click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Моя жизнь рушится, но этого никто не видит, потому что я человек воспитанный: я все время улыбаюсь. Фредерик Бегбедер
Фестиваль

ВЕЧНЫЙ ШАХ НА лИТЕРАТУРНОМ ПОЛЕ
https://lh4.googleusercontent.com/-RkzMcLZiIJ0/Uo9IkJ4IYLI/AAAAAAAACt4/JR-g2N19YFs/s125-no/b.jpg
Что такое наблюдательность без остроумия? Это тост без вина, и далее по Гайдаю. На VI Международном русско-грузинском поэтическом фестивале «Во весь голос» Сергей Иванович огласил занимательную, но невыдуманную статистику: если для расселения по всему миру евреям потребовалось 2000 лет, китайцам – 200 лет, то русскоязычным поэтам это удалось сделать всего лишь за 20 лет, и данный рекорд вряд ли возможно превзойти.

Вот и беседа наша потекла из этого информационного устья, и продолжалась, пока «недремлющий брегет» не сообщил – готов обед. Поначалу завернула она в излучину исторической ретроспективы.
- Литературные журналы в России – это особая институция с более чем 250-летней историей, особая область культуры, с богатым тематическим спектром. Российские литературные журналы, возникшие вслед за французскими и немецкими, имели особенность: они создавались вокруг одной из знаковых фигур и служили трибуной для провозглашения тех или иных творческих позиций. Их возглавляли такие разные по своим литературным воззрениям личности, как Новиков, Карамзин, Пушкин, Крылов, Некрасов и Салтыков-Щедрин… Или преследующие совершенно непохожие задачи «Дневник писателя» во главе с Достоевским и просветительская «Ясная Поляна» Льва Толстого.
- И в Грузии литературные журналы с середины позапрошлого века стали формировать вкусы и пристрастия просвещенной общественности. Пионером был «Цискари», выразитель грузинской общественной мысли. На его страницах развернулась полемика «отцов»-романтиков и «детей», выдвинувших принципы реализма и идейности в литературе и искусстве. В 1863 году молодежь организовала журнал «Сакартвелос моамбе», который возглавил Илья Чавчавадзе. Это крыло вступило в идейное противостояние с писателями-романтиками и консервативными тенденциями. Так что и тут есть у нас некая общность. Эта общность пустила корни и в прошлом веке, когда именно толстые журналы – тот же «Цискари», «Мнатоби», «Литературная Грузия» - были своего рода оазисами свободомыслия…
- Как и в России – «Новый мир», «Юность», «Знамя»… Правда, в 1970-80-е годы, вплоть до так называемой перестройки, гайки были закручены, и они превратились в официоз. Но уже со второй половины 80-х пробил звездный час толстых журналов, их тиражи доходили до 3-6 (!) миллионов, приходилось даже искусственно сдерживать. Литература была гувернером общества. И у всех сложилось романтическое представление – ах, какой же он жадный до высокой литературы, этот русский и русскоязычный читатель! Но оказалось, что это – в значительной мере – блеф. В 6-м номере «Нового мира» за 1987 год, который просто невозможно было не то что приобрести, а даже одолжить, – был опубликован «Котлован» Андрея Платонова. И все думали, что такой бешеный спрос – из-за этого романа. А оказалось – вовсе нет. Всех свела с ума статья экономиста Шмелева «Авансы и долги», где доказательно объяснялось, почему в эпоху развитого социализма на прилавках нет и не будет колбасы. То есть миллионы людей разыскивали этот номер ради новостей о колбасе, и лишь тысячи – чтобы прочитать Платонова.
Да, эпоха повального увлечения чтением толстых журналов миновала, но они были не столько пристанищем высокохудожественных произведений, сколько служили заменой партийным мандатам. По принципу: скажи, какой ты читаешь журнал, и я скажу – за какую партию ты голосуешь. Мир толстых журналов образовывал своего рода протопарламент, в котором, пусть и карикатурно, но реально отображалась полная картина общественного мнения. В России, замечу между прочим, в отличие от старых европейских демократий, литература нередко брала на себя роль суда, школы и церкви.
Сейчас тиражи упали в 100-200 раз. И когда мне говорят, что век толстых журналов ушел в историю, целиком с этим согласиться не могу. Не будем забывать, что и тиражи книг упали обвально – Евтушенко и Вознесенский выходили 100-200-300 (!) тысячными тиражами, а сейчас норма – 500 экземпляров, 3-5 тысяч – праздник, а 10 000 – уже бесценно. Объяснение этому уже набило оскомину – дискуссионная площадка и читательский интерес большей частью сместились в виртуальный мир. Книгоиздательства выживают за счет учебников, словарей-разговорников и бестселлеров, зачастую печатающихся с пиратских матриц и дурно переведенных. Вы спросите – зачем же тогда толстые журналы? Отвечу – в век отсутствия или частичного отсутствия идеологической цензуры они играют роль своеобразного художественно-эстетического фильтра. Ведь какой мы наблюдаем парадокс – по количеству наименований книг новое время превзошло советскую эпоху. Теперь, входя в книжный магазин в надежде приобрести качественную литературу, не можешь понять – что купить. Аннотации обманывают – какую ни открой – все гениальные романы и гениальные стихи. А в толстых журналах сохранился институт редактора, подчеркиваю, не цензора, а редактора. Вкус, профессионализм, чутье редактора от Бога (таковые еще остались, но профессия умирает, и пора бить в колокола), совершенно необходимы, когда речь заходит о художественной литературе. Даже большие писатели не застрахованы от фактологических или даже стилистических несуразностей, ошибок памяти. И если они обладают адекватной самооценкой, то понимают необходимость работы с редактором.
- Я с удовольствием вспоминаю работу с редактором Ушанги Рижинашвили, помогавшим мне делать первые шаги в литературе. Его советы помню до сих пор. А нет ли сходства в сложившейся ситуации с эпохой захвата варварами Рима, когда, спасая подлинную культуру от разорения, монахи унесли рукописи, иконы и другие сакральные ценности в неприступные скиты и пещеры, чтобы спустя поколения вернуть их «поостывшему» человечеству?
- Аналогия вполне уместна. Сейчас и вправду на литературном рынке воцарился настоящий базар – один пытается угодить низменным вкусам толпы, другой выкладывает козырем занимательность повествования, третий бьет на эпатаж… Действительно, нужны «монахи», которые уберегут для потомков все подлинно ценное. «Гражданская война» в литературе, начавшаяся четверть века назад, продолжается, накал столкновения, идейного противостояния, острота «национальной», «патриотической» проблемы, не спадает и сегодня. На поле российской литературы – вечный шах, и если на черно-белой доске после его троекратного повторения фиксируется ничья, то в этой шахматной партии на мировую идти никто не желает. Добавьте к этому раскол Союза писателей – единый цеховой организм расчленен, что никогда не идет на пользу делу.
- Идет ли  между толстыми журналами борьба за авторов?
- Силки не расставляем, манков не мастерим. За других не буду говорить, но «Знамя» по праву гордится, что именно у нас, и более нигде, предпочитали или предпочитают публиковаться в последние годы такие авторы, как Белла Ахмадулина, Олег Чухонцев, Сергей Гандлевский. Последние двое пишут мало, публикуют в год 2-3 стихотворения, но великолепных! А вот у Александра Кушнера и Инны Лисянской другая органика, психосоматика, – они работают ежедневно и, стало быть, больше публикуются. Мы никогда не требуем от наших постоянных авторов определенного объема «сданной продукции». Понимаем, что писатель – не машина. Печальная история произошла у нас с замечательно одаренным Виктором Пелевиным, которого мы в свою пору и открыли. Перехватив его, издательство требует теперь от писателя по роману в год, невзирая на то, находится он в оптимальной творческой форме или нет.
- Бальзак как-то справлялся с подобным графиком, не понижая планки.
- Да и Достоевский тоже.
- Ой ли? «Игрок» - не самая его большая победа. Впрочем, как говорил один кинокритик после фильма «И корабль плывет»: «Мне неудача Феллини интереснее звездного часа какой-нибудь серой мышки».
- Вот я сразу вспомню недавний эпизод из редакционной жизни. Пришел ко мне молодой человек из Тамбова, принес «Грузинскую тетрадь» стихов, вполне благополучных. Я говорю – стихи-то книжные. А он: «Я никогда не бывал в Грузии». Но он написал эти стихи, он вымечтал и выстрадал молитвенный образ Грузии. И не с нас это начиналось – а с Пушкина, Лермонтова, Грибоедова… Залог наших будущих встреч – фестивали, подобные русско-грузинскому, издаваемые книги, невзирая на то, что думают политики. А таких, как мой редакционный гость, сердцем тянущихся приобщиться к Грузии, я бы приглашал на подобные форумы.
- Да, пользы было бы для всех больше, чем от бессмысленных взаимных попреков в информационном и политическом контексте.
- Так вот, я по натуре – систематик. Составляю словари, занимаюсь литературной геополитикой, стремлюсь охватить весь ландшафт мировой русскоязычной литературы.
Современный период ее развития, минуя эпоху «журнальную», перекочевал в эпоху «премиальную». Тут и «Букер» за лучший роман, и «Белкин» за лучшую повесть, и для российских авторов премии, и для зарубежных поэтов-переводчиков, служителей русской словесности. Я занимаюсь премией «Поэт», которая для того и создана, чтобы попытаться установить иерархию и показать читающему сословию, кого из поэтов нельзя, стыдно не знать.
А сейчас наступил «фестивальный» период. Я хотел бы отметить как одно из главных достоинств организаторов нашего фестиваля их чуткость и чувство веления времени. Они уловили момент, когда тенденция литературной жизни устремилась в сторону праздника. Могу выделить ряд очень важных отличительных моментов Международного русско-грузинского поэтического фестиваля. Во-первых, объединительно-коммуникационный. Фестиваль стимулирует взаимный интерес к переводам поэзии разных стран на разные языки, и в первую очередь – с грузинского и на грузинский. Раньше эта роль отводилась издательствам, литературным журналам, у вас была еще уникальная Коллегия по художественному переводу и литературным взаимосвязям. Теперь главную роль в этой пьесе эпоха поручила фестивалям. Второе. Известно, что мы стали читать гораздо меньше. Это относится и к профессионалам – филологам и писателям. Мы плохо представляем себе, что происходит в республиках некогда единой страны. Раньше уследить за процессом можно было легко – единое литературное пространство, библиотеки, подписка. Сейчас, если и появится действительно достойное внимания произведение, – будь то роман или сборник стихотворений, невозможно даже обменяться мнениями. Кто-то пришел в восторг, а кто-то – ни сном, ни духом… Современная литература отдалена от школ, от вузов, в результате и самые яркие, одаренные писатели остаются неизвестными ни широкому, ни, подчас, даже узкому кругу.
- Так и оставаясь на своем «птичьем дворе» и не превращаясь в прекрасных лебедей…
- Вот поэтому фестиваль в Грузии – это еще и форум, своего рода смотровая площадка, где формируются творческие союзы, где есть возможность установить диалог с читателем.
И, наконец, третье, общее для всех фестивалей, – это праздник творческого общения. Это – и беседы в пути, и за чашкой кофе, совместные стихотворные чтения… Несколько «сюжетов на перспективу», контуры проектов зародились прямо на моих глазах.
Очень важно, что к грузинскому фестивалю подключен театральный мир – в рамках фестиваля проходят спектакли, даже премьеры. Это обогащает и содержание форума, и вариативность творческих союзов.
- Вы как-то заметили, что репутация чтения в обществе невысока, а репутация писания почему-то высока. И у нас в Грузии спасу нет от пишущих, как ни парадоксально, и по-русски, а не только по-грузински. Юлия Кима они на прошлом фестивале к себе затащили, он вернулся, сел за наш обеденный столик и выдохнул: «Володя, это был апофеоз графомании!» Я не могу объяснить этот феномен. Шендерович заметил по их поводу: «Прежде, чем начать писать, я кое-что прочитал». Нынешние столь качественной иронии не внемлют и продолжают свой носорожий бег в писатели. Что с этим делать? Как объяснить, что не писать тебе надо, а корову доить научиться, или детей научить – все больше пользы будет… А кому и кирку в руки не помешало бы…
- Я в третий раз на фестивале «Русского клуба». В предыдущие приезды меня не покидало ощущение неравноценности состава, бросались в глаза плохо сочетающиеся профессионализм и самодеятельность. Это объяснялось стремлением уснастить список участников возможно большим количеством стран. Смешно прозвучит – вроде как «средний уровень температуры по больнице», но все же рейтинг художественности из-за этих случайных, а иногда и комических фигур, безусловно, страдал. Что касается вопроса борьбы с графоманами – никакой дихлофос тут не поможет, в отличие от борьбы с тараканами. Это – плата за свободу слова и книгоиздательства. За отказ от услуг редакторов.
- Но как защитить иерархичность литературы? Как избежать опасности читательского отношения к авторам как к «стоящим в одной шеренге сочинителей историй или рифмующих эмоции»? В этой шеренге читатель видит и Женю Абдуллаева, тонкого интеллектуала и занимательного рассказчика, и «женщину с прошлым» - буфетчицу, выпустившую слезливую историю. Как разработать модель воздаяния каждому по таланту и заслугам? Почему союзы композиторов ни за что не подпустят и близко баяниста с сельской лавочки, а мы – пожалуйста тебе, выступай… И не пора ли покончить с идиотским псевдодемократическим правилом о вступлении в Союз писателей при наличии трех книг и двух рекомендаций?
- В России это правило отменено. Что касается проблемы «куда ни плюнь – попадешь в писателя» - опять-таки, толстые журналы держат планку на должной высоте. Первая и главная на сегодня роль – сертифицирующая. Роль экспертизы. Если мы печатаем литературный текст, то на нем, по нашему представлению, а также по мнению большого числа людей, даже тех, кто не читает журналы, ставится незримый знак качества. Это произведение может быть хорошим или не очень хорошим, но мы подтверждаем, что оно, безусловно, принадлежит собственно литературе. Вот вам и критерии. Поэтому сейчас с нами остались только те, кого интересует собственно современная русская художественная литература и мнения писателей о литературе и жизни. Поскольку журнал – это не только проза и поэзия, а еще и статьи, в том числе о жизни. Но не думайте, что удерживать эту планку не стоит усилий. Серьезные литературные журналы находятся в состоянии круговой обороны – графоманы осаждают редакции, пишут жалобы в ООН, в Европейский суд по правам человека, в полицию и в службы безопасности… Нужно время, чтобы пена эта осела. Ситуацию усложняет легкая дорога в члены Союза писателей – хоть какого-нибудь, о чем мы уже говорили. Был вот случай – на телеканале «Россия» наняли актера, дали ему книгу, написанную компьютером, он явился в Союз писателей, представился бизнесменом и попросил принять в объединение. За это дал ясно понять, что поможет организации не словом, а делом. Его обняли, расцеловали, приняли, вручили золотую медаль Есенина. Получился телефельетон.
- Мне не понравилась эта история. Скверный розыгрыш. Разве писатели виноваты, что никто в их сторону и не смотрит, - ни от государства, ни от частных спонсоров поддержки, кроме как случайной, нет.
- А честь мундира?
- Об этом легко говорить, когда дети не плачут от голода. А у нас заслуженные писатели на съезд приехать не могут – нет денег на маршрутку – встречаем, оплачиваем. Это ли дело?
- Не дело. И это – еще один, пожалуй, главный повод бить в колокола.

Владимир САРИШВИЛИ
 
ОСТАЛАСЬ ГРУЗИЯ В СЕРДЦЕ...
https://lh4.googleusercontent.com/-2P6EIleCmGM/Uni9TZeQIJI/AAAAAAAACpI/m6XgHCd8ujM/s125-no/b.jpg
Слово – участникам фестиваля
Дорогие мои! Это невероятно, но Равиль на портрете – как живой. Это все говорят.
Каким даром воображения нужно обладать автору этой грандиозной идеи, чтобы вписать портрет в раму над старинным камином!
Получилось объемное стерео-фото! Это еще один Божий дар нашего Ник Ника Свентицкого – видеть невидимое! О, да!
Жена Олега Чухонцева сказала, глядя на то, как  милейший Ник Ник вырастает из-под земли, опускается с небес и присутствует сразу во многих местах: «У него энергетика гения!» Немногословная и тихая эта женщина слов на ветер не бросала.
Отзвуки вечера от этой четы еще и таковы: Олег Чухонцев, будучи сам приглашенной звездой, сказал мне: «Это был лучший вечер на фестивале».
Лидия ГРИГОРЬЕВА (Великобритания)

«Не в одних стихах поэзия: она разлита везде, она вокруг нас. Взгляните на эти деревья, на это небо – отовсюду веет красотой и жизнью, а где красота и жизнь, там и поэзия». Эти слова Тургенева можно в полной мере отнести именно к Грузии – изумительной, гордой и величественной стране, в которой живут сердечные и красивые люди. А сколько поэзии в удивительном многоголосии грузинских песен, в пластике грузинского танца, в оливковом блеске глаз грузинских женщин! И в огромной любви, любви настоящей, не показной… Здесь ведь если друг, то навсегда… если застолье, то с «пятиэтажным» наслоением блюд, тщетность запомнить все названия которых понимаешь еще до горячего… А восхитительные грузинские вина… Разве можно такое забыть?!
И разве можно забыть фестивальные поездки по разным уголкам Грузии…
На мой взгляд, идея своего рода «литературного десанта» по городам и селениям – замечательная идея! Некоторая сложность поездок сторицей окупалась теми удивительными впечатлениями, что получали мы, участники, от публики (настоящей и не избалованной, как водится, в глубинке), от природы, от общения. Разве поездка по не совсем комфортной горной дороге в Марнеули не стоила тех слов искренней благодарности людей, которые, выходя из зала, говорили, что наш поэтический вечер – это первое мероприятие на русском языке за последние два или три года, а они так скучали по этому….  А руководитель того дома, где проходили чтения, с гордостью показывал нам свое «хозяйство» – кружки и секции, где детишки совершенно бесплатно занимаются в свое удовольствие ковроткачеством, шахматами, рисунком, танцами, английским языком. Такая восторженная позитивная ностальгия по нашему детству – а  там все реально существует и развивается.
Поездка на родину Маяковского. Поездка на родину Думбадзе. А возможность прикоснуться к мироточащей иконе Цераквского монастыря – это ли не счастье? Реальное. Неповторимое.  Остающееся с тобой навсегда.
Ну, и конечно, интересные люди, встречи, знакомства, стихи! Поэзия со сцены, поэзия в фойе отеля, поэзия со страниц многочисленных книг, которыми обменивались авторы.
Низкий поклон организаторам за сказку под названием Шестой Международный русско-грузинский поэтический фестиваль и за Грузию, которая благодаря ему навсегда частичкой вошла в мое сердце!
Марина КАЛАШНИКОВА (Австрия)

Фестиваль получился замечательный; сейчас пишу о фестивале (с микро-рецензиями на книги, привезенные с фестиваля, включая «Перекресток» и «Новые сны о Грузии») для «Дружбы народов», как закончу – отправлю, напишу для «Русского клуба».
Евгений Абдуллаев (Узбекистан)

Было большой честью и радостью принять участие в вашем фестивале! Много впечатлений, много новых интересных открытий, много новых имен, много новых знакомств, которые, я надеюсь, выльются в новые совместные проекты.
Спасибо еще раз за теплый прием, за внимание и радушие! Отдельное спасибо за предоставленную нам с коллегами по проекту – Д.Матевосяном и Д.Чкония – возможность представить нашу книгу читательской аудитории в Ахалкалаки!
Вика Чембарцева (Молдова)

Большое спасибо всему русскому клубу! Этот фестиваль отличался от остальных большой напряженностью и очень широким географическим охватом. Идея поездки по районам интересная, но следует продумать, как и куда стоит ездить. В некоторых местах русский язык, увы, не помнят. Надеюсь, наш приезд послужит стимулом для возрождения интереса к русской литературе и языку.
Успехов вам в вашей замечательной деятельности!
Римма Маркова (Швеция)

Не перестаю быть с вами – слушаю грузинское пение, читаю стихи, перевожу. Наши стихи, наших участников фестиваля. Я полна творческой энергии. Душа полна теплых братских чувств. Это радостное состояние души я не назову иначе, чем как благодать. Я не устану повторять вам о том, что какой-то первоисточник любви, вселюбви хранится в вашей поющей, танцующей, благословенной стране.
Спасибо  вам за возможность все это прочувствовать, разделяя с собратьями по перу. Нет ничего прекраснее на свете, чем чистые человеческие чувства взаимного понимания и тепла. Такое собрание поэтов со всех концов мира в наше время – великое дело. Но понять и назвать то духовное изобилие, то бесценное благо, которым вы щедро всех нас одарили, наверное, будет возможно только в стихах. В общем, как у Цветаевой: возвращу сторицей. Хотелось бы!
Злата Коцич (Сербия)

О том, как грандиозен фестиваль, как прекрасна Грузия и гостеприимны хозяева, думаю, написал каждый, мне же хочется рассказать о ярких моментах, пережить которые посчастливилось не всем.
Во второй день пребывания в Тбилиси мы с несколькими друзьями нашли окно между мероприятиями и сходили на выставку картин Пиросмани в  Национальном музее Грузии. Однажды, рассматривая картины в Третьяковской галерее, я увидела его  работу «Рыбак среди скал» и долго не могла сдвинуться с места, меня душили слезы. Такие же чувства нахлынули на меня в Тбилиси, когда я смотрела на белую «Козу» Нико Пиросмани.
Чем так берет за горло этот художник, что такого завораживающего в его наивных, трогательных картинах? Почему изображенный на них образ, как золотой ключик, вскрывает затаенное в глубине томление? Я решила, если кто-нибудь когда-нибудь увидит у меня на лице слезы, вызванные созерцанием прекрасного, и спросит, что со мной случилось, отныне буду отвечать: «я посмотрела на белую козу».
Грузинский фестиваль поэзии интересен и  уникален еще и тем, что в его программе было много поездок по регионам. Нашей маленькой группе досталась поездка в Шуахеви. За нами на микроавтобусе приехал заведующий отделом культуры шуахевского муниципалитета Роман Путкарадзе.  Дорога лежала меж гор, вдоль реки. Вода в ней прозрачна и полна форели. Роман рассказывал, что жители горных деревень живут натуральным хозяйством, держат коз, коров, ловят рыбу, выращивают овощи, фрукты, пшеницу, пекут домашний хлеб.
Шуахеви впервые за фестивальные годы принимал поэтов, дом культуры был полон. После нашего выступления на сцену вышли аксакалы. Стройные седовласые старцы выделывали такие джиги, что хотелось сорваться с места и присоединиться.
После концерта было застолье – нас угощали форелью, выловленной в местной реке, и блюдами, которых нигде, кроме Аджарии не готовят.  Тамадой  был избран известный аджарский  поэт Вахтанг Глонти. Он сказал, что грузины гостеприимны и хлебосольны, потому что в каждом госте видят посланника небес.
В сказках довольно часто обыгрывается ситуация, когда волшебник или волшебница является перед героем в облике нищего странника. Если герой добр и откликается на просьбу о помощи, волшебник одаривает его некими благами или ценными качествами. Если же герой зол и отказывается помочь страждущему, он получает наказание.
Думаю, грузины – одаренный народ, потому что оказали помощь не одному волшебнику в их краях.

Ганна Шевченко (Украина)
 
ПОДЛИННАЯ ДАНЬ ПАМЯТИ
https://lh3.googleusercontent.com/-zc0Pw3vTLyw/Uni9Tbft-jI/AAAAAAAACpQ/xp6Ge6-k3v8/s125-no/c.jpg
«Нам без дружбы жизнь не в радость...»
Шота Руставели

Редкий дар признанного писателя и присущее Арсену Еремяну живое, радостное восприятие жизни, его прекрасные очерки, рассказы и стихи не дают исчезнуть добрым делам и славным именам людей ушедшего века.
Яркое творчество А. Еремяна всегда чутко отзывалось не только на факты истории и важные явления общественной жизни, но и на то, как и чем жили его соотечественники – реальные герои истинные тбилисцы и земляки в родной Армении, динамично и интересно отражало судьбы самых разных людей, славных и милых, талантливых и душевно щедрых, неизменно прекрасных в своих поступках и деяниях.
В увлекательных маленьких историях по-разному, но всегда естественно возникали и складывались искренние дружеские связи между героями повествования, личные добрые отношения, взаимопонимание и братская поддержка независимо от национальности и социального статуса.
Может показаться преувеличением, но после каждого прочитанного эпизода напрашивается обобщение о благе существовавшей в ту пору атмосферы интернационализма, верности национальной идее и укреплению межнациональных отношений, называемых единением и Великой Дружбой Народов.
Арсен не изменил себе и в вышедшей недавно своей замечательной книге «Позови меня как сына» (международный проект Международного культурно-просветительского Союза «Русский клуб» с участием Союза писателей Армении и Союза писателей Грузии при поддержке Международного благотворительного фонда «КАРТУ»).
Она написана убедительно, правдиво, живо, интересно, ярко, талантливо, искренне, с любовью. В ней столько света, добра, человеческой мудрости, достоинства и благородства!
Не каждому дано так чутко чувствовать пульс эпохи и свою ответственность перед временем и перед людьми.
Особенно покоряют высокий профессионализм, утонченная интеллигентность, доброжелательность и гуманность автора, его чистота, ясность и несиюминутность суждений о событиях и людях, составляющих славу и гордость Грузии.
Эта книга – подлинная дань их памяти.

Виктория СИРАДЗЕ

МТКВАРДАЛЕУЛНИ

Большую радость внесла в мою ереванскую квартиру замечательная книга Арсена Еремяна «Позови меня как сына», широко представленная в Армении от имени «Русского клуба» литератором из Тбилиси Артемом Киракозовым  (Григоренц). Спасибо!
Все, что связано с Тбилиси, вызывает у меня трепетное волнение, вернее – приливы немернущих воспоминаний («волны счастья» - здесь и дальше так характеризовал эти «приливы» безвременно ушедший из жизни тбилисец Тельман Зурабян). Таков феномен Тифлиса – Тбилиси, таково его магическое действие на истинных тбилисцев – как пишет Арсен Еремян – испивших воды Куры (мтквардалеулни), да и не только на них. Не так много городов, тем более мегаполисов, которые обладают этой чарующей магией. Но нам, тбилисцам, повезло. Я безмерно счастлив, что по воле Всевышнего появился на свет именно в этом городе, в теплой, дружной семье в маленьком дворике на улице Пушкина 19, - в дворике, которого сейчас уже нет… Родился,  и сразу окунулся в неповторимый полилингвистический мир, со всей его фонетической красотой и неповторимой самобытностью жизненного уклада. Это ли не счастье?!
Коротко о самой книге, ее назначении, об ее талантливом авторе Арсене Еремяне. К сожалению, с А. Еремяном я лично не знаком. Но его  статьи в  «Вечерке» и «Заре Востока» - газеты, которые в бытность мою школьником читал регулярно – запомнились надолго. С Арсеном Еремяном мы не знакомы, но не сомневаюсь, что наши пути  неоднократно пересекались, - ведь при прочтении книги оказалось, что мы учились в школах, расположеных на одной улице (Бебутовская, Энгельса, Асатиани): Арсен – в знаменитой 43-й школе, а  я в не менее известной 66-й.
И жили мы неподалеку. Возможно, он заходил в наш дворик попить воды из крана у дерева унабы. Возможно я на Лермонтовской приислонялся к дереву, которому Арсен посвятил проникновенный стих «Плач по дереву»… Более, чем возможно… Главное – мы оба тбилисцы, оба шестидесятники, и оба любим свой город, Пример тому – все творчество А.Еремяна. (Тбилиская тема прочно вошла и в мои литературные опусы:  «Авое, Тифлис!», «Где Кура, где мой дом» и другие».)
Не стану останавливаться на профессиональном мастерстве Арсена Еремяна – это видно с первых же его строк, будь то публицистика, проза или лирика: всеми этими жанрами автор владеет блестяще. Не стану перечислять, а тем более пытаться передать тонкости и нюансы его литературного слова, и чувств, которые возникали у меня практически на каждой странице его книги. Но о значимости этой книги, как явления, и о значимости такого рода творческих проектов – и не только на литературной стезе, но и в музыке, театре, кино – выскажу мнение.
Роль таких посылов в будущее велика. В особенности между Грузией и Арменией, творческие связи которых не новы. Они многовековые. Приведу выдержку из статьи «Пусть будет вечным наше братство», выдающегося грузинского писателя Константинэ Гамсахурдиа, опубликованной в 1971 году в журнале «Литературная Армения», статьи, которой начинается книга Арсена Еремяна «Позови меня как сына»: «…Братство армянского и грузинского народов – редчайший пример в истории. Мало найдется таких народов, которые на протяжении веков жили бы так сплоченно… Наши народы, как близнецы, похожи друг на друга, у нас одна история, похожи наши реки, горы, языки… Мы  должны завещать детям свято хранить это братство».
Арсен Еремян всей своей жизнью и творчеством следует завещаниям наших великих предков.
Был бы  рад лично пожать руку автору книги и руководителям «Русского клуба», осуществляющих такие проекты. Готов посильно участие в активизации творческих связей между Арменией и Грузией, и, конечно же, Россией, язык которой давно стал для нас родным.
А Армения, в которой Арсен Еремян, по его признанию в одном из своих прекрасных стихов, не был давно и сердце потерял в ее горах, всегда и с радостью зовет и принимает своих талантливых и благодарных сыновей
Еще раз – Большое Вам Спасибо!

Григорий Арутюнян
член Союза писателей
Союза художников Армении

***
Потрясающая проза! (Речь идет о «Завещании Гроссмана» А.Еремяна – Ред.) Спасибо армянину – жителю грузинской столицы – за сочувствие еврейскому народу, более одной трети которого сожрал разверстый ядовитый зев нацизма и которого и сейчас не понимает «прогрессивное» мировое сообщество.

Ольга Файнберг
из поколения Детей Шоа,
писательница и журналист,
Израиль

 
ПОЭЗИЯ АЛТАРНОГО ПРОСТРАНСТВА

https://lh3.googleusercontent.com/-YcSGr-LR_TI/Uni9UVohnQI/AAAAAAAACpk/ozFg3Svivqo/s125-no/d.jpg


Восприятию лирики Олега Чухонцева противопоказана суета в любых ее проявлениях и дозах, его стихи невозможно читать, путешествуя или беспокоясь о чем-то сиюминутном, их нельзя рекомендовать в программу школьных утренников. Душа устремляется навстречу его лирике в безмолвии, как в безмолвии открываются нам таинства символики церковной росписи.
Читаю отрывок из эссе «моего молодого друга», как назвал Олег Григорьевич поэта и критика Максима Амелина, и ощущаю с ним духовное родство мнений: «…Новый способ говорения Чухонцева заставляет вспомнить иной тип православной аскезы – «умудренное юродство»… без «ругания миру».
Наша беседа состоялась в дни VI Международного русско-грузинского поэтического фестиваля, в увитой зеленью батумской беседке, почти примыкающей к кромке одного из красивейших в мире бульваров.

- Олег Григорьевич, страшно подумать даже не о том, как давно вы не гостили в Грузии, а о том, сколько войн и других потрясений тому назад это было…
- В Тбилиси я не был 37 лет – это целая жизнь Пушкина. А впервые приехал в Грузию в 1966 году, на празднование 800-летия Шота Руставели. Мне тогда показалось, что львиная доля республиканского бюджета была брошена на эти празднества – сотни приглашенных литераторов, ученых, деятелей искусства. Вспоминаю те дни, как сказку из «1001 ночи». Побывали и в Вардзии, тогда я был молод, голова держала высоту, тропы скальные были нипочем. А теперь у меня осталась только визуальная память. Так сложилось, что все друзья моей молодости были старше. С Арсением Тарковским, помню, мы совершили замечательное путешествие, закончившееся долгим грузинским застольем. А в конце ему как аксакалу подарили роскошную бурку.
- Очевидно, тогда же и начался ваш переводческий роман с грузинской поэзией…
- Он не развивался так, как бы мне хотелось, но все же первым его героем был Хута Гагуа, у нас сложились замечательные творческие отношения, совершенно лишенные шашлычно-лавашного духа. А потом меня попросили перевести еще одного одаренного писателя и замечательного человека, Андро Жвания, судьба которого была сломана – как политический заключенный, он отрабатывал свой срок в шахтах Ткварчели. Я очень надеялся, что переведенные мной его пьесы в стихах увидят свет рампы, но этого так и не произошло. На что Булат Окуджава, будущий сосед по даче в Переделкино, подбодрил меня такими словами: «Олег, не переживай, стояло бы на титуле «Андре Жван» вместо «Андро Жвания» и «перевод с французского» вместо «перевод с грузинского» - как чума пошли бы ставить». За мой долгий литературный век я мог бы, конечно, перевести больше ярких и талантливых грузинских поэтов. А получилось только одно стихотворение для детей Мухрана Мачавариани, немного – из лирики Шота Нишнианидзе, два – Отара Чиладзе. Перевод одного из этих двух получился действительно удачным, это же стихотворение перевел Иосиф Бродский. Отар выбрал мой перевод как более похожий на оригинал.
- А если обобщить ваши взгляды на искусство перевода…
- Есть два типа перевода – буквалистский и свободный. Я, как и мой старший коллега Арсений Тарковский, сторонник буквалистского подхода. Я не вижу в этом ничего зазорного. Мне нужен максимально сохраненный текст. Вспоминаю, как другой мой старший коллега и друг Юрий Домбровский в запальчивости однажды заявил: «А мне наплевать – какой Пастернак блестящий переводчик. Я хочу читать то, что написал Шекспир, а не то, что ему приписал Пастернак, со всем его талантом и мастерством». И я предпочитаю читать переводы Михаилов – Донского или Лозинского, как более точные. Но театр со мной не согласен. И он безошибочно, с учетом специфики своего рода искусства, выбирает для постановок тексты Пастернака, потому что они выигрывают в художественном отношении. Или взять работу с грузинской поэзией того же Пастернака, Заболоцкого, Тихонова, Антокольского – никто из них не владел грузинским языком. Но ведь подарили они нам грузинских лириков, сделав их достоянием русской поэзии. И это – победа свободного перевода, хотя не забудем: подстрочники им составляли с профессиональным толкованием текста.
- Вот почему я всегда ратовал за издания «трехвариантные» - с текстом оригинала, подстрочником и переводом.
- И верно, так многие наши фантазии и художества стали бы очевидны даже для непосвященных. Особенно это касается случая с Галактионом. Прекрасный знаток Гия Маргвелашвили выпустил сборник подстрочников, и…
- И, по Петру Великому, «дурь каждого видна стала».
- Нечто в этом роде. Но ведь есть и такие стихи (и в той же лирике Галактиона), которые сотканы из единственных словосочетаний, им нет аналогов в другом языке, интонацию для их перевода подыскать тоже невозможно. Об этом пишет Пастернак своему сыну Евгению Борисовичу. Так что же делать? Бросать их без перевода? Борис Леонидович предлагает в этом случае единственный, на мой взгляд, путь – переводить впечатление. Но тогда называть это надо уже не переводом, а как-то иначе.
- Просто надо договориться о терминах. Есть ведь в музыке жанр вариаций. Например, «Вариации на тему Моцарта», автор – Бетховен. Но это не «перевод», не исполнение музыки Моцарта, это произведение Бетховена. Можно переводить, а можно интерпретировать, создавать переложения.
- Так вот, если в переводах я – сторонник буквализма, то во всех остальных разновидностях предпочитаю романтический подход – так работал Жуковский. И Пастернак, кстати, относил себя к романтическому типу переводчиков. Я верю, что появятся издательства, настолько себя уважающие, что, выпуская полифонию переводов «Витязя в тигровой шкуре», например, ясно пропишут в научном аппарате – чем отличается подход Шалвы Нуцубидзе от подхода Николая Заболоцкого, и так далее. Последняя «волна» моих переводов грузинской поэзии была связана с творчеством Тариэла Чантурия. Мы встретились и подружились в 80-е годы, на замечательных семинарах в Пицунде, которыми верховодил незабвенной памяти Отар Филимонович Нодия, глава Коллегии по переводу и литературным взаимосвязям. Это был уникальный очаг культуры, и вот уже скоро 30 лет, как во время публичных выступлений я не устаю повторять: этому опыту надо учиться всем странам мира, которые хотят поддержать свою культуру. Я работал над переводами Чантурия, в последнем номере альманаха «Кавкасиони» опубликовал его крепкую, ладную поэму, и еще стихотворений 15 было в рукописях, вырисовывалась книга, но тут – развал СССР, и все пропало.
- Как, разве не сохранились архивы?
- Увы, я трижды переезжал, пропали не только эти рукописи, но и мои записные книжки за 35 лет! Там было столько набросков, четверостиший, восьмистиший, которые могли перерасти в стихи… Но я тогда не придавал черновикам особого значения и лишь теперь понял, как много потерял...
- Да, потерять рукописи – это жизненная драма и творческая трагедия. Тем более, спрос на них будет только расти – ведь компьютерная эпоха оставляет будущие поколения без рукописей и черновых вариантов.
- В последнее время я везде и всюду об этом говорю. Дело ведь далеко не только в исходном тексте, каноническом. Я испытываю подлинное эстетическое наслаждение, перечитывая академическое издание Пушкина 1937 года. Боже, какое количество эпитетов он перебирает и отвергает, как сокращает текст, превращая его уже в совершенство, я слежу за работой его мысли, за творческим полетом… И все это теперь ушло, безвозвратно. А Бахыт Кенжеев, например, настроен оптимистично, он говорит: «Это от неумения работать на компьютере. Я все сохраняю».
- Мне тоже хочется выдавать желаемое за действительное. Для себя я даже в нашем интервью оставил несколько фрагментов «не для сегодняшнего пользования». Авось, придет и их час. И все же это – суррогат рукописей. Как я понимаю гения шахмат Роберта Фишера, который с горечью говорил: «Все видят, как я красиво играю, но беда в том, что никому не дано увидеть, как я красиво думаю»…
- Мне жаль поколение, которое будет взращено на электронных книгах. Когда я подхожу к моей библиотеке, беру в руки старинный том, ощущаю его запах, цвет, любуюсь шрифтом, полями, мастерством книгоиздателей, переплетчиков, прошитыми, а не склеенными обложками, это – поэзия, пир книголюба, а сейчас востребован только текст.
- Я заметил, что вы не слишком стремитесь в гущу фестивальных событий, вы с супругой, прозаиком, режиссером и сценаристом Ириной Поволоцкой со всеми дружелюбны, но дистанцированны…
- Я – человек не фестивальный, точнее, не общественная фигура. Для меня своего рода испытание – оказаться среди десятков коллег разных уровней одаренности, вкусов, пристрастий и ценностей. Я человек одинокий, но бываю очень счастлив, когда удается хотя бы ненадолго вырваться из этого моего полузатворничества. Ценю в фестивалях прежде всего не ритуалы – ими славилась нелюбимая мною советская эпоха, а именно возможность послушать – что пишут по-русски в Лондоне, Тбилиси, Ереване, Баку, Нью-Йорке, Париже… Наше дело тихое – создать Орден независимых художников слова, свободный от кошмарной индустрии стихоплетства и текстов еще более кошмарных песен. Этот Орден необходим как противостояние победившему плебею, торжествующему быдлу. Я никогда не употреблял этих слов в прежние годы, но в последние пять лет прорвало, потому что плоды победы восстания масс стали просто нестерпимы. Фестивали, подобные русско-грузинскому, хороши тем, что здесь собираются большей частью подлинно творческие люди. И хорошо, когда находятся такие организаторы, как Николай Свентицкий, такие благородные спонсоры, которые финансируют поэтические форумы, не думая ни о какой прибыли, даже не рекламируя своего участия. Но моя точка зрения неизменна, для меня главное – общение, узнавание, обмен опытом, возможность выйти на заинтересованного читателя, а не антураж. Сказанное не относится, конечно, к воздаянию долга души прославленным предшественникам, я имею в виду остальной «официоз», «обязательную программу».
- Таковы правила игры, Олег Григорьевич. Есть табии, от которых никуда не денешься, если хочешь соблюсти законы жанра.
- Да я не против, я ведь говорю о личном. А вот то, что удельный вес талантливых участников здесь высок – это прекрасно. Я знаю, проводятся фестивали, куда приезжают графоманы-толстосумы, на свои деньги, с роскошно изданными фолиантами собственного бреда. Фестиваль в Грузии – не из подобного ряда, и это – чудесно. А вот то, что Россия никак не участвует материально в поддержке этого фестиваля – достойно осуждения. Да и моральная поддержка мизерна. Но, возможно, сказывается порочная практика даже не столько частой преемственности министров, сколько отсутствие преемственности ответственности. Благодаря этому безобразию мы стоим на руинах разрушенной системы образования, доставшейся СССР от царской России, а вовсе не изобретенной безграмотными большевиками. Эту систему не смогла уничтожить даже насквозь лживая идеология, потому что система была ориентирована на развитие интеллекта, учила не запоминать, а понимать.
- Я обнаружил довольно спорную заметку о характере вашего творчества в «Критической массе» за 2004 год. Некто В.Шубинский отмечает, что ваша поэтика находится в сплаве с широким и сложным культурным контекстом, и в результате этот «его «неореализм» сам по себе также открывает перед поэтом новые и неожиданные возможности. Конечно, для любовной, к примеру, лирики он подходит плохо – любовные стихи Чухонцева сравнительно малоудачны; не слишком вдохновляют и его философские рассуждения. Но вот такое сочетание экзистенциальной остроты с натуралистической жесткостью – кому еще оно доступно? - и уж это-то настоящая поэзия», - пишет он.
- Как-то не очень это все понятно. «О чуйствах» я писал в молодости, как и положено, но я действительно не Есенин в любовной лирике, это и так очевидно. Есть, правда, и другие мнения. Вадим Баевский в своей «Истории русской литературы ХХ века» характеризует мое стихотворение «про это» как «одно из лучших произведений русской любовной лирики ХХ века». Я немного отвлекусь от темы, раз уж к слову пришлось. Не берусь предсказать, во что бы вылились дарования Есенина и Маяковского, если бы  они прожили дольше. Есенин, может быть, еще какое-то время развивался бы по поступательной. А «кардиограмма» Маяковского прогнозу не поддается.
- Может, хотел добиться разрешения на выезд в Париж к Татьяне Яковлевой, как предполагает его дочь? А когда понял, что не дадут, перестал писать и стал выступать с критикой обожествленной им же революции? За что его и убрали?
- Не знаю, почему «его убрали», по-моему, он сам себя убрал. Но вот что бы стал он делать, останься в живых? Писал бы «под Сталина» и выступал на съездах с докладами? И то дело, Сталин хотя бы книги читал, в отличие от Хрущева и всех других. В Маяковском сочеталось несочетаемое. Дарование – колоссальное, этим пользовались прихлебатели, на нем спекулировали. Для создания истинного лирического произведения нужен чаще всего даже не пушкинский порыв, хотя и так бывает. Подлинное стихотворение должно быть остужено – или расстоянием, или временем. И тогда наступит рефлексия – не так ли в тютчевском шедевре: «Вот бреду я вдоль большой дороги…» От этой рефлексии, отстраненности от «жерла» событий и рождаются глубина и духовное стерео-зрение. Много тысячелетий существует наше бедное-разнесчастное занятие, и хотя бы столь почтенный возраст должен подсказать поэту, что служит Литературе, и за его плечами – десятки веков развития, и множество гениев, в том числе уже сформировавшейся любовной лирики. Если нет этого ощущения, любая культура скисает. На моей памяти ярко начинали многие, но «лопнули», потому что вектор духовного развития оказался для них неподъемным грузом. В нашей части планеты этот вектор связан с христианскими ценностями, которые я ставлю выше поэтических, еще и потому, что мне скоро представать перед Страшным судом. И я думаю все чаще – если буду уходить в здравом уме и твердой памяти – какие строки призвал бы я на помощь, какие помогли бы мне уйти с сознанием исполненного долга? Это могут быть запечатленные мгновения памяти.
- Олег Григорьевич, прямо мурашки по коже. Сколько еще неоткрытых островов!
- Это у вас такие ассоциации, потому что вы знаете – что значит работа над словом, а у этих всех вместе взятых «грибков», у этих «опустошенных эквилибристов» - не наберется духовности и на пол-строки из процитированного. Впрочем, вкусы формируются далеко не сразу, молодости многое простительно. Я сам через это прошел, но это был, так сказать, латентный период развития и я, по счастью, не успел или не смог напечатать свои художества.
- Вы не считаете себя борцом с советским режимом и тем более пострадавшим от него. Но куда деваться от фактов – составленная в 1960 году книга стихов «Замысел» издана не была. Той же участи удостоилась и следующая – «Имя»…
- Это не по личным мотивам, просто чужака не пускали к «кормушке». Меня «отфутболили» - пришел с книжкой в декабре, редактор сказал – в январе подпишем договор, а он дела сдавал, в январе уже другой редактор, который «ни сном, ни духом»… Ведь тоталитаризм страшен скорее не идеологией, а своей мафиозно-фалангированной структурой. Если такая структура налицо, называй строй хоть трижды демократическим – ни о какой свободе и речи быть не может. А «свежие люди» пробивались сквозь издательские заслоны только под диагнозом «он настолько наивен, что даже не опасен». Но не забывайте, что одновременно я работал в журнале «Юность», главном приюте всех «не идущих нога в ногу». Я был назначен завотделом поэзии в свои смешные 24 года. И кто только там не кучковался из шестидесятников, на которых народ валом валил. Нет, не записывайте меня в диссиденты, и в когорту шестидесятников, которые олицетворяются с противостоянием советской идеологии, тоже не зачисляйте ни в коем случае. Я не лучше их и не хуже, просто никогда не был в их компании… В 1958 году я написал «Балладу ташкентской бойни», где козлы-«авторитеты» ведут на убой послушное им стадо, сами при этом избегая ножа, как «нужные». И несколько раз читал это в разных аудиториях. Может быть, поэтому и репутация моя бежала впереди меня. А так… я человек тихий, неконфликтный.

Владимир САРИШВИЛИ
 
СПОСОБ ГАРМОНИЗАЦИИ МИРА
https://lh4.googleusercontent.com/-63cgLiqrjNg/Uni9UfVeeBI/AAAAAAAACpc/sywet5Z31Yk/s125-no/e.jpg
C поэтом и драматургом Еленой Исаевой – постоянным участником Международного русско-грузинского поэтического фестиваля, проводимого «Русским клубом», я мечтала познакомиться давно. Не только из-за ее тонкой лирики и необычной драматургии. Притягивали  глубокий взгляд серо-голубых глаз и  покой, исходящий от Елены. Общение только усилило это впечатление какой-то «надмирности». Особенно когда  Елена заговорила о гармонизации мира посредством поэзии. Слова Исаевой зацепили настолько, что  время от времени стали возвращаться. Как и строки ее стихов… 
-  Елена, в рамках VI Международного русско-грузинского поэтического фестиваля «Во весь голос» вы провели  мастер-класс для участников литературного объединения «Молот О. К.». Что вы, прежде всего, хотите передать молодым, чему научить?
- Научить их практически невозможно. Обучение –  это просто  погружение в некую среду, контекст, где человек сам берет то, что хочет или может взять: из разговоров, из анализа, из каких-то творческих советов.  Я жду, что они раскроются и будут самими собой, каким-то образом нащупают свой путь. В принципе еще древние греки сказали все про этот мир, а нам остается только высказаться  по-своему. Поэтому мне важно, чтобы начинающие поэты научились говорить внятно и  по-своему. Чтобы они рисовали свою творческую картинку мира – это есть творческое обживание пространства, времени,  мира, в который они попали, куда посланы. Ведь мы каким-то образом приходим сюда по воле свыше. Мне кажется, самое главное – пробиться к себе самому. Может быть, эта мысль банальная, но она правильная. Я правильных банальностей не боюсь. Мы говорили с молодыми поэтами именно об этом.  Мне кажется, что во многом они пока закрыты. Возможно, это некая восточная специфика, когда человек закрыт для окружающего мира и старается все подавать через какие-то внешние образы. Такому поэту трудно пробиться к себе самому. Он старается себя не анализировать, потому что это больно. Больно понимать, что все происходит именно так,  и ты именно так реагируешь на какие-то вещи. Осознавать, почему ты ведешь себя так,  а не иначе. В каком-то смысле поэзия – это творческий  психоанализ. Поэзия для меня – это гармонизация своего личного пространства и пространства вокруг. Ведь в принципе мир строится на гармонии. Когда мы все вокруг гармонизируем, отступает хаос. Приходя  в местность, где все разрушено, мы, как правило,  начинаем все разгребать, строить. Пытаемся все окультуривать, чтобы хаос отступал. Поэтому гармонизация своего личного пространства, на мой взгляд,  – главное для каждого человека. Это победа над хаосом, к чему мы все призваны. Некая цель существования. Она включает и саморазвитие, и умение строить отношения с другими людьми и т. д. Еще одна роль поэзии  –  коммуникативная: умение общаться с внешним миром. Я бы стихи вообще преподавала с первого класса – учила бы  умению строить свою речь гармонично, умению слышать звук, слово. Мне кажется, это один из основополагающих моментов для  формирования личности. И неважно, в какой стране. Если возвращаться к древним грекам, то у них существовали школы риторов и философов. А у нас был Александр Сумароков – поэты его литературного окружения собирались, читали стихи, критиковали,  вели  споры, доказывая, почему это плохо, а то – хорошо. Так что студийная работа существует с давних времен. Бери томик Пушкина, Цветаевой, учись, смотри,  как они это делали. Пока не освоишь существующий инструментарий, ты не можешь двигаться дальше. Когда я вижу повторы, заимствования – то из Хлебникова, то из Заболоцкого,  я это не осуждаю. Я вижу, что люди честно осваивают чужой инструментарий. А потом они, возможно, выйдут на какой-то другой уровень. Это нормально. Другое дело, когда поэты выросли  и стали эпигонами. Вот это чудовищно!  Так что, возвращаясь, к вашему вопросу, учителя – это там. А тут, скорее, тренеры, которые просто помогают тебе.
- «Учитель» звучит лучше, чем «тренер»…
- Учитель – это большое слово. Ну, может, и учитель.
- От кого у вас поэтический дар?
- Моя мама окончила факультет журналистики, она человек тонкий, очень образованный, сама в юности писала стихи, но бросила. У мамы сложилась счастливая любовь, веселая жизнь,  и она от стихов отстранилась. Для поэзии, как и для любого творчества, нужна некая внутренняя драма. Если ты ничего не решаешь, то нет предмета для разговора. Поэзия – это некое творческое, образное сообщение, которое ты посылаешь в мир. Таким способом ты что-то кодируешь и передаешь определенную информацию. Стихами, прозой, пьесами – неважно, какого объема и какой формы твое сообщение. Романы сегодня не пишутся, потому что нет сообщения на роман, потому что нет времени для того, чтобы написать такое сообщение. Время другое, темпоритм совершенно нероманный. Толстой жил и творил  в Ясной Поляне, он имел возможность спокойно все осмыслить. А нам где и когда этим заниматься?
- Но время вроде и не поэтическое?
- Мне так не кажется. Наше время как раз рассчитано на короткую дистанцию в творчестве. Быстро осмыслил происходящее, быстро сочинил. Для поэзии всегда есть время. Другое дело, что очень мало на свете людей рефлексирующих. Их все меньше и меньше. А писатель – это,  прежде всего, человек рефлексирующий. Ведь рефлексия – обязательное, основное свойство профессии.  Люди рефлексирующие – те, кто обживают прошлое, думают о будущем, испытывает чувство вины. Я, например, долго время не понимала, что  могут быть другие люди – люди,  которым вообще не свойственна рефлексия.  С новыми временами появились бизнесмены, деловые люди. На рефлексию они не имеют права – подобное проявление  как  раз запрещено в этой сфере деятельности. Если ты будешь  рефлексировать по поводу конкурента, то только провалишь дело. «Бедный Вася разорится, если я введу новую линию. Пожалуй, я пожалею Васю и не буду этого делать!» - таковы размышления рефлексирующего человека. В этой ситуации бизнесмен не решит своих проблем. Но в нашей профессии, слава богу, рефлексировать еще позволяется. Не знаю,  как долго это еще продлится. Нам ведь тоже приходится выживать, перестраиваться. Конечно, капитализм – это тяжелое испытание для поэзии.
- А может, и поэты сегодня другого склада? Не такие уж и небожители?
- Да, есть такое понятие, как «стихи умного человека» - они идут из головы. Такие поэты создают некую реальность без эмоционального фона. Эти  проблемы существуют и у ваших молодых авторов. Сразу видно, когда стихи выстраиваются в мозгу. Это не минус и не плюс.  Это другой способ, тип творческого сознания, другой способ работы. Он имеет право на существование. Это зависит от того, чем ты держишь в стихах – эмоцией, мыслью, необыкновенной звукописью, особым каким-нибудь языком. Вот возьмем Велимира Хлебникова. Совершенно непонятно, что он там хотел сказать, но это абсолютно завораживающая история! Важно, чего ты добиваешься. Но я  сторонник, скажем так,  «неголовного» направления. Это мне действительно ближе. А сегодня наступили времена, требующие подключать голову и отключать чувства. А писать все-таки хочется, потребность в этом остается. Я написала пьесу «Я боюсь любви» - о том, как люди, испытавшие не однажды облом на личном фронте, боятся вступать в новые эмоциональные отношения и в итоге попадают в ловушки, которые расставляют сами себе. Человек без чувств мертв, эмоциональный  фон необходим, иначе он и в самом деле сойдет с ума от эмоциональной голодовки. Так же и в поэзии. Если ты все время творишь из головы, то тоже начинаешь сходить с ума от отсутствия иррационального начала. Без иррационального начала человек погибает. У каждого есть клапан эмоций, но не все умеют его открыть. Хотя у каждого должна быть эта способность. Мне кажется, настоящая поэзия, в лучших своих вещах, непридуманных, а именно созданных и записанных, что-то нам транслирует. Мы являемся проводниками, и какой-то опыт, знания, советы передаем через стихи. Каждый  поэт должен быть полноценным транслятором, это возможно, когда ты сам себя строишь, любишь, холишь, лелеешь и гармонизируешь.
-  А как же внутренняя драма?
- Все преодолевается гармонизацией. Конечно, внутренняя драма мучает, конечно, это противоречие. Но ты борешься с внутренней драмой  именно тем, что стараешься себя выстроить.
-  Закон единства и борьбы противоположностей?  А что для вас театр?
-  То же самое. В театре я решаю те проблемы, которые не могу решить через стихи. В пьесах я  говорю и о себе тоже, но через какие-то художественные образы. Если свой опыт художественно не осмысливаешь, то получается журналистика.
-  Получается, драматургия – тоже форма исповеди, как и стихи?
- Да, только исповеди творческой. Но это иная форма высказывания.
- Вы много пишете для театра…
- Я фанатка Театра.doc. Люблю, чтобы все было внятно, коротко, по-киношному, в современном ритме, который многие драматурги – представители «новой драмы» и не только они, сегодня поймали. Это когда в единицу сценического времени зрителям сообщается огромное количество интеллектуальной и эмоциональной  информации. Мне нравится, чтобы меня загружали этой информацией,  причем на современном языке. Театры старой эстетики – это когда все долго, медленно. Вот героиня наконец дошла до кресла в своем шуршащем платье… Я такое не могу смотреть. Мне сегодня нужен  совсем другой темпоритм. Почему молодежи интересен театр. doc? Потому что он на их волне.
- Неужели традиционная театральная эстетика совсем уж не приемлема?
- Разве что если ее интерпретировать, погрузить в какой-то современный контекст, что-то придумать.  Если старое  не обживать по-новому, не разворачивать в другую сторону, то это скучно и мертво.
- И как сегодня развивается новая драма? Какие у нее отношения  с театрами и режиссерами?
-  Выходит достаточно много новых хороших пьес новодрамовцев, но театр за ними не успевает. Говорят, что современных пьес мало, что их нет. Но это не так. Театры не знают, что с ними делать, как их ставить, поэтому и утверждают, что ее нет, что это не драматургия. Что же делать? Значит, будем ждать режиссеров, которые поймут новую драму. Или будем их выращивать в своей среде. Надеемся, что все-таки появятся режиссеры, которые проявят интерес к новой драме. А пока  сами авторы новой драмы ставят  свои пьесы, потому что знают,  как  именно надо это делать.
- А вы сами знаете, как надо, когда пишете свои пьесы?
- Да, я даже стараюсь расписать все в подробностях,  в мизансценах. Мне говорят: не руководи режиссером, не расписывай, где должен стоять герой и т.д., но я стараюсь максимально все прописать на бумаге, чтобы режиссер знал, что я  про это думаю. Пусть он все в итоге сделает по-своему, и я пойму, что была не права. Я не консервативна, но прописать свое видение внутри ремарок  все-таки считаю необходимым.
- А кто из режиссеров, по-вашему, умеет работать с новой драмой?
- Володя Панков. Он очень талантлив. Вышел его фильм «Доктор» по моему сценарию и пьесе. Это запись рассказов реального провинциального врача из астраханской губернии Андрея Гернера.
- Вы пишете не только пьесы, но и сценарии дли телесериалов. Это только средство для зарабатывания денег или тоже приносит удовлетворение?
- Если я работаю для телевидения, то это ремесленная вещь. Если человек производит чашки и торгует ими на рынке, то это одно. А если создает  эксклюзивную маленькую чашечку  –  это другое. Это артхаусное кино. Я нигде не халтурю. Умею и то, и другое.
-  А как это может сочетаться в творце?
- Вполне может. Это не может сочетаться только на ранней стадии, когда происходит становление писателя. Для молодых это опасно. Если молодой человек заточен на ремесленное зарабатывание денег, это его может погубить. Он будет развиваться именно в этом направлении. А если речь идет о больших деньгах, то трудно от них отказаться и переориентироваться на что-то другое, где денег гораздо меньше. Приемы, которые действуют в сериалах, естественно, отличаются от приемов, работающих в артхаусном кино. Когда молодые авторы стараются перенести сериальные приемы в высокое искусство, это не всегда, грубо говоря, получается. И наоборот: те, кто занимаются артхзаусным кино, презирают низменные вещи.  Я считаю, что профессионал должен уметь все. Если ты начинал с эксклюзивных вещей, а потом пришел в сериальный бизнес для честного зарабатывания денег на хлеб, ничего страшного в этом нет. Человек с уже устоявшими взглядами, сформировавшейся  ценностной системой в этой профессии выдерживает любую нагрузку, а вот молодому человеку труднее.
- А границы между эстетикой артхаусного кино  и  сериала никогда  не размываются?
- Нет, это совсем разный инструментарий. Есть, конечно, общие законы драматургии, которые никто не отменял, но существует все-таки большая разница.
- Не приходится, работая в сериалах, наступать на горло собственной песне?
-  Если вы делаете что-то на заказ, то просто подчиняетесь заказчику – и все.
-  А можно в этом случае испытать удовлетворение от работы?
- Если ты убеждаешь заказчика в своей правоте, и он не портит работу своими замечаниями, то, конечно, получаешь удовлетворение, а если это невозможно, если перед тобой непробиваемая стена, то ты  честно,  за деньги делаешь то, что хочет заказчик. То есть или ты делаешь что-то за большие деньги,  или работаешь часто бесплатно, но в свое удовольствие. Словом, если тебя ломают и ты должен подстраиваться, значит, тебе платят хорошие деньги.
- А как при этом поддерживать в себе творческий тонус? Человек ведь не машина?
-  Нужно уметь себя контролировать, останавливаться и относиться к зарабатыванию денег дозированно. Поработал на сериал – отдохни! В Голливуде на длинных сериалах часто меняют сценаристов, потому что они понимают: авторы просто изнашиваются, не могут долго и продуктивно работать, если идет «выжимание последних соков». Их либо меняют, либо переводят на другую работу. А у нас, конечно, нужно самим себя щадить, нужно давать себе периоды на восстановление внутреннего мира и наживание опыта… Если ты не будешь качать мускулы в высоком искусстве, то просто с ума сойдешь. Это счастье, если есть возможность заниматься только высоким искусством, но, увы... 
-  Елена, знаю из публикаций, что у вас есть жизненное пространство, где вы занимаетесь только творчеством, где вам никто не мешает. Это необходимое условие для нормального творческого самочувствия?
- Когда этого не было, я уходила в библиотеку. Тогда существовало только маленькое пространство, где жили мама, маленький ребенок – словом, семья, и было, конечно, сложно работать. Но когда из тебя, как говорится, прет, то есть когда ты просто не можешь не излиться на бумаге, то все равно напишешь, в каком бы пространстве не находился.  Но если у тебя есть личное пространство,  то ты ныряешь в эту тишину, и у тебя есть возможность более плодотворно заниматься только творчеством.
- И близкие мирятся с вашим уединением?
- Они же знают, что мне это необходимо, что иначе я не буду самой собой. Они меня любят и понимают, что это форма, смысл моего, да и любого существования…
- Любят… Любовь окружающих – тоже необходимое условие для творчества?
- Счастливая, несчастливая, сложная, легкая – всякая любовь всегда стимулирует творчество.
- Многие ваши стихи посвящены любви – разной! И пьесы об этом же. Любовь заполняет ваше внутреннее пространство…
- Да... Но вот какой парадокс. Люди в принципе хорошие почему-то часто несчастны и делают несчастными друг друга. И это случается среди тех, кто хочет  хорошего, но получается плохо. В этом, мне кажется, проблема.
- А вы-то сами счастливы?
- Да… 

Инна БЕЗИРГАНОВА
 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 6 из 24
Пятница, 02. Октября 2020