click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Наша жизнь – это  то, что мы думаем о ней. Марк Аврелий

Фестиваль

РАЗГОВОРЫ ЗА КРУГЛЫМ СТОЛОМ

https://lh4.googleusercontent.com/-T5L29RFbMUA/UicUP6NRrkI/AAAAAAAAChc/piWAD5FLd90/s125-no/c.jpg

Закончился VI Международный русско-грузинский поэтический фестиваль, и поневоле задаешь себе ставший уже классическим вопрос: «Что остается от сказки потом, после того, как ее рассказали?»
«Русский клуб» позаботился ответить на этот вопрос заранее. И сегодня память о фестивале останется в виде фотографий и видеосъемок, книг, изданных специально к празднику поэзии... А еще надолго запомнятся мастер-классы и творческие вечера, круглые столы и презентации.
Вопросам художественного перевода был посвящен круглый стол, состоявшийся в рамках фестиваля. Профессиональный разговор об особенностях, проблемах и канона
х переводческого ремесла возглавили поэты Бахыт Кенжеев (Канада) и Шота Иаташвили  (Грузия).

Б.Кенжеев. Баллады Жуковского, или «На севере диком стоит одиноко», или переводы Пастернака из Рильке «Деревья складками коры мне говорят об ураганах» - это великолепные русские стихи. Но это исключения. Вопрос: можно ли сделать аутентичный перевод? Думаю, он может быть и не похож на оригинал. Черт с ним, пусть он будет вольным переводом, но надо, чтобы он действовал на этого читателя так, как действует на того читателя оригинал.
Ш.Иаташвили. Недавно наш известнейший переводчик Давид Цередиани перевел «Фауста».
Б.Кенжеев. «Фауста» Пастернака, да? (Смех).
Ш.Иаташвили. И в книжные магазины стали заходить люди и спрашивать именно «Фауста» Цередиани. Аутентичность там, конечно, есть. Но это не механическое переложение текста. А могу вспомнить поэта старого поколения, который немецких модернистов переводит на архаичный грузинский язык. Это уж точно не аутентично. Он переводит языком, который сам создает из грузинских архаизмов.
Б.Кенжеев. По-моему, это очень здорово. В этом и есть задача поэта – создавать свой язык. Но чтобы не растекаться мыслью по древу, у меня вопрос к профессиональным переводчикам. В советской школе перевода было такое святое правило – стараться воспроизвести размер оригинала. Я лично всю жизнь был категорически против. Потому что это мертвая вещь. Как к этому относиться? Юра, пожалуйста.
Юрий Юрченко (Франция). Профессиональный переводчик – это для меня слишком громко. Но Лев Озеров в Литинституте кое-чему меня научил. Спор о переводах вечный. Почему-то всегда говорят о двух полюсах – или перевод как можно более близкий к оригиналу, но это, как правило, неудачное стихотворение, или хорошее стихотворение на русском, но далекое от оригинала. Но никто никогда не говорит о третьем виде перевода – одновременно верном оригиналу и прекрасном русском стихотворении. Не должно быть никаких императивных заявлений. У каждого переводчика свой опыт, своя кухня. Он сам диктует свои законы перевода. Мало того, каждый перевод начинается с нуля. Какой бы опыт ни был. Я вслушиваюсь в текст стихотворения, и оно мне говорит – «кари крис, кари крис…» И я понимаю – надо играть со звуком. А в другом стихотворении, я вижу, автору важен не звук, не размер, а мысль. И в этом случае я, переводя, даже могу добавить 5-6 строчек, чтобы передать эту мысль. Вот и все законы.  Слово «нельзя» для переводчика не существует.
Б.Кенжеев. Я говорил о том, что перед переводчиком стоит задача передать то потустороннее, трансцендентное, которое и хотел сказать поэт. И на этом пути могут возникать разные ситуации. Я мало перевожу. Но перевожу обычно верлибром. Кстати, это американская школа. Тем не менее, иногда вдруг попадается стих, который обязательно надо перевести с размером и рифмой. И это не труднее, это даже гораздо легче. Каждый раз – это индивидуальный случай.
Ю.Юрченко. И еще одна ремарка. Мы привыкли пинать все советское, говорить, что там все мертворожденное за редким исключением. Знаете, этих исключений было столько! Мы уже третий десяток лет живет не при советской власти, и мертворожденного сейчас намного больше.
Римма Маркова (Швеция). Я не профессиональный переводчик. Но то, что сказал Бахыт, меня немного напрягло.  О том, чтобы создать у читателя идентичное восприятие. Проблема в том, что у людей с разным менталитетом восприятие принципиально разнится. Мне кажется, что у перевода есть и другая задача – дать представление о поэзии страны.
Б.Кенжеев. Просветительская задача.
Р.Маркова. Да. У меня со шведами постоянно идет спор. Например, они совершенно чудовищно переводят Блока и пишут восторженные рецензии – ах, как замечательно переведено. А на самом деле они из стихов делают текст. Я им говорю – это не Блок. Где  музыка? А они отвечают: по-шведски так не звучит. Но Блок не писал по-шведски.
Б.Кенжеев. Все правильно. «Эта черная музыка Блока»…
Ш.Иаташвили. Несколько лет тому назад на этом фестивале был Макс Амелин, и ему подарили книгу, в которой была уйма переводов «Мерани». Вообще, очень многие поэты переводили «Мерани». Размер в этом произведении очень важен, от него зависит интонация. Макс немного читает по-грузински. И потом начал мня спрашивать – обо всем. Есть ли инверсии, аллитерации, архаизмы… По фишкам. И все записывал. Иногда приходилось по несколько часов работать над одной строкой. И Макс сделал очень адекватный перевод. Потому что так серьезно работал над переводом.
Б.Кенжеев. Я вынужден перейти в глухую оборону.
Ю.Кобрин (Литва). А никто не нападает.
Б.Кенжеев. Меня неправильно поняли. Когда я говорил о советской школе перевода, я имел в виду не то, что при советской власти все было плохо. Нет. Как всем известно, в СССР для поэтов переводы были одним из способов зарабатывать деньги. «Ах, восточные переводы, как болит от вас голова…» Переводы были массовыми и хорошо оплачивались. И на этом пути произошло неизбежное снижение качества. Глобальное.
Михаил Яснов (Россия). Тут путаются понятия. Не было советской школы перевода. Была школа русского перевода. А советская школа – это зарабатывание денег, функциональные стихи, посвященные деятелям национальных республик и так далее. Слава богу, русская школа, которая насчитывает уже три с половиной века, все-таки выработала свои принципы перевода. Причем наши принципы резко отличаются от европейских. Мне приходится все время сталкиваться с французами, которые того же самого Блока перевели ужасным подстрочником, написанным верлибром, без музыки… И восторженные рецензии по всей прессе – какой замечательный поэт! Когда я спрашиваю французов, почему вы не переводите в рифму и в размер, они отвечают: если мы так переведем, это будут песенки. А переводя по-русски – если мы не сохраним рифму и размер, как это было в оригинале – мы не получим адекватный образ поэта.
Б.Кенжеев. Может быть, и получим. Мы можем притянуть поэта в переводе к нормам соответственной культуры.
М.Яснов. Есть один замечательный пример из Пастернака. Пять его переводов из Верлена. С моей точки зрения, это пять великих переводов, которые никак не связаны с Верленом.
Б.Кенжеев. Напомни.
М.Яснов. «И в сердце растрава, и дождик с утра. Откуда бы, право, такая хандра?» Эти стихи не имеют никакого отношения ни к ритмике, ни к мелодике оригинала. Но это абсолютно адекватные стихи. В чем дело? В совпадении конгениальности.
Б.Кенжеев. Позволь, но я ровно об этом и говорю. Настоящий перевод – это штучный товар.
М.Яснов. Абсолютно верно. Но при этом существуют параметры школы перевода, которые отрабатывались веками. Что касается ХХ века, то есть выдающиеся статьи по проблемам художественного перевода Гумилева и Чуковского, на которых зиждется вся наша школа перевода. Напомню любимую формулу Лозинского: «Перевод – это искусство потерь». Потери будут всегда. Но чем выше профессионализм переводчика, чем выше его задачи, тем меньше потерь в его переводе. Я всегда чем-то жертвую, но я должен четко понимать, чем жертвую.
Владимир Саришвили (Грузия). Есть очень простой выход. Я давно говорю о том, что переводное произведение надо представлять в трех ипостасях – оригинал, подстрочник  и художественный перевод. Причем надо выбрать одну из пяти позиций. Может быть художественный перевод – это высшая математика. Но перевод может быть интерпретацией, импровизацией, переложением, пересказом, подражанием. Следующий вопрос – размер оригинала. Например, перевод «Синих коней» Галактиона – одна из моих общепризнанных удач. Я перевел в размере оригинала, потому что он есть, чувствуется. Глупо было бы переводить «Ворона», отходя от размера оригинала, от его рефрена – это был бы совершенно другой продукт. Что касается советской школы перевода, я согласен, что это был заработок. Но не забывайте, что эта школа сформировалась в самые репрессивные годы. И поэты ушли в эту область. Но это не значит, что советская школа была школой продажных талантов.
М.Яснов. Советская школа – была. А русская школа – нет.
Бахытжан Канапьянов (Казахстан). Я бы хотел напомнить – советская ли, русская ли, но в Грузии была блестящая Коллегия по переводам, знаменитая на весь Советский Союз. Мы ездили сюда, учились многому. А что касается размера… Придерживайся размера, но насыщай его своим мастерством. Вспомните того же Мартынова – «Пьяный корабль».
М.Яснов. Хорошо, что вы вспомнили. «Пьяный корабль» Мартынова не имеет никакого отношения к оригиналу. Это замечательный текст Мартынова. Я думаю, главное, на чем мы сойдемся – те, кто переводит, должны очень точно читать текст оригинала. У меня есть замечательный пример – мое великое открытие. В переводах Лившица из Рембо есть стихотворение «Вечерняя молитва», которое вошло в историю русской поэзии благодаря Мандельштаму. Он выкрал у Лифшица два слова. «Прекрасный херувим с руками брадобрея». «Руки брадобрея» вошли в русскую поэзию. А ведь Лившиц в этой строчке – редчайший случай в его практике! - ошибся. Он грамматически неправильно прочел строчку. Должно было быть «в руках у брадобрея». Знаете, почему? Потому что он сидит в пивной. Я нашел эту пивную в Бельгии. Это старая пивная, которая вся завешана зеркалами, как это было принято в конце XIX века. И вот Рембо сидит, ему приносят пиво, много пива, он пьет и у него по щекам стекает пена. И он смотрит в зеркало и видит себя так, как будто он сидит в цирюльне. И отсюда пошел весь этот образ.
Ю.Юрченко. Я вот о чем подумал. Вот эта советская школа, которую мы пинаем…
Б.Кенжеев. Никто ее не пинает, дорогой!
Ю.Юрченко. Массовые переводы по подстрочникам – вот где беда. Вот где хачапурно-лавашные переводы. И никакие расспросы о «Мерани» не помогут. В Москве выступал какой-то переводчик и рассказывал, как он волновался и плакал, переводя Терентия Гранели. Да мне плевать, как ты плакал! Ты сделай так, чтобы я заплакал! Есть еще такой парадокс, с которым я столкнулся. На Западе редко переводят. Там западло поэту переводить. Переводчик – это отдельная профессия. В результате Гомер, Данте, Гете – все переведены прозой. И когда несколько лет назад ставили «Гамлета», то переводили с Пастернака, а не с Шекспира. И еще. Школа Квятковского – вот кто вред наносит страшенный. Так стараются сохранить архаику, что поэта, который писал на живом, современном ему языке, переводят мертвым языком. А ведь сегодня он писал бы сегодняшним языком. То есть, переводя с языка на язык, мы должны переводить с эпохи на эпоху.
Б.Кенжеев. Юра, это не совсем работает. Есть такая вещь – баптистские переводы Евангелия, Библии. Они переведены современным языком. Их совершенно невозможно читать. Это не сакральный текст.
Ю.Юрченко. Говоря современным, я не имею в виду тусовочным. Переводить надо высоко и просто. И знать меру.
Б.Кенжеев. Да, пожалуй. Да.
Елена Мандель (Канада). Один мой друг решил перевести на английский поэму Михаила Кузмина. Как он к этому подошел? Сперва он прочел дневники Кузмина этого периода. Потом нашел в них те книги, которые Кузмин читал в это время. Прочел все эти книги. И только потом взялся за перевод.
Б.Кенжеев. И прекрасно перевел, кстати.
М.Яснов. Я подхвачу. На самом деле существует иерархия ценностей при переводе. Когда ты переводишь стихотворение поэта, тебе нужно понимать, из какого сборника оно взято, в какой части творчества поэта это стихотворение находится, соображать, как эти стихи корреспондируют с другими стихами этого поэта, его современников и потомков. И если создается вся эта структура – огромная, на самом деле – тогда, по идее, ты можешь переходить к переводу. Но это практически невозможно.
Б.Кенжеев. Золотые слова. Наша беседа напоминает мне такую тему – как хорошо было бы жить вечно и не болеть. От высокого к смешному один шаг. Я вспомнил классическую шутку Чуковского про перевод. «Богат и славен Кочубей. Его поля необозримы, Там табуны борзых коней Пасутся вольны, нехранимы. И много у него добра – Мехов, атласа, серебра». Якобы стихи были переведены на немецкий, а потом обратно – таким образом: «Был Кочубей богат и горд, Его поля обширны были. И очень много конских морд, Мехов, сатина первый сорт Его потребностям служили». (Смех).
М.Яснов. Я могу поделиться своим скромным опытом. Я однажды переводил стихотворение замечательного поэта Жана-Люка Моро и перевел так: «Слон большой, огромный слон, Но зато и добрый он. Так ведется у зверей – Тот, кто больше, тот добрей». Перевел и думаю – я же перевел стихи, которые я знаю. Начал мучительно соображать и сообразил, что перевел четверостишие Бориса Заходера. Звоню Жану-Люку и говорю – слушай, я перевел твои стихи как стихи Заходера. А он отвечает – конечно, это он и есть, я его перевел на французский. (Смех).
Б.Кенжеев. Какая прелесть!
В.Саришвили. А вам известно, как Юрий Рытхэу делал подстрочник «У лукоморья дуб зеленый»? Поскольку на Чукотке не растет дубов, нет котов, не добываются металлы, а уж лукоморье – вообще что-то недоступное, то получилось так: «На берегу моря, изгибающегося наподобие лука, растет дерево, из которого у нас делают копылья для нарт, на дереве висит цепь из того же металла, из которого два зуба у директора нашей школы, по цепи ходит животное, похожее на собаку, но меньше и более ловкое». (Смех).
Б.Кенжеев. Ребята, я вам стихи прочту. «На севере диком стоит одиноко то, дерево, которое растет далеко на юге в районе Новосибирска». (Смех).
М.Яснов. Есть четыре гениальных строчки о том, что такое перевод. Они принадлежат переводчику с английского Игнатию Ивановскому: «Луна взошла на небосвод И отразилась в луже. Как стихотворный перевод – Похоже, но похуже».
Б.Кенжеев. Я попробую вспомнить… «Кура, оглохшая от звона, Вокруг нее темным-темно.  Над городом Галактиона Луны бутылочное дно. И вновь из голубого дыма Встает поэзия, она Вовеки непереводима, Родному языку верна».
М.Яснов. Таких стихов о непереводимости достаточно много.
Б.Кенжеев. Просто эти – хорошие. Хочу поблагодарить всех. По-моему, все мы сказали что-то хорошее. Итоги таковы: трудно, но можно.
Ш.Иаташвили. Я тоже подведу итог. Мне вспомнились слова Кавафиса: когда я пишу стихи, стараюсь достичь того, чтобы мои стихи были хорошими подстрочниками. (Смех).

Материал подготовила
Нина ШАДУРИ
 
СВЕТЛА ГЕОРГИЕВА (БОЛГАРИЯ)

https://lh5.googleusercontent.com/-zp8E4R5TLT8/UicUQz1ssdI/AAAAAAAAChw/_eMODpOMYD4/w125-h124-no/d.jpg

Писатель, художник, автор и исполнитель песен. Член Союза болгарских писателей, Союза болгарских художников, Европейского Культурного Парламента. Автор поэтических сборников: «Волчица в храме» (1997), «Невыпитое море» (2001), «Звезды и сорняки» (2005). Провела 21 персональную выставку в Болгарии и за рубежом, участница многочисленных коллективных выставок живописи. Лауреат премий
множества фестивалей авторской песни в Болгарии.

В ОЖИДАНИИ ТЕБЯ

Ты уже подходишь к двери,
а я еще не приготовилась,
стою в замешательстве – 
какое платье одеть,
какую улыбку?
Какое небо к ним подобрать,
с какими в нем птицами?
Ты уже стучишь в дверь,
а я еще не приготовилась – 
каким светом тебя коснуться,
какие из рук к тебе протянуть?
Какой тишиной к тебе обратиться,
какими словами – промолчать?
Ты уже открываешь дверь,
а я еще не приготовилась –
каким прошлым ополоснуть глаза,
какое будущее смыть с себя?
Какого рассвета надеть ожерелье,
каким ветром надушиться?
Ты уже стоишь передо мной,
а я не успела привести себя в порядок.
Так и застаешь меня
обнаженной –
я да сердце.


ДВОЕ ПО ДОРОГЕ

Так вот беседуем с ангелом
по тоскливой дороге в промежутке
двух моих возрастов:
Ничего у меня нет – ему говорю.
Ошибаешься, есть – он мне отвечает.

Так и шагаем вдвоем с ангелом
по длинной дороге между мной
и надеждой.
Вокруг – чистая ночь,
а жизнь затаилась в ожидании:
вот-вот я сбудусь.

Так возвращаемся с ангелом
по щедрой дороге после одного
твоего объятия:
Теперь все у меня есть – ему говорю.
Ошибаешься, нет – он мне отвечает.


КОГДА ПРИДЕТ ПОРА

Чем я ближе к тебе –
тем сильнее мне тебя недостает.
Чем больше мы вместе –
тем более с тобой прощаюсь.
Когда придет пора
мне уезжать,
я нарисую иероглиф птицы
поверх всех дней,
отмеченных моим отсутствием.
А ты останешься, пока
движение моей руки не высохнет
на календаре.
Затем
помедлишь на мгновенье перед уходом – 
погасить за мною свет.

Перевод с болгарского Нади Поповой
 
под БАГДАДСКИми НЕБЕСАми

https://lh4.googleusercontent.com/-43qqbUMgxQ4/UicUQ-iIQEI/AAAAAAAACho/rqEDYQcXgvc/w125-h91-no/e.jpg

Этот  поэтический образ, родившийся однажды у Владимира Маяковского,  стал отправной точкой для создания спектакля о нем на сцене Тбилисского русского драматического театра имени А.С. Грибоедова. Постановку осуществил художественный  руководитель  театра  Автандил Варсимашвили  в рамках VI Международного русско-грузинского поэтического фестиваля «Во весь голос», проводимого Международным культурно-просветительским Союзом «Русский клуб». Премьера  состоялась на сцене Кутаисского театра имени Л.Месхишвили в день рождения поэта.    
Спектакль «Маяковский» - документальная драма, посвященная жизни и творчеству Маяковского. На сцене  –  металлическая конструкция  с  длинным  помостом, по которому актеры – участники спектакля – выходят к авансцене, к зрителям. Актеры представляют калейдоскоп лиц эпохи, имеющих отношение к жизни и творчеству поэта. В прологе и в финале Маяковский (Вано Курасбедиани), подобно мифологическому герою Гераклу, приводит в движение махину сценической конструкции – словно вращает жернова истории, словно несет тяжелый груз своей судьбы – поэтической и личной. Эта  метафора сродни масштабным, гиперболическим образам  поэзии Маяковского. В сценографии спектакля выражен стиль конструктивизма, получившего развитие в 1920-е годы.  
В этом  условном сценическом пространстве  (художник Мириан Швелидзе) происходит действо, гармонично выстроенное А.Варсимашвили,   автором инсценировки и режиссером-постановщиком. Оно охватывает практически все важнейшие моменты жизни и творчества поэта – место рождения, первые шаги в литературе,  увлечение «левыми» идеями и «левым» искусством, любовь, пестрое поэтическое окружение, краски новой эпохи, трагедия  художника, перекликающаяся с трагедией, переживаемой страной, творческий кризис, самоубийство…
Авто Варсимашвили стремится показать драму художника, которому всю жизнь приходилось наступать «на горло собственной песне». Как сказала Марина Цветаева, «двенадцать лет подряд человек Маяковский убивал в себе Маяковского поэта, на тринадцатый год поэт встал и человека убил».
Спектакль начинается и заканчивается самоубийством поэта. Мы становимся свидетелями расследования причин случившегося. «Показания» дают последняя возлюбленная поэта Вероника Полонская, Михаил Зощенко, Лиля Брик, Николай Шенгелая, Валентин Катаев… Следствие было заинтересовано в том, чтобы  «перед лицом заграницы, перед общественным мнением  представить самоубийство Маяковского как смерть поэта-революционера, погибшего из-за личной драмы». Хотя, как писала Лиля Брик,  Веронику Полонскую можно винить  лишь «как апельсиновую корку, о которую поскользнулся, упал и разбился насмерть» поэт. Но что же на самом деле стало причиной самоубийства  Владимира Маяковского?
Чтобы ответить на этот вопрос, Авто Варсимашвили предлагает шаг за шагом проследить  жизнь поэта.     
В спектакле  сильна  «грузинская» составляющая – подчеркивается, что Владимир Маяковский не забывал о своих корнях, родном Багдади. Не случайно  Галактион Табидзе писал: «Маяковский обязан природе Имерети. Темперамент Маяковского подобен темпераменту имеретинца. Все творчество Маяковского темпераментно...»
Именно в Кутаиси Владимир Маяковский, сын потомственного русского дворянина и кубанской казачки, увлекся революционными идеями. В тот период его вдохновляли  стихи  основоположника  грузинской пролетарской литературы Иродиона Эвдошвили и народная «Песнь об Арсене»  -  герое грузинского крестьянского движения первой половины XIX века.
Еще одна «грузинская» страница – кутаисский театр, созданный актером, режиссером, педагогом Ладо Месхишвили. Семья Маяковских была дружна с ним. Владимир часто посещал театр, а многие спектакли вместе с сестрой Ольгой – даже по нескольку раз. Дружил с Тицианом Табидзе, Паоло Яшвили,  Валерианом Гаприндашвили, был свидетелем на свадьбе Николая Шенгелая и Наты Вачнадзе. Даже за границей он скучает по Грузии: «Мне так хочется побродить не по Парижу и Бродвею, а по окрестностям Багдади!»     
«Ты знаешь, как жарят шашлыки в Грузии?» - этот вопрос задаст Маяковский Веронике Полонской накануне самоубийства… 
В постановке звучат две основные музыкальные темы. Одна – грузинская, она буквально пронизывает спектакль.  Другая  – тема художника,  глубокая,  драматичная.    
Внутренняя связь Маяковского с Грузией никогда не прерывалась. «Только нога ступила в Кавказ, я вспомнил, что я – грузин!» - писал поэт  в своем знаменитом стихотворении «Владикавказ – Тифлис». Без него просто невозможно представить тбилисскую постановку о Владимире Маяковском!
Лиля Брик  – еще одна глава спектакля. Не женщина, а «исключение», как говорил  поэт. Роковая любовь Владимира Маяковского. И тут вспоминаются  слова другого поэта той же эпохи – Бориса Пастернака: «Любимая – жуть… Когда любит поэт, влюбляется бог неприкаянный!» Лиля ворвалась в жизнь Маяковского  как неудержимая стихия. Стала его возлюбленной и музой, но причинила поэту немало страданий.  В первый раз Маяковский стрелялся именно из-за этой женщины. 
Еще одна «стихия» в жизни Маяковского – сродни Лиле Брик. Это – революция. Поэт обращался к ней как к живому существу, как к женщине: «Революция! О, четырежды славься, благословенная, О, звериная! О, детская! О, копеечная! О, великая!» Революция создала  поэта Маяковского, но она же погубила его – стала одной из причин его депрессии и раннего ухода. И вновь – Пастернак: «Я знаю, ваш путь неподделен, но как вас могло занести под своды таких богаделен на искреннем вашем пути?»  Но Владимир Владимирович всю свою «звонкую лиру поэта» отдал «атакующему классу», хотя  и предвидел трагическое развитие событий:  «В терновом венце революций  грядет семнадцатый год!»
Между тем тучи сгущались – начались репрессии, русская интеллектуальная элита покидала Россию – уезжала в эмиграцию. Очень выразительна в спектакле  сцена, связанная с судьбой русской интеллигенции – раздавленной, уничтоженной. Скончался Блок, расстреляли Гумилева, покончил с собой Есенин.
Эти события совпали с творческим, человеческим кризисом Владимира Маяковского. Его произведения не воспринимают, поэта оскорбляют, бойкотируют,  пьеса «Баня» провалилась. Пресса была столь же беспощадна, как и публика…  Но не это главное. Главной была его внутренняя драма художника. Ведь Маяковский был гением, попавшим  в жернова истории. «Оставаясь официально признанным поэтом вплоть до падения советского режима, он стал объектом острой либеральной критики со стороны диссидентской культуры, отождествлявшей официозное с одиозным», - пишет Евгений Купавых.
Заключительные сцены спектакля – хроника последних нескольких дней поэта. 10 апреля, 11 апреля… 14 апреля. День смерти. Круг замкнулся.
В спектакле заняты: заслуженная артистка Грузии Людмила Артемова-Мгебришвили, Михаил Арджеванидзе, Нана Дарчиашвили, Нина Кикачеишвили, Аполлон Кублашвили, София Ломджария, Александр Лубинец, Нина Нинидзе и Дмитрий Спорышев.

Инна БЕЗИРГАНОВА
 
Зов дня ушедшего и дня грядущего

https://lh4.googleusercontent.com/-73TJcq5PlTw/UicUQzHH3bI/AAAAAAAACh0/jfTiZVfX2kU/s125-no/f.jpg

«Это правда, мальчик?»

Рефрен из рассказа
Нодара Думбадзе «Кровь»

В виртуальную эпоху, вооружившись технологией и системой «Google – Планета», блуждаю по мирам реальным и ирреальным. По прошлому и будущему, то есть по настоящему, что постоянно перетекает в эти понятия нашего литературного ремесла.
Память – неистребимая плазма, вбирающая в себя четвертое измерение нашего мира и нашего сознания, заполняет и зачастую переполняет безбрежное пространство нашей души.
«Душа человека во сто крат тяжелее его тела… Она настолько тяжела, что один человек не в силах нести ее. И потому мы, люди, пока живы, должны стараться помочь друг другу, стараться обессмертить душу друг другу: вы – мою, я – другого, другой – третьего, и так далее до бесконечности. Дабы смерть человека не обрекала нас на одиночество в жизни».
Эти святые слова Нодара Думбадзе были на слуху в семидесятые-восьмидесятые годы прошлого столетия.
Давайте помнить об этом и в наше время, в начале нового века и нового тысячелетия, в транзитный период нашего бытия.
Блуждаю по просторам компьютерной души, иногда окунаясь в небесную синеву монитора.
Детская память – цепкая вещь.
Это правда, мальчик.
Помнишь фильм из середины прошлого века? – «Мамлюк».
Я помню.
Не помню режиссера, а в детстве помнят саму картину, но не того, кто эту картину создал.
Это потом, с годами познаешь, что «Я, бабушка, Илико и Илларион» сотворена по роману Нодара Думбадзе Тенгизом Абуладзе, а затем была создана и великая кинотрилогия «Хевсурская баллада», «Древо желаний», «Покаяние». Все это не раз повелевало сердцу читать и перечитывать романы и рассказы писателя – «Я вижу солнце», «Солнечная ночь», «Закон вечности», «Не тревожься, мама!», «Белые флаги», «Кукарача», «Дидро», «Кровь», «Мать», «Неблагодарный», «Коррида», «Солнце».
Но это было потом. А вначале был «Мамлюк». О судьбах двух друзей, а может быть, братьев, ибо друзья из одного горного селения всегда становятся братьями, разлученных в раннем детстве вихрем истории.
И ставших врагами.
И принявших смерть друг от друга.
Я это помню.
И вечный зов родины мамлюка.
Из летописи и литературы знаю, что кипчакский хан Артык являлся отцом Турандохты – жены Давида IV.
И неистребимый зов крови, побеждающий сквозь века манкурта нашего времени.
И горчащий запах емшана-полыни, манящий туда, на восточное побережье Каспия, откуда был родом предводитель мамлюков кипчак Бейбарс, объединивший осиротелых сынов Земли и на берегах Нила, в Мысыре-Египте, и в лазурном Крыму, и в небесных горах Кавказа.
Но и он, и его воины-побратимы были бессильны перед памятью их манящей Родины-матери.
Это правда, мальчик.
Вспоминаю «Плаху» Чингиза Айтматова, ему в декабре исполняется 85 лет со дня рождения, погодка и ровесника Нодара Думбадзе и его собрата по «Закону вечности». Вспоминаю страницы, посвященные грузинскому многоголосию, где песни пелись одна за другой, и пилось вино, которое чем больше пьешь, тем охотнее оно пьется, и тем сильнее горит душа, жаждущая снова и снова вина и песни.
Они стояли в кругу, иногда возложив руки на плечи друг другу, иногда уронив их плетьми, а когда хотели, чтобы их услышала божественная сила, неведомая и неотвратимая, но всевидящая и всезнающая, воздевали руки к небу.
Как же так, если Бог все видит и все знает, куда он гонит их с земли своей? И почему так устроено, что люди воюют и борются между собой, что льется кровь, льются слезы, и каждый считает себя правым, а другого – неправым, и где же истина, и кто ее вправе изречь?
Где тот пророк, который бы их рассудил по справедливости?.. Не об этом ли, не об этих ли вылившихся в напеве страданиях, пережитых давным-давно, осмысленных отцами как изначальный опыт добра и зла, прочувствованных в их красоте и вечности, пелось в тех старинных песнях, сохраняемых в памяти народа?
И потому в устах тех семерых от одной песни рождалась другая, и они не размыкали круга…
Это правда, мальчик.
И не было в ту ночь людей родней и ближе меж собой, чем эти семеро грузин, поющих горестно и вдохновенно в час разлуки. Стихия песен сближала их еще тесней. Как много все же сумели предки пережить и придумать впрок для потомков задушевных слов, полных бессмертной гармонии. Как по полету можно отличить птицу, так по песне грузин грузина отличит за десять верст и скажет, кто он, откуда он, что с ним, что на душе у него, - на свадьбе развеселой был или горе его томит…
Это правда, мальчик.
Старики везде разные, и в горном селении, и на берегу моря, и в долине, и в городе, и в дальнем ауле. Однако их всех объединяет нечто большее, чем просто приобретенный опыт бытия.
Это нечто большее – мудрость, суровая и лукавая, степенная и внешне безразличная ко всему окружающему, погруженная в невидимые уголки памяти, изредка извлекая оттуда, из колодца времен, ночные страницы воспоминаний.
Они терпеливо существуют в городских квартирах взрослых своих детей – дочери или сына, которые по долгу родства, но не по зову сердца выделяют им метраж отдаленной комнаты. И только тогда оживает в их глазах блеск былой жизни, когда забегает в канун долгой ночи внук.
И молча слушает деда.
И затем оба молчат.
И детский безмятежный сон сливается с чутким сном-дыханием деда.
И время неумолимо.
И приходит тот самый час, когда словно бы встрепенувшись, словно бы по зову далеких и ушедших предков, старик покидает квартиру сына или дочери, поцеловав спящего внука, садится на ночной поезд, а затем на попутную машину или даже арбу, идет и идет туда, в горы, в свое родное горное селение по зову дня ушедшего, оставаясь «неблагодарным» в памяти взрослых детей.
Это правда, мальчик.
Вглядываюсь в иллюминатор монитора, приближая к глазам ту или иную местность.
От востока к западу.
От севера к югу.
А если уйти на юго-восток, туда, где возвышается Джомолунгма, то у подножья великой вершины можно найти горное селение – Тенгри.
Где-то в этих местах зародилась древнейшая религия тенгрианство, предтеча основных религий мира, где поклонялись земной богине Умай, божественному Светилу – Солнцу и небесному богу – Тенгри. Есть одна древнейшая молитва, когда-то сотворенная, может на санскрите, а возможно и на другом древнем языке, ибо я ее не раз слышал за время прошлых странствий на разных языках, но единую по сути:
«Боже, даруй мне просветленность, чтобы принять то, что я не могу изменить, мужество, чтобы изменить то, что я могу, и мудрость, чтобы увидеть разницу; дай мне жить сегодняшним днем, радуясь каждой минуте, принимая трудности лишь как тропинку к миру; дай мне принимать этот мир таким, какой он есть, а не таким, каким бы я хотел его видеть; дай мне верить, что ты все устроишь так, как надо, если я повинуюсь твоей воле, дабы я мог быть по-настоящему счастлив в этой жизни и в высшей степени счастлив в будущей. Аминь».
Телави, Марнеули, Ахалкалаки проступают сквозь рваные облака утреннего тумана на склонах гор и раскинувшихся долин, где-то там, за ущельем.
Тбилиси, Батуми, Рустави, Кобулети, Поти, Багдади, Мартвили, Шуахеви…
А вот и тропа, ведущая в Гурию, где не раз делили тебя, мальчик, почтенный Кишварди Ломджария и не менее почтенная бабушка Юлия, ибо ты и для той стороны по линии матери, и для этой по линии отца един, и имя тебе – внук.
И все же…
Кишварди Ломджария глядел на огонь и думал. Думал и в то же время старался уйти, скрыться от своих невеселых дум. Но куда человеку деться от собственных дум? Ведь человек не бог… «Не нужно было отпускать мальчика… Но не смог я устоять перед горем старушки… А теперь сам в ее положении. На той неделе схожу к ней, попрошу вернуть мальчика. Не отдаст, заберу силой… «Какое, - скажу, - имеешь ты право отнимать у меня мою плоть и мою кровь? Ведь ты не бог!» Но… ведь она может ответить мне теми же словами?! Ведь я сам тоже не бог, а всего-навсего простой смертный… Ведь мальчик принадлежит ей так же, как и мне. Вот если бы я был богом! Ох, трудно, трудно быть человеком, гораздо труднее, чем богом.
Слава богу, в этом сам убедился наш спаситель – Иисус Христос…
А когда мальчик сам вернулся к деду, тот спросил у мальчика:
– А знаешь, что привело тебя ко мне?
– Нет!
– Так я скажу тебе: кровь тебя привела ко мне, вот что. Кровь – великая сила, внучек!..
А если вновь вернуться к «Покаянию» Тенгиза Абуладзе, то, на мой взгляд, и этот фильм и роман «Закон вечности» двух великих мастеров грузинской культуры, двух великих сынов человечества, это нетленные вещи одного порядка.
Я не собираюсь пересказывать сюжет фильма, трактовать линию режиссера Т. Абуладзе, так как в силу неоднородности этого явления невозможно это сделать, да и ни к чему. Как можно пересказать «Мастера и Маргариту» М.Булгакова? Как можно пересказать «Осень патриарха» Г.Маркеса? Как можно пересказать «Зеркало» или «Солярис» А.Тарковского? Как можно пересказать последние романы Ч.Айтматова? И все-таки этот фильм в силу своей первородности отличается от перечисленных шедевров литературы и кино. У каждого из нас, кто посмотрит данный фильм, у каждого, кто вольется в это пространство исповеди, будет и свое суждение о нем, и своя трактовка образов, и свои выводы, и свое... покаяние.
Кинофильм обладает не только синтезом различных видов искусств, но и в силу своей специфики раскрывает в одном творческом ключе реальность и вымысел, явь и сон, где помыслы и действия персонажей разрушают, казалось бы, установившиеся каноны восприятия. Авторы фильма берут за основу такие общечеловеческие категории, как сознание и бытие, и, усиливая эти категории кинометафорой, гротеском, сарказмом, символом и аллегорией, выстраивают их в единый видеоряд, обнажая тем самым в образе Варлама и категорию зла.
От имени жертв Варлама Аравидзе героиня Кетеван обращается к нам, зрителям:
– От своего имени и от имени всех несправедливо наказанных я требую, чтобы Варлама Аравидзе его же близкие собственными руками вырыли из могилы... Предать его земле – это значит простить его, закрыть глаза на все, что он совершил.
Волею неумирающей памяти Кетеван выносит приговор не только Варламу, но и себе, сознательно вынуждая себя выкапывать тело Варлама из могилы. Потому пронзают своей горькой правдой слова Кетеван, обращенные к Торнике, сыну Авеля, внуку Варлама: «Вот и я своими действиями сотворила из тебя убийцу». И эта ее горечь, ее протест, отчаяние и неоднозначная непримиримость каким-то кинематографическим «биополем» окружает нас, зрителей, заполняет все уголки души потоком сознания, просвечивает рентгеном совести. Пока мы терпим варламов, они паразитируют в нашем обществе, пока мы предаем забвению их кровавые дела, есть опасность возрождения их преступлений. Покаяние, не взирая на посты и чины, покаяние без душка лицемерия, ибо может исчезнуть сама суть этого явления, и к великому слову «правда» присосется нас угнетающая приставка «не», порождая в здоровом человеческом организме ржавчину лжи.
Вспомните кадры, когда некто, облаченный в наряд жениха, избирает себе в невесты саму бесстрастную Фемиду с завязанными глазами. Это уже зло. Кем оно порождено? На этот вопрос отвечает фильм «Покаяние». Вспомните кадры, когда средневековые стражники входят в дом очередной жертвы со словами «Мир вашему дому!» Кем порождена эта страшная суть лицемерия? И на это отвечает фильм «Покаяние».
Не только отцы несут ответственность перед детьми, но и дети ответственны за своих родителей.
А если отец попал в петлю репрессий по вине Варлама и ему подобных, а если мать после долголетней ссылки не узнала сына и только по родимому пятну на его животе поняла, что это он, плоть отца и ее кровинушка?
Это правда, мальчик?
Правда.
И размыкается круг многоголосия.
И по возгласу «Вай, нана!» Хвича-Махмуд признает в умирающем французе друга-побратима по горному селению.
Не только деды наши хотят найти свое достоинство во внуке, недодав это достоинство сыновьям, но и внуки посредством невидимой и бессмертной лозы порою принимают груз вины предков.
Вынуждены принимать.
Или отрекаются, тем самым теряется связь поколений, обрывается ток крови, перерубается лоза нашей жизни.
А значит не будет ни песен, ни вина.
А система «Google – Планета» уносила мой взор к берегу моря, куда вот-вот погрузится Светило. И я, быть может, увижу зеленый луч, засиявший на диске заходящего в море солнца. Как когда-то увидел этот луч твой друг Гулды Каладзе.
Это правда, мальчик.
А если двигать мудрой мышкой, то можно уйти и в сторону древнего Иерусалима, где покоится прах автора «Витязя в тигровой шкуре».
«Как Гомер есть Эллада, Данте – Италия, Шекспир – Англия, Кальдерон и Сервантес – Испания, Руставели – есть Грузия… Народ, если он великий, создаст песню и выносит в лоне своем мирового поэта. Таким венценосцем в веках, еще доселе не узнанный русскими, был избранник Грузии, Шота Руставели, давший в XII веке своей родине знамя и зов – «Вепхисткаосани» - «Носящий барсову шкуру».
Это лучшая поэма о любви, какая когда-либо была создана в Европе, радуга любви, огневой мост, связующий небо и землю», – писал поэт и переводчик этой поэмы Константин Бальмонт…
Это евразийская поэма, ибо вбирает в ткань своего сюжета образы Востока и Запада, и географическое положение Грузии являет собой точку этого отсчета.
А если уйти виртуально на север, то где-то там, недалеко от Телави, есть горное селение Омало. Говорят, что означает «не забудь меня».
Помню и никогда не забуду.
И по мизансценам культового фильма «Мимино», и по одинокому туру, что разгоряченными ноздрями вдыхает хрустальный воз-дух гор.
И пьешь этот воз-дух, словно бы небесную воду из родника или кувшина, чтобы дальше и выше идти по тропе дня грядущего.
Это правда, мальчик.
В наше очень плотное время только эта система «Google – Планета» и спасает, ибо оттуда, с компьютерных небес, мы видим и могилы наших предков.
И все же, как близко к глазам ты не подводишь экран монитора, только сердцем, и только им тебе дано свыше реально, хотя бы раз в год, хотя бы раз в этой земной жизни, хотя бы раз перед своим уходом прийти и поклониться своим предкам.
Это правда, мальчик.
Об этом и песня русского поэта и писателя, сына грузина и армянки, песня батоно Булата:
«А иначе зачем на земле этой вечной живу».
А иначе зачем нам день грядущий, во имя которого мы, поэты разных стран, собрались здесь, на родине великого гуманиста Нодара Владимировича Думбадзе?
Собрались, несмотря на новые и свежие границы отчуждения, о которых и ведать не ведали наши деды и прадеды.

А может быть, плач поднебесья
И лунный сквозь сумрак аккорд.
Я вижу – из южного детства
Свисающий с неба апорт.

А там за ночным перевалом
Встает восприятием сна
Рождественской свечки огарок,
И ель, что живет у окна.

А там, где-то там за грядою,
За горной грядою судьбы
Свет горний встает над тропою
Под скрип одинокой арбы.

А там, где-то там на закате
Начало второго пути.
Мой мир ошибается в дате,
Все день тот пытаясь найти.


Бахытжан КАНАПЬЯНОВ
11 июля 2013 г.,
перед отъездом в Грузию
 
НЕРАЗОРЕННЫЙ ДОМ ПОЭЗИИ

https://lh3.googleusercontent.com/-_uEzsg9liMo/UicURioxldI/AAAAAAAACiA/lSjTTC7AxQk/s125-no/g.jpg

На стене дома в центре Тбилиси – черной краской граффити:

Я пью за разоренный дом,
За злую жизнь мою,
За одиночество вдвоем,
И за тебя я пью, -
За ложь меня предавших губ,
За мертвый холод глаз,
За то, что мир жесток и груб,
За то, что Бог не спас.

Выведено косо, с грамматическими ошибками, но со всей страстью и безрассудностью подпольщиков, тех, кто не хочет и не может допустить разорения поэтической сути Грузии, где из века в век русские стихи переливались в грузинские переводы, а уж лучших переводов на русский язык, чем из грузинской поэзии, кажется, и не найти.
Как символично, подумалось мне, что для защиты поэзии выбраны не публицистические лозунги и речевки, а именно Ахматова; выбрана кислородная маска поэзии. (Не могу не отметить, к слову, что 24 августа в рамках Дней Довлатова в Таллинне Ахматова прозвучит в исполнении восемнадцати русских актрис и одной эстонской поэтессы – Дорис Карева, переведшей Ахматову на эстонский язык. Вступительное слово произнесет выдающийся русский поэт, друг и ученик Ахматовой – Евгений Рейн).
Страшной, непоправимой бедой был бы разрыв русско-грузинского литературного родства…
Молодая грузинская поэтесса Като Джавахишвили пишет о мире, который наваливается на нас своей беспощадностью и жестокостью, заставляя народы забывать о нежных и горьких уроках поэзии (перевод Анны Григ):

убьем наших детей.
тех, что выросли, и тех, что должны вырасти,
тех, что не смогли  родиться
и даже не просили их рожать.
……………………………….
перебьем наших сытых детей!
переполним их желудки
печеньем,
чипсами,
эмульгаторами,
а потом перебьем…
хотя бы не умрут от голода.

В Грузии завершился VI Международный русско-грузинский поэтический фестиваль «Во весь голос». Бессменный руководитель и организатор фестиваля Николай Свентицкий, директор государственного русского театра имени Грибоедова, президент Международного культурно-просветительского Союза «Русский клуб», издатель литературного журнала «Русский клуб», сказал на открытии: «Поэзии нечего бояться и нечего стыдиться – она всегда права. И последнее слово всегда остается за Поэтом».
Сорок русских поэтов из разных стран мира – Австрии, Армении, Азербайджана, Америки, Англии, Болгарии, Белоруссии, Венгрии, Германии, Дании, Израиля, Испании, Казахстана, Латвии, Литвы, Молдовы, Польши, России, Сербии, Словакии, Узбекистана, Финляндии, Франции, Швеции и Эстонии на протяжении десяти дней вместе с грузинскими коллегами читали стихи и в залах Тбилиси и во многих городах Грузии. Но в последнюю ночь перед расставанием (автобус в аэропорт уходил в четыре утра) мы все-таки собрались в холле гостиницы в Батуми и читали уже друг другу. Была когда-то такая традиция – читать друг другу стихи, звонить по ночам, поднимать с постели из-за удачной строчки, и было ощущение, что мы все занимаемся самым важным и главным делом в мире.
Как это сказано у Эмзара Квитаишвили в переводе Евгения Евтушенко в выпущенном к фестивалю сборнике «Перекрестки»:


Нам только кажется,
что птицы умирают.
Мы видим только оболочку птичью,
и догадаться мы не можем вовсе,
как впитывает их в себя лазурь
……………………………….
Но пусть никто не верит смерти птиц….


И В ГОРИ, И В РАДОСТИ

Это не опечатка. Эту фразу придумал замечательный поэт из Франции Юрий Юрченко после нашего выступления в маленьком городе Гори. Тут непременно нужно сказать, что Юра Юрченко, кроме всего прочего – серьезно-театрально-поэтического – еще и необыкновенно остроумный поэт, о чем свидетельствует его «Новая иллюстрированная Педагогическая поэма», адресованная дочке:

Юность… Тайны… Танцы… Бахус…
Мелос… Эрос… Кабальерос…
…Не кури ты, Тань, табакос…
Не бери плохой примерос…

Но вернемся в Гори, где, конечно, есть неизбежный музей Сталина с необыкновенно корректными экскурсоводами, не дающими никакой оценки своему главному персонажу, но есть и многое другое. Есть старинная крепость Горис цихе, где найдено археологами уникальное городище примерно шестого-седьмого века до нашей эры с жертвенниками и цистернами для вина.  И  есть современное кафе поэтов, куда нас пригласил мэр города Папуна Коберидзе. Он поднял бокал, и мы смиренно стали ждать пространного административно-выверенного тоста. А он запел… песню Высоцкого. А потом стал читать Есенина и Блока, своих любимых поэтов. Ему ответила Манана Менабде – художник, поэт, композитор, актриса Московского театра «Мастерская Петра Фоменко»: она запела на грузинском, потом на русском языке. Читал детские шуточные стихи питерский поэт Михаил Яснов, который через два дня вылетал в Москву для получения Государственной премии; и тут уместно добавить, что он замечательно переводит нашу поэтессу Леэло Тунгал, с которой у них вышла уже вторая совместная книга. 
И снова Папуна Коберидзе читал стихи и пел на обоих языках, читал стихи не только классиков, но и своих друзей, что вообще-то большая редкость для поэтической среды. И при этом, говорят, он – прекрасный мэр, необыкновенно много делающий для процветания своего города.

В музее Сталина, кстати, подарили нам сборничек стихов тирана, изданный на трех языках. В 1895 году будущий отец народов писал:

Стремится ввысь душа поэта,
И сердце бьется неспроста:
Я знаю, что надежда эта
Благословенна и чиста!

Представляете, если бы он на этом и остановился! Ну, было бы на одного посредственного поэта больше, какая тут беда?!  Сколько миллионов жизней было бы спасено! Но это так… заметки на полях…


ВО ВЕСЬ ГОЛОС

Нынешний фестиваль был посвящен 120-летию Владимира Маяковского; мы ездили в Багдади, побывали в доме-музее, смотрели в Кутаиси спектакль театра Грибоедова «Облако в штанах»; из США приехала Нана Гонгадзе со своим документальным фильмом «Дочь поэта».
Фестиваль отмечал еще одну дату – 85-летие Нодара Думбадзе. «Русский клуб» издал книгу «Добрые стихи» - детские стихи Думбадзе на двух языках.
Сейчас редко отмечают юбилеи, помнят даты, празднуют дни рождения. Но фестиваль Николая Свентицкого и его «Клуба» все делает вопреки, вовлекая в орбиту своих поэтических интересов всю страну. Вот пространство наших выступлений: Тбилиси – Рустави – Гори – Ахалкалаки – Марнеули – Поти – Чохатаури – Озургети – Багдади – Кутаиси – Батуми – Кобулети – Хелвачаури – Кеда – Шуахеви – Мартвили – Зугдиди. И везде были не только полные залы, но и ломящиеся от яств столы, и кувшины, наполненные вином. В Грузии застолье без стихов, многоголосья и добрых слов – это не застолье. Здесь человек просто обязан быть счастливым. Но если не абсолютно счастливым – тогда поэтом, поэты умеют грустить, а когда светлая грусть становится стихами, то понимаешь, что именно они – стихи – норма звука и слова.

Елена СКУЛЬСКАЯ
 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 8 из 24
Пятница, 02. Октября 2020