click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Гнев всегда имеет причину. Как правило, она ложная. Аристотель
Творчество

Дольше всего живет надежда
ТВОРЧЕСТВО
Дольше всего живет надежда
Цицишвили Георгий Шалвович (1921-2005). Писатель, критик, литературовед. Академик АН Грузии. Автор сборников рассказов, монографий о грузинских писателях и взаимосвязях грузинской и русской литератур, трудов по теории литературы, истории грузинской драматургии, теории грузинского театра. В течение десяти лет был главным редактором журнала «Литературная Грузия». Председатель Союза писателей Грузии. Участник Великой Отечественной войны, сражался на Ленинградском фронте. Закончил войну в звании полковника. Свой сборник рассказов «Любовь поры кровавых дождей» посвятил современницам – героическим женщинам, участницам ВОВ. Мы публикуем в сокращении рассказ Г.Цицишвили «Дольше всего живет надежда».
Я вошел в подъезд. Стены с обвалившейся штукатуркой и толстый слой грязи на ступеньках говорили о том, что сейчас не до уборки. Я мог только догадываться, что лестница, по которой поднимаюсь, не  черная, каменная, а из белого мрамора.
Одним духом взбежал я на пятый этаж и остановился перед внушительной дверью.
На двери красовалась белая эмалевая табличка. На табличке стилизованными под древнерусские буквами было выведено: «Вукол Силантьевич Бакунин». В удручающей грязи и запусте­нии подъезда эта белая табличка показалась мне особенно чис­той, я долго не мог отвести от нее глаз.
После короткого колебания протянул руку к электрическому звонку, но вовремя вспомнил, что Ленинград давно уже лишен электроэнергии, и хотел было стучать кулаками, но и этого сде­лать не осмелился. Наконец кое-как я преодолел свою робость и тихонько постучал.
За дверью ни звука.
Переждав немного, я снова постучал, потом еще и много раз еще, но до меня не доносилось и шороха. Тогда я стал стучать кулаком.
Прислушавшись и опять ничего не услышав, я забарабанил снова. И снова за дверью –  тишина.
В отчаянии я заколотил кулаками по безмолвной дубовой двери, а потом, повернувшись спиной, начал бить ногами. Мысли, одна другой ужаснее, завертелись у меня в голове, и я с яростью отгонял их, как жалящих оводов.
Вдруг мой обостренный слух уловил слабый, едва различи­мый шум. Мне показалось, будто где-то в глубине квартиры отво­рилась дверь, затем вторая поближе, и вот к дверям, под кото­рыми я стоял с колотящимся сердцем, кто-то приблизился мед­ленными нечеткими шаркающими шагами.
–  Кто там? – раздался слабый, бессильный и безжизненный голос. Никаких эмоций не выразилось в этом незнакомом для ме­ня голосе.
–  Мне надо видеть Лиду Каверину...
–  Кто там? – повторили таким угасшим голосом, в котором по-прежнему   не   прозвучало   никакого   интереса,   никакой   надеж­ды, ничего живого. Такой голос бывает лишь у глубоких стариков, чьи дни сочтены и которые говорят лишь в крайней нужде.
«Наверное, это ее старая тетка, о которой говорила соседка», – подумал я и, чтобы слова мои звучали отчетливей, приблизил губы к замочной скважине и крикнул:
–  Я друг Лиды,  приехал  ее повидать, откройте, я все   вам объясню.
–  Кто это?  – В интонации  слабого  голоса   на  этот  раз я уловил едва заметный интерес.
–  Я друг Лиды,  бога  ради, отоприте мне, – взмолился я и, стремясь  заручиться   доверием   старухи,   крикнул:   – Вы,   верно, тетка Лиды?
За дверью опять все погрузилось в тишину. Женщина долго молчала, я даже подумал, она пошла за Лидой, но нет – шагов не слышно, она стояла там же.
–  А вы кто будете? – по-прежнему тихо, но уже с несом­ненной заинтересованностью спросила наконец она.
Я назвал себя, стараясь как можно разборчивее выговорить имя и фамилию. «Если про меня знал Балашов, может быть, и она краем уха слышала...» — обнадежил я себя.
И опять наступило молчание,  на этот раз более длительное.
Я, конечно, долго не выдержал:
–  Будьте добры, отворите, у меня дело к Лиде. – И, чтобы как-то ее заинтересовать, добавил: – Я и с вами хотел бы пере­говорить...
–  Говорите оттуда, если вам  есть что сказать,— еле разли­чил я очень тихие, глухие слова.
–   Отсюда?.. Но я не могу так...
–   Зачем вам Лида?
Ах, эти тетушки, такие дотошные, во все они должны сунуть свой нос, все им надо знать! И, чтобы не выдать своей досады, я заговорил как можно проникновеннее:
–  Видите ли, я  приехал  издалека, с Волховского фронта, я ее старинный знакомый... мне необходимо повидаться с ней...
– Но  для  чего?  –  уже  настойчивее спросили из-за двери.
–  Как то есть для чего?! – потерял я терпение. –  Я столько времени вас упрашиваю, а вы никак не хотите внять моим моль­бам и повторяете одно и то же!
Я готов был сказать еще что-то, но сдержался, испугавшись, что старушка  может разгневаться  и вовсе отойти от дверей. Но она  не рассердилась, а  продолжала свои расспросы:
–   Откуда вы узнали, что Лида живет... – у нее осекся голос, она передохнула... – что Лида живет здесь, у меня?
–  Мне сообщил это ее бывший супруг.
–  Кто?
–  Аркадий Балашов.
–   Он   обманул   вас! – с  неожиданной   поспешностью  отве­тила   она.
–   Как это обманул?!
–   Очень просто: Лида уехала...
–   Куда?! Куда она уехала? –  вскричал я и приник к двери. С ответом медлили. Наконец, когда я уже изнемог от нетер­пения, раздалось едва слышно:
–   Лида уехала в Кронштадт...
–   Какой ужас! –  вырвалось у меня, ведь я знал, что легче мне было попасть на Северный полюс, чем в Кронштадт. –  Но вы   хотя   бы   знаете   ее   адрес?
–   Она  не оставляла   адреса, –  чуть слышно прошелестел ответ.
На меня навалилась нечеловеческая усталость. Я опустился на ступеньку. Она была ледяная, эта мраморная ступенька. Хо­лод мгновенно проник сквозь одежду, но я продолжал сидеть. Не было ни сил, ни желания двигаться. На мгновение я вовсе забыл, что за дверью кто-то есть.  Но она сама  напомнила  мне о себе:
– Товарищ... друг мой, вы ушли... или вы все еще здесь?
–  Я здесь.
–  Отчего же вы все стоите?
–   Уйду... я уйду... но прежде откройте мне дверь, я хочу вам что-то   передать.
–   Что вы хотите передать?
–   Кое-какие продукты... самую малость... Она молчала долго. И я молчал.
–  Прошу  вас,  не обижайте  меня отказом,  поверьте, это от чистого сердца, – заговорил я.
За дверью продолжали молчать. Видимо, она колебалась. Но для измученного беспощадным голодом живого существа искус оказался непосильным. Я услышал, что она отпирает двери. За­гремели засовы, щелкнули замки, и дверь стала медленно отво­ряться.
Страшный запах сырости и затхлости, пахнувший на меня из темной  прихожей,  на  мгновение заставил  меня отпрянуть назад.
В прихожей было настолько темно, что некоторое время я не мог разглядеть, кто стоит передо мной.
Когда глаза привыкли к темноте, я увидел согбенную старуху, страшно худую, до невозможности худую, которая пристально и пытливо вглядывалась в меня.
Белые как снег, редкие спутанные волосы какими-то клочья­ми спадали на костлявые плечи; на тонкой высохшей шее – ху­дое, с кулачок, лицо, вместо щек – провалы... Скулы, обтянутые пергаментной кожей, резко выделялись. Словом, это был череп, эмблема смерти, как принято ее изображать.
Было заметно, что несчастная только что поднялась с постели.
На плечи накинута какая-то ветошь, от пояса до самого пола ниспадала рвань, бывшая когда-то пледом. Видимо, так, не раз­деваясь, лежала она в постели и ждала смерти.
Кто знает, сколько дней и ночей пролежала она, не имея ни крошки во рту, изнемогая от голода и холода, не поднимаясь, потому что уже не было никакого смысла вставать с этого ложа.
...Она стояла, одной рукой опираясь о косяк двери. Бедная женщина настолько обессилела и ослабла, что без этой опоры просто упала бы там же, на пороге. И смотрела на меня так пристально, что я почувствовал неловкость.
Но более всего поразили меня ее глаза. Они не были потух­шими, какие бывают обычно у древних старух, и странно свер­кали. «Бедная, – подумалось мне, – это, верно, агония...»
– Входите, пожалуйста. – И, отняв руку от двери, поверну­лась, но от слабости покачнулась и, не поддержи я ее за руку, наверняка упала бы.
Рука была хрупкая, тоненькая, как щепочка. Я испугался, что эта ее рука может переломиться в моей. Щемящая жалость к обреченному на голодную смерть человеку сжала мое сердце.
Еле волоча ноги, неверными шагами брела она, опираясь на мою руку, по затхлому коридору. Мы вошли в большую мрачную комнату. Заметив стоящий при входе стул, я хотел было усадить ее, но она склонилась и сама, уже без моей помощи, направилась к столу посреди комнаты. Держась за край стола, добрела она до противоположного конца стола и, окончательно обессилев, не села — упала на стул.
Несколько секунд протекли в молчании.
Я огляделся и снова остановил взгляд на старухе. Она сиде­ла, подперев подбородок ладонью, и молча глядела на меня.
Мне вспомнилась моя бедная бабушка, которая вот так же могла пристально смотреть. Сердце мое преисполнилось неизъяс­нимой жалости.
Я плохо видел лицо хозяйки дома: она сидела спиной к окну, а я лицом. Свет, падавший из окна, мешал мне. Вероятно, она умышленно распределила стулья между нами таким образом.
Она сидела безмолвно, тихо, казалось, и не дышала. Но глаза ее по-прежнему блестели, они излучали какой-то необыкно­венный фосфоресцирующий свет, совсем как глаза кошки в тем­ноте.
От ее упорного взгляда мне стало не по себе. Не выдержав, я встал. Положил на стол вещмешок и принялся его развязы­вать.
Глаза   старухи   засветились   еще   ярче,   мне показалось, что она шевельнулась в нетерпении, но тотчас взяла себя в руки и продолжала сидеть неподвижно, как изваяние.
На какой-то миг я с испугом подумал, вдруг она умрет у ме­ня на глазах. Бедняжка продолжала сидеть все в той же позе, только смотрела сейчас не на меня, а на вещмешок.
Чтобы нарушить неловкое молчание, я спросил:
–  Так вы наверняка знаете, что Лида в Кронштадте? – Она подняла  на меня глаза и смотрела не отрываясь.
– Да, – едва  слышно  промолвила  моя  собеседница  и вдруг тряхнула головой  совсем так, как делала это Лида, отбрасывая назад волосы.
«Видно, в свое время тетка с Лидой были похожи».
–  Как   она   там,   интересно? – словно  про  себя  проговорил я.
Но вот чудо: памятная мне, только сейчас очень слабая вы­мученная улыбка тронула изможденные черты, и тут я снова уви­дел в ней что-то до боли знакомое.
–  Лида чем-то похожа  на  вас.— Я пристально поглядел на нее.
Она улыбнулась той же вымученной улыбкой. Бесцветные губы на мгновенье разомкнулись, и я понял, что у нее не оста­лось ни одного зуба.
Эта улыбка возбудила но мне новый прилив сострадания и жалости, я торопливо выложил из вещмешка консервы, хлеб, колбасу, немного сахару — все, что я смог приберечь, и собрался уходить.
Старуха остановила меня движением руки.
–  Благодарю вас за подарок... У меня к вам большая прось­ба: не забывайте Лиду...— Голова у нее затряслась, она уперлась обеими руками в стол, пытаясь встать, но не сумела. Силы окон­чательно покинули ее.
–   Прощайте, –  проговорил я  в  крайнем  волнении  и  не  вы­шел – выбежал из комнаты.
Сильным рывком растворил полуприкрытую тяжелую вход­ную дверь и, с силой же захлопнув ее за собой, спустился по лестнице.
Когда я проходил мимо окошка, давешняя старушка в очках, словно поджидая меня, распахнула  форточку  и крикнула:
–  Ну что, видел Лиду?
–  Нет, – отозвался я, – она переехала в Кронштадт, меня встретила ее тетушка...
–  Чего, чего? – прервала меня старушка.— Обожди-ка, ми­лый, я сейчас выйду.
Она и вправду вышла ко мне и с удивлением  переспросила:
–  Кто, говоришь, в Кронштадт переехал?
–  Лида, – ответил я, несколько озадаченный.
–  Господи,  прости, – проговорила   старушка и перекрести­лась. – Да разве ж она могла в Кронштадт уехать, уж такая пло­хая,  вот-вот душу  богу  отдаст. — Подняв  голову,  она  поглядела на окна пятого этажа.
–  Что это вы говорите? – ужаснулся я, и досада охватила меня. – Ведь получилось, что тетка не допустила меня к Лиде, вы­ставила ни с чем... Но почему она так поступила? — Я направился было обратно, чтобы снова взбежать по той же лестнице на пя­тый этаж.
–  Постой,  постой, сынок, – засеменила за мной старушка, – какая там еще тетка, об ком это ты говорил?
–  Да Лидина тетка!  Которая дверь мне открыла и сказала, что Лида переехала в Кронштадт!..
–  Ох, да тетка-то ее, Мария Федоровна, четыре месяца как в сырой земле лежит!
–  Так кто же была та старуха, которая со мной говорила? – вскричал я,  чувствуя, как у меня в жилах застывает кровь.
–  То ж сама Лида и была, сынок!.. В глазах у меня потемнело.
–  Ну да, она и была, Лида. Не признал? Да уж куда там, конечно, не признал, ведь этакая красавица была, голубонька, а во что обратилась... Э-эх, миленький, люди сами  на себя  теперь не похожи, нет, не похожи!..
Ничего больше я не слышал. Сорвавшись с места, понесся к подъезду Лиды. Я бежал, не чуя ног. Одним духом взлетел по лестнице и остановился перед той дубовой дверью, которая опять была заперта.
– Лида! Лида! – кричал я, не помня себя, и что было мочи колотил в дверь.
Ни звука не раздавалось изнутри.
–  Лида, Лида, отвори мне дверь, на одну лишь минуту отвори!..
Убийственная тишина была за дверью.
–  Знай, я не уйду, Лида, я шагу отсюда не сделаю, я про­буду здесь всю ночь! Лида, не бери грех на душу, открой!..
Тишина... Тишина... Тишина...
–  Товарищ     командир,   товарищ   командир!  – послышался голос снизу.
Перегнувшись через перила, я взглянул вниз.
Старушка в очках стояла на площадке нижнего этажа и махала мне рукой.
–  Сойдите сюда, я до верху не доберусь, ноги не слушают­ся,— просила она.
Я спустился.
–  Послушайся  старую  женщину, как  мать тебе  говорю:  не ломись к ней.  Может,  и  не  хочет Лида перед тобой показаться, стыдится своего вида. Оставь ее, пощади, ей своего горя хватает. Приходи в другой раз, завтра, послезавтра приходи... коли будет на то воля божья, помогу я тебе с ней свидеться... А сейчас сту­пай себе с миром, сынок. Уходи... Я живу в соседнем дворе, а окошечко, из которого я тебя углядела, это наша дежурка, значит,  понял?.. Ступай, ступай, храни тебя  Гос­подь...
Я очнулся, вскинулся.
– А вдруг за это время с ней что-нибудь случится? Она та­кая слабая...
– От своей судьбы не уйдешь. Но бог милостив... ежели за­хочет он вашей встречи... –  Она, не договорив, осенила себя крес­том.
По сей день не вспомнить, как я очутился на Лиговке...
Когда я вошел в пустую обшарпанную комнату Кустова, она уже не казалась мне такой унылой и мрачной.
Трое наших шоферов и взводный с азартом стучали костяш­ками домино.
Ребята сняли с грузовой автомашины маленькую печурку, втащили в дом, разожгли припасенными еще в части дровами. В комнате стало тепло. Время от времени, встав на колени перед печуркой, кто-нибудь из ребят ворошил огонь, подкладывая по­ленце.
Кустова еше не было.
Меня позвали играть, но я отказался. Подняв воротник полу­шубка, я улегся  в том  же углу, где провел минувшую ночь.
Закрыл глаза, и недавние картины поплыли передо мной. Мне страстно захотелось увидеть в согбенной седоволосой стару­хе с запавшими щеками ту обворожительную, прекрасную, жиз­нерадостную женщину с гордой осанкой, плавной походкой, с уп­ругим и красивым молодым телом, женщину, при взгляде на ко­торую у мужчин начинала бурлить кровь.
Но нет, не смог я сблизить эти столь разные облики одного и того же человека.
...Привиделся мне мой любимый Зеленый Мыс, сверкающий в лучах южного солнца, утопающий в буйной зелени, благоухаю­щий,   пьянящий   всех   и   хмельной  сам...   Опять  увидел   я  лазурь высокого неба и тихую гладь дремотного моря... Лида выходит из воды, белокурые локоны подхвачены голубой косынкой... ку­пальник в голубую полоску подчеркивает ее стройность... Она направляется ко мне смеясь, обеими руками держа прозрачную медузу, которой намерена напугать меня... А я лежу на горячем песке, и сердце мое полно сладостного блаженства...
–  Товарищ майор, наши документы уже у меня в кармане, мы отправляемся за машинами. Ждите нас здесь.
Это капитан Кустов. Он вернулся из штаба. Ребята собираются.
Печурка погасла. В комнате холодно. Короткий зимний день догорел, вот-вот стемнеет.
–  Хорошо. – Я поворачиваюсь на другой бок, натягиваю по­выше воротник,  плотнее закутываюсь в полушубок. Силюсь вер­нуть ускользнувшее  видение,  но   Кустов  сводит  на   нет  все  мои усилия.
–  Возможно,  нам придется  ехать  ночью, – говорит он, – не­обходимо  подготовиться.  Я  прихватил с собой картон, он лежит в  нашем  фургоне. Надо нарезать из  него круглые щиты на ма­шинные фары. Вы, верно, знаете,  как маскируют фары?
–  Знаю, – сквозь зубы подтверждаю я.
Стремительно наступает ночь. День прошел, а мне не хочется ни есть, ни пить.
Спускаюсь на улицу, где у самого тротуара стоит наша ма­шина, забираю картон из кузова; ниткой, которая вместе с иглой хранится в подкладке моей шапки, вымеряю диаметр фар, потом возвращаюсь обратно в комнату и начинаю нарезать кругами картон...
У меня нет сил думать.
...Ночью, когда я прибыл на батарею, Астахов чуть не заду­шил меня в объятиях. Словно мы год не видались.
– Ну, брат, я тебе такое скажу, только держись! – заявил он.
Его сообщение действительно взволновало меня: из политуп­равления под строгим секретом сообщили, что в середине января единым ударом Волховского и Ленинградского фронтов мы дол­жны прорвать блокаду и освободить замученный город из тисков врага.
До  назначенного срока  оставалось совсем   немного времени.
Произошло все так, как сказал Астахов: 12 января 1943 года в девять тридцать началась артподготовка, в которой участвовала и моя батарея.
На участке фронта наших двух армий –  2-й Ударной и 8-й – одновременно грянули более двух тысяч пушек, а несколько сот выдвинутых на передовую черту дальнобойных орудий прямой наводкой ударили по вражеским позициям. Земля и небо содро­гались от оглушительного грохота.
Артподготовка длилась уже более двух часов. И с каждым новым залпом лица моих ребят становились все более ликующи­ми, вопреки опасностям и усталости. Стволы орудий так накали­лись, что нельзя было до них дотронуться.
Запас снарядов стремительно таял. От пустых патронов, сгру­дившихся у орудий, поднимался пар.
Координаты стрельбы, передаваемые с командного пункта, все время менялись, и, выкрикивая цель, я совершенно осип.
Цель перемещалась в глубь линии обороны немцев, а значит, наши части  успешно  продвигались  вперед  и, возможно,  где-то уже прорывали вражеские позиции.
По прошествии примерно трех часов командир полка с осо­бым подъемом отдал приказ: «Ласточка», – это было шифрован­ное  наименование  моей  батареи, – на колеса и –   вперед!»
И мы пошли!
Мы снялись с мест, завоеванных ценой смертельных боев почти полтора года назад, оставив за собой рубежи, омытые шестнадцать месяцев назад потоками крови.
Мы шли к земле, на которую мечтали вступить ежедневно, еженощно, мы шли в Ленинград!..
Все были охвачены таким страстным единодушным порывом, что двадцатиградусный мороз был нам нипочем – мы не ощу­щали его. Мы прошли узким коридором, пробитым нашей артил­лерией и авиацией среди проволочных заграждений, и преодо­лели первую линию обороны противника.
Особенно доблестно поработали наши атакующие части: фа­шистские окопы были разворочены, на брустверах – навалом земля. Изрешеченный разрывами мин и снарядов снег щедро засыпан черной смерзшейся землей. Все это безмолвно повество­вало о смертоносном урагане, пронесшемся здесь. Повсюду валя­лись трупы гитлеровцев. Медперсонал оказывал помощь раненым бойцам.
Стоял адский гул, от которого глохли уши. Гремели орудия, трещали пулеметы, шумели моторы.
Вместе с нами по проложенным на скорую руку дорогам пых­тя двигались транспорт и техника. Везли орудия, ящики со снаря­дами и самые разные другие грузы. Вразнобой шагало свежее пополнение – подразделения стрелковых частей. Все стремилось, рвалось вперед. «На Ленинград!» – белыми буквами написали мы на стволе огромного дальнобойного орудия.
Гитлеровцы оборонялись с яростным ожесточением. Почти неделю длились кровопролитные бои.
По прошествии шести дней с начала наступления, шести страшных, трудно представляемых дней, утром восемнадцатого января по солдатскому «телеграфу», самому надежному и быст­рому среди средств связи – из уха в ухо, прилетела весть: пе­редовые части Ленинградского и Волховского фронтов соедини­лись! Блокада Ленинграда прорвана!
В те дни все мы ходили как пьяные, все мы только и поздрав­ляли друг друга с победой.
Недели две спустя, когда мы расположились на новых по­зициях и бои немного поутихли, стало известно, что на отвоеван­ной у врага узкой полосе земли около семи-восьми километров шириной со дня на день будут проложены рельсы и в Ленинград побегут составы.
И вправду, очень скоро в Ленинград отправился первый поезд.
С этого времени я потерял покой. Я думал только о том, как бы мне попасть в Ленинград и повидать Лиду.
Месяца через два после прорыва блокады наш отдельный ар­тиллерийский полк, который относился к так называемому Ре­зерву Главного Командования и передислоцировался с одного участка на другой (вследствие чего подчинялся то одному обще­войсковому соединению, то другому), был переброшен в распо­ряжение Ленинградского фронта, так что однажды мы очутились в небольшом поселке под Ленинградом.
Об этом я не смел и мечтать: моя батарея стояла в приго­роде Ленинграда!
И вот я дождался же­ланного дня. Закончив свои дела, светлым утром, когда в воздухе уже веяло весной, когда под защитой елей и сосен голубели пос­ледние снега, а кое-где появились на солнышке проталины, я сме­нил валенки на новые яловые сапоги, уложил в вещмешок свой офицерский паек (несколько банок консервов, буханку хлеба, немного сахару) и зашагал по дороге, ведущей в Ленинград.
Город начался как-то внезапно. И так же внезапно откры­лись раны, нанесенные ему обстрелами и налетами врага.
Среди полуразрушенных домов лежали груды битого кирпича и разных обломков. В кирпичных красных стенах, как чудовищ­ные клыки, торчали деревянные балки, местами обугленные, мес­тами контрастно светлые...
В кучах мусора и обломков валялись предметы домашнего обихода. Чего только здесь не было: спинки кроватей, ножки сто­лов, развалившиеся стулья, письменные столы, дверки старинных резных буфетов, обломки зеркал, рамы для картин...
Все утратило свой первоначальный облик, все было обра­щено в мусор, в прах и являло страшную картину разрушения.
Я шел мимо этих ужасных курганов, этих немых свидетелей небывалого бедствия, и дрожь пробирала меня.
Разве узнать, сколько жизней оборвалось здесь, сколько за­живо похороненных под этими грудами кирпича и камней! У меня было такое чувство, словно я шагаю по мертвым телам.
Шел я по удивительным улицам Ленинграда, смотрел на его искалеченные дома и руины и поражался тому, что, несмотря на страшные разрушения, на небывалое разорение, город сохранил свою гордую суровую красоту. Он изумлял строгим величием, стройностью, всем своим неповторимым, лишь ему одному при­сущим обликом. Я шел и созерцал этот город, то восхищаясь, то ужасаясь картинам, открывающимся передо мной.
Но о чем бы я ни думал, на что бы ни глядел, моя главная дума ни на минуту не покидала меня. Лида... Как она встретит меня? Захочет ли видеть? Как она сейчас себя чувствует? Ведь снабжение Ленинграда улучшилось.
Особенно трудно было вообразить первые минуты нашей встречи. Как это будет? Как я должен себя вести? Чем ближе подходил я к ее дому, тем  невыносимей были мои терзания.
Город уже начали расчищать. С приближением к центру мне все чаще встречались люди с ломами, лопатами, кирками. Рабо­тали группами. Все больше женщины в ватных штанах и куртках.
Я наконец увидел созидание, увидел, как люди трудятся, хотя до мира было еще так далеко.
Немцы продолжали стоять всего в двадцати километрах от Ленинграда. Он все еще оставался в осаде, и вражеская артил­лерия на дню несколько раз обрушивала огонь на его улицы и площади, а немецкие самолеты по нескольку раз в день наве­щали его.
Но те женщины с кирками, пусть неумелые, пусть слабые, все же обнадежили и ободрили меня.
...Вот уже и семнадцатый номер, рядом дом номер девятна­дцатый, а рядом...                                                                               ...Постой, постой!.. Что же это? Разве не здесь должен быть дом  двадцать один?  А  здесь пустырь...  И  какие-то  развалины...
Наверняка я что-то напутал!
Я бегу обратно, к началу улицы, прохожу ее снова, тщатель­но проверяю номера домов. И вот опять семнадцать, девятна­дцать...
Где же двадцать один?! Может быть, я перепутал улицу?
Я бегу как угорелый назад, к перекрестку, читаю табличку: «Четвертая Советская»...
Мелькнувшая страшная догадка раскаленным железом прон­зила мозг. Я вдруг лишился сил и прислонился к стене. Совсем так,  как Лида тогда  прислонилась к дверному  косяку... Ее дома не существовало!
Георгий ЦИЦИШВИЛИ
Перевела Камилла-Мариам Коринтэли

Цицишвили Георгий Шалвович (1921-2005). Писатель, критик, литературовед. Академик АН Грузии. Автор сборников рассказов, монографий о грузинских писателях и взаимосвязях грузинской и русской литератур, трудов по теории литературы, истории грузинской драматургии, теории грузинского театра. В течение десяти лет был главным редактором журнала «Литературная Грузия». Председатель Союза писателей Грузии. Участник Великой Отечественной войны, сражался на Ленинградском фронте. Закончил войну в звании полковника. Свой сборник рассказов «Любовь поры кровавых дождей» посвятил современницам – героическим женщинам, участницам ВОВ. Мы публикуем в сокращении рассказ Г.Цицишвили «Дольше всего живет надежда».
Я вошел в подъезд. Стены с обвалившейся штукатуркой и толстый слой грязи на ступеньках говорили о том, что сейчас не до уборки.

Подробнее...
 
ВЕЛИКИЙ ИНКВИЗИТОР
Держу пари, что каждый из нас, независимо от присутствия или отсутствия актерского таланта, хоть раз в жизни играл. Неважно, где это было – дома, в школе или на настоящей сцене. Играл и все тут! Как – уже другой вопрос.
Случилось это в не очень далекие семидесятые, когда мы учились в Новгороде Великом, тогда просто Новгороде, готовясь к поступлению в Первый Мед.
В канун Дня медицинского работника администрацией и активными общественниками нашего коллектива было принято решение поразить скрывающимися в нас талантами и высокое новгородское начальство, и ничего не подозревающих товарищей по учебе. В числе прочих забав, нам, доброхотам по режиссерско-актерскому делу, предложили поставить и сыграть «парочку инсценировок» (так и было сказано), отражающих высокое звание врача. Составление сценария «отдали на откуп» нам, что чрезвычайно нас воодушевило, и мы кинулись в творчество. Плодом его стала история несчастливого, но очень упорного в своих убеждениях испанского доктора, который в силу последних оказался сначала на примете у злобных инквизиторов, а затем и вовсе вляпался в их застенки, и все, главным образом, из-за своего неуемного альтруизма.
Действо, которое нам предстояло разыграть, по сценарию происходило в Толедо, в мрачном подземелье, где и завершалась драма всей жизни злосчастного эскулапа, причем не без помощи Великого Инквизитора, который вел последний допрос и должен был поставить последнюю точку в череде человеколюбивых художеств нашего героя. Хотя спектакль затевался объемистый, действующих лиц оказалось всего трое – я, Великий Инквизитор, Машка (Саша Мошиашвили), жертва гуманных устремлений, и Вадик Камаев, исполнитель роли подручного Инквизитора и по совместительству, а больше по замыслу сценаристов и режиссеров – нехорошего палача.
События должны были развиваться в следующем порядке. Подручный палач втаскивает нераскаявшегося Машку в зал судилища, то есть на сцену, украшенную столом, за которым восседаю я, и ставит его на колени. Затем Великий задает десяток каверзных вопросов, имеющих целью привести подозреваемого к моральному надлому, после чего происходит диалог между устремленным к светлым идеалам доктором и мракобесом-инквизитором. Диалог этот должен был длиться достаточно долго, с тем чтобы Машка смог изложить свое истинное отношение к существующим в те средневековые времена нравам, серьезно задев за живое как общество, разъедаемое церковью, так и самого Великого Инквизитора. В разгар столь задушевной беседы Вадик-палач, пораженный рикошетирующими от меня обличениями, в запланированном порядке дает разгулявшемуся Машке по шее, чтобы восстановить статус-кво, а Машка, в свою очередь, падает, изображая потерю сознания. После непродолжительных сетований со стороны Великого по поводу преждевременной несдержанности заплечных дел мастера, тот, повинуясь плавному жесту верховного судьи, окатывает бессознательного медика водой из ведра. Гуманист, очнувшись и вспомнив, где находится, договаривает свой текст, прибегая при этом к особо изощренным эпитетам. Иезуит, чувствуя, что дела церкви весьма плохи, а его собственные – из рук вон, быстренько отлучает еретика от Господа и обрекает его на аутодафе в ближайшую сессию. Затем, на фоне минорных звуковых и световых эффектов, за сценой звучит голос автора (Эдик Ли), излагающего сообразный с происходящим эпилог. Правда, мы немного поспорили о способе лишения правдолюбца жизни. Эдик Ли стоял за кипящее масло, Вадик же с пеной у рта утверждал, что тогда варили лишь фальшивомонетчиков. Порешили на дровах.
Упиваясь получившимся сценарием, мы, доброхоты, представили его на суд учредителей торжества. Нам намекнули, что, мол, тема, конечно, соответствует, но не совсем... Мол, надо бы добавить «про войну и про «Марат», про фашистов-извергов, которые сначала тиранят, а потом понимают, что против советского врача они – никто и т.д. Каким-то образом нам удалось убедить комиссию, что тема эта подходит больше для праздника Победы, а сейчас надо копнуть глубже. После чего потребовали реквизит.
Новгородский театр, побуждаемый к сотрудничеству руководством, предоставил реквизит, соответственно списку, наспех нами нацарапанному. Сутана Великого Инквизитора была выше всяких похвал – черная, длинная и зловещая, она одна уже составляла девять десятых его мрачного облика. Ермолка цвета сутаны, янтарные четки, в которых смутно угадывались чьи-то бусы, а также посох с набалдашником должны были придать истинный блеск служителю церкви. Посох, правда, тоже слегка подкачал: завернутый в яркую фольгу, он навевал воспоминания о недалеком детстве, о елке, мандаринах и Дедушке Морозе. Форма, доставшаяся палачу, была хороша. Она состояла из коричневой замшевой жилетки, недлинной кокетливой, замшевой же юбочки с прямоугольными зубцами по нижнему краю и коротких сапог. Поборнику же человечности не досталось ничего, кроме пары наручников подозрительно современного вида. Требуемых нами по списку кандалов в реквизите театра, по-видимому, не оказалось или кое-кому было лень порыться в запасниках. Поколебавшись, мы отвергли наручники, но, к своему удивлению, обнаружили среди оставшихся театральных полезностей два деревянных «шмайссера», железную фрицевскую каску и один кирзовый сапог. Ни одному из наших персонажей эти штуки не подходили и после умозрительной примерки «шмайссера» к палаческой форме, мы пришли к выводу, что только сила патриотического духа кого-то из идеологических руководителей могла посодействовать появлению внереестровых причиндалов вермахта.
Бедность – не порок, посему Машкина участь была решена самым простым способом. Отыскавшийся вовремя посконный мешок из-под картошки лишился углов и середины низа, превратившись в одеяние, которое, по нашему глубокому убеждению, приличествовало всем узникам совести в те далекие времена.
Не хватало распятия и книги, похожей на Библию, чтобы оттенить рабочее место Великого Инквизитора, а также ведра с водой для находящегося без чувств отступника. Ведро было куплено в хозяйственном магазине за полчаса до спектакля и, чтобы не смущать публику свежим цинковым блеском, наспех вымазано черной гуашью. Крест соорудили из двух ученических линеек, рассчитывая поставить его анфас публике, дабы всем было понятно, что это – крест. Библию заменил седьмой том БСЭ. На Библию, то есть на БСЭ я очень надеялся, думая заложить в книгу шпаргалку с ролью.
Представление началось при аншлаге. Публика тихо шумела, прислушиваясь к возне за спущенным занавесом. На сцене, за столом, накрытым черной скатертью, содранной с окна светомаскировочной шторой, сидел Инквизитор (я), вертя распятие (линейки) правой рукой, а левой подтягивая поближе Библию (БСЭ). За минуту до занавеса, пыхтящий палач (Вадик) притащил ведро с водой, поставив последнюю точку в приготовлениях.
Далее судьба распорядилась всем происходившим по-своему и мне остается только изложить события.
Дали занавес, и на сцене появились доктор и палач, чуть смахивающие на парочку подгулявших людоедов. Машка, влекомый катом, шлепая босыми ступнями, рысцой пробежал по сцене и был повержен на колени, зыркая то на меня, то в сторону зала загримированным подбитым глазом. Начинать диалог должен был Инквизитор, поэтому, оставив в покое Библию, я возопил:
– Не вижу я печати раскаяния на лице твоем!
После этого я понял, что остального текста не помню!
Пока Машка подыскивал в своем лекарско-еретическом лексиконе достойную реплику, я судорожно листал замаскированную энциклопедию, пытаясь найти роль. Увы, ее не было. Зал с интересом наблюдал за сценой, полагая, что «печать раскаяния», отсутствующая на лице отступника, наверняка затерялась где-то между страницами фолианта. Наконец, мученик сообщил, что, де, нечего искать раскаяния там, где его и быть-то не должно, присовокупив при этом информацию о печати проклятия, которую неплохо было бы поискать у кое-кого на морде, расплывшейся от приходских пожертвований. Медленно закипая, частично от справедливой критики, частично от потери речи (в буквальном смысле), я рявкнул первое, что пришло в голову:
– Замолчи, дерзкий еретик!
Машка послушно заткнулся. Тем временем, стараясь что-нибудь вспомнить, я для проформы еще немного порылся в книге и, чтобы снять повисшее напряжение, милостиво разрешил:
– Впрочем, если тебе не жаль себя, ты можешь продолжать.
Машка себя не жалел, мало того, он, поняв, что надо спасать всех, в том числе и Великого Инквизитора, принялся за дело по-настоящему. Пока шло обличение, мне удалось вспомнить последнюю мою реплику «видит Бог, я сделал все, что в моих силах», которая должна была прозвучать над бессознательным телом Машки, перед тем, как я дам знак палачу, чтобы тот пустил в ход ведро. Сцена, сократившаяся почти вдвое и превратившаяся, по сути, в монолог, катилась к концу. Наконец, еретик заорал:
– И род твой, и твои приспешники будут прокляты!
Эти слова служили сигналом заплечных дел мастеру, с тем, чтобы он, вмешавшись, дал понять неосторожному доктору, кто есть кто.
Сорвавшись с места так, что зал вздрогнул, он звонко заушил теперь уже совсем обреченного Машку, в результате чего тот с чувством выполненного долга, осторожно лег ничком, ожидая скорой развязки. Я выдавил последнюю фразу:
– Видит Бог, я сделал все, что в моих силах!
Вадик почему-то с тоской посмотрел на меня, поддернул юбочку и, взявшись за ведро, окатил грешника.
Машка взревел, как буксующий танк, и от него повалили клубы пара. Вскочив, он выдрался из мешка и, оставив мокрое рубище у ног отличившегося палача, в одних трусах затопал в глубину сцены, где Эдик Ли проникновенно начал поминать добрым словом мучеников всех времен и народов. Сквозь правильные и светлые слова остолбеневший зал услышал горький Машкин голос:
– Сволочи, зачем кипятком-то!?.. Убью!
Оказалось, что в театре незадолго до премьеры отключили холодную воду, и нехороший палач набрал в ведро горячей, справедливо полагая, что к моменту использования она должна остыть. Но она не успела.
Уже после того, как все кончилось, мы сидели на сцене и смотрели в опустевший зал. Отхлебнув из стакана, остывший Машка помянул старое:
– Сварили, гады, как фальшивомонетчика!
Мы немного помолчали. Потом Эдик тихо спросил:
– А может, надо было про фашистов?
Вадик вздохнул и сказал:
– Тогда бы и ведро не надо было красить.

Сергей НИКУЛИН
С.-Петербург
Февраль 2003

Вся эта история "Песни ивановы скачать"стала известна только гораздо позже.

Ну, явился "Скачать игру гета санандрес"один слесарь, вытянул у нее восемьсот крон на какое-то изобретение и "Скачать бесплатно флеш плеер для виндовс хр"исчез.

Это, товарищ, не беда,-потчевал Швейк, придвинув свою полную кружку "Интересные рпг игры"к грустному солдатику,-пей на здоровье.

Не вы "Скачать персонажи для говорун"одна, мисс Луиза,-многие знают проделки этого негодяя.

 
ЮРИЙ ВАЧНАДЗЕ
Юрий Вачнадзе – физик, кандидат наук. Окончил Тбилисский государственный университет. В течение тридцати лет читал курс общей физики студентам Грузинского политехнического института. С 1994 года – корреспондент  радио «Свобода» в Тбилиси. Был автором и ведущим музыкальной программы «Не только шоу-бизнес» на Первом канале Грузинского телевидения. Автор еженедельной музыкальной передачи,  колонок «Право автора» и блогов на русском и грузинском радио «Свобода». Стихотворения Ю. Вачнадзе публиковались в журнале «Литературная Грузия», альманахе «Дом под чинарами».
Подробнее...
 
«ГОДА СОБЫТИЯМИ ВЫСТРОИВ...»

15

Арсена Еремяна я знаю уже много-много лет – он был в моем семинаре и хорошо запомнился мне, не только потому, что был блестящим студентом, вообще одним из самых лучших за все долгие годы моей работы в Тбилисском государственном университете, но еще и потому, что его отличали по-настоящему замечательные человеческие качества. Он большой труженик, и остался таким. Ему свойственна исключительная уважительность в общении, что характерно для людей не только хорошо воспитанных, но воспитанных в достойной семье. Я никогда не замечал в нем никакого зазнайства, которое, к сожалению, в студенческой среде (да и не только в студенческой) встречается часто – стоит человеку подняться едва выше среднего уровня, и его не узнать, он становится высокомерным, надменным. Арсен никогда не был таким, он верный друг и добрый человек. И он всегда просто молча делал свое дело – шел вперед. Он и сейчас такой.

 

Подробнее...
 
<< Первая < Предыдущая 11 12 13 Следующая > Последняя >>

Страница 13 из 13
Вторник, 16. Октября 2018