click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Наша жизнь – это  то, что мы думаем о ней. Марк Аврелий

Фестиваль

ТАЛАНТЛИВОЕ НЕТЛЕННО

https://lh6.googleusercontent.com/-UcF5SoKI3U0/UAP2JkTWRpI/AAAAAAAAAjk/kbmJ04zTZhs/s125/b.jpg

Перед началом работы над этим материалом  захотелось перечитать один из лучших романов Александра Эбаноидзе – «Два дня в деревне, или Брак по-имеретински», бестселлер конца шестидесятых – начала семидесятых годов прошлого века. И я убедилась в аксиоме: талантливое нетленно. Роман нисколько не устарел, написан   с какой-то моцартианской легкостью, сочным, упругим языком и в то же время  глубок, затрагивает вечные темы, так что время над ним не властно. Эбаноидзе  так описывает природу, быт, нравы Имерети, что читатель ощущает терпкие ароматы этого края, осязает шероховатость глины, из которой юный скульптор Ладо лепит свою «Бегущую девушку»,    а герои, выведенные писателем, настолько достоверны, что мы видим каждую черточку их лиц, слышим их голоса… В романе органично соединяется  русская  классическая традиция с грузинским колоритом. Вот когда осознаешь силу писательского слова! Недаром Александру Луарсабовичу так дорог именно этот его роман.  По словам писателя, он был ему словно надиктован «сверху», он его просто записал. «Наверное, главное мое достоинство как писателя – умение пластически воссоздать пейзажную картину, - считает он. - В том же «Браке по-имеретински» у меня так описана речка, что для  читателя это одно удовольствие! Я все время возвращаюсь к этой своей давней вещи!».  - «Не потому ли, что считаете этот роман своим лучшим произведением?» - «Да, пожалуй. Хотя, должен сказать, что мнения читателей разделились: есть большой круг людей, предпочитающих именно этот мой роман и еще  следующий – «… Где отчий дом», но есть и другие мнения». 
В октябре в свет выходит новый роман писателя – «Предчувствие октября». Впервые произведение Александра Луарсабовича основано на российском, русском материале.  Рождалось оно не просто, в бесконечных сомнениях. По словам писателя,  возможно, ему не хватало «грунтовых, глубинных, подспудных питающих  вод». С другой стороны, он добивался острого социального высказывания.
«Меня что-то не устраивает – получается мелковато, - рассказывал писатель в период работы над романом. - Необходим другой масштаб – масштаб большой жизни.  По модели построения мой роман, может быть, схож с фолкнеровским романом «Шум и ярость».  В нем три персонажа – члены одной семьи. Три внутренних монолога должны представить и создать картину русской жизни…»

На заре туманной юности
-   Самое сильное впечатление ранних лет – Лев Толстой, его «Война и мир», «Казаки»… До того дошло, что в студенческие годы мне приснилось, будто Лев Николаевич спал на тахте на балконе моего деревенского дома. И даже как будто какой-то разговор небольшой между нами состоялся. Потом прочитал еще целый ряд вещей очень значительных –  тот же «Шум и ярость» Фолкнера. Я Фолкнера читал много, но этот роман особенно любил.  Поразительной свежести  и  силы  было это  высказывание! Загадочность и иногда какая-то резкая материальность, что ли. Как бы разрывая ткань бумаги,  оттуда выплескивается, вырывается сама жизнь. Это совершенно удивительный роман! Так же, кстати, как и  «Иосиф и его братья» Томаса Манна. Наверное, в свое время еще более сильное  впечатление  –  «Доктор Фаустус». Это было какое-то античное пиршество! Но я назову еще одну вещь последнего времени. Очень больно задел  меня  роман «Годори» Отара Чиладзе, который я, кстати, перевел. Я хотел сказать о том, как глубоко он  меня затронул, рассказав с такой силой о трагедии последних лет. 

Этот самородок Отиа Иоселиани... 
Так получилось, что в большую литературу Александр Эбаноидзе вошел благодаря переводам, и первой его публикацией стал рассказ Отиа Иоселиани «Девушка в белом». Он был напечатан  в «Литературной газете»  летом 1960 года. С тех пор, Иоселиани с Александром Луарсабовичем связывала дружба.
-  Мы познакомились больше пятидесяти лет назад. Отиа был очень сложным человеком даже в дружеском общении. Но у нас с ним сложились замечательные отношения! Иоселиани учился на Высших литературных курсах в Москве, а я – в Литературном институте в эти же годы. Так мы познакомились. Отиа часто уезжал к себе в деревню и оставлял мне свою комнату, где стоял бильярдный стол среднего размера. Эту деталь я навсегда запомнил… В литературу Отиа вошел ярко, самобытно. Любил рассказывать, как на Высших литературных курсах все поначалу немного сторонились его, косо, удивленно поглядывали на его специфическую мрачноватую фактуру – в молодости особенно. Уже в старости Отиа Иоселиани стал  седым, благообразным, а в юные годы был очень черным. И обсуждать особенно не собирались то, что он мог написать.  Но вдруг так случилось, что именно к тому утру, когда предполагалось обсуждение творчества Иоселиани, я перевел его небольшой рассказ и передал ему мой перевод. Рассказ очень хорошо, выразительно  прочитала его однокурсница – поэтесса. И он  произвел шоковое впечатление! Как вспоминал  Иоселиани, все  стали хвалить автора  вообще, но не самого Отиа.  Дескать, не может быть, чтобы он был автором этого рассказа. Отиа умел c  юмором подать эту давнюю историю. Кстати, кроме этого факта обсуждения на семинаре, хочу привести еще один. Отиа был отмечен в большом докладе Георгия Маркова на пленуме Союза писателей. Этот доклад занимал в «Литературной газете» целый разворот: обсуждалась вся советская литература. Много места в докладе Маркова было уделено рассказу Отиа Иоселиани «Вдовьи слезы». Докладчик, конечно, упрекнул писателя за  рискованный эротический сюжет,  но при этом отметил мастерство Отиа Иоселиани. «Посмотрите, как написано!» Георгий Марков очень уважительно это сказал.
Не забуду наши с Отиа многочисленные  вылазки, путешествия. Особенно запомнилась поездка   в какую-то удивительно красивую долину, где был горный ручей, в котором водилась форель… Запомнились и другие поездки в южную Грузию. Отиа очень любил мою деревню, мою деревенскую родню. Мне тоже близки его родные, сыновья.  И мы оказались с ним словно в одной семье… Помню,  как однажды увидел у него замечательный японский автомобиль. «Хорошая  машина!» - говорю. «Но у него ограничитель до 150 километров!» - возразил Отиа. «А зачем тебе большая скорость?!» - искренне удивился я. В этом был весь Отиа, а ведь тогда ему было уже под восемьдесят…  Природно, стихийно  он был очень талантлив! Я много его переводил. Жаль, что последний роман Иоселиани  «Черная и голубая река» перевел не я.  Он  появился тогда, когда литература оказалась на обочине. Это сильное, удивительно глубокое произведение.

Дружба народов – штамп советского времени?
С 1995 года Александр Эбаноидзе возглавляет журнал «Дружба народов». И все эти годы – больше семнадцати лет! - спасает его, борется за его существование. Александр Луарсабович застал журнал на грани кризиса. Совсем недавно газеты и электронные СМИ забили тревогу: «Кому мешает «Дружба народов»?», «Дружба народов» под угрозой закрытия!», «Дружбу народов» выгоняют на улицу»… Однако мой недавний  телефонный разговор с писателем  развеял опасения за судьбу издания, любимого многими читателями: мэр Москвы обещал в ближайшее время разрешить вопрос с помещением для редакции журнала.      
-  Когда я пришел в редакцию в сентябре 1995 года, еще не был напечатан даже февральский номер. А сегодня нас бесконечно выселяют из редакционных помещений… Когда мы отмечали 70-летие журнала, все президенты СНГ прислали неформальные поздравления и приветствия. Основан Межгосударственный фонд гуманитарного сотрудничества государств – участников СНГ, который нам реально помогает.
Если говорить о названии  журнала, то, признаться, и в советские времена я осознавал его плакатность, лозунговость.  В литературном смысле это не находка – назвать журнал «Дружба народов». Хотя это задумывалось Горьким и готовилось серьезными людьми.  Сегодня необходимость такого журнала, его продуктивной работы особенно велика! Потому что на постсоветском пространстве у нас друг о друге настолько мало достоверной информации, что возникла острая необходимость присутствия  журнала в общественной, интеллектуальной жизни. Иначе возможны любые искажения  реальности, что и происходит во всякой – и в желтой,  и в не желтой прессе. А правду, настоящую, серьезную правду о том или ином народе должна нести талантливая литература – Грант Матевосян, Отар Чиладзе, Отиа Иоселиани, Василь Быков… Получается  список из  прошлого.  Но я опасаюсь, что если назову новые имена, они будут для многих совершенно незнакомыми. Эти авторы  появились пять, десять, пятнадцать лет назад. Оксана Забужко, Юрий Андрухович, Алишер Ниязов – Алексей Торк из таджикско-киргизской семьи, пишущий на русском. Еще одно имя: Сухбат Афлатуни – тоже псевдоним. Восточное фонетическое образование от «Диалогов Платона». За псевдонимом «Афлатуни» - писатель Евгений Абдуллаев. Есть еще целый ряд по-настоящему интересных писателей из этого региона. Фавориты последнего времени – эстонцы Андрус Кивиряхк, Яан Кросс. Последний, остро-политический роман Яана Кросса мы опубликовали. Отмечу повесть русского писателя из Казахстана Николая Веревочкина «Человек без имени», тоже напечатанную в «Дружбе народов». Кстати, я читал Веревочкина как член жюри «Русской премии», которое возглавлял Чингиз Айтматов. По поводу Веревочкина  он позвонил мне из  Брюсселя и поинтересовался: «Кто этот человек?» Да, это действительно сильная,  интересная повесть!  
Это все «литературно-интеллектуально-духовное»  необходимо, чтобы  разрыв связей  не был таким болезненным. С распадом Союза  сразу возникли взаимные недоверие, претензии. А талантливая литература – эта  ведь информированность! - может взаимную приязнь сохранить. Не вычеркнуть того, что мы были вместе, что у нас долгие годы была общая история. Того, что мы ездили  друг к другу на какие-то культурные и литературные события.  Мы к ним на Балтийское побережье, а они к нам – на Черное море. Очень важно, чтобы произошедший разрыв не был болезненным и травматическим, чтобы сохранялись человеческие отношения и информация друг о друге.  Грузин узнали через  «Отца солдата» и «Дату Туташхиа» - народный характер! Жаль, что все мы не очень хорошо вписались в эти сложные времена, по разным причинам. 

Россия – Грузия: кризис отношений               
-  Что касается моей профессиональной работы и общения в литературной  среде, то я не ощущаю, в принципе, никаких изменений, связанных с отношениями двух стран. Я довольно часто выступаю в эфире радио «Свобода» по приглашению Владимира Кара-Мурзы, участвую в пространных беседах на актуальные темы. Комментирую, анализирую какие-то события, особенно в периоды обострений. Раньше я делал это активнее. А сейчас, убедившись в бесплодности подобных занятий, беру слово только в крайних случаях, если в чем-то перегибает или что-то искажает российская пресса…  Я четко разграничиваю свою функцию как главного редактора журнала  и человека,  которому задают какие-то вопросы. Как редактор я пытаюсь соблюдать баланс. Скажу: прежней естественности и органичности нет. Обострения отразились на грузинах вообще, я тому свидетель.  Был момент, когда из Москвы  высылали людей, приехавших на работу, в школах выясняли, у кого из детей грузинская фамилия, кто – скрытый грузин. Это было довольно тягостно. Но, слава богу, с этой ситуацией довольно быстро справились, она была выправлена оперативно, ведь это был явный перегиб.
Если говорить о Грузии, то, мне кажется, что в общественном нашем самоощущении нет четкости, ясности плана действий.  И потом, совершенно необходимо соединять серьезные действия с внутренним принципом какого-то самопожертвования, самоотдачи. Я где-то читал, что Япония, проигравшая войну, лет десять-пятнадцать жила на страшно ограниченном рационе. На обед была небольшая мисочка риса с пятном томатного сока. Японцы экономили средства для того чуда, которое в итоге совершили. Они во всем сильно себя ограничили, но сумели осуществить поразительный рывок. Видимо, когда нация в очень сложном положении, проходит испытание исторического масштаба, нужны еще и морально, внутренне обеспеченные самой нацией самоотверженные жесты, действия, шаги… А мы к этому не готовы. Мы хотим и того, и этого, и другого, не хотим себе ни в чем отказывать. Можно назвать это индивидуализмом, неготовностью к самопожертвованию.

Нужны ли нам большие романы?
- Литературу сегодня мало читают, в особенности большие романы. В связи с этим я даже проделал однажды большую работу. В свое время, как я уже сказал, я очень эмоционально пережил роман «Иосиф и его братья». Гораздо позднее я сделал дайджест – выжимку из этого романа. Вообще-то я категорически против дайджестов,  но вот что касается этой вещи…  Думаю, суть великого романа Томаса Манна должен знать каждый мало-мальски культурный человек. Нужно, строго говоря, знать не только произведение Манна, но первоисточник – Библию, который архаичен лексически, ему не хватает психологических мотиваций для увлеченного чтения. Именно по этой причине Томас Манн написал свой роман, кстати,  Гете и Толстой тоже любили импровизировать на эту тему – она просто  напрашивается на более пространный рассказ.  Но в итоге это сделал прекрасный немецкий писатель! При этом нужно согласиться с тем,  что мало найдется читателей, готовых прочитать роман, который по объему больше «Войны и мира». Читать такие объемистые книги народ явно не готов… Что касается моего дайджеста, то он получился. Книжка очень красиво издана и доброжелательно отрецензирована.  Она  вышла в 90-е годы, когда люди стали охладевать к большим романам. Ведь и времени для этого не было. Жизнь стала такой, что нужно было просто выживать.
- Сегодня возможны такие  литературные потрясения?
- Интересно прочитать то, что написано Станиславом Рассадиным по поводу романа Отара Чиладзе «Годори» в «Новой газете». Он приходит к выводу, что наконец-то на постсоветском пространстве состоялось литературное событие. При этом Рассадин набрал слово «событие» крупными буквами. А заканчивается рецензия утверждением, что в русской литературе такого произведения  об этом периоде нет. Вот ответ на ваш вопрос квалифицированного литератора и  хорошего читателя.

Тенденции
- Вы, конечно, следите за тем, что происходит в русской литературе. Что удивило вас за последнее время? Какие тенденции можете отметить?
-  Заметна вот какая вещь. Закончились постмодернистские игры. Постмодернисты  сделали свое дело, и что-то положительное в итоге привнесли – стилистическое  раскрепощение,  например. Иногда чрезмерное. Словом, какую-то свою работу постмодернизм проделал. А сейчас все ощутимее происходит возвращение к серьезному социально-аналитическому высказыванию.  Имею в виду того же  Захара Прилепина, живущего в Нижнем Новгороде, или Ирину  Мамаеву. И среди них есть талантливые,  сильные писатели, возвращающиеся  к  мощной русской классической традиции. Но звук все-таки другой, сегодняшний.
- А как относитесь к творчеству Владимира Сорокина, к примеру?
- Я не очень хорошо знаю творчество писателей этого типа. Я прочитал буквально по одной вещи. И мне показалось, что можно даже в этой форме и в этом жанре работать гораздо острее и интереснее. Сорокин – очень одаренный литератор, но у него нет  серьезной, оригинальной  идеи. В его романе «День опричника» опричнина – не та поразительная социальная метафора, как у Кафки, когда он пишет свои «Замок» или  «Процесс». Это достаточно примитивный ход. Допустим, мы движемся к опричнине. Но, на мой взгляд, это и с художественной точки зрения мелковато. Разве это так  уж трудно – придумать одну-единственную метафору на весь роман? Живем, мол, как во времена Ивана Грозного. А последний эпизод романа – сексуальный?!  Сорокин и тут свою  функцию продемонстрировал: отряд опричников занимается бог знает чем. Какова же смысловая функция этого эпизода? За этим стоит то, что Сорокин желает обязательно шокировать читателя. Таких пародистов-имитаторов было немало в 30-е годы прошлого века. Но дар слова у Сорокина  несомненный.
- Вас не смущает, что стали влиятельными и авторитетными не толстые литературные журналы, а глянцевые и гламурные?
- Назвать функцию глянцевых журналов в обществе влиятельной и авторитетной, пожалуй, я бы не мог. Их читает, покупает определенный круг читателей. Тем не менее,  у толстых журналов осталась репутация знака качества. Представьте себе, у нас – имею в виду «Дружбу народов» - было несколько предложений от богатых графоманов, хотя им ничего не стоило выпустить свои книги. Ни один из них не был  у нас напечатан!  А  они знают, что если тебя опубликовали в серьезном литературном журнале, то это – признание.  Что касается гламура… У них, кстати, очень большие гонорары. Другая форма существования. Иногда хорошие писатели зарабатывают там очень прилично
- Рыночные отношения создают психологическое состояние, мешающее творчеству?
- Развитие рыночной экономики – это вектор, противоположный культуре. Рынок очень охотно поддерживает дешевую литературу. Я помню, как слушал по телевидению беседу с дочерью Василия Шукшина Марией Шукшиной. Она сетовала на то, что книги отца плохо раскупаются. Хотя пусти сейчас какой-нибудь слушок скандальный о его дочери, то даже это отразится на продажах. А выдай Василия Макаровича за кого-нибудь «эдакого»,  будет просто обвал тиража. Сумасшедший дом!
- Никогда не пытались писать на грузинском?
- Я всегда хотел перейти на грузинский язык. Даже предпринимал такие попытки, но не получилось. Во-первых, есть какой-то сокровенный опыт у каждого человека, к литературе призванного, который на другом языке вообще не выражается с необходимой глубиной  и исчерпывающей точностью. Конечно, великолепный русский язык – отточенный, замечательный инструмент! И мне предоставлена эта удивительная возможность на нем писать и общаться. Это, скорее, такое генетическое ощущение грузина. Когда-то Бесо Жгенти очень радовался успеху моего первого романа… Как  «Звездопад» Иоселиани, тоже результат первого стихийного выплеска.  Это свежее, непосредственнее, чем что-либо. Но дай бог мне и дальше работать…
- Александр Луарсабович, допускаете возможность своего возвращения в Грузию?
- Моя покойная жена любила обсуждать эту тему. Последние десять-пятнадцать лет мы с ней  часто говорили о возможном возвращении. Но не в Тбилиси, а в имеретинскую деревню. Кайсын Кулиев однажды спросил меня: «Александр, как вы думаете, не пора ли вернуться на родину, пока окончательно не порваны связи?» Тогда и нужно было этим заняться.  Сейчас и связи по-другому выглядят, и сил гораздо меньше. Но я приезжаю в свою деревню, привожу помалу наш дом в порядок. Бог даст, доведу ремонт до конца.  Как сказал Лев Николаевич: «ЕБЖ». Ежели буду жив. Если буду жив, то через несколько лет надеюсь вернуться на родину. Я в Грузии себя очень хорошо чувствую!  А в грузинской деревне – еще лучше.

Инна БЕЗИРГАНОВА

Ни родители, ни опекуны, "Скачать смешной мультики"ни наставники так как последним ни в коем случае не разрешалось прибегать к строгим мерам "Скачать ключами игры алавар"не имели влияния на сестру, и она с малых лет вела себя как королева "Игры для девушек одевалки свадебные"на троне.

СИГНАЛЬНЫЕ ВЫСТРЕЛЫ Нельзя описать, что я перечувствовал в эту минуту.

24 Совсем о другом думала Луиза Пойндекстер, "Скачать программу по удалению программ"когда она задумчиво опустилась в кресло перед зеркалом и велела своей горничной Флоринде одеть и причесать себя для приема гостей.

Аврора недостойна жертвы, "Песни виагра скачать сумасшедший"которую я готов принести ей.

 
TRUST СТРАСТИ

https://lh3.googleusercontent.com/-6xu_ZSM5gzA/T7nylDfVzoI/AAAAAAAAANQ/hZBYo4Nl7mU/s125/b.png

Вообще-то, личного знакомства с поэтами следует старательно избегать.
Особенно с теми, чьи стихи вы полюбили.
Прекрасные стихи – это самостоятельная субстанция, и они, как известно, всегда больше, лучше и умнее автора. Они делают нас свободными, прощают и милуют, как великодушный король несправедливого осужденного, отпускают грехи и выводят на вольную волю из душной темницы.
А автор не лучше и не умнее своих стихов, он обычно другой, совсем другой. И потом – «все они поэты», да не все – «красавцы»...
Но если вам выпало-таки познакомиться с любимым поэтом, это значит, что вы в любом случае не останетесь в выигрыше. Познакомившись, вы либо разочаруетесь, либо влюбитесь. И то, и другое непоправимо.
Александр Кабанов не разочаровывает.
Если представить, что поэзия – (да простит мне добрый читатель незамысловатое  сравнение!) море, то Кабанов – это одновременно мореход и корабел, капитан и юнга, пират и спасатель,  сам себе море и сам себе корабль... Он пишет только так, как он, и за ним уже давно выстроилась длинная очередь подражателей.
Для Кабанова в языке и поэтике словно бы нет аксиом, а если они и есть, то он их подтверждает, пытаясь опровергнуть. Отсюда – эта невероятная свежесть, настоящее волнение, смущающее душу и тело... А еще – надежность. Стихи Кабанова сделаны так сильно, сбиты так крепко, что развалить их, пожалуй, невозможно.
Нам остается только отдаться, довериться. «Trust страсти», как просил и советовал Андрей Вознесенский. И – если акт доверия состоялся, и вы – в его лодке, тут-то и начнется самое интересное.
Поэтому – всем спокойно. И добро пожаловать в шторм. А там – по морю аки по суху...
...И все-таки – никогда не знакомьтесь с поэтами. Любите их на расстоянии. Так безопаснее.

- Саша, зачем человеку читать стихи?
- Та-а-ак, начали со вселенских вопросов...
- Вы легко можете отшутиться.
- Это Кенжеев может легко отшутиться, у него большой опыт давать ответы на вселенские вопросы. В отличие от меня... Давай возьмем изначально, что стихи читать надо. Примеримся к этой аксиоме и посмотрим, что получится. Есть надо? Надо. А музыку слушать надо? И тут аксиома начинает трещать по швам. Современный человек вполне обходится без стихов, потому что появилось очень много других удовольствий. К  примеру, интернет, где человек может говорить от первого лица, проявить себя, каким-то образом влиять на других людей, с кем-то дружить, кого-то ненавидеть... Вопрос,  наверное, надо поставить так: нужно ли конкретному человеку читать стихи? Но тот, кто их читает, такими вопросами не задается.
- Как начали читать вы?
- Как это обычно бывает, мама в детстве мне читала детские стихи. Но я из тех людей, для кого чтение стихов – это и духовная (пафос, но это так), и физиологическая потребность. Хотя я могу месяцами стихи не читать.
- Никакие?
- Никакие, абсолютно. Но здесь уже влияет профессия – когда ты занимаешься журналом, и идет поток какой-то рифмованной и нерифмованной продукции,  ты начинаешь читать стихи не ради удовольствия, а по работе...
- Читаете внимательно или по диагонали?
- Этим делом я занимаюсь с шести лет и могу очень быстро и легко понять, насколько это стихи или не стихи. Чаще всего, это не стихи или обычные, нормальные стихи. Не открытие. Было бы странно, если бы открытия встречались через раз.
- А как часто они встречаются?
- Сейчас, когда мне 43, все реже и реже. Но это уже проблема человека, который  отягощен поэзией. Свои произведения присылают сотни авторов, и в этом огромном потоке ты выбираешь, скажем, из сотни – одного.
- Сегодня в русской поэзии расцвет или упадок? Мнения самые разные... 
- Я уже не раз говорил, что сейчас – бриллиантовый век русской поэзии. Я склонен к оптимизму, не потому, что я такой оптимистичный человек, и не потому, что мне так уж хочется видеть себя среди бриллиантов мерцающим, как равный...
- А разве это не так?
- Ну, тебе виднее.
- Правильно.
- Читателям и критикам, живущим в данном отрезке времени, сложно оценить происходящее, находясь внутри процесса. Они имеют дело с живыми людьми. Я  считаю, что можно назвать 20-30 поэтов, как сейчас модно выражаться, первого ряда. А сравнивать их с поэтами Серебряного века – это все равно что мальчикам пиписьками мериться. Нельзя сравнивать, например, Льва Лосева и Владислава Ходасевича. Если упереться рогом, можно, конечно, и сравнить. Но поэты велики по-своему.
- Но ведь в каждый период – будь то Золотой или Серебряный века – были очевидные лидеры.
- Они и сейчас очевидны. Вернемся к интернету. Сейчас молодой автор может публиковать свои стихи, невзирая на оценку экспертов, и собрать аудиторию гораздо большую, чем толстый журнал. Появились совершенно иные способы лоббирования собственных текстов. За небольшие деньги можно издать книгу, поставить ее в магазинах, и она может иметь успех. На протяжении десятков лет для молодого автора была система координат для входа в литературное сообщество: главным  условием было, чтобы стихи были хорошие, потом следовала некоторая процедура инициации. Сейчас все эти вещи отсутствуют, критики, культуртрегеры, редактора журналов и поэты находятся в некоторой растерянности. Потому что интернет, помимо того, что он – орудие продвижения стихов вне литературной среды, еще и сглаживает иерархию – вершины есть, но они не столь заметны. Например, человек в интернете пишет прекрасные стихи. Тут же в сети у него возникают подражатели, у этих подражателей появляется своя армия подражателей, которые не догадываются о первоисточнике.
- И все забыли, кто первым обработал делянку.
- А он где-то есть, ему немного обидно, что так происходит... Печаль не в том, что непонятно, кто изобрел велосипед и кто первую лампочку зажег. Просто раньше, когда существовала иерархия экспертного сообщества, талантливые молодые поэты из разных республик очень быстро брались на заметку, обрабатывались критикой, и было понятно, что мы имеем дело с открытием. И когда поэт публиковался в «Новом мире» или «Знамени» и какой-то солидный критик писал о нем, читатель понимал, что это явление, и оно обозначено определенным образом. Тем более что тиражи были миллионные. А сейчас происходит следующее. Возникает некий яркий автор, замечается литературным сообществом. Но что это сообщество может дать? Ну, публикацию в профессиональном журнале, у которого тираж 2-3 тысячи, а не 2-3 миллиона. А у его подражателя аудитория в интернете – 80-100 тысяч человек, он более активен в интернет-жизни, у него больше времени заниматься самопродвижением.
- И эпигон обскакал поэта.
- Мгновенно. А потом он вполне может предъявлять претензии к основоположнику – ты чего у меня тыришь-то? Такая система.
- А как вы начинали?
- У меня все происходило и происходит само собой – встречаются хорошие люди, которым интересны мои стихи. В детстве и юности мои стихи публиковались в разных журналах и альманахах – украинских, всесоюзных. Первую в своей жизни поэтическую премию получил в журнале «Парус» - целых 60 рублей. Кстати, у «Паруса» был миллионный тираж.
- Вам хотелось публиковаться?
- Я был мальчик 13-14 лет, что-то писал и просто посылал. Иногда где-то публиковали, иногда приходили отказы – из «Пионерской правды», например. К университету я пришел уже с большим количеством публикаций. Это была какая-то лирика, я ее сейчас уже и не помню.
- Не сохранили?
- Да есть где-то. Мама все собирает. А дальше – факультет журналистики в университете, армия.  
- Вы служили?
- Да, два года. Сначала под Питером, потом – полтора года в Германии.
- Легко служилось?
- Служится вообще нелегко...
- Вы были книжным мальчиком или уличным?
- Пятьдесят на пятьдесят, наверное. Херсон – город со своими бандитскими районами. Город-порт, город рыбаков, корабелов. Город ссыльных. Коста Хетагуров, например, был туда сослан. Родина футуристов, первые публикации Бурлюка и Крученых были в Херсоне. Там вышли первые сборники футуристов «Дохлая луна», «Затычка», «Молоко кобылиц». Это город смешанного типа. «Банда из Херсона прибыла в Одессу»...  Криминальный элемент, конечно, присутствовал. Был двор. И были книжки, которые доставались с огромным трудом. Меня в равной степени воспитывали книги и двор. Были драки – двор на двор. И в то же время сдавали макулатуру, чтобы получить хорошую книжку. Каждый день – обход книжных магазинов в надежде найти что-то интересное. Не было интернета, но были литобъединения, в которых собирались очень интересные люди –  Марк Боянжу, Толя Кичинский, который ввел меня в украинскую литературу, привил любовь к украинскому языку... В общем, я рос на срезе украинской культуры в русскоязычном городе.
- Если бы вам, двенадцатилетнему, задали вопрос: «Саша, кем ты хочешь стать?»
- В 12 лет все было решено. Я понимал, что пишу стихи, и что-то мне подсказывало, что это главное. Но я же параллельно ходил в морскую школу, писал какие-то материалы как журналист, играл в шахматы, занимался вольной борьбой. Мы строили яхты. Была  реальная жизнь. У нас не было возможности проводить свою жизнь в онлайне, сидеть в безопасности, придумывать себе какие-то личины и заниматься так называемой духовной интернет-жизнью. Все было по-настоящему. А когда я вернулся из армии, был 1989 год, перестройка... В Киеве заработали какие-то новые литобъединения, университет начал проводить литературные конкурсы. Жизнь стала живее. Пошел самиздат. Ведь украинского самиздата, в отличие от российского, не существовало. В Москве ходили по рукам стихи Бродского, «Метрополь»... В Украине такого не было, и знакомство с творчеством Бродского, например, у меня состоялось в армии. В нашей части была шикарная библиотека – в Херсоне или Киеве я о такой мог только мечтать. Новинки литературы, свежие толстые журналы, на которые в Херсоне можно было подписаться лишь по блату... И как-то, листая «Знамя», я прочитал: «Ночной кораблик негасимый из Александровского сада»... Обычно я читал так: а, туфта, я лучше напишу. А тут – бабах... Мне повезло в том, что с Бродским как поэтом я познакомился, когда уже сам что-то умел, и его влияние на меня пошло по скользящей. Если бы мне эти стихи попались лет в 12... Не знаю, подпал бы я под влияние или нет – тут уже ничего не скажешь. В любом случае – это проверка большим поэтом себя.
- Вы не встречались с ним?
- Нет. И может быть, это к лучшему. Хотя кто-то из моих киевских друзей был знаком с ним, переписывался, какие-то мои стихи отправлял и даже показывал ответ: «Присылайте еще»... У Бродского сейчас появилось очень много друзей. Так же, как и тех, кто спас мир от Чернобыля. Как и друзей Высоцкого. А когда я прочел Бродского впервые, он был поглощен мною, адсорбирован и остался одним из самых моих любимых поэтов.
- А были еще такого рода потрясения?
- Пожалуй, нет. В других случаях цепляли какие-то куски, отрывки. Например, много было потрясений от текстов Ходасевича, Мандельштама... Я все это начал читать довольно поздно. Были сборники русской поэзии начала века, изданные при советской власти, но они все были выхолощены. Про акмеистов писали с большой иронией, чуть ли не с пренебрежением. Основной массив представлял собой патриотическую поэзию, стихи про партию и революцию... И – немного загнивающих товарищей типа Ходасевича, Белого, Иванова. И лет в 20 мне пришлось все читать заново и перечитывать... А потом ты уже неумолимо двигаешься дальше и по ходу попадаешь в те или иные поэтические ситуации – встречи с новыми текстами, рукописями, разборами стихов... Все эти моменты возникают по течению жизни сами, ты их не придумываешь. Ты не вычерчиваешь карту своей литературной судьбы, не планируешь встречу, например, с Борисом Чичибабиным – вот, он большой поэт, надо с ним встретиться, приращу-ка эту встречу к своей биографии. Или там – надо каким-то образом в «Новый мир» стихи отправить, это важно. В этом смысле я человек брезгливый и ленивый, и совершать такие действия для меня невозможно. Ну не вяжется это с моей логикой! Я понимаю людей, которые способны на такие поступки, среди них есть хорошие люди. И я не считаю, что это плохие поступки, просто мое естество этого не приемлет... А вообще об этом лучше расспрашивать критиков – они очень четко разложат по полочкам, как должен поступать хороший поэт.
- Существует кодекс правил?
- Я думаю, что да. Иначе поэты не смотрели бы друг на друга, стоя по углам хмурыми кучками и перебрасываясь какашками. Я стараюсь проскочить мимо...
- Тяжела жизнь в литературном сообществе?
- Не знаю. Я там не живу. Я вне литературного закулисья. Потому что добрые люди всегда стараются поссорить поэтов, уверяя их, что кто-то хочет откусить у них кусок поэтического пирога. У меня есть друзья. Одни пишут хорошие стихи, а другие стихов не пишут. Мне всегда приятно и гармонично с Цветковым, Кенжеевым, людьми, близкими  по мировосприятию. Я не могу думать о том, что получу от этого, напишет ли Цветков предисловие к моей книжке и вырасту ли я из старшего лейтенанта в капитаны? Мы никогда друг к другу с такими просьбами не обращались, потому что дружба строится совершенно на иных вещах. С друзьями просто дружат. Просто стихи читают друг другу.
- У вас, видно, в жизни на первом месте – привязанности, а потом, может быть, интересы...
- Я думаю, что на самом деле у меня никаких литературных интересов и нет. Есть только привязанности. Бывает, поэт мне нравится, но я стараюсь не приходить на встречи, боюсь, что на человеческом уровне меня будет ожидать разочарование. Зачем? Мы и так – дистанционно – вполне любим друг друга. Да, нам нравятся стихи друг друга, а встреча вживую – это всегда риск.
- Саша, вы людей любите?
- Я люблю конкретных людей...
- Ну, вот приходится вам общаться с незнакомым человеком. Вы изначально расположены, или насторожены, или равнодушны?
- Я ничего не думаю, ни на что не настроен и никогда не даю оценку. Это все на уровне дождя и снега. Мы пообщались с симпатичным человеком – это как дождик хороший прошел... Я люблю просто общаться с людьми, когда нам друг от друга не надо ничего, кроме светлого общения.
- Новые дружбы возможны в вашей жизни?
- Возможны. Например, Леша Остудин – это новая дружба, которой лет пять-шесть. Есть добрые приятели. Вполне возможно, что приятельство перерастет в дружбу.
- То есть вы допускаете, что в возрасте за 40 может появиться новый человек, который станет настоящим другом?
- Да. В моей жизни – это Володя Костельман. Но я иногда очень сильно разочаровываюсь – не в человечестве в целом, а в конкретных персоналиях. Был добрый приятель, а вдруг что-то оборвалось во мне...
- Прощаете легко?
- Да.
- Прощаете один раз?
- Миллион. Потому что я – независимое государство со своими границами и внутренней валютой. Если варвары просто подошли к границе, я всегда даю им шанс понять, что не стоит вторгаться, и с миром уйти. Но если происходит прямое вторжение, я могу быть жестоким.
- Не жестким, а жестоким?
- Жестоким. Мало не покажется.
- Если я спрошу вас о вашей поэтической кухне, это будет прямое вторжение?
- В большей степени – да. Но учитывая, что меня очень часто спрашивают о том, как я пишу...
- Я не о том, за столом вы пишите или в ванной, от руки или на компьютере...
- А во всем остальном – это интимная вещь.
- Помните фрагмент из нобелевской лекции Бродского о том, «начиная стихотворение, поэт, как правило, не знает, чем оно кончится, и порой оказывается очень удивлен тем, что получилось, ибо часто получается лучше, чем он предполагал, часто мысль его заходит дальше, чем он рассчитывал»?
- Да, и о том, что язык заводит тебя туда, куда ты сам и не ожидал...
- Он говорил, что поэт – раб языка.
- Это легкое, приятное рабство. Счастливое. Когда поэт говорит: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын» - это о том, что поэт сам не ожидал, насколько он великолепен. В конце концов, слово тебя побило, но в данной ситуации Спартака не распяли - он, раб, наоборот, победил. Я не чувствую рабства. Просто на каком-то этапе понимаешь, что тебя кто-то очень красиво ведет. Нужно не суетиться, не спугнуть, не совершать резких движений. И ты этот момент чувствуешь сразу же. На самом деле такие случаи, когда мурашки по коже и фейерверк, в полную силу происходят довольно редко. Но это тот самый кайф, на который ты подсаживаешься. И потом идешь все дальше и дальше, чтобы получать его снова и снова.
- А каким образом в поэтическом деле совмещаются божий дар и ремесло?
- Ремесло – это инструментарий. И любому поэту ясно, что часть его он придумал сам, часть была кем-то неосознанно потеряна или использовалась не так. Условно говоря, у кого-то был скальпель, но он им колбасу резал. А ты его нашел, поточил, положил перед собой, вот он, у тебя лежит. Твой инструментарий тебя до поры до времени удовлетворяет. Но потом ты понимаешь, что его не хватает,  что твой вкус значительно опережает твои возможности, говоря словами Гандлевского. И наступает некий этап, когда ты можешь написать стишок, и написать неплохо, но делать этого уже не будешь. Потому что для тебя не происходит чуда, и прорыва в этом нет.
- А если пойдет такая полоса, надо перестать писать?
- У меня есть огромный файл, где собраны отдельные строчки. Понимаете, будущее стихотворение я заранее чувствую на уровне запаха, вкуса, но бывает момент, когда я пока не понимаю, как его сделать.
- То есть оно уже где-то есть?
- Абсолютно да. Когда долго пишешь стихи, ты можешь полностью в своем сознании создать картину готового стихотворения. Но пока у тебя нет этой щебенки, стихотворение не готово.
- Эта самая щебенка – техника или вдохновение?
- Если бы это была техника, я этой щебенки набросал бы гору из старого арсенала. Но хочется-то совершенно иного. Повторяться не стоит.
- Как вам кажется, читателя легко обмануть?
- Вопрос в том, согласен ли он обманываться? В большинстве случаев – согласен. Я читателя не люблю. Естественно, я не говорю про людей вменямых – их очень немного – которые не стремятся встретиться с автором, вступить в переписку, фотографироваться, прикоснуться... В основном читатель как потребитель – жаден. Он очень коварный и корыстный. Даже влюбившись в твои стихи, он идет к поглощению тебя – давай, еще больше колбась! Дело делай, где стихи новые, давай еще! О-о-о... И вот тут наш с ним секс заканчивается. Он мной насладился, и считает, что Кабанов сдулся. А все нежные слова, которые он мне шептал в темной аллее – «ты мой бог, мой гуру», забыл и выбросил на помойку. Вся читательская любовь именно такова, вся. Читатель думает, что его ведет любовь, а его ведет жажда убедиться – а, поэт такой же, как и я. Он даже хуже, чем я. Гнуснее. Это попытка...
- Развенчать своего же кумира?!
- Да. Он хочет страсти из сериала. Он хочет, простите, меня употребить, скушать и найти другого. А потом наступает усталость и ненависть... Понимаешь, я мог бы наговорить очень много благородных слов. Вот ты спрашиваешь, люблю ли я людей? Я люблю конкретных замечательных читателей. Такой читатель не столько берет, сколько отдает. Он любит твои стихи, и у него это тихая, нежная, юношеская любовь, неважно в каком он возрасте. Он не позволит себе внедриться за границы моего государства в том смысле, что «раскройте ваши тайны, я вас обожаю, кто ваша жена?» У моего любимого читателя есть внутренний такт и нежность отношения. Вот такого читателя я люблю.
- В вашем живом журнале вы как-то ссылались на некую поэтессу, которая написала хамские слова вслед ушедшему из жизни Вознесенскому. Вы ответили очень резко...
- Вознесенский – один из ключевых поэтов для меня. Которого, кстати, в те времена как-то можно было достать и почитать. Но в данном случае дело не в самом Вознесенском и не в том, что он сделал для меня как для поэта. А в том, что когда умирает человек, любимый народом, и я вижу какие-то грубые, желчные вещи... Для меня очень важно  быть благодарным. Если у меня спросят, сильные ли прозаики Жюль Верн, Дюма, Конан-Дойль, и я скажу что они слабоваты, потому что уже прочитал Маркеса, Борхеса, я предам свою собственную юность. Ведь я зачитывался этими авторами. Они сформировали меня, мой романтизм, этику моего подросткового поведения, они подарили мне массу приключений, я вырос с ними. Я хочу двигаться дальше как читатель. Да, Жюль Верн как прозаик слабее Кортасара. Но от этого он для меня не менее велик и значим.
- А в отношениях с людьми? Не бывало так – человек был частью вашей жизни, а потом то ли вы его переросли, то ли отношения умерли естественной смертью, то ли он вам стал неинтересен... Вы откажетесь от таких отношений?
- Человек, в отличие от книги, по ходу жизни становится другим. Я вспоминаю наш прекрасный класс – отличные были ребята. Несмотря на какие-то подростковые ссоры, это было чудесное время... Но проходит лет 10-15, встречаются одноклассники – они стали совершенно другими людьми. Чужими. Каждый счастлив, но наши счастья не пересекаются. Конечно, я хамить не буду, мы посидим-выпьем-пообщаемся, но все равно – мы люди разных общностей, и лучше бы мы не встречались, лучше бы я просто вспоминал нашу дружбу, когда нам было по 13 лет.
- А ваши тексты, написанные давно? Они не становятся другими. Ваше отношение к ним меняется?
- Предать их ни в коем случае не смогу.  У меня бывают такие кризисные, что ли, промежутки жизни, когда не пишется. Был период, когда я не писал восемь лет.
- Почему?
- Так получилось. Я журналистикой занимался, как-то охладел к поэтическому бытованию, появились другие приоритеты – ребенок, счастье жены. И не писалось просто. Я пытался, что-то по одной строчке карябал, но все разваливалось, рассыпалось... Как я ни упирался лбом,  не получалось.
- Не страшно было?
- Нет. Я был уверен, что все решится само собой, что еще будут стихи. Так вот, в такие моменты открываешь именно свои старые стихи и с большим удовольствием их перечитываешь. Ты возвращаешься. У тебя есть твоя маленькая родина, где тебя никто не предаст. Неважно, что те стихи были простенькие. Но в них была вибрация честности по отношению к самому себе. И неважно, какая там рифма была. И я знаю, что есть поклонники, которым нравятся мои стихи именно того периода – любовь, романтика, простота...
- Вы можете дружить с тем, кто вообще не читает ваших стихов?
- Конечно! Я даже это предпочитаю. Потому что всегда есть сомнение, а насколько твои стихи действительно нравятся, не имитация ли это оргазма?
- Как у миллионера всегда есть подозрение, что любят не его, а его деньги.
- Точно. Для меня гораздо более ценно, когда я общаюсь с человеком, который даже не знает, что я пишу стихи, а потом они ему где-то попадаются, и он мне говорит: «Слушай, мне так понравились твои стихи, я и не знал, почему ты скрывал, какой ты подлец!» Вот это самый замечательный вариант.
- Вы не писали восемь лет. Как реанимировались?
- Это был 2002 год, я сидел и думал – жене исполняется тридцать лет, что бы ей подарить? А рядом сидел хитрый и коварный (в хорошем смысле) Дима Бураго, издатель. Он спрашивает: «Когда у тебя книжка выходила?» - «В 94-ом, «Время летающих рыб» - «Так чего же ты думаешь? Собери свои стихи и подари жене книжку любовной лирики». Это был прекрасный выход – не надо было по магазинам шастать, выбирать, покупать и ошибаться. И Дима издал книгу «Ласточка» - она посвящена моей жене. Книга вышла, стала литературным фактом, издатель начал ее как-то двигать, устроил один мой вечер, другой... Мне стали предлагать публиковаться. И как-то сами собой пошли писаться  стихи. Я стал более активным в интернете, появились новые приятели и знакомые, расширился круг общения. Это был период, когда вообще что-то щелкнуло в литературном мире. Появилось более организованное, яркое и насыщенное поэтическое пространство, возникло много новых интересных авторов. И все лакуны и дыры у меня были заполнены поэзией, которую я до того не читал. И все это одно за одно крючочками начало цепляться и вытягивать меня из неписания. Я уже не раздражался, а плыл по течению, которое возникло само собой. Книги пошли, премии...
- Как вы относитесь к литературным премиям?
- Во многом это условная вещь. К примеру, в советское время Окуджава, Евтушенко, Вознесенский, Рождественский заняли свои ниши. Они получили некие блага, им разрешали немного критиковать власть, чтобы у власти было и это. Но если бы уехал Вознесенский, а Бродский остался, то Нобелевскую премию получил бы Вознесенский.  А Бродский стал бы лауреатом Государственной премии СССР.
- Вы честолюбивы?
- Очень. Но я к премиям не шел, к публикациям не стремился, все происходило само собой. Я начал обрастать приятными мне людьми...
- Вам, наверное, из трех мушкетеров был ближе Атос. Он лежал на диване и ждал, когда к нему сама придет экипировка.
- Да, наверное. Но мне еще ближе сыщик Ниро Вульф. Он никогда не выходил из дома, но совершал единственно верные движения. Мне нравится, что он не мечется, имитируя работу. Это ленивое сидение, но глобальная концентрация в поиске решений.
- Я не могу не задать вопрос, который вам, наверное, не понравится. Все, кто пишут о вас, не могут обойти стороной некоторые очевидные особенности вашей поэтики – игры со смыслом и звуком, семантические каламбуры, переосмысление традиционных значений слов и т.д. Вдруг наступит такой момент, когда это станет приемом ради приема, и вы станете его заложником?
- В основном, те, кто так пишет, – люди небольшого ума. Из той массы статей обо мне, которые я читал, есть несколько интересных авторов, которые нашли время и погрузились в то, что я делаю. А в основном – как это пишется? Ну, заказала редакция рецензию какой-то девушке. Она нагородила филологических словес и написала о самом явном. А что самое явное? «Айловьюга», неологизмы... Да, справедливо, есть неологизмы. Но ведь в моих первых книжках неологизмов почти нет. Книжек девять, а в первых четырех их нет. Нужно углубиться, подумать и поработать. А видеть только неологизмы – значит скользить по поверхности. Легкий путь.
- Саша, можно блиц? Ваше отношение к деньгам?
- Мне нужно тумбочку, из которой я мог бы доставать деньги. Но такой тумбочки нет. Приходится работать. Ведь у нас сложилось так, что стихи – это бесплатно. В XIX веке стихи писали богатые люди. В ХХ – известные поэты имели известные блага. Сейчас литературного рынка нет.
- За свои стихи будете торговаться?
- Никогда.
- А бесплатно отдадите?
- Конечно.
- Любите путешествовать?
- Люблю. Два дня там, два дня здесь. Но, куда-то приезжая, люблю жить так, как будто я буду жить здесь всегда – пойти за газетой, сходить в парикмахерскую... А что, в 25-й раз фотографироваться на фоне Эйфелевой башни?
- А может, это она на вашем фоне фотографируется?
- Возможно.
- Вы стеснительный человек?
- Я стесняюсь всегда. Все мое поведение – это преодоление застенчивости.
- Говорят, из таких людей получаются хорошие артисты.
- Не из меня. Актерство разрушает душу. Актер даже в туалете не может быть самим собой.
- Вы способны быть самим собой?
- Вообще-то человек никогда самим собой не остается. Вот в данный момент ты человек добрый или злой? Можешь ответить? Ты внезапно добра и внезапно зла, но объяснить этого не можешь.
- Зачем вы занимаетесь журналом?
- Я журналист, и журнал о культуре – это то, что я свободно и с удовольствием делаю.
- Не хотелось покинуть Украину?
- Это моя родина. Зачем мне уезжать? Я и так могу поехать куда хочу.
- Вы домостроевец?
- Я собственник. Почти кавказец.
- Вы хороший отец?
- Я – одна большая мама.
- Любите театр?
- Я в театре засыпаю. Балет очень волнует, но этот стук пуантов...
- Ваше отношение к политике?
- Это не для меня. У меня есть моральные запреты.
- Что вы сейчас читаете?
- «Гоголь» Золотусского из серии ЖЗЛ.
- Чем займетесь, когда мы закончим разговаривать?
- Пойду покупать Леше Остудину глиняного ослика. Он купил его в прошлом году, а дочка разбила. Вот он мне из Лондона звонит – задолбал уже этим осликом. Покупает всякую дребедень...
- Почему мне пришлось так долго уговаривать вас на интервью?
- Я не люблю интервью. Я привык всегда отвечать за свой текст. А в разговоре – мало ли что я тебе брякну.

Нина ЗАРДАЛИШВИЛИ

Вся "Книга по нлп скачать"округа поднимется на ноги, и число преследователей утроится.

Но я "Аттестация работников дошкольного образования"слышал, что он приближается "Скачать бесплатно антивирус касперского бесплатно с ключами"рысью.

Идущие на смерть, тебя приветствуют, "Песни группы флориды скачать"цезарь.

Это произошло в месте, где, казалось, "Скачать песни про зону"не ступала нога ни человека, ни животного.

 
ПОЭЗИЯ КАК ИГРА

http://s40.radikal.ru/i089/1204/56/8ada92f1f473.jpg

Валерий Купка – филолог, поэт, переводчик. Родился в Украине, живет в Словакии. По национальности – русин. Пишет стихи по-русски, публикуется, в основном, на словацком и русинском. В России печатался в  раритетных, на сегодняшний день, изданиях – «Гуманитарный фонд», «Цирк «Олимп», «Performance». Автор нескольких поэтических сборников. Преподает русскую литературу в университете города Прешов. Участник V Международного русско-грузинского фестиваля «Сны о Грузии».
- Темой «круглого стола» на фестивале стали известные строчки Галактиона Табидзе, после которых мы поставили знак вопроса: «Поэзия – прежде всего?» Как бы ответили на это вы?
- Сложный вопрос. Я никогда не задумывался над этим. Может быть, прежде всего – и трава, и снег, и мы, и вы, а уж потом возникает поэзия. Но это на первый взгляд. А если задуматься, то в самом факте травы, меня, вас, и есть поэзия, которую надо увидеть и запечатлеть. В капле росы  уже есть много поэзии. А если она есть, то мое дело – увидеть ее. Просто не каждому дано увидеть, почувствовать и записать – это очень сложное дело.
- То есть стихи уже есть, их только надо записать?
- Стихи диктуют, какими им быть. Наверное, они – прежде, чем я. Но, с другой стороны, в творчестве есть два пути – поэзия ума и поэзия души. Это клише, но действительно кто-то работает умом, и у него ремесло стоит на первом месте, что не означает, конечно, конец таланта. А есть поэзия, которая близка мне, - это стихи, которые уже где-то родились, а поэт их записывает. Конечно, без правок, исправлений эти стихи будут сырым материалом, но это тот случай, когда поэзию надо выносить в себе, а не придумать.
- А вы, как профессионал, можете различить рациональные стихи и стихи, написанные, так сказать, сердцем?
- Мне кажется, да. Хотя я не профессиональный поэт...
- Говоря «профессионал», я не имею в виду, что вы этим зарабатываете деньги, а то, что вы умеете писать стихи.
- Понятно. Но я преподаю литературу, и с этой точки зрения, пожалуй, профессионал. Мне кажется, что я чувствую, когда кто-то работает в большей мере умом, а кто-то – чувством. Но это дело – опасное. Потому что именно в тех случаях, когда чувства больше, чем ума, возникает очень много плохих стихов. Что касается меня, то моя работа не означает наплыв чувств, которые я сразу записываю. Это не так. Просто в душе  собираются, накапливаются образы, которые я в итоге запечатлеваю...
- А как вы вообще относитесь  к стихотворству? Для вас это что-то святое – «Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон», сакральное? Или ваше отношение – ироническое?
- Мои стихи выглядят иронически. Мне очень нравится убирать пафос, снижать, а не возвышать. Я не люблю высокие слова о поэзии. Например, «Пушкин – наше все».
- А как вы своим ученикам рассказываете о Пушкине?
- Без пафоса. Просто.
- Жил да был?
- Проблема в том, что мои студенты, в основном, впервые слышат о Пушкине на лекциях. За рубежом все-таки другая ситуация. У нас ведь в средней школе русский язык не изучают.
- Наверное, вы так рассказываете о Пушкине, чтобы ученики сами потом сказали, что он великий поэт.
- Я стараюсь. Понимаете, когда мне кто-то начинает втолковывать «великий, величайший поэт», у меня это вызывает скорее отвращение, чем любовь к этому поэту. Слова есть слова – они бывают обманчивы, и когда чувствуешь, что кто-то преувеличивает, когда чересчур много словесных украшений – то просто не верится. Мне тяжело донести до моих студентов, что Пушкин – наше все. Это для русских он – все.
- И для эфиопов.
- Ну да, эфиопы – они и православные, и ученые (смеется). Я стараюсь говорить о текстах Пушкина просто, объяснять, приближать студентов к этим текстам, чтобы они понимали, что именно читают. Не знаю, как это у меня получается, но думаю, что мастерство речи может обходиться и без пафоса, и без украшений. Я этого просто не люблю. Вообще мне ближе в поэзии позиция юродивого или, может быть, юродствующего.
- Вы говорите это о себе или вы таких поэтов любите?
- И поэтов таких люблю. Мне очень по душе обэриуты – Вагинов, Олейников, Хармс, Введенский. Капитан Лебядкин мне нравится. Козьма Прутков. Я люблю поэзию-игру.
- И провокацию?
- И провокацию. Я не говорю о какой-то там графомании. Но написать стихотворение так, чтобы оно было и с юмором, и не было низким, и имело смысл – это, может быть, тяжелее, чем писать серьезную поэзию. И у меня просто такой характер. Я люблю провоцировать. И готов к тому, что люди иногда не воспринимают мои тексты так, как я хотел бы.
- А каким вы видите своего идеального читателя?
- Веселым.
- А как этот веселый читатель должен, например, относиться к бедам, которые могут случиться в его жизни?
- Само собой – без юмора. Вообще-то и о несчастьях можно иногда написать с юмором. Но это дело очень тонкое, и я никогда не пробовал. Но у меня часто в стихах  появляются такие моменты, когда трагическое снижается или сглаживается...
- То есть вы снимаете любой пафос?
- Да. Может быть, потому, что я не все воспринимаю трагически. Кстати, очень плохо, когда поэт думает о своем читателе. Я даже не слишком стремлюсь к тому, чтобы меня кто-то читал. В последнее время мне неинтересно издавать что-то. Для меня важно написать и прочитать написанное кому-то. И все.
- А как вы пишите?
- Я никогда себя не заставляю писать. И вообще не считаю себя поэтом, точнее, не хочу о себе говорить «я – поэт». Мой круг друзей – это мой круг читателей, они понимают, о чем я пишу, они знают, что я воспринимаю поэзию как игру – игру слов, значений.
- И никаких священных жертв и трепета?
- Нет-нет. Я хочу, чтобы поэзия не была насильственной и чтобы она была свободной. Поэзия без крыльев не может быть поэзией, и  я стараюсь, чтобы крылья были – хоть какие-то.
- Значит, если я спрошу, кто вы по профессии, вы не скажете, что поэт?
- Нет. Я преподаватель литературы. Я литератор. Я должен писать литературоведческие статьи, это необходимо, поскольку я работаю в университете.
- Филологическое образование имеет значение для поэтического творчества?
- Я думаю, что именно филологическое образование может вредить поэту. В русской литературе очень много хороших поэтов и прозаиков с техническим образованием. Думаю, что эти литераторы свободны от ремесленничества в литературе. Я замечал, что у поэтов с литературоведческим образованием слишком все продумано, отшлифовано, рассчитано. И не хватает живости. А ведь поэзия стоит, держится на каких-то ошибках, неправильностях. На вопросах, а не на ответах. Все должно быть свободно размещено, свободно связано. А вообще я очень не люблю рассуждать о поэзии и  умствовать.
- А я вас как раз к этому и вынуждаю.
- Вы меня заставили думать.
- Ну, тогда что-то попроще. Какими ветрами вас занесло в Словакию?
- Когда у меня вышла первая книжка в Словакии в переводе с русского на словацкий, один критик написал статью, в которой представил меня как русинского поэта, который родился в Украине, живет в Словакии и пишет по-русски. Так и есть. У меня несколько родных языков – мои родители говорили на украинском, бабушка с дедушкой – на русинском, русский звучал вокруг. Русины – это маленький народ, который живет на востоке Словакии. В свое время власти московские решили, что русины никакие не русины, а украинцы. По верованию греко-католики, они насильственным путем были переведены все поголовно в православие. А потом русинам заявили, что все они должны вернуться на родину – Украину, хотя никто никаких связей, ничего общего с Украиной не имел. Но людей начали вывозить. То есть сначала люди ехали сами, потому что условия были такие: если выезжаешь сам, можешь взять с собой все, что угодно, кроме дома и земли. Не захочешь добровольно – тебя вывезут силой и без ничего. Именно так поступили с польскими русинами, которые отказались выезжать. Понимаете, это был в какой-то степени геноцид русинов... И я родился уже в Украине. А когда началась война в Афганистане, мои родители решили бежать, чтобы дети – мои братья и я – не попали на эту войну. И мы очутились в Словакии. Мне было уже 15 лет. Кстати, из нашей деревни трое были отправлены в Афганистан и не вернулись.
- То есть родители вас спасли.
- Спасли. Я это все время чувствую. Может быть, поэтому я и пишу веселые стихи. Если бы все произошло наоборот, я бы не говорил о поэзии так, как я о ней говорю.  
- Вы живете с семьей?
- С женой и двумя детьми. У нас есть дом в деревне, мы туда ездим и подолгу не выезжаем. Я очень мало общаюсь вообще. Чем дальше, тем больше я пытаюсь забраться куда-то и не вылезать.
- Вы нелюдим?
- Да нет. У меня нет проблем с людьми. Просто когда все начинает повторяться, то возникает вопрос – зачем это нужно? Возникает впечатление, что убеждать людей в чем-то – напрасный труд, и не хочется терять напрасно свою энергию... Зачем? Было время, когда я этим увлекался, а потом почувствовал – боже мой, это же никуда не ведет. Сколько времени я растратил впустую, кому-то что-то доказывая...
- У Блока есть прекрасная фраза – «Если надо объяснять, то не надо объяснять».
- Такая позиция мне очень близка. У Блока в жизни ведь тоже в определенное время наступил такой перелом, когда все ему, видимо, просто надоели, и он был очень разочарован. Что делать, если вас не понимают? Ничего. Нечего объяснять и незачем. Я повторю, это напрасная потеря энергии. А разочарование можно потом выразить в каком-нибудь тексте. И самым веселым образом. Русские поэты – очень серьезные, и воспринимают поэзию, как что-то божественное. А я в начале 90-х годов писал работу по московскому андерграунду – вот там меня и испортили. Это же экспериментальная, альтернативная поэзия. Мне удалось познакомиться с такими, на мой взгляд, великими поэтами, как Всеволод Некрасов, Генрих Сапгир, Геннадий Айги. С Айги мы подружились.
- «У Айги две ноги»...
- Да, это Некрасов написал. Айги был очень близким мне по духу человеком.
- А Пригов?
- Вот его я, кстати, не печатал. Потому что он непереводим. Это соцартовская поэтика. При попытке перевода на словацкий язык русским артефактам не находится соответствия.  В таком случае надо просто писать новое стихотворение.
- А чем они вас испортили? Может быть, они циники?
- Кто-то да, кто-то нет. Это же зависит совсем не от поэзии, а только от характера человека, и ни от чего больше.
- Значит, гений и злодейство – совместны?
- Пушкин говорит, что да.
- Пушкин этого не говорит. В конце этой фразы – знак вопроса. Он спрашивает.
- Интересно, что в меня это вошло и интерпретировалось без вопросительного знака. Я думаю, что это возможно. Возьмите Льва Толстого. Писатель-гуманист, а как человек был довольно отвратителен. Или Достоевский? Жить с таким в одной семье... Есть такая книга –  «Психоистория русской литературы».
- Нормальные встречаются?
- Нормальные? Поэт должен быть ненормальным. Все-таки, я думаю, поэзия вмешивается в жизнь поэта.
- Мешает жить?
- Мне кажется, да. Чем больше человек сосредотачивается на поэзии, тем он дальше уходит от жизни. Мы с вами говорили, условно, о рациональной и душевной поэзии. Так вот, я думаю, что уход от жизни не грозит рациональным поэтам – они не попадают в ловушку поэзии, они ее контролируют. И они будут жить хорошей жизнью. А вот Цветаева, например, - жертва поэзии. Конечно, хорошую поэзию можно писать любым из двух  способов. Как и плохую. Все зависит от уровня сосредоточенности. Тот же Блок – он уходил все дальше и дальше в лабиринты поэзии. Рождаются стихи, а внешняя жизнь пропадает. Есть поэты, для которых поэзия является проклятием.
- А вам ваша поэзия не мешает жить?
- Я не такой гениальный, чтобы она мне мешала. И я не пишу так часто. Своей поэзии я благодарен в первую очередь за то, что она свела меня со многими интересными людьми.
- Как на фестивале, наверное?
- Я здесь впервые, пока только начинаю вникать во все это и объективно судить не могу. Главное – поэты слушают друг друга. И для младшего поколения поэтов это особенно важно, потому что перед нашими глазами – великие примеры, такие люди, с которыми, может быть, никогда и не встретился бы, если бы не фестиваль. Другой вопрос – каких поэтов приглашать? На фестивале – очень разные поэты. Я, например, очень боялся – как меня воспримут? Я пишу для себя, не читаю своих стихов по-русски, и такое мое чтение здесь – со сцены, по-русски, к тому же перед русскоязычной публикой – было для меня впервые. Я не любитель фестивалей главным образом из-за выступлений – я немного боюсь сцены, не привык. Но этот фестиваль для меня имеет еще одно значение. Вернувшись домой, я собираюсь издавать грузинских поэтов. В Словакии мало что знают о современной грузинской поэзии. Понимаете, важно то, что вследствие этого фестиваля при посредстве именно русского языка возникает знакомство и сотрудничество. Без фестиваля этого бы не было. Единственное, мне кажется, что 10 дней – это много. Я не люблю отдыхать и не привык к свободному времени. Но это уже мое личное...
- А вы в Грузии впервые?
- Да. Я даже никогда не пролетал над Грузией.
- Наверняка у вас было какое-то литературное представление о Грузии. То, что вы увидели здесь, соответствует вашим ожиданиям?
- У меня романтическое представление о Грузии. Для меня Грузия – это горы, которые я очень люблю. Русины ведь тоже живут среди гор. Я родился на равнине, и когда впервые увидел горы, то от восторга дышать не мог. Видите, как я сейчас  патетичен? Мне очень нравятся грузинские песнопения – это что-то удивительное. У меня есть диски с записями грузинского православного пения, я это обожаю. А грузинские танцы – просто чудо чудесное. Я даже не знаю, как можно извлечь из себя те движения, которые делают в танце грузины. Где это видели их предки? Это ошеломительно. А древние храмы на вершинах гор? Вот это и есть для меня Грузия.

Нина ЗАРДАЛИШВИЛИ

ВАЛЕРИЙ КУПКА

Груз-и-я
(разноритмие-разногласие)

загрузила грузия грузом гор
загрустила грузия словом глаз
и спустился с гор вечный спор
в гору крест несешь в сотый раз

замелькали мыслями голоса поэтов
завтра будут все они выходить на мцхету
завтра будут все они восклицать о мцхета!
о родная грузия! о мечта поэта!

груз еды питья песен звон трезвон
слышен колокол от даров небес
море горы лес и с бельем балкон
и над этим всем дремлет грустный бес

древняя тоска и мольба как стон
в башнях храмовых рвется в небеса
подмигнул христос и задал вопрос
и ответа нет лишь луча отсвет
над горой с крестом церкви каменной
шлет из тьмы совет: не ищи! ответ
не приносит свет понимания
черный взгляд христа страшен словно сон
сон от боли той на горе крутой
под которой две реки бурно с гор сойдя
образуют крест – боль распятия

груз грузили грузии грузчики на плечи
вековечный груз каменных хребтов
что калечит вмиг то опять излечит
кто страдать готов воспрянет вновь

страдай ее страдай ее
страданием выстрадай
исстрадай страдально
о страдальники надстрадальные
пострадайте страдальностью
исстрадавшегося страдания
ради радости и
тишины понимания

Никак нет, всем доволен,-повторил Швейк с таким милым выражением, что "Скачать фильм в формате"штабной смотритель впал в ошибку, приняв это за искреннее "Скачать нашу раша яйца судьбы"усердие и порядочность.

Эта мысль заставила "Песни принцесса скачать"его решиться.

В это время всюду среди ледяных айсбергов севера, в жарких, тропических равнинах, на борту корабля, в крепости, "Скачать асио драйвер"даже в тюрьме людям хочется провести "Как определить реальную стоимость кредита?"праздник как можно веселее.

Я уверен, что разрешу все твои недоумения.

 
НИКОГДА НЕ ПРЕКРАТИТЬ ДЫХАНЬЕ

http://s019.radikal.ru/i627/1204/b5/36256f080cb4.jpg

Арсений Ровинский. Поэт. Родился в Харькове. Жил в Москве, учился в Московском государственном педагогическом институте им. В.И. Ленина. Первая книга стихов «Собирательные образы» вышла в свет в 1999 году, на конкурсе «ТЕНЕТА-98» удостоена специального приза Михаила Айзенберга. Вторая книга «Extra dry» (2004) вошла в шорт-лист премии Андрея Белого. Публиковался в журналах «Соло», «Вавилон», «Крещатик».

беги что есть духу беги
только на первый взгляд это обычная бабочка обычное насекомое
тут и минуты достаточно через минуту ты просто не тот человек
что был в предыдущую

Арсений Ровинский (Резо Схолия)

Что-то «неладное в Датском королевстве» осталось в прошлом. Первые возникающие ассоциации с Данией – дворец Кронборг, он же замок Эльсинор, легендарный датский принц – шекспировский Гамлет, Русалочка в порту и сказочник Ханс Кристиан Андерсен... Из «героев» нашего времени – кинорежиссер Ларс фон Триер, писатель Питер Хег. И еще – с 1991 года в Копенгагене живет русский поэт Арсений Ровинский.
Язык всего лишь «карта человеческих мыслей, чувств и памяти». Не так ли? И мы, читатели, берем эту карту, разворачиваем и ищем путь. Quo vadis... Направо или прямо пойдешь – решать одному тебе. Юг, север, восток, запад в твоем полном распоряжении. Большое счастье, когда встречаешь своего поэта. Неважно какой он эпохи, направления. Важно, что он твой.

Из старого света – да в новый свет,
безумной юлой в ночи.
Спасает язык, которого нет.
Захочешь кричать – молчи.

Сужает время зрачка забой,
ни пядь не вернешь, ни прядь.
Мне больше нечем дышать с тобой,
привычка все называть.

Знакомство с поэтами происходит по-разному. Ровинский – с ним сразу просто и легко. Он не назидателен и незаметно пытается настроить на свою волну, чтобы собеседнику легко было перейти по хрупкому мостику на его берег. До личной встречи с Арсением нашла на литературном портале «Вавилон» (автор проекта – Дмитрий Кузьмин, поэт, критик, культуртрегер, главный редактор журнала «Воздух») стихотворение «Где тот театр...» Многие считают эту вещь авторским манифестом.

...Язык меняется, а мы стоим на прежнем,
смешном, аляповатом, неизбежном,
надеемся – прорвемся, переждем,
гербарии спасаем под дождем,

и голосом глухим и непослушным
лепечем что-то лепетом ненужным,
нелепыми вещами дорожим
при скрипе шестеренок и пружин...

И я там был, и спал, и просыпался.
Свет преломлялся и на мне сходился.
Я видел – Станиславский засмеялся,
я помню – Немирович прослезился.

«Стихополотно» Ровинского соткано из многих и многих разношерстных лоскутков. В его текстах сталкивается разнополюсное, бессмысленное наполняется смыслом, безжизненное – жизнью. Ничего не бывает случайным. В нас помещено специальное хранилище, в котором откладываются нужные и ненужные до поры, до времени осколки жизни. А потом они выносятся на свет, и им находится применение. Всегда.

Здесь будет тайский ресторан,
а там – дурдом для хромоножек,
и тапочки из бересты,
и платья белые в горошек.
К весне бедняжку приберут,
уложат во хрустальный короб,
над коробом еловый сруб,
а рядом – огроменный город.
Здесь будут фильтровать базар,
а там – лечить электрошоком,
и можно будет поводить
туда-сюда ленивым оком,
смотреть, но внутрь не заходить.

Здесь много ходов и выходов, подъемов и спусков, словно в лабиринте Минотавра блуждаешь и веришь в нить Ариадны, которая непременно приведет к необходимой тебе цели.

ПРЕВРАЩЕНИЕ
...свет он везде также как тьма повсюду думает Бурчуладзе
руки и ноги начинают неметь язык заплетаться
а картинка плывет и плывет и не думает останавливаться...

ПРЕВРАЩЕНИЕ




Как пишет Охран Памук, «единственный способ для человека стать собой – это стать другим, заплутаться в историях других...» Но можно и сочинить, создать свою историю. С 2003 года в русской поэзии появился новый автор. У него свой голос, своя манера. Его тексты нашли свой круг читателей. Автора зовут Резо Схолия. Именно восемь лет назад был открыт Живой журнал, в котором Резо публикует тексты, заводит новых ЖЖ-друзей. Первые год или полтора никто из литературного окружения представить себе не мог, что Резо Схолия и Арсений Ровинский – одно и то же лицо. Резо Схолия – новое имя на поэтической карте. Его зарисовки – от третьего лица, в них много динамики, полета. Их герои – летчики, стюардессы, велосипедисты, просто пассажиры в транспорте, есть и сквозные персонажи. Они в постоянном движении, неизменным остается лишь авторское альтер эго. Само ожидание сквозит в текстах Резо. Многие словно в ожидании Годо – чего-то грядущего, но чего – не знают сами.

Женя Шевченко прислушивается к себе
у меня говорит все такое дрянное и очень неновое
как он войдет в подъезд мой убогий
в квартиру мою убитую?

все работало работало и вдруг поломалось
остается только ждать его
потому что кроме как ждать его ничего не осталось

Память – вещь удивительная, она избирательна, непредсказуема. В детстве Арсений с родителями был несколько раз в Грузии. А спустя много лет сотворил Резо Схолия. Бывают в жизни моменты, когда смотришь на себя со стороны, как бы абстрагируясь. И ты – не ты, а кто-то другой, способный увидеть то, что ты не можешь увидеть.
Семь дней творения, семь чудес света, семь строк в «Песнопениях Резо Схолия». Всего лишь семь строк и картинка оживает, слова начинают жить вне очерченной рамки.

оставил руки-ноги во дворе
повесил голову сушиться в коридоре
и отключил все датчики на ней

сквозь зрение невидимых зверей
он смотрит на физическом приборе
как облака по прихоти своей сливаясь
образуют море

И все-таки почему родился Резо Схолия, спросите вы. Пусть это останется тайной самих Ровинского и Схолия. Пусть она мерцает на дне семистиший. Тайное ведь не всегда должно становиться явным. Не всегда.
Как у Ровинского происходило знакомство с Тбилиси? Он словно считывал его, чтоб на подкорке унести-увезти его образ, его символику, его запахи... И город будет помнить, что по его улицам бродили многие русские поэты XXI столетия. И Арсений Ровинский в их числе.
«Скажите мне сначала, кто я! Если  мне это понравится,  я поднимусь, а если нет – останусь здесь, пока не превращусь в кого-нибудь другого!» Эти слова из «Алисы в стране чудес» как нельзя точно отражают мир русского поэта из Дании.

Даша везде находит секретные города
в повседневной жизни она отсутствует
например выходит на станции Павлодар
а внутри еще один Павлодар и только она одна
это чувствует

вот теперь ты на месте, Даша, теперь ты
сама по себе
для тебя одной здесь столько всего прекрасного
повторяет Даша сама себе

Алена ДЕНЯГА

Помню золотое время, Как все улыбались мне, "Програмы скачать програмы"Проживали мы в то "Скачать игры симулятор камаза"время У Домажлиц в Мерклине.

крикнул дон Хуан, хватаясь за рукоять своего мачете.

Доктор вел себя совершенно естественно и как "Катуйская истории скачать"истый джентльмен, но я не сомневался, что у "Скачать самый новые игры"его собеседника есть какой-то коварный замысел.

Инстинкт подсказывает им, что такая "Бесплатные скачать денди игры"погоня должна кончиться чьей-нибудь смертью.

 
РЕВОЛЮЦИЯ С ОПТИМИЗМОМ

http://s019.radikal.ru/i642/1204/b5/3279deca04cd.jpg

Игорь Эбаноидзе – эссеист, переводчик и путешественник. Выпускник Литературного института им. А.М. Горького, кандидат филологических наук. Главный редактор издательства «Культурная революция». Плодом его многолетней работы стал выпуск полного академического собрания сочинений Фридриха Ницше.
С разговора о немецком философе мы и начали нашу беседу с гостем IV Международного русско-грузинского поэтического фестиваля «Мир поэзии – мир без войны».  

- Игорь, как вы думаете, Ницше был оптимистом?
- Да, если учитывать, что Ницше занимался утверждением жизни вопреки всему. Вопреки тому, в том числе, как складывалась его собственная жизнь. Думаю, человек, написавший, что «никакая боль не могла и не сможет уговорить меня лжесвидетельствовать против жизни», не мог не быть оптимистом. Вы знаете, я немножко про другое скажу. В работе над одним из значимых томов Ницше – «Так говорил Заратустра», я сотрудничал с замечательным редактором, Еленой Вячеславовной Ознобкиной, которая в последние годы своей жизни была прикована к инвалидному креслу. Она целый год занималась редактированием этого тома. В первый раз, когда я ее увидел, я поразился, что человек, будучи инвалидом, так ответственно подходит к работе, как, пожалуй, немногие здоровые люди, и еще меня поразило, что в ней жила надежда на выздоровление, хотя это была практически безнадежная болезнь. И это находится в некотором соотношении с Ницше и той жизненной позицией, которую он декларировал.
- Как вам кажется, может, из Ницше, также как из Фрейда, сделали миф?
- Человек как правило оставляет после себя нечто предметное – пресловутые деревья, дома, детей. Иногда – книги. А герой оставляет нам миф. Но тех, из кого делают миф, обычно не очень хорошо понимают. Вообще, я думаю, люди на большой процент не понимают друг друга. Даже когда думают, что понимают, они скорее понимают собственные мысли. А когда речь идет об историческом наследии, состоящем из множества написанных автором произведений, в разной логике, в разной образности, то понять автора как целое, ничего не упуская из виду, почти невозможно. Что значит понимать Фрейда? У Фрейда много разных периодов в творчестве, так же как много было их у Ницше.
- А насколько вы его поняли?
- Я им продолжаю заниматься, потому что до сих пор его не понял. Хоть и изучаю творчество Ницше давно, больше пятнадцати лет. Вот, поскольку я его не понял, я и продолжаю. А если брошу, только потому, что отчаюсь. Для меня особенно важен его человеческий образ. Мне кажется, что в отрыве от его жизни, внутренней биографии, структуры личности, его идеи невозможно понять адекватно. Ведь когда из учения Ницше вырастает, как это было в начале ХХ века, культ силы, это может быть и неадекватно по отношению к автору, если не учитывать, что это писал человек, всю жизнь страдавший всяческими тяжелыми недугами и всю жизнь их преодолевавший. И изготовивший своеобразную рецептуру счастья, здоровья – того, кстати, чем большей частью занимается восточная философия. Поздний Ницше, точнее, его автобиография «Ecce homo», когда-то в юности меня очень пугала. Мне казалось, что она на грани или уже за гранью болезненности, а сейчас, готовя соответствующий том, заново его переводя, я увидел насколько она адекватна. Надо понять задачу, которая стояла перед автором. Понять Ницше в целом – это задача сложная, а понять – с какой целью была написана та или иная книга – это возможно. Болезненная по какой-то преувеличенности своего жеста книга «Ecce homo» оказалась по своим задачам и целям совершенно здоровой и имеющей важное практическое значение, так как в ней даются рецепты правильного подхода к жизни. Они помогают человеку повышать свое самоощущение, полноценность проживаемого.
- Ницше неправильно понят, потому что целенаправленно искажен?
- Проще всего с вами согласиться. Но на самом деле в нем действительно есть то, что можно исказить в ту или иную сторону. В нем есть зерно, из которого можно вырастить различные тенденции, вплоть до тоталитарной. Каким образом это происходило – другой вопрос. Есть много классических примеров искажения Ницше, до того грубых, что он оказался взятым на вооружение движением национал-социалистическим, и вот это есть как раз искажение безобразное, поскольку Ницше – человек принципиально антинациональный (вдобавок к тому, что антисоциалист). Во всех работах философа всегда было глубочайшее презрение к любому национализму. Говоря о политике, он снова и снова возвращается к великой попытке объединить Европу, предпринятой Наполеоном. Попытке, которую «проклятые немцы», как он пишет, провалили со своим национализмом, после чего Европа стала дробиться на маленькие государства. И хотя сейчас Европа объединилась, как предсказывал Ницше, но бывший Советский Союз продолжает, под влиянием этой бациллы национализма, дробиться и дробиться дальше. Так что любое национальное движение, которое попытается взять Ницше на вооружение, столкнется с сильнейшими антитезисами.
- Как вы интерпретируете постулат Ницше о том, что Бог умер?
- С юности, будучи воспитанным в религиозной традиции, будучи сыном священника, Ницше в Боге явно разуверился. Но при этом фраза «Бог умер», как это ни удивительно, не противоречит вере в бога. Думаю, Ницше ампутировал в себе веру в Бога ровно настолько, чтобы испытывать фантомные боли, но не иметь больше возможности преодолевать жизненную дистанцию при помощи метафизических подпорок. Вот ницшеанцы – например, Жорж Батай, продолжил эту идею с помощью атеистической мистики. А мистика в Германии тяготела к атеизму с самых своих истоков. В ХIII веке Мейстер Экхарт так истолковывал отношения Бога и человека: «Бог ради нас сделался человеком, и никто не мог узнать в нем Бога – так и мы должны ради Него сделаться Богами, дабы никто не узнал в нас человеческого». Даже в народной немецкой песенке, обработанной романтиками, в цикле Мюллера «Зимний путь» есть примерно такие слова – лирический герой призывает смело идти сквозь бури и «если нет на земле Бога, то сами станем богами». Хотя до Ницше, согласитесь, еще далеко. Такое богоборческое отношение, не исключающее при этом существования Бога, бытовало давно. Поэтому, согласно Ницше, сверхчеловек, который по своему могуществу должен превзойти современного человека настолько, насколько последний превзошел обезьяну, должен прийти, чтобы эту функцию на себя возложить.
- В грузинской философской традиции в последнее время стало модно сравнивать Ницше с Важа Пшавела? Как вы на это смотрите?
- Насколько я знаю Важа Пшавела, здесь есть общее. Вы знаете, в грузинском менталитете живет идея, что «добро должно быть с кулаками». Грузинское православие, при всей его глубине и искренности, довольно специфическое. В нем заложено понятие силы, гордого человека, борца, героя. Эдакий гордый одиночка, справедливый и лихой одновременно, абрек, с одной стороны – Дата Туташхия, с другой – Джаба Иоселиани. Это национальные архетипы. И они каким-то образом находятся внутри грузинской христианской традиции. Возможно, это связано с тем фактом, что в Грузии национальная самоидентификация в немалой степени обусловлена обитанием в мусульманском окружении. Это оборотная сторона постулатов непротивления, смиренной образности Евангелия. Поэтому, такой герой, как персонажи Важа Пшавела, борцы, выдвигающие собственные принципы против всего, схожи с героями Ницше.
- Да, не таким уж Ницше был плохим, как все о нем думают ...
- Он был замечательным. Хотя нередко формулировал мысли так, чтобы большинство читателей подумало о нем плохо. Как в классической фразе про то, что «падающее нужно еще и подтолкнуть». Тут ведь так легко вместо «падающее» прочесть «падающего». И получается какое-то жлобство вместо техники безопасности на стройке нового, о чем там и идет речь. Вообще-то я столько лет провел с его текстами и биографией, что  иногда возникает какая-то усталость. Даже любящим друг друга людям, живущим долго вместе, порой нужен глоток свежего воздух. Вот так устанешь, а потом через три дня прочтешь какой-то его текст, и снова испытываешь наслаждение. Ницше сам говорил – «У меня слова приправлены по-другому», там полутона очень важны. Если ты это слышишь, этого нельзя забыть и нельзя этому изменить.
- Расскажите, пожалуйста о вашем издательстве «Культурная революция».
- Издательство получилось очень эксклюзивным образом. Один человек, имевший огромный интерес к Ницше и возможность запустить издательство, предложил – давайте издадим полностью заново Ницше, а заодно будем издавать то, что нам интересно.
- Ну и что же вам интересно?
- В течение семи лет мы выпустили довольно много. Сфера наших интересов – философия, политика, литература и искусство. У нас есть чудесная серия «Классики современности». Первым в этой серии вышел Конрад Лоренц, замечательный австрийский  зоопсихолог, который написал «Восемь смертных грехов современного человечества» - очень актуальную в наши дни книгу. Мы выпустили неизданного Томаса Манна, выпустили Жана Бодрийяра, Норберта Хинске, Этьена Жильсона, Серена Кьеркегора. Самым первым изданием в разделе художественной литературы была книга Гурама Дочанашвили. Недавно выпустили книжку с биографией Тенгиза Абуладзе. Планируем опубликовать Отара Чиладзе, так что, как видите, грузинская струя довольно существенная. А еще нас интересуют внеформатные новинки хорошей современной литературы, вне мейнстрима, но при этом превосходного качества.
- Когда вы начали писать стихи?
- Рано, лет в пятнадцать. В восьмом классе одна красивая девочка-одноклассница подошла ко мне и спросила – а ты ведь пишешь стихи? Ответить «нет» я просто не мог. В тот день я и начал писать. Раз ответил «да», значит надо. Правда, я уже лет десять не писал стихов. Все пришлось лет до тридцати. Примерно такой же перерыв был у Заболоцкого, если брать больших поэтов за образец, и уговаривать себя, что все еще будет. Если же говорить о предпочтениях, мне близка та сторона поэзии, которую принято называть философской лирикой.
- А грузинская тема в вашем творчестве присутствует?
- В основном в виде грузинских пейзажей. Я всегда говорю, что в России чувствую себя грузином, а в Грузии чувствую себя хорошо. В журнале «Вокруг света» родилась рубрика «Национальное достояние» - эссе о чем-то наиболее уникальном от каждой страны в масштабе всей планеты. Я написал о грузинском застолье и многоголосье. Главная идея в том, что грузинское застолье – это модель мироздания. Оно никогда не бывает удовлетворено своим потенциальным составом, оно всегда подразумевает большее, тягу к расширению и вбиранию в себя всего, до бесконечности. Есть у меня юношеское стихотворение, больше похожее на тост:

Когда, как скорбный ангел на горе
Возникнет Джвари из-за поворота,
В душе вдруг что-то оборвется что-то, -
Напоминанье об иной поре…
Когда Светицховели впереди
Расправит крылья в гордом ликованьи,
Былое перестанет быть преданьем,
И запылает факелом в груди.

Нино ЦИТЛАНАДЗЕ

Ничего не ответив на его льстивые речи, Росита вошла в "Скачать игры на пк с джойстиком"дом и тотчас вернулась "Игра поле чудес скачать на телефон"с тыквенной чашей, полной воды.

подоспел обер-фельдкурат из Седьмой кавалерийской дивизии, патер Лацина, в черном "Скачать программу обрезание музыки"котелке, и стал наводить порядок.

Встретив ее как-то случайно в лесу, вдали от дома, он осмелился сделать "Скачать бесплатно фильм диктатор"ей гнусное предложение.

Доведенный до бешенства острыми, как стрелы, колючками, вонзившимися ему в "Самоучитель по шахматам скачать бесплатно"бока, напуганный свистом их оперения, бык мчался вперед со всех ног.

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 10 из 24
Пятница, 21. Февраля 2020