Будучи послушницей, она попросту не смогла отказаться от знакомства с человеком, который предстал перед ней в облике Христа. Но она воспитывалась в весьма религиозной, состоятельной семье. Когда дедушка сделал ей предложение, все ее родственники категорически воспротивились тому, чтобы она вышла замуж за грузина, да еще художника. И она просто сбежала с дедушкой в Тифлис...»
Репин не случайно остановил свой выбор на грузинском юноше, как на модели для изображения Христа. Не только восточный тип красоты Мосэ Тоидзе, но и его склонность к идеализму, благородство и одухотворенность всего облика определили этот выбор. Помимо этих качеств М.Тоидзе обладал и обостренным чувством собственного достоинства – несмотря на крайнюю нужду, на то, что в холодном и сыром Петербурге он часто и тяжело болел, он ни разу не обратился за помощью к проживающим там родственникам матери – князьям Туркестанишвили. В нем все еще жила обида за своих униженных и отвергнутых родителей.
Репин изобразил Мосэ Тоидзе в образе Христа в картине «После Гефсиманской ночи» (не сохранилась). Позже И.Репин использовал этот же образ  в другом произведении – «Искушение Христа» (или «Иди за мной, Сатано»). Это полотно проникнуто духом мистицизма: композиционный строй, цветовая гамма, экспрессивность близки к символизму и, в особенности, к произведениям Одилона Редона. Почти в это же самое время Репин написал совершенно отличные по духу и манере исполнения работы: академичные парадные портреты императора Николая II и был автором таких известных передвижнических картин, как «Бурлаки на Волге», «Не ждали» и др.
Такое сосуществование противоположных по идейному содержанию и художественному воплощению произведений в творчестве любимого и уважаемого учителя во многом определило дальнейший путь Мосэ Тоидзе в искусстве.
В период обучения в Петербурге, в Императорской Академии художеств М.Тоидзе написал «передвижнические» по теме и живописной манере картины «Прачка» и «Хатоба». Масштабное полотно «Хатоба» было задумано, как дипломная работа. При ее создании перед выпускником Академии ставились определенные задачи – построение многофигурной композиции с правильным размещением фигур в пространстве, изображение разных типажей и т.д. В основном, эти требования М.Тоидзе были осуществлены, но защитить диплом он не успел, т.к. за участие в студенческой демонстрации был исключен из Академии и выслан на родину.
Впоследствии М.Тоидзе дважды переписывал это полотно: менял детали, изменил архитектуру на заднем плане... Картина получила новое название – «Мцхетоба».
В 1901 году «Мцхетоба» была выставлена на юбилейной сельскохозяйственой выставке в саду Муштаид, в павильоне искусства. Картина тогда еще неизвестного молодого художника экспонировалась рядом с проиведениями прославленного в Грузии живописца Гиго Габашвили. Это уже был успех! Еще большим успехом стало награждение Мосэ Тоидзе большой золотой медалью. Так, неожиданно, Мосэ Тоидзе получил признание и известность.
В последующие несколько лет Мосэ Тоидзе создает ряд живописных портретов и тематических картин: «Жарит шашлык», «Ремесленник-лезгин» и др., в которых еще сильно влияние русского передвижничества. Все эти картины, как и «Мцхетоба» отличаются почти недиференцированным колоритом, в котором преобладают коричневые тона. Свет, падающий во всех композициях слева, выхватывает отдельные фрагменты изображения. Такое «постановочное» освещение придает всей композиции ощущение скованности и неестественности. Фабула и социальный контекст выходят на передний план, а живопись служит лишь средством их передачи.
Однако уже тогда, в первые годы ХХ века, художник ставит перед собой новые задачи.
Семейная, камерная по настроению сцена в картинах «Бабушка и внучата», «Семья художника» изображена в интерьере. Свет, который проникает с заднего плана, волнами расходится по комнате, окрашивает все в теплые тона, прозрачным ореолом окружает головки детей. Позы персонажей, их взгляды, мимика кажутся случайно увиденными, «подсмотренными»...
Эта незамысловатость и непринужденность сюжета, стремление к передаче воздуха, естественного освещения демонстрируют зарождающийся интерес Мосэ Тоидзе к импрессионизму.
Этот интерес, еще ярче проявился в плэнерных произведениях 1910-х годов: «Качели», «Женщина с зонтиком», «Приход жениха» и др. Все эти работы носят этюдный характер. Свободная манера письма быстрыми и широкими мазками, сопоставление света и тени, теплых и холодных цветов, насыщенная палитра придают им характер непосредственно схваченного и зафиксированного момента.
Этюдность, как самостоятельная форма живописи, одна из характерных черт творчества Мосэ Тоидзе 1910-1920 годов. Он близко подходит к импрессионизму, но не останавливается в своем выборе, а идет дальше в поисках новых возможностей живописи.
За короткий отрезок времени он создает произведения, в которых видны черты уже постимпрессионистических направлений – фовизма, стиля модерн, группы наби... Но всегда, в разных по теме и живописных решениях композициях, он сохраняет свой собственный почерк, свою индивидуальность.
В многофигурных композициях «Базазхана», «Восточная сцена» фигуры сливаются в калейдоскопическом многоцветье с окружающей средой; их роль и значение в композиции не больше, чем у узора ковра или ветвей деревьев. Яркая пестрота, любование цветовыми контрастами, декоративность, свойственная восточным орнаментам, приближают эти произведения к поискам чистого цвета в творчестве фовистов.
Самоценность живописи, ее способность, не опираясь на сюжет, передать красоту окружающего мира становится важным творческим достижением художника в 20-х годах.
Он вполне осознанно выбирает такие пейзажные мотивы, в которых нет ничего примечательного – невыразительные городские или сельские ландшафты, безымянные улицы и дома – в них нет излюбленной художниками экзотики старого Тбилиси. Помещенные в пейзажную среду фигуры не имеют самостоятельного значения, индивидуальности – художник даже не прописывает лица... Все могло быть скучным и однообразным, если бы не прикосновение волшебной кисти художника! И вот в будничном виде открывается глубинная красота пейзажа! Яркий свет южного солнца, охра черепичных крыш, золото пыльных улиц, глубокие синие, фиолетовые тени, контрасты освещения и цветов – все схвачено остро, быстро, написано общо, без намека на детализацию. Эти произведения сохраняют тот эмоциональный заряд, который испытал мастер; и по прошествии целого века передают его с той же свежестью и силой творческого воздействия!
Еще более смело, свободно Мосэ Тоидзе решает живописно-декоративные и колористические задачи в серии произведений, где изображен ночной пейзаж.
В картине «Лунная ночь» резкие светлые и темные полосы диагонально пересекают композицию. Холодный зеленовато-голубой свет луны ритмически чередуется с глубокими, почти черными тенями. Цветовые пятна резко очерчены и разграничены. Все полотно решено в едином по интенсивности цвета и света ключе. Яркое освещение дематериализует архитектуру, растения, фигуры людей... Пейзаж кажется фантастическим еще и потому, что зритель не видит ни источника этого освещения, ни те, находящиеся вне картинной плоскости предметы, которые отбрасывают эти бесконечные, причудливо изогнутые тени... Единственная точка, которая «привязывает» этот призрачный мир к реальности – это светящееся оранжевым окно на заднем плане. Этот светоцветовой акцент придает остальным цветам еще большую выразительность и глубину.
Условность и обобщенность формы и цвета, декоративность, переход реальности в состояние метафизики приближают композицию «Лунная ночь» к абстракции.
Несомненно, создавший это произведение художник стоял на пороге знаменательных творческих открытий – открытий важных как для его дальнейшего творчества, так и всего грузинского искусства.
Однако, именно на этом, решающем этапе история совершает очередной виток, и Мосэ Тоидзе, как и вся страна, оказывается вовлечен в новую реальность под названием «социалистический реализм». Предыдущие достижения, новаторство, творческие искания 10-20-х годов были на десятилетия изгнаны из художественной жизни! В 1930-1950-х годах актуальными стали темы труда в колхозах  и на производстве, революционного прошлого, портреты вождей...
В некотором смысле это было возвратом к искусству передвижников, то есть к тому, с чего начинался путь Тоидзе, но задачи были еще больше социализированы и упрощены. Изменилась и эмоциональная окраска от «критического реализма» к реализму «оптимистическому».
Идеологический смысл сюжета, иллюзионистически переданная форма стали определять всю значимость произведения.
Мосэ Тоидзе, для которого живопись была не только призванием, но и профессией, продолжает рисовать. В эти годы он становится за свой художественный станок-мольберт и работает так, как в юности работал за станком токарным – упорно и старательно. Он пишет и ударников соцтруда, и счастливых колхозников, и товарища Сталина. Но смог ли найти художник в этих, заданных государством темах, источник вдохновения?
Ответом служат сами картины. В тех случаях, когда тема по смыслу и сюжету эмоционально близка его жизненной позиции и мировозрению, он пишет с прежним энтузиазмом. В нескольких, схожих по сюжету картинах «Кузница», «Плавильный цех», «Индустрия», художник передает своеобразную красоту сильных, занятых тяжелым трудом людей (ведь в юности Тоидзе и сам был кузнецом). Сполохи огня плавильной печи, клубы дыма, фигуры рабочих сливаются в едином экспрессивном ритме.
Тогда же, когда тема ему неинтересна, то картины с их псевдооптимистичным настроем и «хрестоматийной» для соцреализма манерой исполнения, явно демонстрируют позицию художника.
В двух маленьких эскизах, которые хранятся в фондах Музея искусств Грузии, хорошо видны этапы работы М.Тоидзе и его отношение к подобной работе.
Первоначально он прорисовывает контуры будущей композиции, затем одну за другой аккуратно и методично раскрашивает фигуры... Ни следа импровизации и эмоций, которые так привлекательны в творчестве прежних лет!
Если в ранней юности он был захвачен мечтой о равенстве и справедливости и искал их в идеях марксизма, а позже отозвался  на события 1917 года романтической картиной «Восстание», то теперь эти иллюзии и утопические устремления остались в прошлом! Может быть, именно сейчас, когда он уже немолод, он стал настоящим реалистом? Реалистом в самом обычном, житейском смысле. Он не смог сделать счастливыми всех, но он – Мосэ Тоидзе – теперь известный и уважаемый художник, профессор, орденоносец, может помочь тем, кто рядом. И он тайком, между страницами книг оставляет своим многочисленным ученикам небольшие суммы денег; жителям высокогорного села дарит свой автомобиль, в другое село подводит водопровод... Он большую часть своего времени отдает преподаванию, и целая плеяда его учеников стала стержнем грузинской культуры.
Через его большую жизнь прошли эпохи-войны, революции... Он был и свидетелем, и участником этих событий. Он пережил смерти близких, любимой жены Александры, маленького сына... Но сильный дух его матери – Маки  Туркестанишвили дал ему силы – он вырастил пятерых прекрасных детей и создал в своих картинах удивительный мир! Мир, где реальность и мечта существуют рядом и щедро даруют зрителям многоцветные сокровища красоты и любви!


Марина МЕДЗМАРИАШВИЛИ

 
«MADE IN ITALY». 60 ЛЕТ ТРИУМФА

https://fb-s-b-a.akamaihd.net/h-ak-xpl1/v/t1.0-9/16996481_250738265385272_1666173944138584434_n.jpg?oh=6cae880236a1527c4a4778995d0efd23&oe=5932E59F&__gda__=1500735120_c7d25ebfe1cab1b60a2740d8718d4d17

Любимая леопардовая шубка Софи Лорен и платье Жаклин Биссет из «Дикой орхидеи». Змеиное платье-вамп Наоми Кэмпбелл, о  котором мечтали все стройные девушки и кокетливая пижамка Клаудии Кардинале из фильма «Розовая пантера»… Наступает момент, когда к истории можно прикоснуться. Есть для этого повод. Итальянской моде – 60 лет. Ассоциация «StilPromoItalia» совместно с Фиореллой Гальгано и Алесией Тота подготовила экспозицию, посвященную выдающимся фигурам моды и дизайна, тем, кто прославил итальянский стиль во всем мире. Экспонаты – из запасников итальянских Домов моды и из частных коллекций. Часть их давно вошла в энциклопедию моды.
Это великолепие тбилисцы могли видеть воочию – два месяца длилась выставка в музее современного искусства Зураба Церетели (MOMA). Оставив верхнюю одежду в раздевалке, и выпрямив осанку, входишь в зал. Высокая мода окрыляет – хочется пройтись походкой модели. По крайней мере, пока не видит охрана. Несмотря на то, что наряды теперь не на манекенщицах, а на манекенах, фотовспышки продолжаются. Эти платья, костюмы пропитаны успехом, триумфом, дотронешься до них – зарядишься на удачу.
Протектором итальянской моды считают маркиза Джованни Батиста Джорджини. Он занимался антиквариатом, предметами искусства (в основном, мебелью), работал на первом этаже дворца Бартолини Салимбени. Но и мода интересовала маркиза не меньше. После войны он начал сотрудничать с одним из американских универмагов – поставлял одежду от итальянских модельеров. Первый повез в Штаты флорентийские соломенные шляпы.
Послевоенная Италия как мед манила к себе туристов, особенно Тоскана с ее  культурным центром Флоренцией. На роскошных флорентийских виллах устраивались вечера, собрания, приемы. Среди приглашенных – почетные гости города, представители элиты – кинозвезды, прославленные деятели искусства, политики и магнаты.
Одевались знатные дамы у известных портних, принадлежавших к высшему свету Милана и Рима. Эльвира Леонарди (или Бики, как ее называли в мире моды) шила для оперной дивы Марии Каллас. Прозвище Бики ей придумал экспромтом композитор Джакомо Пуччини. «Biki» от слова «birichina», что переводится, как шалунья. К дизайнеру Симонетте Висконти (дочь герцога Колонны и знатной русской дамы), своей близкой подруге маркиз Джованни Батиста Джорджини водил жен богатых клиентов.
Маркиз, будучи хорошим менеджером, решил воспользоваться приятельством со звездами мира моды и, собрав воедино блистательные имена, попробовать выйти на международный уровень. Заявить миру об «итальянском стиле».
12 февраля 1951 года на его вилле Торриджани состоялось первое дефиле. Свои модели представили избранные ателье: Кароза (принцесса Джованна Караччоло), Фабиани, Симонетта Висконти, Эмилио Шуберт, сестры Фонтана, Джермана Маручелли, Эмилио Пуччи, Венециани, Ванна, Новераско. Показы продолжались три дня и имели головокружительный успех. Решили устраивать их раз в полгода. На показы приезжали оптовые покупатели из Америки. Столице женской моды того времени – Парижу пришлось потесниться.
Современная итальянская мода держится на трех китах: вкус, элегантность, качество. Индустрия моды растет и расширяется. 10 лучших модных домов имеют оборот объемом 23 миллиарда евро.
На выставке в музее MOMA экспонировали изделия высокой моды для женщин и мужчин, одежду прет-а-порте. Некоторые модели символизируют конкретный исторический период. Так, например, костюм, созданный сестрами Фонтана для актрисы Авы Гарднер (фильм «Босоногая графиня», 1954 г.) – платье-анафора и шляпа. Позднее это платье в несколько измененном виде появится в картине  Федерико Феллини «Сладкая жизнь». Это конец 50-х годов, пик расцвета Италии. Смокинг от Литрико, сшитый в 1963 году для президента Джона Фитцджеральда Кеннеди.
Творчество Ирен Голицыной, княжны, уроженки Тифлиса (1918 год), в чьих жилах текла и грузинская кровь, было представлено двумя экспонатами – розовым нежнейшим свадебным платьем и «пажамо-палаццо», в которой снималась Клаудия Кардинале. «Дворцовыми пижамами» нарекла эти брючные костюмы главный редактор американского «VOGUE» Диана Вриланд. После коллекции «пижам-палаццо» у Голицыной стали одеваться Лиз Тейлор, Софи Лорен, Мария Каллас, Грета Гарбо, Моника Витти, Майя Плисецкая…
Источниками вдохновения кутюрье могут служить люди, явления, шедевры музыки, живописи, архитектуры… Джузеппе Ланцетти создал серию вечерних платьев под влиянием работ Пикассо (неделя моды 1986-1987 гг.). Сдержанный верх из черного бархата и авангардный низ, с яркими геометрическими фигурами. Платье от Ренато Балестра посвящается Марии Каллас, бесподобно исполнившей арию Кармен. Черный бархат будто охватывают снизу языки пламени (рюши из тафты), поднимаясь к сердцу. Ассоциация с огнем, набирающим силу. Модельера Мареллу Ферреру впечатлила лестница, ведущая к церкви Кальтаджироне. Она состоит из 142 ступеней, украшенных керамическими плитками с фирменным местным орнаментом. Жилет с вышивкой (1993 г.)  точь в точь повторяет лестничный узор и форму ступенек.
С интересом разглядываешь наряды кинозвезд, в которых они появлялись в разных фильмах, на красной ковровой дорожке, церемонии награждения премией «Оскар», на премьерах. Смокинг Джеймса Бонда, что отлично сидел на Пирсе Броснане (фильм «Умри, но не сейчас», 2002 год) создан Бриони. Для любимчика женщин Марчелло Мастроянни темный костюм от Литрико. Вечернее платье из тяжелого атласа от Эмилио Шуберта – для актрисы Джины Лоллобриджиды (1950 г.). Творение Валентино – для Лиз Херли (шелк, гофрированный атлас).
На церемонию вручения британской премии кинематографа BAFTA-2000 актриса Кейт Бланшетт пришла в наряде «Прада». Об имидже Дженнифер Лопес на церемонии награждения «Грэмми» позаботилась Донателла Версаче.
Наряды супермоделей почти эфирные, невесомые, или же настолько узкие, что придутся впору ребенку. Таково полупрозрачное шелковое платье с кристаллами Сваровски, сочиненное для Наоми Кэмпбелл (Версаче, 1998-1999 гг.). Платье с тигровым принтом для Синди Кроуфорд  (Роберто Кавалли, неделя Высокой моды “Woman under the stars”, 2000 г.). Красочное, будто тропическое платье, с огромными бабочками для Миллы Йовович (Энрико Ковери, весна-лето, 1997 г.). Любопытно, что, несмотря на расцветку, оно называется «Женские слезы». Все-то дизайнеры про женщин знают. Яркий и радужный фасад (одеяние) вовсе не означает легкого настроения. Противоречие заложено в натуру женщины самой природой.
Дизайнеры используют разные материалы для решения своих эстетических задач: металлические пластины, зеркала, камни Сваровски (жилет De Liguoro),  даже бюстгальтеры. На платье с объемной юбкой из черных лифов ушло (на глаз) два десятка экземпляров. Похоже на бутон, в то же время пикантно и искусительно.
Экспозиция также включила модели таких известных брендов как «Роберто Капуччи», «Лоренцо Рива», «Эмилио Пуччи», «Антонио Маррас», «Джорджио Армани», «Дольче и Габбана», «Фенди», «Джанфранко Ферре», «Гуччи», «Москино», «Труссарди», «Лаура Биаджотти», «Альберта Ферретти», «Эрманно Шервино», «Лучано Сопрани» и других. Проект был организован при содействии посольства Италии в Грузии, Министерства культуры и охраны памятников Грузии и Тбилисской мэрии.


Медея АМИРХАНОВА

 
Воображаемый дом

https://scontent-fra3-1.xx.fbcdn.net/v/t1.0-9/15032719_185257281933371_971104364546841053_n.jpg?oh=f9331f5206592d0c6bd0aa88fd945f7f&oe=588FA543

С 3-го по 12-е сентября в Музее истории Тбилиси им. Гришашвили прошла выставка работ московского кинорежиссера, художника, фотографа и поэта Татьяны Данильянц «Дары Венеции – Сергею Параджанову». Впервые этот проект был осуществлен в Ереванском музее современного искусства к 90-летию Сергея Параджанова в 2014-м году.
Экспозиция была представлена фотоколлажами, ассамбляжами из текстиля и муранского стекла, а также документальным фильмом «Вспоминая Параджанова. Венецианские беседы».
На счету Татьяны несколько короткометражных и документальных фильмов («Сад, который скрыт» (2008), «Венеция. На плаву» (2012), «Шесть музыкантов на фоне города» (2016); три поэтических сборника, изданных на русском языке («Венецианское» (2005), «Белое» (2006), «Красный шум» (2012), а потом переизданных на итальянском, французском, армянском, польском и сербском языках; многочисленные фотовыставки и выставки современного искусства. Татьяна Данильянц – воплощение человека искусства, не останавливающегося на чем-то одном, а объединяющего в своем творчестве любые его направления, виртуозно демонстрируя свое мастерство в каждом из них.
Мы встретились с Татьяной в день закрытия выставки, и честно говоря, несмотря на множество известных фактов ее биографии, мне очень хотелось послушать ее историю от самого начала творческого пути – как говорится, из первых уст.

– Татьяна, ни для кого не секрет, что с Венецией вас связывает 21 год жизни, но как так получилось, что выбор пал именно на нее?
– Когда я окончила Московский Художественный институт им. В.И. Сурикова, у нас образовалась маленькая русско-итальянская компания, и подруга рассказала, что в галерее Peggy Guggenheim Collection в Венеции (подразделение фонда Соломона Гуггенхайма) идет набор на трехмесячную стажировку для художников и искусствоведов, и мы отправили заявки. Тогда я уже была студенткой Высших режиссерских курсов при ВГИКе (факультет режиссуры кино и ТВ), а также училась в мастерской индивидуальной режиссуры Бориса Юхананова (сейчас он художественный руководитель Электротеатра «Станиславский»). И когда мне пришел факс с приглашением на стажировку в Венецию, мне не захотелось срываться на три месяца из Москвы, потому что меня и так все устраивало. Но ко мне пришел мой товарищ – скульптор Ярослав Копоруллин, тоже выпускник Суриковского института, и, узнав о моих сомнениях, сказал: «Если ты не поедешь на эту стажировку, я перестану с тобой общаться… не могу смотреть, как ты упускаешь свой шанс!»
– И вы все-таки поехали?
– Да, я поняла, что раз я одна из пятнадцати подавших на грант человек его получила, то не должна упускать эту возможность и уехала. Первое время это было очень тяжело, потому что музей держал всех в «черном теле». Я приехала из богемного, очень терпимого к студенту Суриковского института, и оказалась в режиме жесткой работы. Половина зарплаты уходила на оплату квартиры, а на оставшуюся половину прожить было просто невозможно. Меня спас кое-какой денежный запас из Москвы. И через месяц я пришла к куратору и сказала, что с меня хватит, я уезжаю обратно. Она очень удивилась, потому что такого в их практике еще не было, и попросила меня подумать в течение недели, а потом озвучить окончательное решение. Все омрачалось еще и тем, что началась промозглая осень, в квартире было очень холодно, хозяева экономили на электричестве. И вдруг за эту неделю со мной стали происходить совершенно потрясающие вещи, встречи, которые позже легли в основу моего первого венецианского фильма «Сад, который скрыт». Например, я познакомилась с графом Джироламо Марчелло, другом Иосифа Бродского, он и принимал у себя Бродского во время его приездов в Венецию и, кстати, похоронил его на кладбище Сан-Микеле, с психиатром Антонио Риццоли, с журналистом Риккардо Петито, с Андреа Верардо… В общем, произошел какой-то мощный рывок, и я поняла, что сама судьба распорядилась так, чтобы я не уехала. И с того момента началась история моего «обвенецианивания»… меня мои итальянские друзья называют «наполовину «венецианизированной», и это действительно так.
– Вы могли тогда в 1995-м, хоть на мгновение представить, как спустя 20 лет ваша жизнь будет связана с Венецией и что вы представите в Тбилиси проект, связывающий Венецию, Ереван и Тбилиси воедино?
– Нет, конечно. Жизнь вообще очень таинственна, и чем дальше я ее проживаю, тем больше понимаю, насколько часто мы слабо понимаем, по какому сценарию движемся. Перекину сейчас мост между Венецией и Тбилиси. На сегодняшний день я обнаружила три вещи, связывающие меня с Грузией: во-первых, для армянской составляющей моей семьи не секрет, что мой прадед был конюшенным при русском князе Воронцове в Тбилиси, и ему был пожалован дворянский титул. Это просто исторический факт из семейной биографии, к сожалению, на данный момент я ничего больше о прадеде не знаю. Второй момент: я родилась в Африке, но когда мне было шесть лет, мы переехали в Россию, в Москву. Всю свою осознанную жизнь я проживала на Соколе, на Песчаной улице, в районе, который исторически является грузинским районом в Москве, (как и Грузинский вал, и Тишинская площадь), и там располагались резиденции грузинских князей. И третий момент, тоже удивительный: в свое время я была прописана у своей бабушки, которая жила на улице Руставели. И знаете, когда ты в эти вещи всматриваешься, то начинаешь смотреть на них с большим удивлением.
– Может, история вашего прадеда станет одним из ваших следующих проектов?
– Может быть, это станет какой-то частью проекта, а, может, проектом. Я пока не знаю, что за архив меня поджидает и что можно добыть из этого материала.
– Что случилось после окончания стажировки в Венеции? Вы сразу вернулись в Москву?
– Нет, в Венеции у меня завязался недолгий роман с молодым человеком, с которым мы, возможно, даже поженились бы, но я предпочла вернуться в Москву. И это чувство влюбленности окрасило мои переживания еще сильнее, а в следующий раз я вернулась в этот город только в 1997-м году на кинофестиваль. Много лет спустя, когда я рассказала о своем романе другу, графу Джироламо Марчелло, которому сейчас уже под 90, он сказал мне замечательную фразу: «Дорогая, как здорово, что ты не обросла здесь семьей. Ты не представляешь, что такое иметь семью в Венеции – это страшная рутина, хоть и эстетизированный, но такой же быт… плюс, все варятся до бесконечности в собственном соку – это же маленькая деревня». И он прав. Есть города, в которых надо жить точечно, набегами, и именно по этой причине я никогда не жила в Венеции дольше трех месяцев. Города, как и люди, очень разные – с ними возникают краткосрочные или долгосрочные отношения.
– Как в вашем творчестве появилось искусство фотографии?
– Я фотографирую с раннего возраста, лет с 12-14, в 1995 году я вступила в Союз фотохудожников России, а потом долгое время фотографией не занималась. В самом начале 2000-х я сделала небольшой цикл фотографий венецианского транспорта, и товарищ предложил мне поучаствовать с этими фотографиями на канадском благотворительном аукционе, где их купили. Так родился проект «Венеция на плаву». Позже родились концептуальные проекты, объединяющие в себе одновременно несколько видов искусства (видиоарт, звуковую инсталляцию, скульптуру…).
– Сергей Параджанов – безусловно, это великая фигура отечественного кинематографа, но как именно родился ваш проект «Дары Венеции – Сергею Параджанову»?
– Вы знаете, я автор совершенно разных арт-проектов, и каждый из них связан с чем-то конкретным, на каждый из них меня что-то вдохновило. В случае с «Дарами Венеции – Сергею Параджанову» все случилось каким-то удивительным для меня образом. Несколько лет назад я была на кинофестивале «Золотой абрикос» в Ереване, и меня в очередной раз пригласили в дом-музей Параджанова. В тот раз мне в руки совершенно случайно попала книга лагерных писем Параджанова, которые он писал своей семье, будучи в тюрьме, в лагерях строгого режима. В тот момент в моей жизни был сложный период, и мне нужно было обрести новые точки опоры, и, находясь под впечатлением от книги, я поняла, что есть люди, всецело преданные искусству, тотально живущие в мире красоты, как Параджанов, несгибаемо служа своим идеалам вне зависимости от обстоятельств. И это открытие, понимание меня настолько по-человечески накрыло, что я решила сделать выставку-высказывание к его 90-летию.
– А как вы пришли к тому, что это высказывание должно быть связано с Венецией? Благодаря вашей истории с этим городом или чему-то другому?
– У меня давно было ощущение, что Сергей Иосифович по духу венецианец, ведь я все-таки неплохо знаю дух Венеции, поэтому я решила попробовать связать историю Параджанова с ней. Когда эта идея, догадка пришла в мне голову, я даже не знала о том, что Параджанов бывал в Венеции – я знала, что он прожил очень непростую жизнь, был гоним, не имел дома… захотелось создать для него воображаемый дом в Венеции. И когда я стала распутывать этот клубок, выяснилось, что до его приезда в Венецию в 1988 году на кинофестиваль с фильмом «Ашик-Кериб», еще в 1977 году (а он был тогда в тюрьме и за него вступились видные деятели Франции и Италии), в Венеции прошел кинофестиваль, посвященный диссидентам. Параджанов был там главной фигурой. Позже мне удалось найти венецианских армян, которые знали Параджанова лично и встречались с ним в 1988 году.
– Именно они делятся своими историями о Параджанове в вашем фильме «Вспоминая Параджанова. Венецианские беседы»?
– Да. Один из них, Байкар Сивальзян, профессор Миланского университета, он преподает армянский язык и литературу. А второй, отец Левон Зекиян. Сейчас он архиепископ армянской католической церкви в Стамбуле. Он знал Сергея Иосифовича очень хорошо и многое смог о нем рассказать. Этот документальный фильм стал неотъемлемой частью моей выставки, я называю его эскизом, потому что технически он не очень совершенен и был снят без денег – операторы и композитор работали совершенно бесплатно, что для Италии, и в частности, Венеции, большая редкость. Поэтому, с точки зрения «даров Венеции», название выставки себя полностью оправдывает.
– Тбилиси стал уже четвертой презентацией вашей выставки. Так и было задумано?
– Сначала я представила этот проект в Ереване, потому что там Сергей Параджанов похоронен, и я захотела двигаться в сторону места его рождения, поэтому важной остановкой должен был стать Тбилиси. Долго искала место, где выставку можно здесь показать, и для меня очень символично, что в этом мне помог младший товарищ и ассистент Параджанова – Юрий Мечитов. Считаю, что музей истории города – идеальное место для выставки, посвященной Параджанову, ведь в нем хранятся макеты и фотографии старого Тбилиси, который был так для него важен. И в Ереване, и в Тбилиси открытие выставки стало для меня огромным праздником! И, должна сказать, что пережив целую гамму эмоций и переживаний, я с каким-то облегчением увожу выставку в Венецию, где и будет ее последняя презентация из «обязательной программы», в городе для новой идеальной жизни Сергея Иосифовича Параджанова.
– Когда вы решили заняться этим проектом, вы общались с родственниками Параджанова?
– Да, я с ними контактировала. Первым делом я пообщалась с его племянником Гарриком Параджановым. Он тоже режиссер и коллажист, он был очень близок к Параджанову. Но, если говорить честно, мне было важнее быть в стороне от воспоминаний его племянника. Ведь сама идея воображаемого дома Параджанова не принадлежит его семье – она принадлежит только мне и Венеции, поэтому мне не нужно было подстраиваться под кого-то или искать одобрения. Это ведь очень личная мысль, догадка, и в этом моем желании нет ничего спекулятивного. Как говорил Пушкин, так и я верю в то, что люди не уходят полностью… и путь создания проекта шел по какому-то велению Параджанова и Венеции, где до сих пор есть круг людей, которые о нем помнят и им восхищаются.
– Чему вы научились благодаря этому проекту, этому опыту?
– Во-первых, как я уже говорила, я создала и получила какой-то громадный праздник. И в Ереване, и в Тбилиси. Во-вторых, я, может быть, излечилась внутренне от своей душевной боли, которая преследовала меня последние годы. В-третьих, я думаю, что каждая поездка и соприкосновение с такими древними культурами, дают тебе то, что я называю опытом и уроками жизни, получаемыми за счет откровенного общения с людьми. Оно здесь происходит очень органично, чего не скажешь, к примеру, о Москве. И самое важное, что хотим мы или нет, но именно в такие моменты мы оказываемся в самом центре себя, в подлинности своих переживаний. И вот таких моментов за эти двенадцать дней в Грузии у меня было несколько… невероятно острых, экзистенциальных, связывающих меня с этим городом, этой страной, с Параджановым, с самой собой, со своим прошлым и будущим. Это очень сильно. Ради этих мгновений люди и живут!
Именно благодаря этому проекту мне стала понятна одна вещь, важная, как мне кажется. То, что выставлено на всеобщее обозрение – это лишь видимая часть работы над проектом, ее материальный, сжатый результат: 8 фотоколлажей, 5 текстильных и скульптурных ассамбляжей и фильм. Но лично мне, в ходе работы над проектом, стало понятно, насколько мир един. Например, история «Шелкового пути», Марко Поло и других путешественников… Когда Ближний Восток, Центральная Азия и Китай оказались внутри какой-то одной глобальной идеи, обозначились связи между регионами, культурами, персоналиями и судьбами людей. В Ереване хозяин одной маленькой гостиницы коллекционирует ковры, и когда я их рассматривала, то увидела, что некоторые из них будто взяты из фильма Параджанова. На нескольких коврах использован известный средневековый узор «эстрелла» (звезда), который также можно заметить в Венеции в технике сплавки стекла – смотришь на них издалека и видишь тот самый ковер, где звезды образуют непрерывный узор. И когда начинаешь об этом задумываться, то становишься буквально свидетелем этого «Шелкового пути», и это очень сильное переживание. Это, наверное, похоже на то, как археолог чувствует себя, когда достает из земли часть какого-то древнего драгоценного сосуда.
– Вы можете сказать, что благодаря этому проекту сам Параджанов вас чему-то научил?
– Я считаю, что Параджанова должны изучать в обязательной программе школ и институтов не только потому что он выдающийся художник и кинорежиссер, но и потому, что он учит быть свободным. Несмотря на то, что он оказался персоной нон-грата, в изоляции, прошел лагеря, он всегда оставался абсолютно свободным. В ходе работы над выставкой я начала бесстрашно соединять какие-то совершенно разные вещи, материалы, превращать их во что-то очень органичное и соответствующее моему представлению о красоте и гармонии. Этот опыт художнической свободы бесценен. Я считаю, что работа над проектом, посвященном именно Параджанову, оказалась решающей.
Когда я читала все эти протоколы, дела его задержаний, я думала о том, что никто не тянул его за язык говорить, что Папа Римский снабжает его бриллиантами, а он ими спекулирует. Но я думаю, по своему внутреннему состоянию он не считал нужным обращать внимание на то, к чему это может привести. Может, задним умом он и понимал, что не стоит этого говорить, но, в принципе, ему было все равно – он был по-настоящему свободным. Он был «прямоходящим».
– Какие у вас планы на будущее? Они связаны с Венецией?
– Вы знаете, я сняла в Венеции три фильма, через месяц у меня там четвертая выставка, и вышла моя поэтическая книга в переводах на итальянский… Я просто не представляю, что еще я могу сделать в этом городе. Мне кажется, что все то, что мне было важно там рассказать, я уже рассказала. Но если мы договоримся с одним очень известным грузинским сценаристом, то, может быть, наш эскиз о Параджанове мы превратим в большой полнометражный, сложно устроенный фильм. Он станет продолжением истории о Венеции и Параджанове в виде гибрида художественного и документального кино.


Ольга Сохашвили-Найко

 
ТБИЛИСИ В ИЮНЕ

https://fbcdn-sphotos-c-a.akamaihd.net/hphotos-ak-xfa1/v/t1.0-9/14232603_790062727802301_5148779815987008163_n.jpg?oh=aed815131bb8cd8ddff070f4ade32638&oe=58465F51&__gda__=1481101927_f52566e31e21caa38931af13d6749a65

Июнь в Тбилиси, как всегда, начался цветением редких сортов роз. Изящные бутоны цвета зари с полыхающим алым кантом, обрамляющим каждый лепесток, появились у единственного старичка-садовода на цветочном рынке, в вазе нашего старого авлабарского дома, а через несколько дней распустились в новом прекрасном розарии храма Самеба. Это то, чего я всегда жду от июня – редкой красоты и изысканных зрелищ в старинных декорациях. И ожидания не были обмануты!
Неожиданный летний ливень вынудил нарядную публику бежать к началу новой постановки знакомого до боли балета «Лебединое озеро». Сколько раз с самого детства на разных сценах, в исполнении лучших солистов мы видели этот балет, но таким радостным и оптимистичным он не был никогда!
Новая постановка Фадеечева, торжественность обновленного старого зала, удивительно красивые новые декорации с совсем куинджиевской луной над озером, яркие солисты, достойный кордебалет и изящная женщина – бесподобная Нино Ананиашвили, так радостно кричавшая «Браво» из своей ложи. Все доставляло радость! Воистину все, что озаряется светом  настоящей звезды, становится прекрасным.
Следующим редким цветком был израильский балет «Вертиго-20» в театре Руставели в рамках фестиваля современного танца. Труппа, созданная 20 лет назад хореографом Ноа Вертхайм вместе со своим мужем, танцовщиком Ади Шаалем, не перестает удивлять зрителей во всем мире. Сегодня существование труппы превратилось в социальное явление. Они создали кибуц, где живут, репетируют, ставят балеты. Хотя балетом назвать увиденное не получается – скорее древние пляски, уводящие к истокам иудаизма. Поначалу зрелище странное. Персонажи действа стоят и сидят на полках по стенам. Оттуда они слетают и туда же взлетают вновь. Две женские фигуры с высокими пирамидальными прическами, как два древних идола, оживают, скользят по паркету, предвосхищая действо, которое продолжается под пронизывающую висок повторяющуюся мелодию. Полтора часа длится представление. Сюжета нет. Есть коллективная импровизация большой и очень техничной труппы. «Вертиго», то есть «головокружение» – название весьма условное. Скорее всего означает ощущения, которые должны появиться в голове зрителя. Но когда глаз и слух привыкают, понимаешь, что тебя увлекают, погружают в глубины иудейской души. Мы видим ее пластический рисунок, похожий на еврейскую письменность. Что-то совсем неведомое. А может, мы все пишем, как танцуем? Красива последняя сцена короткого еврейского счастья. По всему пространству сцены подвешены белые воздушные шары. Между ними медленно скользят люди, наслаждаясь каждым мигом до того, как шары улетят. Щемящая жалостливая нота.
А через пару дней в старинном интерьере большого зала Публичной библиотеки можно было наблюдать версию грузинского счастья. Выставляла свои работы семейная пара – скульптор по металлу Темури Квезерели и живописец Нана Трапаидзе. На полу и на высоких тумбах по всему залу расставлены динамичные, с клинковым блеском и безудержным полетом фантазии, композиции отца семейства. По стенам – солнечные, яркие, с благоухающими пейзажами и букетами цветов, с трепещущими стаями бабочек полотна мамы. А между этими произведениями искусства, как между воздушными шарами, в красивых бальных платьях привычно движутся четыре маленькие дочери, мал мала меньше. Наглядный храм счастья! И это тоже редкое зрелище.
Поиски удивительной красоты в старинных декорациях не могли не привести в антикварный замок принца Ольденбургского, а ныне Музей театра, кино и хореографии, на выставку современного американского художника-писателя Дэвида Мака. Вновь оживший дворец – это необыкновенный мир, который подарил наш царственный русский зять своей грузинской супруге. Мир счастья очень высокой пробы! 150 лет уже великосветскому роману, почти сто лет с момента, когда большевики с балкона выбрасывали уникальные книги и греческие мраморные статуи. Но дворец и сегодня поражает воображение невиданными изданиями книг за стеклами старинных бюро, изящными интерьерами, и, конечно же, коллекцией картин. Пейзаж М.Ю. Лермонтова, работы Бакста, Бенуа, Сомова, Гамрекели, Зданевича, Гудиашвили… А какие портреты! Музей – шкатулка с перлами грузинской и русской культур. И хотя восстановлена только часть помещений, а художник у посетителей на глазах расписывает двери по старинным эскизам, есть полная иллюзия, что хозяева в доме и в любой момент могут войти в залу. Ну а гости – элита грузинской культуры полутора веков – все в сборе. Их глаза постоянно наблюдают со всех портретов.
Как попал в такую обстановку автор известных американских комиксов Дэвид Мак в первый момент не вполне понятно. Очевидно, вводит в замешательство название комиксов «Кабуки». Но к древнему японскому театру в данном случае оно отношения не имеет. Все намного круче! Кабуки – имя главной героини сериала комиксов. Красавица японка является ассасином японского правительства и держит под контролем политиков и якудзу. Комиксы мало популярное у нас направление творчества, далекое в нашем представлении от искусства. А профессия художник-писатель вообще в диковинку. Мало кто считает писательством надписи в словесных пузырях на рисунках. Но мы ошибаемся! После того как комиксы стали экранизировать, произошел качественный скачок. Сверхновые комиксы – это подлинные произведения искусства, а порой и литературы. Дэвид Мак тому прекрасное подтверждение. Яркая живопись, лаконичная, выразительная графика, интересные коллажи совершенно органичны в Тбилисском дворце искусств.
В самом конце месяца обрадовало событие того же ряда – в Петербурге в музее Анны Ахматовой в Фонтанном доме открылась выставка работ главного редактора журнала «Русский клуб», фотохудожника Александра Сватикова «Пешком по Тбилиси». В море фотографий Тбилиси, всплывающих на каждом сайте, его работы отличаются поиском красоты там, где она не очевидна для большинства, и может быть утеряна навсегда. Это всегда профессиональный взгляд Хранителя культуры. А еще это работы искреннего жизнелюбивого человека, разгадавшего код старинного города. Прекрасно, что редкие фотографии нашего города были поданы в декорациях знакового дома в Петербурге.
Спасибо июню!


Ирина МАСТИЦКАЯ

 
РОБЕРТ ФРОСТ ГЛАЗАМИ ГРУЗИНСКОЙ ХУДОЖНИЦЫ

https://lh3.googleusercontent.com/GNgqeIn97wcc4p5SHcJtXkje-qiwR6MkAZFGkbiXpnGh-Ry9dQWbaQoUYj84PLh_mFQ9g2bZtPSk6sn0JYLu_cjyxJ6jsBUloIhI1PME79lYcL46o6gbj_y_AS2KFcFiPfcubQPpssTLUHMp9-IAeIuWmZE-RhwnYdmyLj_dFC-crfesbat9O4JvP7PULbxN2UdyrOxCY9fAvkrQlKlCQwvO_ZfAb_wWgG2iKi1iE0K56ILDANgp3_YT-ow0ht6y86Lmd5zIpOg7ydSdv6siqxHP2ZDECQ32YmYe3981Y3PVbeyg3azOkrcgSNXMPN3gHN7Pgj6dRFxbESaAS4N0Xw7C1qu_ScgvfPrd5vWJbavrUv3aHvJCQiQd60gZiG6WI8Euw9zW3IcJnzFXn69KznCMgt1doXRJz-Xk_Wv7OCa9MCrNlM46qLxR5jWlrNLjy3yY_g6CCGMI_q5r80Frgd-GRSpnUQiF38JEVQjwSztmIlBGgv57eidh6Rcifp1xehGr8qXozR7XqxjIwSChPMTp6veoIecDgafkLEJjf4UbxMJldhFqALRTMP2O-0nOnqv_HHXAA5d7BdwoluMIw-DI2UlzZ2U=s125-no

В Государственном музее народного и прикладного искусства  Грузии в конце прошлого года, вплоть до конца марта нынешнего, экспонировалась выставка «Мой Роберт Фрост» известной грузинской художницы Олеси Тавадзе.
Как и на открытии выставки, так и на завершившем ее обсуждении, было много сказано об уникальном характере представленной в музее графической серии, цель которой – поиск визуального адеквата глубинной духовности и драматизма поэзии Роберта Фроста.
Некоторое представление об этой замечательной  экспозиции, ставшей перекрестком нескольких культур и об истории возникновения этой графической серии, создаст предисловие  автора к каталогу выставки  и несколько образцов ее  проникновенных работ.

МОЙ РОБЕРТ ФРОСТ

Роберт Ли Фрост. Что может написать грузинская художница о символе американской поэзии ХХ века, самом известном, самом обласканном американском поэте Роберте Фросте – ничего нового, лишь только свое, личное, осознанное отношение. Если позволить себе и с первой же фразы возразить Фросту по поводу его утверждения: «Поэзия – это то, что теряется при переводе», я сказала бы, что ни живопись, ни музыка, ни многое другое не переводятся, поскольку и подлинник не воспринимается всеми, всегда, однозначно и одинаково. Мы все, в меру своего родства и готовности соавторствуем и обожествляем по-своему. Поэтому и назвала я это эссе – Мой Роберт Фрост.
Лично мой путь, ведущий к Фросту, – путь длиною в жизнь, а поводырями на этом пути были Иосиф Бродский, Редьярд Киплинг и, как ни неожиданно может звучать – китайская живопись. Американская литература постепенно утверждалась в моей библиотеке – Вашингтон Ирвинг, Фолкнер, Фицджеральд, Хемингуэй, Эмили Дикинсон, Фрост. К поэзии Фроста меня проиобщила великая русская переводческая школа; Иосиф Бродский своим коленопреклоненным почитанием («На смерть Роберта Фроста», эссе «Скорбь и разум»); а Киплинг, начиная со сказок с детских лет до сегодняшнего молитвенного “Non nobis, Domine”, своим по-мужски скупым на слезу словом, подготовил к восприятию сдержанной англоязычной литературы.
Несмотря на такую, казалось бы, готовность, знакомство с Фростом похоже было на неожиданную влюбленность с первого взгляда. Все кумиры вдруг отступили, и культовое место занял Фрост. Восторг сменился вопросом: какой магической силой обладает такая, на первый взгляд, простая поэзия, которая производит такое ошеломляющее воздействие. И вспомнилось такое же незабываемое впечатление уже из визуального ряда – китайская живопись, Ленинград, Эрмитаж. Зримому, казалось бы, перевод не нужен, но сколько общего!
Китайский художник никогда не рисовал с натуры. Для него превыше сходства было духовное отражение – Фрост никогда не писал по горячим следам. Впечатления отстаивались иногда годами.
Китайский художник-конфуцианец не признавал одержимости, называемой любовью, неуправляемой разумом – в лирике Фроста едва ли найдется два-три стиха о любви.
Те же конфуцианцы не признавали насильственных новаций в искусстве – Фрост со стоическим спокойствием игнорировал все «измы».
Последователь даосизма, китайский художник в малом воплощал пространство – слово Фроста вмещает неисчерпаемые пласты.
Аккумулирование, недосказанность аккумулированных чувств, отсутствие квазивозвышенности экстаза в необъятных высотах великой простоты – придают и слову, и цвету вневременное, надмирное качество.
Что касается непосредственно иллюстраций, побуждений и приемов: всю жизнь (не отличаясь хорошей памятью) я переписывала полюбившиеся стихи в заветную тетрадь, и каждый раз при переписывании возникало ощущение созидательного процесса сиюминутного абсолютного авторства. Эта иллюзия так упоительна, что я сознательно сделала переписывание основным приемом иллюстрирования, и продлила эту радость на трех языках, на трех шрифтах – английском, родном языке Роберта Фроста и на двух языках, равно родных для меня – грузинском и русском. О преднамеренных аллюзиях китайского искусства не буду повторяться.
По сути, это все, что хотелось сказать, что приблизило меня к поэзии Фроста, что приоткрыло завесу в мир высокой духовности, где соседствуют культуры всех времен и всех народов и где единение Роберта Фроста и китайской живописи – обычная вещь.

ОЛЕСЯ ТАВАДЗЕ

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 5
Воскресенье, 28. Мая 2017