click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Думайте и говорите обо мне, что пожелаете. Где вы видели кошку, которую бы интересовало, что о ней говорят мыши?  Фаина Раневская
Фестиваль

С ЛЮБОВЬЮ И БОЛЬЮ

cc

 

Хелена Томассон о себе: «Псевдоним Хелена образовался от настоящего имени Елена и первой буквы девичьей фамилии, остатки которой автор утратил под наплывом жизненных обстоятельств. Родилась в УССР, в Киеве. Окончила Киевский институт культуры по специальности – культуролог, социолог. 20 лет жила в Киеве. Работала секретарем-машинисткой в ЖЭКе, завхозом в детском саду, преподавала английский язык учащимся ПТУ и официанткам ночного клуба. После получения диплома была сотрудником института социологии, менеджером по продажам, начальником отдела маркетинга и рекламы. В 2004 году организовала в Киеве рекламно-полиграфическое предприятие. Автор статей и переводов. Стихи опубликованы в сборнике «Ироническая лирика нового века» издательством Геликон-Плюс (Санкт-Петербург) в 2005 году. Живу в Швеции».

Хелена приехала на Международный русско-грузинский фестиваль со своей  книжкой – «Грузинским романом», ее первым опытом в прозе. Роман немедленно пошел по рукам, вызвал большой интерес и наделал много шума. Это очень живая и откровенная книжка о путешествии молодой украинской девушки-фотографа по Грузии – девушки с грузинским детством, возможно, с грузинскими корнями, непреодолимо влекомой смутной ностальгией и воспоминаниями к родным пенатам. Конечно, это не роман. Думаю, что Хелена перевела классический жанр сентиментального путешествия в новую  форму. «Грузинский роман» - это одновременно и нон-фикшн, и старомодное (в хорошем смысле этого слова), подробное, скрупулезно детализированное художественное повествование. Но читателю «Романа...» не будет дела до того, к какому жанру он относится. Он просто с готовностью отправится вместе с автором в путешествие по Грузии, чтобы узнать ее впервые  или полюбить заново, а еще – чтобы разделить любовь и боль того человека, кто эту книжку написал.

- Хелена, вы подчеркиваете, что человек независимый...
- Я устроила свою жизнь таким образом, что у меня нет начальников, нет подчиненных, при этом у меня есть доходы. Раньше, достаточно давно, мне приходилось посещать собрания, совещания, что-то на них говорить.
- Это было тягостно для вас?
- Тягостно. Потому что мне было необходимо носить определенную одежду, костюм – дресс-код. А я предпочитаю вольный стиль. У меня возникали трения с начальством, какие-то выяснения отношений. Но шесть лет назад это закончилось, и с тех пор – все, никаких начальников. Подчиненные у меня теоретически есть – но дистанционно.
- То есть всякие коды и контроли – дресс, фейс – не для вас?
- Нет.
- А в общении с людьми какие-то коды у вас есть?
- Что вы имеете в виду?
- Вы общаетесь с людьми так, как этого хочется вам или как того требуют обстоятельства?
- С людьми, с которыми мне трудно общаться, я просто не общаюсь. Я сократила до минимума круг общения.
- А какая вы со своими друзьями?
- Друзей мало, и они – старые друзья, с детства. Есть несколько человек, которым я могу рассказать все, и я очень ценю эту дружбу – школьную. К сожалению, после тридцати лет новых друзей появляется все меньше и меньше.
- А отношения с текстами – поэтическими, прозаическими – тоже без кодов? «Грузинский роман» - это ошеломляющая свобода выражения. Вы пишете, как пишется или есть какая-то внутренняя цензура и расчет на определенного читателя?
- Я не имею в виду никакого читателя и пишу, как пишется. Я пишу все время, потому что не могу не писать. Если говорить о «Грузинском романе», то некоторые сюжетные линии я придумала, чтобы провоцировать или шокировать. Но вообще – эту книгу я писала для себя, чтобы избавиться от некоторых комплексов, переосмыслить какие-то жизненные ситуации. Мне просто надо писать на бумаге. Не я первая замечаю, что написанное – это освобождение.
- Наверное, вы готовы к тому, что будете получать упреки за вашу, так сказать, откровенность. Как вы считаете, в каком случае излишняя смелость и использование ненормативной лексики оправданны и являются художественным актом, а не голым эпатажем?
- Мне кажется, я очень мало использую такой лексики в текстах. Только тогда, когда это уместно. И никак не с целью эпатировать или привлекать внимание. Да и в «Грузинском романе» всего этого немного. Я думаю, что это искренняя вещь. Вообще-то человек происходит от полового акта мужчины и женщины. Другого пока не придумали. Я удивляюсь, что до сих пор к этому относятся, как к табу, чему-то запрещенному. Мне это кажется очень странным. Ведь единственное, о чем стоит говорить – это о любви. И о сексе. Ведь любовь – это то, благодаря чему рождается человек. Мы изучаем химию, физику, но не изучаем ничего о любви и производстве человека. Мы рождаемся обнаженными и любим обнаженными – и мне все это кажется очень естественным. Но я готова к тумакам.
- Я не могу не спросить вас о вашем отношении к Грузии. Сорок лет здесь жила ваша бабушка, тридцать пять лет – мама. Ощущаете ли вы в себе грузинский ген?
- Это мой культурный ген, а не национальный. Он возник много лет спустя после того, как мои родные переехали в Украину. Тогда это был Советский Союз, в котором я родилась, а точнее, союзная республика Украина. Я совершенно не думала о Грузии много-много лет. И вдруг я стала о ней думать. Моя бабушка действительно прожила в Поти сорок лет – это же целая жизнь. И я стала интересоваться, углубляться в историю своей семьи, искать людей из прошлого, потому что мои бабушка и мама к тому времени уже умерли.
- А каким ветром в Грузию занесло ваших родных?
- Бабушка родом из семьи украинских зажиточных крестьян, которые назывались кулаками. Это была очень большая семья, и у них не было наемных работников. Их раскулачили – согнали с земли, отобрали дом, скот. Прадед и прабабушка в этой мясорубке погибли. Моя бабушка, которой тогда было около двадцати лет, выжила и попала в Грузию, в Поти. Встретила таким же образом попавшего в Поти украинца. В Грузии всегда во всем было легче – здесь не было такого жестокого давления советской власти. Я не знаю, каким образом это происходило, и не совсем понимаю, почему... Но я много слышала об этом. Может быть, потому что Иосиф Виссарионович был грузином?
- Да нет, скорее, вопреки этому...
- Вопреки? Ну, в общем, я с детства знала, что в Грузии – посвободнее. Может быть, грузины – это такая нация, которую очень трудно подчинить. Во всяком случае, Грузия приютила украинских кулаков.
- Получили они какую-то грузинскую прививку за сорок лет?
- Наверное, да. Бабушка моя нигде не работала – трудилась только на своем огороде и в саду. У нее тоже не было никаких начальников – свободолюбивая женщина была. Может быть, и во мне это – оттуда, от нее. Я тоже ни от кого не завишу.
- А к Грузии у вас симпатия или тяга? Вы даже называете себя грузиноманкой...
- Это любовь. И я думаю, что взаимная. Может произойти мое переселение.
- Даже так?
- Да.
- Вы в Грузии не впервые...
- Да, я не раз бывала здесь в детстве. А несколько лет назад я приехала в Грузию, нашла в Поти своих родных. Мы поддерживаем отношения, и мне хотелось бы проводить здесь некоторое время.
- А что вам дала Швеция?
- С появлением в моей жизни нового языка я пытаюсь познавать шведскую культуру, литературу, перевожу шведских поэтов – пока не публикую, правда. В Швеции я получаю второе высшее образование – то, какое хочу. По-русски это называется искусствоведение, а по-английски – master visual culture, то есть это история кино, живописи, фотографии...
- По первому образованию вы культуролог?
- Да, то есть фактически мое второе образование близко первому. Но если в СССР, изучая философию, мы штудировали труды Маркса и Ленина, то сейчас я изучаю тех философов 20 века, которые никогда не включались в программу советских вузов.
- У вас возникла в этом интеллектуальная потребность?
- Нет, просто я захотела заниматься кураторством искусств и почувствовала, что мне не хватает знаний.
- Кто же вы сейчас по профессии и по роду занятий?
- Это очень сложный вопрос.
- Литератор?
- Нет. Я отвечу в такой последовательности – искусствовед, социолог, директор полиграфического предприятия, поэт, публицист.
- И прозаик?
- Ну, прозаик... «Грузинский роман» - моя первая книга. Это блин, который, мне кажется, все-таки комом – с точки зрения литературы это произведение вряд ли имеет какую-то ценность. Я повторю, оно было написано для себя, мне захотелось попробовать, как это – написать целый роман, построить фабулу, придумать сюжет, героев и то же время использовать свою биографию.
- Каковы первые отклики?
- Это произошло недавно, поэтому роман прочитало ограниченное число людей – в Украине и Грузии. В Украине роман однозначно не приняли. А в Грузии – однозначно положительная реакция. На презентации в Киеве меня спрашивали, для кого предназначена эта книга, и я ответила, что она может быть интересна украинскому читателю, чтобы что-то узнать о Грузии, и грузинам, которые хотят узнать, что о них думают другие.
- Ваши стихи были опубликованы в сборнике «Ироническая лирика нового века». Вы согласны с таким определением?
- Да. Хотя эта публикация произошла без моего участия – мне написали, предложили поучаствовать в сборнике, я согласилась и забыла об этом. Составители сами отобрали тексты в интернете. В общем, без меня меня женили, ведь я никогда не отправляла свои тексты ни в какие журналы. И началась моя литературная биография. Вообще, только лет семь назад я открыла, что, кроме меня, стихи пишет кто-то еще. Я была уверена, что вся поэзия закончилась с развалом Советского Союза. Вот есть Ахмадулина, Вознесенский, Евтушенко. И еще – я одна. И вдруг обнаружилась бурная литературная жизнь.
- И как вы в нее вписались?
- Никак. Просто начали происходить какие-то события, публикации, и дошло до того, что меня пригласили на Международный поэтический фестиваль – это совершенно немыслимо...
- Как видно, с формулировкой «ироническая» вы согласны?
- Понимаете, у меня нет чувства юмора. Я так себя позиционирую по той простой причине, что тексты юмористов мне не смешны, включая культового Жванецкого.
- А что вас может рассмешить?
- Да ведь жизнь очень грустная! Что может рассмешить... Хороший анекдот, наверное.
- А кинокомедия?
- Даже вспомнить не могу кинокомедии. В детстве мне были смешны фильмы Гайдая, естественно. А сейчас... Фильмы Кустурицы, пожалуй, будят иронию. То есть чувство иронии мне ближе. Я не люблю большие собрания людей, где кого-то слушают и смеются. Мне становится очень грустно, хочется уйти, убежать... Честно. Знаете, иногда у гипотоников начинается гипертония. Так и у меня. Я в детстве была очень веселой девочкой, всегда смешила одноклассников, меня выгоняли из класса. Была заводилой в компаниях, после окончания школы собирала одноклассников, находила их, придумывала программу... Потом я утратила интерес к тому, чтобы быть массовиком-затейником. И сейчас я предпочитаю одиночество и очень небольшой круг друзей.
- Как произошел ваш переезд из Украины в Швецию?
- На центральном канале украинского телевидения «1+1» об этом была специальная программа – «Хочу и буду». О том, как я, находясь в состоянии отчаяния, в Интернете  познакомилась с иностранцем, мы стали переписываться, потом увиделись, возникло чувство, отношения... Мы жили в разных странах пять лет, прежде чем я решилась на переезд, устроив прежде свою жизнь так, чтобы не зависеть ни от него, ни от государств. У меня идеальный муж. И страна мне подошла.
- Мы беседуем на международном поэтическом фестивале. Как вы думаете, каково его значение?
- Я испытываю чувство огромного уважения к людям, которые это придумали и нашли, как реализовать. Это колоссальное событие в культурной жизни вообще и лично в моей жизни. У нас с грузинскими поэтами нашлись общие знакомые в Украине, Швеции, Дании. Совершенно неожиданно. Ведь я здесь никого не знаю, кроме Арсения Ровинского, с которым мы приехали вместе. И вдруг, познакомившись с людьми, обнаружила, что нам есть о чем беседовать бесконечно, сутками. Ну что говорить, если мой роман вызвались переводить четыре человека?
- И как будете выбирать?
- Даже не знаю...

 

Нина ШАДУРИ

Поэтому "Скачать книгу тургенев муму"я решил и д'Отвиль поддержал меня сейчас "Программы для виндовс хр скачать бесплатно"же сесть на лошадей и скакать прямо в "Скачать теорию большого взрыва"город.

О нем говорили не только на "Производительность труда формулы"Леоне, но и в более отдаленных местах.

Одного редактора из Моравии расстреляли.

Говорили, "Игры разгадывать тайны"какой-то будет сегодня ночью.

 
У КАЖДОЙ ЮНОСТИ СВОЯ «ЮНОСТЬ»

bb

 

Валерий Дударев – поэт. Родился в Москве. Закончил филологический факультет МПГИ имени Ленина. О поэзии В.Дударева писали Лев Аннинский, Белла Ахмадулина, Андрей Вознесенский, Новелла Матвеева, Игорь Михайлов и другие. Стихи переводились на английский, болгарский, польский языки. Прошел путь от заведующего отделом поэзии, ответственного секретаря до заместителя главного редактора журнала «Юность». А с января 2007 года – главный редактор журнала «Юность».
Наш собеседник – член жюри Конкурса молодых русскоязычных литераторов Закавказья. Участник Международного русско-грузинского поэтического фестиваля «Мир поэзии – мир без войны».
- Вы сменили много профессий. В чем смысл?
- Профессий было действительно много. «Нет школ никаких – только совесть, и кем-то завещанный дар», - написал Владимир Соколов. Я работал сторожем, дворником, каменщиком, бетонщиком, столяром, архивистом, редактором, преподавал в школе и университете, валил лес в Якутии. Много скитался по стране от Москвы до Магадана: прошел пешком и на попутках всю Колымскую трассу. Это опыт. Пожалуй, есть в каждом поэте странничество, какая-то цыганщина.
- Это вы выбрали поэзию или поэзия – вас?
- Первое стихотворение я написал по картине Грабаря «Февральская лазурь». Мне было лет десять. Я никогда к своим стихам не относился как к тому, что нужно сберегать. Для меня это не работа, не выбор. По-человечески я завидую людям, которые выбирают себе  профессию. Поэзия – это выбор, сделанный за тебя. И ты просто должен пройти это путь. Для меня никогда не возникало вопросов: я пишу стихи, значит, я пойду на филфак. Не в Литинститут, а именно на филфак. Поэт должен представлять язык изнутри, его структуру. Он может прийти из другой профессии, тогда у него есть возможность что-то моделировать. Но филфак – это гарантия профессионализма.
- Так уж и гарантия?
- Я точно знаю, что поэт рождается из речи, из народной речи даже. Беда современной поэзии в России в том, что это почти всегда – взгляд в себя. Поэт – это собиратель и хранитель языка. Сегодня с русским языком творится беда. Язык сглаживается. Много слов пришли с компьютерными технологиями. В свое время была идея реформы русского языка – «жи-ши пиши как хочешь», обстоятельство и дополнение объединить в один член предложения. Но это же прямой путь к катастрофе. Язык – это большое дело.
- А что изменилось за последнее десятилетие?
- Сейчас появляются стихи, которые сложно определить по форме. Раньше строка шла с большой буквы, сейчас с маленькой.  Был такой поэт-авангардист, один из лидеров движения эгофутуристов, Василиск Гнедов. Он написал книгу «Смерть искусству», которая заканчивалась «Поэмой конца». Это авангардизм в высшем своем проявлении. Поэма конца ... и чистый лист бумаги. Потом он отсидел 28 лет в сталинских лагерях. Дожил до 70-х годов. Так вот, авангардистские игры не подразумевают таинства и волшебства. Как Анна Ахматова когда-то говорила про Евгения Винокурова – хороший поэт, но нет тайны. Тайна – чтобы когда прочитаешь и понимаешь – это нерукотворно. Это ощущение, когда ты пропадаешь в стихе, растворяешься в нем.  Языковые игры – это упражнения, версификации и не более. Вот, что нужно сохранить в поэзии – тайну. Ведь, хочется быть лириком. Тайна, как эффект сороконожки – только захочешь ее разгадать, и ...
- Согласна. Но будет ли эта тайна востребована сегодня, в наш пластмассовый век?
- Увы. В России все меньше людей, которые любят и хотят читать. Одна моя однокурсница, талантливый филолог мне сказала недавно – «я перестала читать серьезные книги. Я так устаю за день на работе, что читаю в метро детективы и женские романы». А ведь мы когда-то спорили о Камю. Люди перестали думать. Условия жизни на грани рабовладения – офисный планктон предполагает минимум поэзии. Когда-то Вознесенский спросил у меня о тираже «Юности», и когда услышал ответ, по-детски спросил: «А почему так?» Все нарушено, нет системы.
- Вы вспомнили Андрея Вознесенского. Андрей Андреевич написал предисловие к вашему поэтическому сборнику «Интонации». Вы много с ним общались. Какую память оставил в вашей душе этот человек?
- Он был единственным, другим. Его супруга, Зоя Борисовна Богуславская – тоже другой человек. Андрей Вознесенский – один из последних поэтов в России, которые причастны к настоящей поэзии. Это символ поэзии, как таковой. Знаете, можно было существовать и знать, что где-то живет Андрей Андреевич. Он – поэт, причем чисто русский поэт. Хотя, поэт всегда хочет выйти за рамки того места, где он родился. Но только чтобы вернуться.
- Это признак поколения или все-таки человеческий стержень?
- Могу рассказать такой эпизод. Одна девчонка закончила Литинститут. Прислала нам свои стихи. Хорошие. Мы их напечатали. Эти стихи попали к Вознесенскому, и он мне сказал – «а вы не будете против, если мы этой девочке дадим премию «Триумф»? У него был дар человеческого достоинства. Мы позвонили ей и пригласили на церемонию награждения. На что она ответила – приду, если не сойду с ума. Вознесенский не терпел этого поэтического междусобойчика, он судил по стихам.  
- Валерий, каково это – заведовать ветром? Или ураганом?
- Заведовать поэзией, как заведовать ветром – это еще Чухонцев сказал, а до него, наверно, еще кто-нибудь. Это очень сложное дело, но оно искупается, когда в почте находишь хорошие стихи.
- Что такое, по-вашему, хорошие стихи?
- «Нет стихов хороших, нет стихов плохих. Есть в деревне лошадь. Лошадь – это стих». Был у меня в институте такой стишок, граничащий с частушкой. А ведь лошадь по гармонии – это поэзия. Гармония в поэзии, как Ахматова сказала, «когда некстати, не так, как у людей». Это естественность. Андрей Андреевич писал – «стихи не пишутся, случаются». А еще, как мне кажется, если есть у автора ощущение композиции, если он чувствует слово и пытается его преодолеть – это хорошо.
- Ваш дебют ведь состоялся в «Юности»?
- Моя школьная учительница сказала мне – «отнеси туда свои стихи». Так я попал к Юрию Ряшенцеву. Я всегда считал, что стихи должны приходить по почте. У нас в почтовом ящике «Юности» около двух тысяч неразобранных писем.
- «Юность» всегда славилась своими литературными премиями. Расскажите о них подробней.
- Всего премий пять. Это премия Валентина Катаева за прозу и премия Бориса Полевого за публицистику. Это наши главные редакторы, очень дорогие для «Юности» люди. Поэтическая премия имени Анны Ахматовой – она при жизни печаталась в «Юности», сама готовила подборку и писала предисловие. За критику и литературоведение у нас присуждается премия Владимира Лакшина. И пятая премия – имени замечательного поэта Ивана Соколов-Микитова. Автор идеи – ректор Московской консерватории, бывший министр культуры и внук писателя – Александр Соколов. Эту премию мы вручали в 2009 году. Одна из номинаций называется «Дерзай, школяр!» Со всех концов страны присылали нам работы, был большой отбор. Лауреатами стали ребята, которые никогда не бывали в Москве. Они приехали с Дальнего Востока, из Удмуртии, из разных областей.
- Кто ваш читатель сегодня?
- Возраст определить сложно. Подростки, 10-12-летние ребята. Правда, «Юность» не совсем тинейджерский журнал. Знаете, у меня в одной из элитных московских школ была встреча с «шоколадными детьми». Так называют детей новых русских, у которых есть все и которые не успели вырасти, а уже пресытились. Тема беседы – о любви в литературе. Они меня слушали, слушали, а потом один мальчик спросил – что вы хотите нам показать? У меня есть машина, два коттеджа, вилла в Испании, зачем мне это? Если захочу, я куплю любую женщину. И тут встает одна девчонка, шарахает его книгой по голове и говорит – «дурак, а что после тебя останется?!» Ответить мальчик не смог. Думаю, это великий вопрос, с которого начинается человек. Человек так устроен, что он настоящий, и пластмассовое не возмет верх. Нас читают и в 85, и в 90. Наш девиз – «У каждой юности должна быть своя «Юность».

 

Нино ЦИТЛАНАДЗЕ

Может, тут пастух "Скачать игру на компьютер лило и стич"гоняется за антилопой.

Вот, "Кредитные карточки Тинькофф Кредитные системы до 300000 руб"господин судья и вы, двенадцать присяжных.

Просьба о "Музыка для стриптиз скачать"посылке солдат была только предлогом, чтобы "Скачать аське для смартфона"добраться до него, Вискарры.

Главное, "Видео уроки игры на синтезаторе"попытаться сделать то, чего делать нельзя.

 
ЗЛАТАЯ НИТЬ ЗЛАТЫ

 

b

 

Злата Коцич – поэт, переводчик, литературовед. Родилась в восточной Сербии. Окончила филологический факультет Белградского университета. В качестве филолога совершенствовалась в Москве и Ростове Великом. Член Союза писателей Сербии, Союза переводчиков Сербии, Сербского литературного общества. Лауреат многих литературных премий. Участница международных поэтических фестивалей. Автор книг стихов и переводов, а также исследований по истории литературы.
Злата Коцич – то нечастое явление, когда глубокое содержание соответствует удивительной форме. Насколько неоднозначна она сама, настолько непросты ее слова, насколько притягательна ее поэзия, настолько чудесна и Злата.
Удельный вес книг Златы очень высок. Они непременно требуют серьезного отклика и будят в читателе все потенции – интеллектуальные и эмоциональные. Злата бесстрашный писатель, она может затрагивать самые болезненные темы. Но на дне самой большой, испитой до конца чаши страдания она всегда умудряется обнаружить каплю надежды. Поэтому так хочется  читать и слушать ее стихи. А еще – просто беседовать, как у нас счастливо и получилось на V Международном русско-грузинском поэтическом фестивале.
- Свое выступление на фестивальном вечере вы предварили словами, что прочтете свои стихи, написанные по-русски, но не знаете, стихи ли это или просто зарисовки...
- Видите ли, я всю жизнь перевожу на сербский русских поэтов – Пушкина, Тютчева, Пастернака, Ахматову, современных поэтов – Елену Шварц, Ольгу Седокову. Я много переводила и на русский язык – циклы из древней и новейшей сербской литературы. Себя я не пыталась переводить никогда. Даже не делала подстрочников. Но к участию в этом фестивале я хотела подготовиться, сделала и переводы, и подстрочники, но была ими не совсем довольна. Вообще трудно говорить о своих стихах. Легче сказать, что о них говорят другие. Обычно отмечают сложность, насыщенность, густую ткань моих стихов...
- Смысловую, образную насыщенность или сложное звучание?
- И то, и другое. Слово – основное средство поэзии. Для меня естественно то, как я пишу. Мне непонятно, почему считают, что мой поэтический язык – какой-то специальный... У каждого поэта – своя поэтическая рукопись. Если уж человек родился поэтом, то он рождается со своим особым языком, звуком, ритмом. В каждой новой книге у меня меняется ритм, и стихи звучат по-другому. Но все говорят, что мои стихи всегда можно узнать, их не спутаешь с другими... В целом я стараюсь сочетать традиции сербской поэзии с авангардом.
- Ваши стихи, которые вы прочли на фестивале, написаны специально для него?
- Да.
- И в них появился образ мальчика с дудочкой...
- Стихи были написаны до моего приезда сюда, и когда я услышала от экскурсовода, что сегодня фигурка мальчика на батумском бульваре становится символом города, то была потрясена. Ведь я ничего не знала об этом. Значит, это витало где-то в воздухе... Когда я получила приглашение на фестиваль, мне показалось, что я не гожусь для него, ведь я не русскоязычный поэт. Я обожаю русскую поэзию, занимаюсь ею всю жизнь и воспитана на русских поэтах. Но я сербский поэт, который пишет на сербском и переводит русскую поэзию. Я написала в «Русский клуб», что не подхожу для вашего фестиваля, и в ответ получила очень милое письмо – обязательно приезжайте, мы вас ждем... А потом сложились эти стихи. Я даже хотела написать статью о том, как их написала. А было это так. Я смотрела на улицу и увидела, что внизу расцвела акация.  Удивилась – как я не заметила, что она расцвела сразу, вдруг? Я живу на девятом этаже, и в тот момент в квартире окна были закрыты – это точно. Но я почувствовала аромат акации. И тут вспомнилось – акация, детство, бузина, стихотворение Марины Цветаевой, которое я переводила «Бузина зелена, зелена»... Что же произошло? Почему я написала во славу бузины, а не акации, которую увидела с девятого этажа? Наверное, потому, что я вспомнила, как в детстве мы срезали ветки бузины, и буквально почувствовала боль этого дерева... С акацией ничего подобного не происходило, но просто я как поэт очень часто обращаю внимание на точку перехода боли в песню. Это была боль бузины, которая превратилась в свирель, стала звуком и простила... Самое глубокое чувство – это боль. И если мы успеваем пройти через узкую дверь переживания, вынести из него стихи и сделать так, чтобы это была песня, то это и есть суть того внутреннего процесса, над которым мы не властны, не можем его осознать... Это и есть творчество. Только слова должны быть истинно нашими, чтобы стихи сложились.
- Даже если слова идут свыше?
- Ну конечно, ведь они проходят через нас. У меня даже есть стихотворение об этом, которое, кстати, русские неправильно перевели. Я пишу о том, что ангельский хор разматывает золотой клубок, бросает нить нам, и мы должны поймать ее и продолжить чем-то новым. И только, когда из нас исходит исповедь, цепь замыкается и процесс свершается.
- Как я понимаю, все вокруг вас складывалось так, чтобы вы все-таки написали стихи на русском. Это случайность или случайностей не бывает?
- Я думаю, что не только в творчестве, но и в жизни случайности вряд ли бывают. В творчестве – особенно, потому что там есть свои внутренние законы, касающиеся прежде всего языка. Мы иногда даже не осознаем, насколько важен язык, как он силен. Язык – вообще чудо, одно из самых больших чудес в мире.
- Вы говорите как профессиональный филолог, и я сразу вспоминаю, что слово «филология» означает «любовь к слову».
- Да, это так. Действительно, когда человек глубоко вникает в смысл разных слов и словосочетаний, он может узнать такие невероятные вещи...
- О народе, о человеке?
- О сотворении мира, например. Язык – это шифр. Это живое знание. Тут заложено очень многое. Человек бьется над вопросом, как вообще рождается язык, как возможно, что на земном шаре так много совпадений в разных языках? Почему совпадают основные слова – мама, папа? Поэтому мне так близок Хлебников, которого я переводила. Я училась у него. Его языковые поиски мне очень близки. Вот, например, в деревнях еще сохранились народные обряды, в которых используются слова, нам уже совсем незнакомые. То есть смысл этих слов живой, но для нас он утрачен. Наверное, я из последнего поколения, которое видело все обряды. Мой брат моложе меня на восемь лет, и он уже их не застал. А я имела это счастье.
- Не могли бы вы рассказать о каком-нибудь старинном сербском обряде?
- Охотно. Их очень много, а я расскажу об обряде, на основе которого я написала книгу, и многие считают, что это мое лучшее произведение. Кстати, после этого мне стало труднее писать, потому что мне говорят, что это книга жизни, и такие вещи не пишутся два раза. Это поэма не поэма... У нас есть такой жанр – спев.
- По-русски, наверное, сказ.
- Да, пожалуй. Обряд связан с воскрешением Лазаря. В этом обычае сохранилась вера в бессмертие, в чудо воскрешения. Собираются молодые девушки от 10 до 16 лет – это лазарки. Они наряжаются, причем старшая из них одевает мужской костюм – она изображает Лазаря. Девушки вереницей обходят все дома в деревне, поют обрядовые песни с пожеланиями доброго здоровья и хорошего урожая. В ответ хозяева благодарят лазарок и дарят им яйца и деньги... Когда вникаешь в смысл песен, которые поют лазарки, понимаешь, что главное в этом обряде то, что очень часто звучит обращение к Лазарю и слово «будить». Я задумалась над тем, что значит слово «лазарь»? Оказывается – «Божья помощь». Вы знаете, что у нас до сих пор в ходу старинное сербское ежедневное приветствие – «Бог в помощь!» И на него следует такой же ответ. То есть, понимаете,  когда мы встречаемся, то говорим – «Лазарь!» И слышим в ответ – «Лазарь!» В обряде девушка играет роль Лазаря. Почему? Я поняла, это означает, что каждый из нас, несмотря на пол, - Лазарь. Господь обратился к нему со словами: «Лазарь встань и выйди!» Значит, каждый из нас должен всегда помнить о чуде воскрешения и готовиться к тому, чтобы быть призванным. Я много думала над этим вопросом, и вышла книжка. Мне кажется, главное то, что Лазарь должен услышать призыв. А чтобы суметь услышать, он должен быть чистым человеком, нравственно чистым, быть внутренне готовым услышать. Это и стало основой для книги. Образ девушки-лазарки из обряда помог мне создать образ Марфы-Марии – Марфы, которая заботится о земном, и Марии, обращенной к вечному. Я их соединила в один образ.
- Как вы назвали книгу?
- «Лазарева лествица». Этот образ, конечно, из Библии – там лествица Иакова (эпизод из Бытия 28:12-16 – лестница, соединяющая небо и землю, которую увидел во сне Иаков. - Н.З.), а у меня – Лазаря. Книгу я писала пять лет, и это была действительно благодать. Все, что происходило со мной и вокруг меня, как будто было помощью, и все выливалось в стихи. Как же после такого я могу сказать, что есть что-то случайное?
- Ваше пребывание в Москве тоже не было случайностью?
- Все началось в Белграде. Могу сказать с гордостью,  что у меня был русский учитель – преподаватель Московского университета Владимир Николаевич Турбин. Потом оказалось, что он не только прекрасный педагог, но и потрясающий писатель – он написал роман «Exegi monumentum», который был напечатан в сокращенном виде в журнале «Знамя», к сожалению, уже после его смерти. А в Сербии мы перевели и напечатали роман полностью, и я написала послесловие. В Белградском университете Турбин читал замечательные лекции о Чехове, Достоевском. Почему-то он обратил на меня внимание, даже не знаю, почему... Как-то я прочитала какие-то свои маленькие стишки, а он перебил меня и сказал: «Это гениально!» При всех... И после он говорил своим коллегам, нашим белградским профессорам: «У вас растет гениальный поэт». Я была очень смущена и  очень рада. Вообще-то, я все про себя знала с детства, но серьезное, ответственное отношение к творчеству у меня появилось именно благодаря Турбину. Воспитанная на русской поэзии, я себя чувствовала маленькой птичкой, которая старается петь. И Владимир Николаевич очень помог мне. Он был учеником Михаила Бахтина, а меня называл своей дочкой и внучкой Бахтина. Вообще, Турбин любил пошутить, но его шутки были пророческими и потом осуществились.
- Дошутился, значит...
- Напророчил. После я неоднократно была в Москве – в Пушкинском институте. В  Ростове Великом слушала курс лекций. Мне всегда очень хотелось хотя бы год прожить в русской среде. Но не сложилось. Каждый раз я приезжала от силы на два месяца.
- Если я вас спрошу – кто вы, какую иерархию вы выстроите?
- Поэт. Переводчик. Я пишу много текстов о русской литературе, которые издаются вместе с переводами – в виде предисловий. И без ложной скромности скажу, что это серьезные труды. Надо бы собрать все эти тексты в одну книгу – о Булгакове, Бродском, Бунине...
- В Грузии вы впервые. Но, как вы сказали, вы выросли на русской поэзии и знаете, как много и с какой любовью русские поэты писали о Грузии. Какое у вас было книжное впечатление о Грузии и что вы увидели воочию?
- Если не считать море, которое ни с чем вообще несравнимо...
- Ну, море оно везде море.
- Что делает страну? Не только природа, конечно, а люди. Такое гостеприимство, такое сердечное отношение к гостям, как в Грузии, – большая редкость. Я заметила это даже из Белграда – по письмам, которые получала из «Русского клуба». Я вспомнила сегодня Булата Окуджаву: «Собирайтесь-ка, гости мои, на мое угощенье...» Это, видимо, действительно черта, характерная для грузинского народа. Хотя это есть и у русских, и у сербов – не вопрос. Но в Грузии происходит что-то особенное. Может быть, так влияет сочетание моря и гор? Мне кажется, что характер народа находится в согласии с природой. Вот, например, в Герцеговине – горы, скалы, камни. У них и характер такой. А  в Сербии – природа мягкая, нежная...
- Вы хотите сказать, что сербы – мягкие и нежные?
- На моей родине характер у людей, конечно, вспыльчивый, но у них есть врожденный такт. А в Герцеговине – сплошная вспыльчивость. Характер, как резкая перемена погоды – только что гремел гром, сверкали молнии, а через две минуты – солнце. А в Грузии... Вы знаете, когда я слушала народную музыку, под которую танцевал детский ансамбль, я понимала, что могу на эту мелодию спеть некоторые фразы из сербской песни. Это была настоящая встреча с народом, тем более, что это были дети, которые несут традиции. А это для меня всегда священно. И просто невероятно, какое между нами сходство... Вы смотрели  Евровидение? Там все отвратительно одинаковые. А тут – одинаковость внутренняя при всех различиях. Это и есть тонкость искусства.  Потрясающе. До слез...
- Наверное, эти дети – тоже лазарки. Может быть, они нас будят для чего-то?
- Ну да! Именно! Вот мы говорили о языке – язык делает то же самое. И поэзия. А она – праздник, и она должна беречь праздничное. Вы знаете, я много переводила русскую классическую поэзию, и все время имела перед глазами образец, уровень, ниже которого опускаться нельзя. Я заметила, что многие современные модные течения, направления, подражания, которые относились к классике, как к чему-то необязательному, в результате куда-то уносило волной... Поэзия – как ткань. Выдернешь нитки, и ткань разойдется. Стихотворение должно держаться на внутренних связях, которые скрепляют слова.  Современные течения теряют эти нити. Русская поэзия научила меня этому.
- Я благодарю вас за разговор и говорю вам – Лазарь! Бог в помощь!
- Бог в помощь!

 

Нина ЗАРДАЛИШВИЛИ

Дела армейского корпуса, являющиеся секретными, сугубо "Скачать игру веселая ферма на андроид"секретными, должны передаваться сугубо секретным циркуляром "Скачать виктор королев все песни"только командирам частей, дивизий и "Игры спанч боб бокс"бригады.

У меня не осталось никаких сомнений, что это он.

Может статься, он "Караоке торренты скачать"будет назначен послом например, в Испанию.

Смысл "Дворовые песни под гитару скачать бесплатна"этой картины был ясен индейцам, тут еще не скрывалось ничего таинственного.

 
ПРОФЕССИОНАЛ

Юрий Ряшенцев – поэт, переводчик, прозаик, эссеист, сценарист. Родился 16 июня 1931 года в Ленинграде. Окончил филологический факультет Московского педагогического института. С 1962 до середины 90-х гг. работал в отделе поэзии журнала «Юность»  сначала в качестве литературного сотрудника, а затем – члена редколлегии. Начиная с 1973 года постоянно работает в театре и кино. Автор текстов песен к спектаклям Ленинградского БДТ «Бедная Лиза», «История лошади» и многим другим театральным постановкам, к кинофильмам  «Д’Артаньян и три мушкетера», «Гардемарины, вперед!», «Забытая мелодия для флейты», «Рецепт ее молодости», «Веселая хроника опасного путешествия» («Аргонавты»), «Остров погибших кораблей», поэтических сборников «Високосный год», «Дождливый четверг», «Иверская сторона», «Прощание с империей» и др. В 2003 году Ю.Ряшенцеву присуждена Президентская премия имени Булата Окуджавы. Член СП СССР (1970),
Русского ПЕН-центра.

К сожалению, кто-то, быть может, не знает лирических стихов Юрия Ряшенцева. Но песни на его стихи знают все. И этих песен у него – десятки. Значит - не случайно, не просто повезло. Он, как никто, умеет попадать «в десятку». Как это ему удается?
Нет, мне не понять, как работает Ряшенцев. А вот почему он работает именно так, а не иначе, я, пожалуй, понимаю.
Юрий Ряшенцев увлеченно и всерьез занимался спортом – играл в волейбол. А спортивный характер – это, поверьте, совершенно особое дело.
Хороший спортсмен – великодушен и снисходителен. Он никогда не ударит первым. Иной раз и не ответит на удар. Но спуску никогда не даст.
Он честен, потому что в этом деле иначе нельзя. В спорте счет не может быть не гамбургским. Мастер знает, что ему не надо умасливать начальство и задаривать бюрократа для того, чтобы быть признанным. Всегда ясно – кто есть кто. Просто надо быть  профессионалом.
Ряшенцев никогда не бегал за славой. Он честолюбив, но не тщеславен. Так что если славе необходимо, пусть сама побегает за ним.
Он не учит и не дает советов. Кому, как не ему, знать, что поэзия – это не школа для трудновоспитуемых. Хорошей поэзии не научишь, плохого поэта не перевоспитаешь. Ряшенцев и не воспитывает. «Начни с себя» – это не только спортивный принцип, но и естественный образ жизни умного и интеллигентного человека. Ряшенцев так и живет. У него нет долгов, и счета он предъявляет только себе. Но это уже его личное дело.
Он продолжает писать. Читай, удивляйся. Учись, если хочешь...
Мы встретились с Юрием Евгеньевичем во время Международного русско-грузинского поэтического фестиваля. Беседовали на батумском пляже. Ряшенцев уплывал далеко в море, возвращался, мы продолжали разговор. А потом он снова уплывал...

- Я никогда раньше не был в Батуми, хотя объездил всю Грузию. Я знал Батуми по фильму Ираклия Квирикадзе «Пловец». Тот Батуми походил на грузинские города, которые я знал. Но то, что я увидел сейчас, – сплошное очарование. Я могу сравнить с лучшими южными городами – итальянскими или испанскими.
- Неужели?
- Ну, посмотрите вокруг. Вы проходите мимо этой рощи и не видите ее. А для меня она – абсолютная экзотика. А этот воздух, этот аромат!..
- Вы объездили Грузию по любви или по делам?
- По любви, конечно. Дела у меня были в Тбилиси – и переводческие, и театральные. Сандро Товстоногов ставил нашу с Марком Розовским  пьесу «Три мушкетера» в Грибоедовском театре. Это был веселый удачный спектакль,  который Сандро  предварительно поставил в Москве с Владимиром Качаном в роли д’Артаньяна задолго до Миши Боярского. О, это был прекрасный д’Артаньян! Совершенно нестандартный -  современный молодой человек.
- А ведь д’Артаньян был большим карьеристом.
- Конечно, он карьерист. Я вообще отношусь к мушкетерам без всякого надуманного восхищения. Алкоголик Атос, альфонс Портос, Арамис с его сомнительным богонравием. Но у них была одна святыня – дружба. Общество этим похвастаться не могло.
- А преданность королю?
- В нашей интерпретации все решала не преданность королю, а дружба. Когда д’Артаньян зовет друзей в опасное путешествие, они спрашивают: «Это нужно королеве или вам?» - «Это нужно мне» - «Так в чем же дело!» Дружба решает вопрос.
- Подобная дружба – реальная вещь?
- Такая святыня есть. И жизнь мне это доказала. У меня друзья с пятого класса школы.
- Действительно святые отношения?
- Абсолютно. Другое дело, что мы должны трезво соотносить чувства с окружающей жизнью. Но в наших отношениях не было ни одного случая не то что предательства, но даже сомнительного поступка.
- Сколько же лет вы дружите?
- С 1944 года. Это, конечно, добавляет волнения, страхов, потому что и любовь, и дружба – это вечный страх потери.
- Афоризм...
- Да, у меня так где-то в стихах сказано.
- У вас и о славе замечательно сказано.
- Что именно?
- «Мимоходом лишь подумаем о славе, а ни пальцем для нее не шевельнем»...
- Так и есть.
- Это, простите, не кокетство?
- Да какое кокетство? Тоже жизнью доказано. Было бы кокетством, если бы я в стихах на этом и остановился. Но дальше в тексте говорится о том, что у нас есть другие ценности, которые выше славы.
- Слава не может быть критерием для творческого человека?
- Может. Я знал таких людей. Например, шестидесятники – это слава, прежде всего слава, известность. Они были наши товарищи, мы их любили, понимали, не осуждали. А они любили нас, знали, что мы умеем многое из того, что, может быть, не каждый из них умел. Я вообще горжусь своим поколением.
- Особенно, наверное, выходцами из Педагогического?
- Ну, это особый разговор. Петр Фоменко, Юлий Ким, Юрий Визбор, Юрий Коваль... Это гордость страны.

Из воспоминаний Ю.Ряшенцева «А песня-то была веселая...»: «Грузия была нашим праздником. И он всегда был с нами, потому что мы или занимались переводами, или гуляли с авторами в Сакартвело. Для нас, невыездных или маловыездных, Тбилиси был Италией, Южной Францией, не знаю, чем еще – только не официальной советской столицей. Сама архитектура старого города возражала новоделам, с трудом их терпела, и они предпочитали там не возникать. Синие деревянные балконы – вот что определяло для меня облик города. Не то чтобы их в городе было больше, чем каменных фасадов, но они были повсюду, именно из распахнутых за ними окон доносился Шопен, или многоголосое пение, или какая-нибудь другая хорошая музыка. Именно под ними возникал внезапно вечерний женский силуэт, абсолютно парижского (в нашем представлении) облика и в облаке дорогих духов отправлялся по узенькой вертикальной улочке к проспекту Руставели. Именно на таком балконе возникали толстые усатые дядьки, иногда с рогом в руке, от полноты жизни желающие выпить это хорошее вино с кем-либо из приезжих, бродящих по Харпухи или Авлабару или какому-нибудь другому старому району. Именно на голубых резных перилах такого балкона висели алые, пылающие гроздья перца, принося в даиси, эти особенные синие тбилисские сумерки, новую яркую краску».

- Я влюбился в Грузию сразу. Я ее знал по стихам, рассказам. Но то, что я увидел, превзошло все. Здесь было то тепло, которого больше нигде в империи нельзя было отыскать. Я говорю не о тепле физическом – о человеческом. Дружба, которая возникала здесь, сохранялась на долгие годы... Первый раз я приехал в Грузию в семью Тициана Табидзе. Нита Табидзе стала большим моим другом. Я дружил с семьей Гудиашвили, с Чукой. Как она сейчас?.. Вспоминаю, как мы с Верико Анджапаридзе стояли на Мтацминде, наверху. Ей было уже очень много лет. Она была в кожаном жатом костюме – парижский такой костюм. Нас познакомили, отошли в сторону, и мы остались вдвоем. Она мне сказала: «У вас довольно неглупые глаза. Что вы такой веселый? Что человеку с неглупыми глазами может нравиться?» Я говорю: «Калбатоно Верико, это мой любимый город, любимое место в городе, любимые люди вокруг...» Она отвечает: «Мне жаль вас. Вы не знали этого города, когда по улицам ходили Тициан и Паоло, ездили фаэтоны...» А потом эта Грузия вдруг кончилась, и мне показалось, что кончилась насовсем. К счастью, это было наивное представление, основанное, с одной стороны, на моем опыте общения с государством – суровым, несентиментальным, которое плевать хотело на человеческие отношения, а с другой стороны, на какой-то недостаточной уверенности в том, что такие друзья остаются навсегда. Сейчас я это почувствовал снова, хотя никого уже почти не осталось в живых. Но Грузия примерно та же. Она другая по другим показателям, но по-человечески – та же.
- У русских поэтов отношение к Грузии всегда было особенным. Мы избалованы хорошим отношением к себе, и не задумываемся, а почему оно было таким?
- «Быть может, за хребтом Кавказа укроюсь от твоих пашей».
- Но ведь за хребтом Кавказа не только Грузия.
- Грузия – христианское государство, и из всех стран Кавказа – наиболее близкое. Вы знаете, у меня вообще свое представление о том, чем Россия замечательна. Я не думаю, что мы – страна великих полководцев, дипломатов, государственных деятелей. Я думаю, Россия – страна художников и философов. Русские художники всегда были опровержением всего официального. Но это ведь и грузинское качество. Грузины – это, конечно, народ художников в широком смысле слова – поэтов, певцов, артистов. Хотя это народ, который проявлял и смелость, и дерзость, и сплоченность во всяких войнах, но главное у грузин, я считаю, - талант. Достаточно послушать, как поют в любой грузинской деревне. Я помню, мы как-то ехали в направлении к Вардзия, с нами была преподавательница из ВГИКа, которую мы впервые привезли в Грузию. И в каждой деревне нас встречало такое пение! Она потом спросила: «Вы возите этот хор с собой?» Она не могла представить, что так поют в любой деревне.
- У вас, по-моему, были и родственные отношения с Грузией?
- Моя дочь, Маша, была замужем за грузином. Они расстались, потому что оба не созданы для брака, но и сейчас дружны. (Мария до сих пор носит фамилию Шенгелая – Н.З.).  Потом Маша вышла замуж за сына Миши Козакова, Кирилла. Тоже неудачный брак, и тоже остались друзьями.
- То есть вы и Михаил Козаков – два наших именитых тестя...
- Ну да, я связан с Грузией и таким образом.
- Вы – автор и лирических стихов, и зонгов. Когда Людмила Гурченко, восхищенная вашей работой, сказала: «Юра, ты гений!», вы ответили: «Я профессионал».
- Да, такое было.
- Как в поэте уживаются гений и профессионал?
- Видите ли, вообще, если ты не профессионал, то как может выразиться твоя талантливость? В жестах, что ли? Ваш вопрос о том, что такое поэзия. Профессия или состояние? Я думаю, что поэзия – это профессия, которая позволяет тебе выразить твое состояние.
- Этой профессии можно обучиться?
- Нет. Если не дано, то обучиться нельзя. Если дано, можно развить. А если не развить, останешься просто талантливым человеком.
- Получается, есть поэты, которым дано писать на заданную тему, и те, которые этого таланта лишены?
- Писать на заданную тему – это не профессия поэта, это профессия паролье. Я паролье. Я зарабатываю тем, что пишу на заданную тему. Но это совсем не моя главная страсть. Главная и одинокая страсть – это, конечно, лирические стихи. Когда я их пишу, я не знаю, что будет в конце. Если знаешь, чем все кончится, зачем писать? Иначе это изложение, а не сочинение. Поэтому так часто лирические стихи не понятны слушателям. Как только поэту стало понятно, он поставил точку. А читающий тебя еще не дошел до этого...
- Поэт и паролье легко уживаются в вас?
- Это вообще не у всех уживается. Ту работу, которую я делаю как автор стихов для кино или театра, пробовали делать некоторые серьезные лирические поэты. А потом звонили мне и говорили: «Слушай, ничего не получается. Помоги». То есть они чужды именно этому качеству. Поэту вообще необходим артистизм. Но если у лирического поэта он опосредованный, то у паролье – прямой. И если ты не можешь превратиться в кардинала, д’Артаньяна, миледи, то бросай эту профессию.
- Есть высшая лига мастеров этого дела – Ряшенцев, Ким, Окуджава...
- И Юра Энтин.
- Высоцкий тоже много писал для кино, иногда его песни «не садились» в фильм. Может быть, он не владел ремеслом паролье?
- Нет, ну что вы! Высоцкий владел всем. Он как лирический поэт работал в разных формах и всегда им соответствовал. Когда вышла его первая книжка «Нерв», мне сперва показалось, что без музыки тексты вроде бы не звучат. Но потом я внимательно читал, отслеживал – у него, конечно, замечательные вещи есть в текстах. Вообще, Высоцкий – особое явление. Он многоборец. Таких было всего несколько человек. Галич, например, по специальным поэтическим качествам едва ли не чемпион среди этих людей. У него была изысканность стихосложения. А вот Окуджава как сугубо лирический поэт  существует и без музыки. Читаешь его и сплошь да рядом думаешь – ах, как здорово сделано! «Господи мой боже, зеленоглазый мой»...
- Какое у вас счастливое качество – умение восторгаться коллегами...
- У меня есть друг – композитор Эдуард Артемьев, мы с ним сделали оперу «Преступление и наказание». Он всегда удивляет меня тем, что совершенно лишен чувства зависти. Стоит только упомянуть при нем кого бы ни было – Минкова, Дунаевского, Лебедева, как он тут же начинает восторгаться: «Ах, какой талантливый человек!» Ему некому завидовать. Он умеет, что он умеет. А если кто-то умеет то, чего он не умеет, это его не слишком трогает. И правильно.
- Мастеру чужда зависть?
- Нет, очень многие мастера завистливы.
- А кому же она не присуща?
- Человеку, который уверен в себе.
- Как вы?
- Я профессионально уверен в себе. Хотя мне уверенности вообще хватает, у меня была хорошая уличная школа.
- Но ведь это жестокая школа?
- Жестокая. Я вырос в Москве на Усачевке. В домах фабрики «Красная роза» и завода «Каучук» интеллигенции не было совсем. Люди были, в основном, из деревни, горожане в первом поколении. Во дворе бегали поросята и петухи кричали.
- На каком русском языке разговаривали?
- Это был русский язык, который хорошо копировал Зощенко. Я вырос на стыке двух культур. Одна культура, настоящая, когда сестры-филологини читали дома Мандельштама и Гумилева, а другая – субкультура двора, «Лева из Могилева, имел четыре дома», «гоп со смыком это буду я»... Когда я выходил во двор, должен был держать оборону. Если бы во дворе я процитировал Ахматову, меня бы не поняли, надо было разговаривать на языке двора.
- Вы были сыном репрессированного...
- Я не знал отца. Совсем. Отчим тоже был репрессирован, получил пять лет.
- Это влияло на отношение к вам сверстников?
- Никак не влияло. Но это влияло на отношение ко мне начальства. Меня не взяли в Педагогический институт, я пробивался через Министерство культуры и свои спортивные показатели – прилично играл в волейбол.
- «А помнишь, друг, команду с нашего двора, послевоенный над веревкой волейбол»...
- Это Юра Визбор написал. Я намучился с ним как с волейболистом. Он трусил на площадке. Визбор – человек, которого сделали стихи. Помните, у Тициана: «Не я пишу стихи. Они, как повесть, пишут меня...» Это Юра. Он себя сделал. Стихи воспитали из него такого хемингуэевского героя. Он такой и был в конце. А в начале – розовый, легко краснеющий блондин...
- А ваши стихи вас сделали?
- Мне трудно сказать. Если человек живет погруженным в эту стихию, то она волей-неволей его воспитывает. Многих вещей я бы не сделал, если бы о них не написал. Во-первых, кое-что сбывается. Во-вторых, ты что-то утверждаешь в стихах, даже если ты не декларативен, например, если поклялся кому-то в любви и дружбе.
- Noblesse oblige? Стихи обязывают?
- Ну конечно. А как иначе? Если нет совести, можешь писать, как писали все советские поэты – я умру за нашу родину! А когда приходила повестка из военкомата – в кусты... Я  был бы идеальным, если бы всегда соответствовал своим стихам. Иногда расходился, конечно. Предавал слово в какой-то мере... Ведь чего-то ты стыдишься? Проявил слабость. Явную. Ты это помнишь. И это дает оттенок стихотворению.
У Пушкина есть фраза: «Зависть – сестра соревнования, следовательно, хорошего роду».
- Это правда. Понимаете, смотря какая зависть? Как ни странно, я больше всего завидовал спортсменам. Ну, я не знаю, например, играю в команде, а кто-то прыгает на две головы выше меня. Черт побери, я не хотел его подсидеть. Но я не умел, как он, не мог физически. Это не вело к пожеланиям – чтоб тебе провалиться и чтоб тебе по колена ноги отняли. Во мне была хорошая белая зависть. Вообще, вы знаете, Олег Чухонцев,  Витя Сухарев, я – мы пережили славу наших товарищей-шестидесятников до чрезвычайности спокойно и доброжелательно.
- С иронией?
- Да, конечно, иногда с иронией. Потому что мы понимали – лучше бы этого ты, дорогой, не писал, потому что плохо срифмовано и так далее. У нас не было претензий по мастерству к Белле, но к Жене Евтушенко, а он очень много писал, конечно, были. И шутили, и иронизировали, и злое словцо выходило... Но, знаете, если его трогали, мы все кидались на защиту.
- У Довлатова есть забавная запись о том, как Вознесенский, поджидая иностранных корреспондентов, сидел в чулане своей дачи, в дубленке на голое тело, чтобы, как они появятся, выскочить нагишом и начать обтираться снегом – «русский медведь купается в снегу». Могло быть такое?
- (Смеется). Могло быть. Но это слабость, присущая любому. У меня таких случаев не было, но, черт его знает, может, я сделал бы так же. Возможность показаться не таким, какой ты в быту, – довольно нормальное желание для человека. Для публичного – особенно.
- Вам тоже это присуще?
- Да, думаю, присуще в каких-то мелочах. Хотя я настолько ленивый человек, что мне очень трудно пойти на какой-то компромисс со своим состоянием лени. Но я же заставляю себя бриться, когда не хочу. И бреюсь.
- Вы умеете радоваться жизни – девушки, волейбол, стихи...
- Стихи в последнюю очередь.
- А что сегодня вас радует?
- Да примерно то же самое.
- Тогда я задам, наверное, изрядно поднадоевший вам вопрос. Кое-какие секреты  вашей отличной формы я уже поняла: заниматься любимым делом, не завидовать. Есть еще?
- Галка (Галина Полиди – супруга поэта – Н.З.) очень много мне дает в жизни. Не только как молодая спутница жизни. Она ведь мой соавтор. Мюзикл «Метро» мы делали вместе. Картину для Шифрина – вместе. Оперу «Царица» Тухманова, которая сейчас идет с триумфом, - тоже вместе. Она человек необычных решений и предложений. Иногда она что-то предлагает, а я говорю ей – да перестань, да замолчи! Но проходит минута-другая, и понимаешь – а ведь это решение! Она очень способный человек. Я научил ее играть в теннис, водить машину, и она сейчас это делает легко и свободно.
- В браке важно, чтобы супруг учил супругу чему-то?
- Хорошо бы!
- А если наоборот?
- Когда жена тебя учит профессиональным вещам, это как-то... Мне бы было некомфортно. Как правило, муж старше, и если он за то время, что прожил, не умеет ничего сделать лучше, чем жена, то это плохой показатель.
- А если он все делает лучше, за что он уважает свою жену?
- Это вопрос того, что ты ценишь в женщине. Я больше всего ценю женственность. Просто женственность. Если она есть, то красота уже не важна. Женственная женщина не может быть некрасива, какой бы она ни была. Понимаешь, что черты ее лица не соответствуют канонам, но забываешь об этом через минуту. Я учился в пединституте, где девушек было пять тысяч, а ребят – триста-четыреста. Мы имели возможность понять, что такое женская красота. И до сих пор многие мои сверстницы мне кажутся очень женственными.
- Вы много и успешно переводили грузинскую поэзию. В чем, на ваш взгляд, мастерство переводчика? И каким должен быть перевод?
- Нас всегда пытались поссорить с Беллой. Говорили, что ее переводы – это стихи только Ахмадулиной, и никаких грузинских поэтов в ее переводах нет. А вот Ряшенцев переводит хорошо и точно. На самом деле Белле надо сказать спасибо за то, что она создала целый ряд прекрасных стихов – пусть по мотивам, но все-таки это не только Ахмадулина. А мне было бы неинтересно переводить неточно. Я пробую переводить как можно ближе – профессионально я так воспитан.
- А как вы переводите – по подстрочнику или вам важно и звучание, ритм?
- Я обязательно должен послушать, как стихотворение звучит. И транскрипция для меня обязательна. Что такое перевести стихи? Это значит – вызвать у русского читателя по возможности то впечатление, которое у грузинского читателя вызывает грузинский вариант. Здесь есть тысячи подводных камней. Например, что это такое – «та-та-та та-та, та-та-та та-та»? (отстукивает ритм). Это обычный популярный грузинский размер. Как это сделать по-русски? Это же былинный ритм – «Ой ты, гой-еси, трактор-батюшка». Но  если в грузинском подлиннике это декадентские стихи? Тогда бери на русском пятистопный ямб. Такие вещи надо помнить и знать.
- С какой стороны к вам не подойди, все равно в итоге упираемся в вопросы профессионализма.
- Конечно. Потому что я ничего другого не умею делать, и хочется делать это хорошо. Хотя у меня довольно  мрачное представление о том, что я со своими стихами в этом мире значу. Спокойное, но мрачное. Потому что поэзия мало кому нужна. Но от этого она не хуже.
- Поэзия ведь вообще не массовое явление?
- Да.
- А слава бардов – это исключение?
- Меня бог уберег от того, чтобы стать бардом. У меня очень хороший слух, и мечта мамы была, чтобы я играл на гитаре. У мамы был дивный голос, и она понимала, что я музыкальный человек. У меня получилось бы, убежден. Но я рад, что не стал этим заниматься. Может быть, потому, что их аудитория меня устраивает гораздо меньше, чем моя, которая что-то понимает в стихах. Хотя есть исключения. У Юлия Кима – стихи поэта. А Булат обладал секретом, которого я не знал...
- Значит, помимо профессионализма, нужен еще и секрет?
- А профессионализм и есть секрет. Если профессионал не обладает секретом, то он ремесленник. И когда я говорю о профессионале, я говорю о мастере.
- В одном из интервью вы сказали, что в свое время не уехали из СССР потому, что у вас  кошачья привязанность к месту.
- Я не мог уехать не то что за границу... Вот у нас стоит вопрос о сломе нашего дома. Мне говорят – ну что ты, тебя далеко не переселят, переедешь на Арбат. Но я не хочу на Арбат. Я житель Усачевки. Для меня переехать из моего дома на три дома в сторону – трагедия. Когда в 1934 году меня, трехлетнего, привезли в Москву, я поразил мою няньку. Она меня повела гулять. Я спрашиваю: «Какая это улица?» - «Большая Пироговская». Я тяжело вздохнул и сказал: «А у нас там Большая Пушкарская». Она с ужасом рассказала это маме. Понимаете, это уже был лирический герой. Я никогда не писал о будущем. Оно мне просто неинтересно. Более того, я всю жизнь мучительно пытаюсь писать о настоящем. Иногда у меня получается. Но через огромные труды. Должно пройти пять или десять лет, чтобы по воспоминаниям возникли какие-то картинки, которые я опишу.
- Впечатления этого лета тоже должны отстояться?
- Конечно.
- Давайте договоримся о встрече через пять лет на этом же месте? Если получится раньше – тем лучше.
- Давайте попробуем. Хотя трудно сказать. Галка, давай напишем через пять лет стихи об этом лете.

 

Нина ЗАРДАЛИШВИЛИ



Едва ли охотник "Скачать клуб микки мауса все серии"остался в городе.

Умоляю вас, подарите мне эту радость.

Шутовские воззвания и россказни об "Скачать игру волшебные шарики"индейцах, наводившие ужас на жителей, и хвалы, которые "Бесплатный кряк для игр алавар"воздавались при этом коменданту, действующему при этом столь доблестно и неутомимо, "Скачать тв тюнер программа"все это оказалось приятным развлечением среди однообразия солдатской жизни.

Карлос проехал по следам "Скачать учебники по химии"охотников до того места, где они пересекали его собственную старую тропу, ведущую к ущелью.

 
Маркетинг Чуда
Павел Лукьянов с Евгением Степановым в Батуми.2011        
От автора: Я, Павел Лукьянов, родился в 1977 году, чтобы поступить в МГТУ им.Н.Э.Баумана (1994) и защитить кандидатскую диссертацию по теме «Разработка и исследование двухконтурной каскадной установки с вихревой трубой для охлаждения биоматериалов при температуре минус 70 градусов». (2004).
Отличное начало для рассказа о поэте ...

ГЕРОЙ СКАЧЕТ В ГОРЫ
И ... СТРОИТ СИНХРОТРОН
Каталония – это не только исторический регион Испании и родина Сальвадора Дали, но и до последнего времени – место обитания физика и лирика Павла Лукьянова. Герой наш был призван на строительство этого самого синхротрона, который есть не что иное, как ускоритель электронов. Что-то вроде большого рентгеновского аппарата, позволяющего с высоким разрешением изучать внутреннюю структуру материалов и предметов. Строительство синхротрона – престиж страны, который стоит 200 миллионов евро.  
Подробнее...
 
<< Первая < Предыдущая 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 Следующая > Последняя >>

Страница 11 из 24
Суббота, 24. Октября 2020