click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Наша жизнь – это  то, что мы думаем о ней. Марк Аврелий


«КУЛЬТУРА - ЦИТАДЕЛЬ С ДЕСЯТЬЮ БАШНЯМИ»



Главный  редактор журнала «Дружба народов», писатель, переводчик, сценарист АЛЕКСАНДР ЛУАРСАБОВИЧ ЭБАНОИДЗЕ отвечает на вопросы корреспондента «РК».  
- Поделитесь, пожалуйста, своими впечатлениями о творческом вечере, который прошел сравнительно недавно в Тбилиси, о вашей очередной поездке на родину. Какова была ее главная цель?
- Мой прошлогодний приезд в Грузию был связан с культурным проектом, который осуществил журнал «Дружба народов» при поддержке Фонда «Русский мир»: мы отметили 120-ю годовщину со дня рождения нашего земляка Владимира Маяковского.
Признаюсь, меня, выросшего в грузинской среде, с детства знакомого с широтой и сердечностью грузинского гостеприимства, удивила особая доброжелательность принимающей стороны. Нужно ли объяснять причины моего удивления? Отношения между Грузией и Россией все еще сложны и неоднозначны. Во время нашего пребывания в живописном уголке Мцхет, менее чем в 50  километрах от нас, ретивые осетинские администраторы, опекаемые московскими покровителями, отгораживали колючей проволокой еще один клочок грузинской земли, отобранный у цихисубанских крестьян. Таким образом, они тужились обозначить надуманную границу. Грузия снисходительно, хоть и не без досады, взирала на эти потуги.
В последние 25 лет у меня было не так уж много поводов гордиться своей отчизной. Откровенно говоря, они наперечет. Так в самом начале осетино-грузинского конфликта, в пору его обострения я летел из Москвы в Тбилиси и мысленно внушал себе, что при встрече с осетинскими друзьями надо проявить особую сердечность. Как же я был смущен, когда увидел, что отношения с осетинскими коллегами всюду, где доводилось встретиться, не нуждались ни в какой коррекции. Они были сердечны и дружелюбны как всегда. А я-то накачивал себя политкорректностью, забыв, что новомодное это понятие в Грузии неуместно.
А с какой легкостью оформлялись в тбилисском аэропорту визы и прочие формальные документы, в противоположность тем бесчисленным препонам, которые приходится преодолевать моим землякам, чтобы попасть в Россию?! В последние годы визовые ограничения с грузинской стороны и вовсе сняты. По сути, Грузия ведет себя с Россией как великая держава с неуверенным в себе неврастеничным соседом...
Другим важным поводом для моего прошлогоднего визита в Тбилиси стало грузинское издание двух моих романов – «Брака по-имеретински» и «Ныне отпущаеши...» Я в какой-то мере участвовал в работе над их переводами и, вернувшись в родную языковую стихию, испытал облегчение и успокоение, как при благополучном приземлении после длительного и небезопасного полета.
Увы, прочитанный чуть ли не во всем мире «Брак...» издан через 45 лет после написания, «Ныне отпущаеши» через 20, и все равно – возвращение домой большая радость для меня. Я благодарю за нее давно ушедшую от нас Циалу Чхеидзе, великолепную переводчицу и замечательную грузинку, и моего друга Нодара Хундадзе, много лет окружавшего дружеским вниманием приезжавших в Гагру писателей, как грузин, так и русских.
Особую благодарность я испытываю к инициатору, куратору и лоббисту издания Тамуне Лордкипанидзе, руководительнице издательства «Устари»: такие люди – последний оплот культуры и книжного дела.
Презентация в Доме писателей порадовала встречей с друзьями и знакомыми и общей атмосферой, невзирая ни на что сохранившейся  в изящном особняке на Мачабели, 13, завещанном Давидом Сараджишвили грузинским литераторам.
- Как создавался ваш последний роман «Предчувствие октября»? Что вы можете ответить своим критикам? Как вообще относитесь к сегодняшней литературной критике?
- «Предчувствие октября» стоит особняком среди моих романов. После беспримесно грузинского «Брака по-имеретински» в моих сюжетах появился и стал разрастаться русский элемент: Поля, привезенная в грузинское село отслужившим в армии Доментием Гачечиладзе (роман «...Где отчий дом»); долгое пребывание в Москве писателя Отара Дзидзигури и его интеллектуальная возлюбленная Ольга Ивановна из романа «Вверх и вниз»; герой «Ныне отпущаеши...» и вовсе командирован в Грузию из России популярной московской газетой в незабываемом декабре 1991 года. Русский элемент разрастался в силу того, что я все больше отрывался от родной почвы. В последние два десятилетия я бывал здесь наездами, по нескольку дней. И живая грузинская жизнь – материал писателя – истаяла у меня в руках, как шагреневая кожа. Воспроизводить красивые воспоминания юношеских лет в стиле «Брака по-имеретински» отказывалась рука: я видел, что отчизна переживает трагедию, и, как мог, пытался помочь ей – опубликовал в московской прессе два десятка публицистических статей, исправляя ложь и кривду в московской прессе. В писательских же планах постепенно вызрела потребность высказаться по поводу деморализации общества и социального передела, свидетелем которого я оказался в России. В «Предчувствии октября» грузинское возникает однажды и мельком: в эпизоде в фойе московского Дома литераторов воспроизведен случай, имевший место с Гурамом Асатиани. Он действительно перепугал московскую литтусовку опасным по тем временам вольномыслием. Вхождение советских войск в Афганистан строго замалчивалось, а он в полный голос обращался к русским коллегам: «Что вы всюду со своими танками? В Будапешт – танки, в Прагу – танки, теперь вот танки в Кабул... Сила есть – ума не надо!»
Название «Предчувствие октября» каждый толкует по-своему. Знакомые из числа либералов с тревогой спрашивают: «Что ты хочешь этим сказать?». То, что я хотел сказать, сказано в романе, и я не отрекаюсь от политических аллюзий, более того, я подчеркнул их эпиграфом, воспользовавшись красивейшей строкой Пушкина – «очей очарованье».
Главная трудность при написании была связана с тем, что поначалу я хотел вывести главную героиню Дашу Краснопевцеву девчонкой лет 15-16. Но сказать при этом о жизни что-то серьезное не получалось, пока я не состарил ее лет на десять. В итоге я остался доволен своей Дашей. Я не все понимаю в ее женском мире, но мне кажется, что крупица загадочности ей к лицу: это перчинка, которая придает привлекательность ее чуточку лощеной и «интеллигентной» женственности.
Отвечая на вопрос о положении дел в литературе, сошлюсь на героев моего романа, серьезных профессионалов: один из них в недавнем прошлом популярный писатель, союзная знаменитость, другой – видный литературовед, без малого членкор. В их диалогах нашли отзвук некоторые мои мысли о нынешнем дне литературы, мысли достаточно горестные. В самой обобщенной форме я сформулировал бы их следующим образом: литература потеряла общественную значимость, она отодвинута на обочину общественной жизни.
На наших глазах невидимая и неуправляемая рука рынка изменила интеллектуально-нравственный климат в стране. В борьбе со своим главным врагом – культурой – она обескровила и расшатала все ее институты: школу, высшее образование, науку и, едва ли не в первую очередь, разделалась с ее смелым авангардом – литературой. Колокол на вечевой башне сменился будуарной сонеткой. Не думаю, что рынок действовал сознательно и целенаправленно – просто такова его природа. А последствия неуправляемой стихии нам хорошо знакомы.
Руководство страны растеряно. Оно обеспокоено отсутствием ориентиров в движении и нервно запрашивает у интеллектуальной элиты новую «русскую идею». Время от времени сколачиваются команды умников и отсылаются в Голицыно или Жуковку для «мозгового штурма». Что и говорить, картина потешная, тут только разведешь руками. «Русская идея» существует. Ее обдумывали глубочайшие мыслители – от Чаадаева до Бердяева, и пестовали одареннейшие художники – от Карамзина до Булгакова. Она слишком крупна, чтобы ее не видеть. Она никуда не девалась и не девальвировала, поскольку является плодом усилий, совершенно исключительных, как по интеллектуальным, так и по нравственным параметрам. Это совокупный опыт и смысл, целеполагание и силовое поле русской классической литературы.
Почему же нынешние идеологи не слышат своих предшественников? Дело в том, что реализуемый под шумок «новый проект для России» расходится с проектом Пушкина и Гоголя, Лермонтов и Герцена, Достоевского и Толстого, Островского и Щедрина, Платонова и Маяковского, более того, противоречит ему. Русская классика наперед отвергла идеал нынешних либералов – общество потребления. Она давно разоблачила ценности и стимулы социодарвинизма – право сильного, культ успеха, фетишизацию денег, пренебрежение моралью. А что есть классика, как не выявление глубинной сути и чаяний народа. Реформаторам следовало бы задуматься, не потому ли вязнут их начинания и тщетны потуги, что приходится ломать через колено русский характер? Конечно, тут можно поерничать, поржать: «Давно пора, ядрена мать, умом Россию понимать», и еще в том же роде. Но такой смех, как говаривал наш земляк и экс-премьер российского правительства, контрпродуктивен.
Если попытаться определить свойства, составляющие неотразимую привлекательность русской литературы,   в числе главных  должны быть названы гуманизм и антибуржуазность.
Такие мысли подпитывали мое «Предчувствие октября».
Итак, литература отодвинута на обочину общественной жизни, а ее немаловажное звено – критика – отодвинута на обочину литературного процесса. Как может себя чувствовать двойная окраина? Как могут работать пропагандисты книги (библиотекари и др.) без профессионального «маркирования» литературного хозяйства? В бесхозном доме все смешалось, шкала оценок, в лучшем случае, стерта до неразборчивости, в худшем  – перевернута с ног на голову. При катастрофическом падении вкуса в читающей среде (а я помню умного, тонкого читателя 60-80 гг.) лидерами книжного рынка становятся мастера кройки и шитья и бригадного подряда. Возведение в абсолют рейтинга и рыночного спроса делают процесс необратимым – с каждым годом планка требовательности опускается все ниже. Боюсь, что этот процесс уже стал необратимым.
- Какова ситуация с вашим журналом на сегодняшний день? Как обстоит дело с переводческой работой, со специалистами в этой области?    
- Ситуация с журналом «Дружба народов» сегодня критическая. Если не закрывать глаза на истинное положение дел, можно сказать, что в ближайшее время журнал может прекратить свое существование. Дополнительный и выразительный штрих – это может случиться в год 75-летия славного издания, совпавшего с Годом культуры в России, да еще и накануне Года литературы. Такое триединство не плод моего сарказма. Не преуспев в поисках национальной идеи, руководство страны выработало простой способ «решения» сложнейших проблем. Они решаются методом заклинания. Перечисленным мною Годам Культуры и Литературы предшествовал Год семьи, Год здоровья, Год образования и т.д. Увы, опыт показал, что опыт заклинания мало эффективен.
Тираж «Дружбы народов» за минувшие 20 лет уменьшился в тысячу раз (с 2 миллионов экземпляров до 2 тысяч). При этом содержательный, литературный уровень журнала не ниже того, который принес ему славу и популярность, но таков, как нынче выражаются, тренд. Совокупный тираж всех литературных изданий, выходящих сегодня в России, не составляет и малой доли былого тиража «ДН».
При этом, по моему убеждению, такой журнал, как «ДН», сегодня нужнее, чем в былые годы. Наше время в равной степени характеризуется тягой культур друг к другу и отстаиванием собственного своеобразия. Именно в точке сплетения этих тенденций наше «золотое сечение», место приложения наших усилий.
«ДН» по-прежнему служит связующим звеном между литературами разных народов, посредством русского языка содействуя их общению и выходу к мировой читательской аудитории. В своей работе мы руководствуемся пониманием того, что стремление народов к независимости и обретению собственной исторической судьбы закономерно. Но нельзя допустить, чтобы этот порыв оборвал все нити, связывающие нас, и вместо взаимной приязни, дружеского участия и живого интереса сеялись недоверие и отчужденность. Нам есть, чем поделиться, что обсудить и обдумать. В частности, это более чем 20-летний опыт преобразований в наших странах, в котором политическая независимость оказалась чревата национальными конфликтами, а духовная свобода переплелась с проблемами морали и социальной справедливости.
Что же касается одного из основных наших инструментов – переводческого дела и его мастеров, то тут ситуация еще хуже, чем с журналом. В советскую эпоху на почве интернационализма и ответственной национальной политики была выстроена великолепная школа художественного перевода с языков сопредельных с Россией стран. «Дружба народов» имела прямое отношение к этому строительству, была, если не архитектором, то энергичным, толковым прорабом. И вот это строение, плод усилий поколений, рушится у нас на глазах. Еще два-три года бездействия, и дом, точнее, его остатки рухнут, и мы останемся без инструмента общения и будем узнавать друг о друге по скандальным репортажам и судебным протоколам.
- Кого вы видите своим читателем? И думаете ли о читателе, когда пишете – или это в целом не важно для вас?
- Вопрос о своем читателе для пишущего непрост. Во всяком случае, для меня.
Для начала сошлюсь на исчерпывающе точную формулу Отара Чхеидзе: «Творчество – это необъяснимое принуждение». Затем, убрав оценочные прилагательные, приведу мнение Аллы Марченко, высказанное в послесловии к моему однотомнику: «...опыт романиста, поставившего себе за правило писать только тогда, когда не можешь не писать...» Оба высказывания прямо относятся к моей творческой лаборатории. Сначала возникает необъяснимое принуждение, потребность высказаться по поводу того, что тревожит, волнует, радует. Затем проклевывается и обретает форму замысел. И только когда потребность высказаться делается непреодолимой, я берусь за перо. Не могу сказать, что мое послание адресовано кому-то: единомышленникам или землякам, ровесникам или потомкам, но остов, фундамент сооружения, держащий на себе мои тексты (с годами выяснилось, что любой замысел у меня разрастается в роман), всегда скреплен важной для меня мыслью. Если попытаться сформулировать обобщенно,  основная тема моего высказывания – противостояние злокачественным плодам прогресса, размывающим человеческую индивидуальность, унифицирующим сознание и психику, противостояние сколь обязательное, столь же, повидимому, и безнадежное. С первых сознательно написанных строк я вступил волонтером в то воинство, во главе которого стоит Лев Толстой.
Из моих книг, о которых не очень-то уместно говорить в сложившемся контексте, только «Брак по-имеретински» не был нагружен идеей, не имел предварительного задания и, возможно, по этой причине полнее других воплотил главную мысль – любовь к земле и верность традициям.
Коль скоро речь зашла о литературе, поделюсь еще одним соображением.
Человеческая культура – цитадель с десятью сторожевыми башнями. Она полна сокровищ, оправдывающих существование человечества. Но снаружи к ее стенам подступают дремучие дебри и непролазные джунгли – хаос, окружающий человека: темные инстинкты, комплексы и страхи, атавизмы и извращения. Для обитателей цитадели хаос загадочен и по-своему привлекателен: самые любопытные и рискованные издавна совершали вылазки для изучения неведомого... И вот суть метафоры: экскурсы нетерпеливцев могут быть сколь угодно далекими и рискованными, но находки должны исследоваться при свете разума. В таких случаях культура обогащается Апулеем и Свифтом, Босхом и Брейгелем, Достоевским и Гофманом, Кафкой и Джойсом, Пикассо и Дали, Филоновым и Малевичем, Фолкнером и Платоновым... Однако нельзя допустить, чтобы хаос пробил брешь в стене цитадели и разрушил культуру. Сегодня всякий, кто сознательно не закрывает глаз, видит, что цитадель в опасности, ее стены пошли трещинами, а башни покосились посильнее Пизанской. Остается надеяться на запас прочности, накопленный за века.
- Что для вас литература, жена или любовница, - вспомним чеховское сравнение.
- Этот вопрос заинтересовал меня одной особенностью: признаться, я не помню чеховского сравнения литературы с женой и любовницей. Но вот как этот образ развернут в моем «Браке по-имеретински»: «...существует два вида взаимоотношений художника с его делом: отношения счастливого любовника с прекрасной возлюбленной, которая дарует ему все, и отношения мужа-рогоносца с горячо любимой, но неверной женой; он ей кофе подает в постель, он на коленях вымаливает у нее милостыню и засыпает счастливый, с блаженной улыбкой на устах, и даже не знает, бедняга, что его жена самая пылкая и страстная женщина на свете...» Очевидно, что сравнение похоже на чеховское, не исключено, что оно даже выросло из него – когда-то застряло в подкорке и вдруг проросло. По существу же могу сказать, что работа над «Браком по-имеретински» была упоительным медовым месяцем; роман писался легко, словно под диктовку, почти без помарок, и все его подробности выскакивали навстречу при первом же касании, как фасоль из сухого стручка. В сравнении с «Браком по-имеретински» четыре последующих романа напоминали рутину семейной жизни с ее бытом, заботами, хворями  и изредка вспыхивающей молодой страстью. Надеюсь, так будет и впредь, если Бог даст осуществить еще два замысла, к которым исподволь приступаю; рассчитывать еще  на один «медовый месяц» (в литературной работе) в моем возрасте было бы легкомысленно.
- Кого из современных писателей вы читаете? Кого бы вы порекомендовали читать?
- Не могу сказать, что кого-то из нынешних писателей я тщательно отслеживаю и регулярно читаю, такой привязанности не вызвал  ни один из нынешних мастеров прозы. Хотя  в известной степени это объясняется занятостью в журнале. К тому же за годы редакторской работы я убедился, что далеко не всегда удачная заявка – первая публикация имеет столь же удачное продолжение. В моем представлении уровень новейшей прозы в сравнении с былыми годами не снизился. Но исчез и, кажется, безвозвратно, общественный резонанс. Уверен, что сегодня появись  хоть в каком-нибудь из журналов шедевр уровня «Казаков» или «Шума и ярости», он остался бы незамеченным: два-три десятка профессионалов перезвонились бы по мобильникам: «Читал, старик? Не пропусти!» - многозначительно поцокали бы языками и все!..
Но раз уж представилась возможность высказаться о прочитанном в последние годы, воспользуюсь ею.
Незабываемое впечатление оставила маленькая повесть Владислава Отрошенко «Двор прадеда Гриши» - вещь удивительно свежая, увиденная испуганно-восхищенными мальчишескими глазами. Прозой исключительной силы написана вступительная глава «Человека без имени» алмаатинца Николая Веревочкина. Не случайно под впечатлением от ее прочтения мне позвонил из Брюсселя Чингиз Айтматов и заинтересованно расспрашивал: кто автор? Как писатель такого уровня мог остаться незамеченным? (Ко времени публикации повести в «ДН» Н.Веревочкину было сильно за пятьдесят). Мне близка и интересна проза Олега Павлова, Захара Прилепина, Юрия Буйды, Михаила Шишкина, Романа Сенчина. С интересом и земляческой симпатией слежу за работой славного тбилисского парня и хорошего писателя Дениса Гуцко – лет пять назад его роман «Без пути-следа» был отмечен Букеровской премией.
- Назовите, пожалуйста, десять самых важных для вас книг.
- Этот вопрос – именины сердца. Мало что может доставить писателю такое удовольствие, как напоминание о любимых книгах. Досадно только, что список слишком ограничен. Итак: «Дон-Кихот» Сервантеса, «Красное и черное» Стендаля, «В поисках утраченного времени» Пруста, Шекспир – и несть ему конца, трагедии и сонеты, «Иосиф и его братья» Томаса Манна, «Шум и ярость» Фолкнера; из русской классики – «Герой нашего времени», «Мертвые души», «Братья Карамазовы», «Война и мир», «Тихий Дон». Кажется, не уложился, хотя оторвал от сердца «Доктора Фаустуса», «Казаков», «Преступление и наказание», «Историю города Глупова», «Фиесту» и еще десятка два избраннейших.
В контексте ответа на этот вопрос непременно хочу назвать несколько замечательных книг грузинских писателей, созданных во второй половине минувшего столетия. Писателю малого языкового ареала трудно занять место на мировой орбите, но в самом отборном списке уместны «Звездопад» Отии Иоселиани, «Ветер, которому нет имени» Отара Чхеидзе, «Дата Туташхиа» Чабуа Амирэджиби, «Шел по дороге человек» и «Годори» Отара Чиладзе, «Вано и Нико» Эрлома Ахвледиани, новеллистика Резо Чеишвили.
Так выглядит мой список самых важных книг. Что же до самой любимой, вот уже сорок лет ею остается «Одарю тебя трижды» Гурама Дочанашвили. Вся выдуманная – от первого до последнего слова, она играет и трепещет как яркий воздушный змей под закатными облаками. Знаменитая некогда студия «Грузия-фильм» прозевала материал для великого мирового вестерна. А ведь была студия, были и актеры на роли замечательных дочанашвилевских вакейро. Теперь ни студии, ни актеров, утешимся тем, что осталась книга. Уверен – надолго.
- Назовите, пожалуйста, событие, повлиявшее на всю вашу жизнь, человека, оказавшего на вас сильное влияние.
- Коль скоро вопрос поставлен о «всей моей жизни», ответ на него предусматривает ранний старт – в юности, если не в детстве. Таковым событием в моей юности было «Дело Дунаевского и других» - арест в 1957 году группы моих друзей за антисоветскую деятельность, выразившуюся в проведении литературных вечеров и диспутов антисталинской направленности. Если вспомнить, что годом раньше новый лидер страны выступил с разоблачением культа личности, такая строгость органов правосудия (проходившие по делу получили по 5 лет лагерей) необъяснима. По-видимому, мы перешли некую черту, и власть спохватилась «Антисталинизм – но в меру!» В сущности, на моей биографии «Дело Дунаевского и других» (так называли его зарубежные радиоголоса) не сказалось, но вынужденная доставка на улицу Шевченко, где располагался республиканский КГБ, семичасовой допрос, а месяца через три грозно обставленный процесс в здании Верховного суда (взвод охраны со штыками наголо и прочая атрибутика) не могли  не произвести впечатления на 18-летнего паренька.  На этих событиях закончилась моя беспечная спортивная юность (я был чемпионом Грузии по метанию молота); подступала более серьезная пора.
Через 30 лет события 57-го года отразились в романе «Вниз и вверх» - упрямой и, кажется, не очень успешной попытке написать вещь без беллетризации, сложить из реальных блоков. До сих пор помню, как трудно дался мне этот non-fiction: достовернейшие эпизоды оставались грудой материала, не оживали, пока в работу не вводился «магический кристалл».
Другим значительным событием в моей жизни стал распад Союза с его трагическими последствиями. Случилось так, что я не заплатил за них кровью близких, как многие мои друзья, но они оторвали меня от Грузии, превратив то ли в туриста, то ли в визитера на родной земле (помню, как странно было в первый раз поселиться в Тбилиси в гостинице). Сокровенная мечта – вернуться к родному пепелищу – с годами все сильней, а ее осуществление все призрачней. Лет тридцать назад мудрый горец Кайсын Кулиев деликатно спросил меня: «Александр, не пора ли возвращаться на родину, пока есть силы и не порвались связи?» Он оказался прав – я опоздал.
Я не помню, чтобы кто-то из встреченных по жизни людей оказал на меня сильное влияние. Разве что друг детства и одноклассник Джамлет Нижарадзе – человек редкого благородства и рыцарственности. К жизненным коллизиям, через которые нам приходится проходить, всегда приложима шкала нравственных оценок, и всегда Джамлет жил на максимуме. Причем это не требовало от него специальных усилий, просто человек был так устроен. Он жил так, как мы мечтаем. Подражать ему не имело смысла, состязаться – тем более. Оставалось удивляться и радоваться, что такая порода не перевелась в Грузии. (За это Джамлет был убит выстрелом в затылок у двери своего дома).
Был еще один человек, и тоже в школьной юности, который очевидно повлиял на меня, но в этом случае, думается, я стал объектом направленного педагогического воздействия. Георгий Александрович Курсавели, знаменитый директор знаменитой 43-й школы, крупная личность и выдающийся педагог, почему-то выделил меня из сотен учеников и всячески подчеркивал это. В сущности, в условиях жизни советской школы он как бы моделировал (не без иронии) ветхозаветную историю Иакова и Иосифа. Как видится с годами, с одной стороны это был необъяснимый каприз властного человека, который всегда немного самодур; но с другой – продуманный педагогический эксперимент: своим предпочтительным отношением Георгий Александрович укреплял незрелую душу, вселял в меня уверенность, самоуважение и силу. Не исключено, что так Учитель пестовал дар, который предположил во мне. Не случайно он так горячо откликнулся на мой литературный дебют «Брак по-имеретински»: написал большое взволнованное письмо, в котором проявил себя не только умным аналитиком, что не было для меня неожиданностью, но и тонким ценителем литературы; характеризуя особенность юной героини романа, он изобрел восхитительный оксюморон – «пробивная нежность»!
Наша дружба с незабвенным Георгием Александровичем продолжалась до конца его дней. Интересная подробность: с годами в общении мы перешли на грузинский, и это определенно нам нравилось – словно оба вернулись домой.
- Велика роль случая в вашей жизни, верите ли в судьбу?
- Право, не знаю, что сказать о роли случая в моей жизни. В молодости я был дважды на волосок от гибели – в 18 лет и в 24 года: на стадионе в Риге и в автомобильной аварии недалеко от Шорапани. В обоих случаях спасение было вполне случайным. Если считать, что судьба спасла мне жизнь для чего-то (к примеру, для дела, ставшего моей профессией), придется признать, что я не очень старательно отрабатываю долг. У моего однокурсника по Литинституту Саши Говорова были такие строки (из памяти выпала только одна):

До конца прощальных дней
что я сделал? Что успею?
С каждым годом все грустнее
долгожданный юбилей.

Грусть такая, ай-лю-ли,
словно утром рано-рано
у веселого цыгана
вороного увели.

....................................
Он другого уведет.
Но такого... Но такого!
Но такого не найдет –
вороного...
Вороного...

- Как говорят, сегодня учиться – «не круто», быть умным – странно. Как вы считаете, это некий тренд времени? Это временный процесс или впереди еще более худшие времена?
- Проблема, поставленная в этом вопросе так велика, что обстоятельный ответ занял бы слишком много места. Отвечу тезисно.
Крупнейшие современные мыслители склоняются к тому, что направление цивилизационного развития гибельно для человечества. Фактов, подтверждающих пессимистический прогноз,  все больше. Речь далеко не только о демографических перекосах и экологических катастрофах. «Мы встречаем критический этап в развитии человечества в совершенно неподходящей конфигурации: с низкопассионарным населением, управлением, склонным к решению узкоэгоистических задач, неэффективной экономикой и потерявшей динамику культурой». Этот вывод С.Переслегина абсолютно точен, но несколько конъюнктурен.
В больших временных масштабах существенней то, что наиболее успешный сегмент цивилизационного развития – новейшие технологии – внушают все больше опасений: создавая человеку разнообразные удобства, как бы усыпляя бдительность, они приближают нас к осуществлению мрачных фантазий Брэдбери и других футурологов-пессимистов.
Уже сегодня видеоряд, вытесняющий слово, сдвинул человека в сторону примитивизации и огрубления внутреннего мира. Айфон вместо книги стал шагом в том же направлении. Гутэнберговское изобретение идеально совпадает с психическим устройством человека для восприятия художественного текста, замена книги экраном огрубляет контакт, лишает человека в общении с текстом  тончайших рецепторов: не может быть, чтобы колокольня в Комбре сохранила в рамке экрана то же волшебство, что и на страницах книги!
Примитивизация и огрубление со временем скажутся (уже сказываются) на природе человека. Я согласен с Аполлинером, еще в 1907 году писавшим: «Следует спросить себя, не является ли так понимаемый прогресс свидетельством того, что наша эпоха ниже веков невежества, оставивших нам нетленные памятники своего терпения, из которых рождались разум и знания».
Но вернусь от футурологических прогнозов в наши дни. Социопсихологами разработаны способы измерения культурно-интеллектуального и духовного состояния общества. Все в один голос твердят о катастрофическом падении уровня культуры и называют происходящее культурной энтропией. Сверившись с заданным мне вопросом, вынужден признать что это т р е н д, и, увы, не временный, а долгосрочный. Остается одно – всеми имеющимися средствами противодействовать ему.
- Что вызывает у вас наибольший пессимизм в современном состоянии культуры?
- Наибольший пессимизм вызывают обстоятельства и явления, которых я коснулся выше. Надо признать, что изменению нравственно-интеллектуального климата активно содействовали социальные изменения: передача вожжей в руки рынка. Как я отмечал, в борьбе со своим главным врагом – культурой – неуправляемая рука рынка обескровила и расшатала все ее институты: школу, высшее образование, науку и литературу. Для наглядности – совокупный тираж двух талантливых книг, изданных в 80-е и в 2000-е годы: «Отставший» В.Маканина и «Собиратель трав» А.Кима – 600 000  тыс. экземпляров; а «Степная книга» О.Павлова и «Персона вне достоверности» В.Отрошенко – 4000 тыс. экземпляров (с учетом переизданий разница еще разительней). Рынок микширует голос талантливого писателя до шепота, взамен оглушает децибелами китча и дешевки. Не думаю, чтобы рынок действовал сознательно и целенаправленно, просто такова его природа. А последствия неуправляемой стихии нам хорошо знакомы по многим примерам.
- Что вас вдохновляет, а что заставляет впадать в отчаяние?
- Вдохновляет меня то, что потребность противодействовать отмеченным тенденциям необорима. Противостояние это считаю обязательным, хоть и бесперспективным.  Не отчаяние, но горькие сомнения закрадываются в душу, когда думаю о взрослении моих внуков: в каком мире им предстоит жить?
- Верите ли в бессмертие? И в чем оно выражается, на ваш взгляд?
- «Рождение – это та доля бессмертия, которая доступна смертному существу». Это мысль Сократа. Я солидарен с моим любимым мыслителем. Из его слов следует, что продление бытия (вплоть до бессмертия) возможно только в потомстве. Кровном. И творческом.
- В чем видите главный смысл того, что делаете?
- Тут я вспомнил послесловие к моей давней книге; приведу из него фрагмент, впрямую отвечающий на заданный вопрос. При всей одинокости и кустарности писательского ремесла литература делает общее дело. Подобно спасателям во время стихийных бедствий борется за жизнь, и подобно археологам открывает потаенную до времени красоту. И каждая подлинная удача – это отваленный камень или расчищенный завал, спасенное дитя или извлеченный из праха обломок статуи; и не столь уж важно, кто явит нашему взору голову Ники Самофракийской, а кто шлем воина или даже копыта кентавра – всему свое место в храме красоты. Работа ведется тысячи лет, на смену преодоленным опасностям и катастрофам приходят новые, а потаенной красоты в мире больше, чем явленной.

Беседовала
Инна БЕЗИРГАНОВА

Безирганова Инна
Об авторе:

Филолог, журналист.

Журналист, историк театра, театровед. Доктор филологии. Окончила филологический факультет Тбилисского государственного университета имени Ив. Джавахишвили. Защитила диссертацию «Мир грузинской действительности и поэзии в творчестве Евгения Евтушенко». Заведующая музеем Тбилисского государственного академического русского драматического театра имени А. С. Грибоедова. Корреспондент ряда грузинских и российских изданий. Лауреат профессиональной премии театральных критиков «Хрустальное перо. Русский театр за рубежом» Союза театральных деятелей России. Член Международной ассоциации театральных критиков (International Association of Theatre Critics (IATC). Член редакционной коллегии журнала «Русский клуб». Автор и составитель юбилейной книги «История русского театра в Грузии 170». Автор книг из серии «Русские в Грузии»: «Партитура судьбы. Леонид Варпаховский», «Она была звездой. Наталья Бурмистрова», «Закон вечности Бориса Казинца», «След любви. Евгений Евтушенко».

Подробнее >>
 
Вторник, 17. Сентября 2019