click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Богат не тот, у кого все есть, а тот, кому ничего не нужно.

Творчество

СПИЧЕЧНЫЙ КОРОБОК
https://lh5.googleusercontent.com/-H8IJDzMn2Sw/UZy04_JbXXI/AAAAAAAACH4/ym3UNQMWJeY/w125-h124-no/j.jpg

РАССКАЗ, ПОХОЖИЙ НА  КИНОСЦЕНАРИЙ

Высокий сутулый старик шел по проспекту Руставели.
Большие резные листья чинар плавали над проспектом, окрашивая воздух в золотисто-желтые и бордовые тона, а сами деревья были усыпаны колючими бурыми шишечками.
Старик подходил к газетному киоску. Завидев его, знакомая киоскерша, наклонилась под прилавок и достала стопку отложенных газет и журналов. Улыбаясь, протянула их старику. Он расплатился и, засунув стопку в раздутый портфель, пошел дальше.
Старик шел по проспекту Руставели. Многие встречные прохожие здоровались с ним. Он приветливо отвечал легким поклоном головы.

У овального стола, покрытого белой скатертью, сидели девушки и молодые люди. Они что-то горячо обсуждали, время от времени обращаясь к не молодой уже женщине с папиросой «Беломор» в тонкой руке. Видно, что она – душа компании и непререкаемый авторитет. Это – хозяйка дома, Елена Шалвовна. Культуролог, специалист по истории русского и грузинского театра. И все эти молодые люди – ее ученики, студентки и студийцы. Они просто обожают ее, почти боготворят, но почему-то почти все фамильярно называют тетей Татой. Ей уже за пятьдесят, она моложе своего мужа лет на 20-25. Елена Шалвовна с интересом смотрела на них, но вдруг с неожиданно строгим выражением на подвижном лице что-то объясняла, говорила серьезно, и все сразу замолкали и внимательно ее слушали.  
Этот дом всегда наполнен оживленными молодыми людьми. Здесь читают стихи, поют, яростно спорят об искусстве, задают вопросы, получают ответы и тут же возражают, перебивая друг друга. Решают хором кроссворды, хохочут, иногда надолго замолкают, слушая музыку или погружаясь в какие-то рукописи.  
А квартира? Да самая типичная интеллигентская тбилисская квартира, где часть длинного балкона застеклена и превращена в кухоньку. Все стены увешаны картинами, эскизами костюмов и театральными фотографиями, на которых не только сцены из спектаклей, но и групповые снимки артистов – на гастролях, на фоне поезда, на отдыхе. Среди них можно увидеть и лица известных и самых великих грузинских актеров и режиссеров – Котэ Марджанишвили, Верико Анджапаридзе, Серго Закариадзе и даже… Немировича-Данченко.
За письменным столом, заваленным папками и бумагами, сидел уже знакомый нам старик, Гугули Анзорович, хозяин дома. Чуть прислушиваясь к беседе за овальным столом, он занимался своим делом: доставал из папок какие-то листочки, подносил близко к глазам, рассматривал в лупу и снова прятал в папки.  Издали могло показаться, что он работал с какими-то важными документами. Но при ближайшем рассмотрении становилось видно, что он с увлечением сортировал и раскладывал по кармашкам марки и этикетки спичечных коробков.   
Между тем за овальным столом разворачивался яростный спор. Молодые люди и их наставница говорили о поэзии.
- Да они оба – грандиозные поэты!
- И все-таки я больше люблю Тициана!
- Нет! Что ты! Галактион крупнее, масштабнее! Даже трагичнее!
- Сравнивать нельзя! Сравнивать нельзя!
- Тетя Тата, ВЫ как считаете?
- Как  я  считаю? Вот Галактион!

Елена Шалвовна читала стихи прокуренным, сорванным на лекциях шипяще-хриплым голосом, почти шепотом, но очень выразительно:

Но я забыл твое лицо!
Твой профиль нежный, твой дикарский,
должно быть, темен, как крыльцо
ненастною порой декабрьской?

И ты, должно быть, на виду
толпы заботливой и праздной
проносишь белую фату,
как будто траур безобразный?

Не хорони меня! Я жив!
Я счастлив! Я любим судьбою!
Как запах приторен, как лжив
всех роз твоих... Но Бог с тобою.


- Джемал, помнишь «Будь дальней» Тициана? Прочти!

Джемал читал с сильным грузинским акцентом, отбивая такт рукой:

Будь дальней! Бездну отдаленья
Тоской заполню. Ведь на свете
Нас только двое. Так и встретим
Мы даже светопреставленье.

Я не задам тебе вопроса
О сущности моих влечений.
Но знай, что ты – моих мучений
Нераспустившаяся роза.

Меня твой дальний ветер будит.
Душа о шип твой зацепилась.
Возьми ее. О, сделай милость!
Она тебе не в тягость будет.

Тата прервала его:
- А это?!

Не я пишу стихи. Они, как повесть, пишут
Меня, и жизни ход сопровождает их.
Что стих? Обвал снегов. Дохнет – и с места сдышит,
И заживо схоронит. Вот что стих.

- Это же великолепно: «Не я пишу стихи. Они, как повесть, пишут меня…»!!!

Девушка горячо возражала:

- Ну, да – в переводе!!!  Еще неизвестно, кого здесь больше – Бориса Пастернака или Тициана Табидзе!
- А на грузинском еще лучше звучит! Как музыка!  
Постукивая по столу в определенном ритме, Елена Шалвовна – Тата читала стихи на грузинском языке.
Гугули Анзорович слушал, застыв с лупой в руке, и по его губам было видно, что он мысленно читал стихи вместе с нею.
Молодой человек очень тихо перебирал струны гитары.
И в это время над головами послышались топот и шарканье множества ног, абажур над столом начал раскачиваться как сумасшедший, и с потолка посыпалась белая пыль. Это – публика покидала зрительный зал после очередного киносеанса. Квартира находилась на цокольном этаже. Прямо над ней располагался известный городской кинотеатр.   
Гугули Анзорович доставал из почтового ящика письмо. Адрес был написан крупным детским почерком. Письмо было из России, из небольшого городка в Сибири, от незнакомого мальчика.

Гугули Анзорович, шевеля губами, читал письмо.

«Здраствуй  дорогой Гугули!
Пишет тебе Слава Левашов из Сибири. Я хочу с тобой переписыватся. Твой адрес я нашел в справочнике колекционеров и узнал, что ты тоже сабираешь спичечные этикетки. А я сабираю и этикетки и марки. У меня их уже очень много. Мы можем обмениватся с тобой. Давай будем переписыватся и дружить. Напиши  хочешь ли ты дружить со мной? Я учусь в 4 классе. Хорошист. Напиши в каком классе учишся ты?
Я сейчас болею. Упал кагда катался на коньках и сламал пазваночник. А ты хорошо  катаешся на  коньках?
Жду атвета как саловей лета.
Слава»

Гугули Анзорович засмеялся и, скорчив забавную гримасу, произнес: «Жду ответа, как соловей лета»!
Гугули Анзорович смотрел прямо перед собой.
Все было заполнено мандаринами. Они висели на деревьях, и, казалось, спускались прямо с неба; ими были заполнены большие плетеные корзины; женщины стояли на лесенках под деревьями и, улыбаясь, передавали мандарины из рук в руки…
Смуглый мальчик лет десяти с огромными черными глазами в пушистых ресницах жонглировал мандаринами и кидался ими, как снежками. Внезапно это оранжевое «море» раздвинулось, впустило в себя белый цвет, и в середине ледяного поля, почему-то усыпанного мандаринами, завертелся волчком светлоголовый мальчик на коньках.  
Гугули Анзорович сидел за овальным столом и пил чай из тонкостенного стакана в красивом подстаканнике.
Тата играла на пианино.

Директор Театрального музея Грузии Гугули Анзорович принимал делегацию артистов и режиссеров из Японии. Он лично водил их по залу Художественного музея и показывал картины Пиросмани и Гудиашвили.
Японцы смотрели, восхищались и фотографировались на фоне шедевров.

Гугули Анзорович быстро шел по улице Кецховели в направлении Центральной публичной библиотеки.
Гугули Анзорович сидел в читальном зале публичной библиотеки и листал школьные учебники, что-то из них выписывал.

Гугули Анзорович сидел за своим, заваленным папками, столом и что-то напряженно писал. Он задумывался, шевеля губами и глядя прямо перед собой огромными темными глазами, потом снова склонялся над листком бумаги в клетку, вырванным из школьной тетрадки. Он писал, старательно подделываясь под детский почерк: «Я тоже учусь в 4 классе. Мой любимый предмет география. Мне нравится узнавать про разные страны и столицы». Гугули Анзорович перечитал написанное, подумал и поправил в слове «столицы» букву «о» на «а»:  «… про разные страны и сталицы. И я люблю читать книги про путешествия и разные приключения. Я не умею кататься на коньках, потому что в Тбилиси очень теплая зима и почти никогда не бывает снега. Зато у нас есть горы».   
Тата стояла за спиной своего мужа и читала, что он написал. Засмеялась и  шутливо погладила по голове, как ребенка. Он посмотрел на нее неожиданным для его возраста очень мужским взглядом и поцеловал руку. Она снова засмеялась и быстро прошла на кухню.
Тата сидела на табурете в кухне, нога на ногу. Смотрела в окно. Автоматическим жестом, не глядя, взяла лежащую на столике пачку «Беломора», выбила оттуда папиросу, жадно затянулась.
Гугули Анзорович доставал из почтового ящика письмо.
Гугули Анзорович открывал конверт. Из него выпали две марки и этикетка спичечного коробка. Он рассматривал их.
Гугули Анзорович читал письмо.

«Здраствуй Гугули!
Я получил твое письмо. Знаеш  мне больше всего нравятся книги про войну. Особено про то когда сражаются дети. Мне мама принесла из библиотеки очень интиресную книгу. Отряд Трубачева сражается. Ты не читал? Как жалко что война уже кончилась. Я очень мечтаю защищать нашу страну. Кем ты хочешь быть, когда вырастишь? Раньше я хотел быть учителем физкультуры но теперь твердо решил что кагда паправлюсь и смогу ходить начну тренироватся и стану летчиком.
Жду атвета как саловей лета.
Слава»

Гугули Анзорович смотрел прямо перед собой.
Солдаты месили мокрые грязные листья, передвигаясь по перелеску; раздавались хлюпающие звуки; редкие огненные всполохи освещали вечернее небо…  
Несколько раз Гугули Анзорович наклонялся, начинал писать, потом зачеркивал, снова думал, смотря прямо перед собой и шевеля губами, рвал написанное. Снова думал. Наконец, решительно взял новый листок и написал:
«Я тоже хочу стать летчиком».

Гугули Анзорович читал письмо.

«Здраствуй, Гугули!
Мне сегодня подарили котеночка. Чтоб я не очень скучал. Котенок серенький. Зовут Муркой. Кагда вырастит станет пушистой кошкой.  
Уже год как я не могу ходить. Со мной занимаются чтоб я не очень отстал. Приходят учительницы по разным предметам. Кагда я снова смогу ходить мама обещала поехать со мной к морю. Я посматрел по атласу. Тбилиси очень близко от моря.
До свиданя
Слава»

Гугули Анзорович смотрел прямо перед собой.
На перилах деревенского грузинского дома на столбиках растянулась изнывающая от жары рыжая кошка. На нитках вдоль всего балкона висели лук, чурчхелы, порезанные ломтиками  яблоки  и груши. Ярко-красный петух ковырялся в опилках и сзывал кур к трапезе.

Гугули Анзорович писал.

«У меня тоже есть кошка. Ее зовут Мзия. Потому что она совсем рыжая и похожа на солнышко. А на грузинском языке это слово - Мзэ. Хочешь, я буду учить тебя грузинскому языку? Когда ты приедешь в Тбилиси, уже будешь знать какие-то грузинские слова. У нас слова очень точно отражают смысл слов. Звуками. Например, слово «пушка» по-русски звучит слишком мягко. А по-грузински – грозно, звучно: «зарбазани». Или есть фраза на грузинском, которую не могут произнести люди иноязычные. «Лягушка квакает в воде». Там звуки передают и кваканье, и журчание воды. В других языках таких букв и звуков просто нет!..»

Гугули Анзорович задумался. Перечитал написанное. Зачеркнул последние фразы. И начал переписывать письмо. Теперь оно выглядело так:

«У меня тоже есть кошка. Ее зовут Мзия. Потому что она совсем рыжая и похожа на солнышко. А на грузинском языке это слово – Мзэ. Хочешь, я буду учить тебя грузинскому языку? Когда ты приедешь в Тбилиси, уже будешь знать какие-то грузинские слова.
Я жду тебя.
Гугули».

В уже знакомой нам квартире кто-то бренчал на пианино. Под эту бравурную музыку юноши азартно натирали до блеска полы, передвигали горшки с цветами и мыли подоконники. Девушки осторожно снимали со стен картины и фотографии в рамочках и вытирали пыль. На этажерке в углу стояла еще не украшенная небольшая елочка. Во всем ощущалось приближение праздника. Не смолкал смех. Напевали. Сначала не стройно, обрывочно, но постепенно вытесняя бравурную музыку, зазвучала песня «Мхолод шен эртс».
Тетя Тата, склонившись над кухонным столом, укладывала посылку: мандарины, гозинаки, чурчхелы, орешки. Рядом сидел Гугули Анзорович, он складывал в большой конверт марки и спичечные этикетки. Передавал конверт Тате. Она перекладывала сладости бумагой для компрессов. Сверху над всем устраивала конверт с марками.  
Время от времени сверху, как всегда, доносились топот и шарканье множества ног, абажур над столом начинал раскачиваться, и с потолка сыпалась белая пыль: после очередного киносеанса публика покидала зрительный зал.
Студийцы Сеня и Женя входили с посылкой в Центральный Дом связи.
Гугули Анзорович шел по проспекту Руставели. Воздух казался мягким и прозрачным от светлой молодой листвы. Встречные здоровались как-то особенно приветливо.
Гугули Анзорович привычно подходил к  газетному киоску, и, завидев его еще издали, киоскерша начинала улыбаться и доставать отложенные газеты и журналы.
Гугули Анзорович шел по проспекту Руставели.
Гугули Анзорович открывал почтовый ящик. Но писем не было. Для верности Гугули Анзорович даже пошарил рукой внутри ящика. Писем не было.
Гугули Анзорович шел по проспекту Руставели.
Гугули Анзорович сидел за своим письменным столом и механически раскладывал по кармашкам спичечные этикетки и марки.

За овальным столом молодые люди слушали Елену Шалвовну и записывали за ней. Готовились к экзаменам.
Гугули Анзорович шел по проспекту Руставели.
Подходил к киоску…
Открывал почтовый ящик…
Шарил рукой внутри ящика…
Гугули Анзорович шел по проспекту Руставели. Светило яркое  весеннее солнце. По веткам деревьев скакали шаловливые воробьи.
Гугули Анзорович доставал из почтового ящика извещение на бандероль.
Гугули Анзорович в Доме связи получал бандероль.
Гугули Анзорович за своим письменным столом доставал из бандероли марки, этикетки спичечных коробков и два листочка писем.

Взрослым почерком было написано:
«Дорогой Гугули!
Пишет тебе мама Славика. Его больше нет. Он умер от своей болезни. Передай своей маме спасибо за новогодние гостинцы. Нам со Славиком они очень понравились. Славик очень гордился дружбой с тобой. Он всегда ждал твоих писем и надеялся побывать у тебя в Тбилиси. Я посылаю тебе его коллекцию, все его «ценности» и недописанное письмо к тебе. Не забывай Славика!
Желаю тебе учиться только на хорошо и отлично.
Я рада, что у моего сына другом был такой хороший добрый мальчик».

«Дорогой Гугули!» - было написано знакомым детским почерком.

Гугули Анзорович, по-старчески шевеля губами, смотрел прямо перед собой.

В лучах белого света прожекторов на коньках катался улыбающийся светлоголовый мальчик. Вот он оказался в самом центре сияющего ледяного поля и завертелся волчком, подняв ногу к голове. Тут же, на ослепительно белом пространстве льда, катились разбросанные кем-то ярко-желтые мандарины.

Лана ГАРОН
 
И Я ТАМ БЫЛ

https://lh6.googleusercontent.com/-nOcIKh6Y_Ds/UXpusEk3o0I/AAAAAAAAB6A/ihiUKJ1UA8M/s125/r.jpg

Арчил Манджгаладзе – журналист, переводчик, автор двух книг, изданных на грузинском языке. Печатался в грузинских, российских и китайских изданиях.
Публикуемые в нашем журнале рассказы содержатся в сборнике А.Манджгаладзе «И я там был…» - первой книге автора на русском языке (Тбилиси, 2012).
Грузчик Тимур и гравитация

Мой старый сосед, потомок знаменитых мтацминдских, т.е. святогорских,   грузчиков, езид Тимур, дворник, и хотя давно не занимается своим традиционным ремеслом, этот пожилой, тщедушный с виду человек может легко поднять и притащить тяжеленный дубовый шкаф с набережной к подножию фуникулера (говорят, если бы майский жук знал законы аэродинамики, он не смог бы летать – не помещается в параметры. Видимо, Тимуру помогает незнание законов сил гравитации). Езидский муравей, как он называет себя, близко знаком с нынешними царедворцами: примерно половина предыдущего, гамсахурдиевского парламента и треть правительства учились в одном (или параллельном) классе с Тимуром. По той лишь простой причине, что Тимур ходил в 1-ю гимназию, и до исключения из школы за неуспеваемость по два года сидел в каждом классе нашего Итонского колледжа – традиционного поставщика руководящих кадров.
Тимур без устали трудится с зари до поздней ночи – подметает, чистит, скребет, таскает тяжести, мучается, однако ни за что не пойдет к своим бывшим однокашникам с какой-либо просьбой, несмотря на то, что живет бедно. Не потому, что ему откажут – в конце концов, что он может попросить – не пойдет, т.к. имеет гордость рабочего человека, и уже давно выбрал свой образ жизни. Недавно сказал мне, что его зять-рецидивист принес домой ворованный телик «Панасоник», и он выбросил его из окна. И хотя Тимур, видимо, все-таки подразумевал краденное, я все время подозреваю, что он выбросил зятя, так как в халупе дворника круглосуточно, не переставая, гремит телевизор.
2004 г.

P.S. Ушел из жизни Тимур. Не стало последнего из известных в прошлом тбилисских куртанщиков. Как не стало в свое время, задолго до этого, знаменитых  кинто, карачохели, мастеровых из Авлабари, горожан, творивших неповторимый, неистребимый тифлисский дух. Дух, который вдохнул городу преподобный Отец Давид, Мамадавити, сириец по происхождению.
Истинно грузинский дух!
2012 г.

Небесная арифметика

Редко кто на этом свете не должен кому-либо денег, или не должны ему. Недавно, подсчитывая предполагаемые поступления и расходы, я решил вспомнить т.н. безвозвратные ссуды, т.е. одолженные знакомым суммы, на возвращение которых я уже давно махнул рукой. Со скрупулезной точностью припомнил, начиная с первого курса, сколько было отдано мной «до завтра» (получилась вполне приличная цифра, и я невольно подумал, что было бы очень кстати, если бы их вернули). Потом я вспомнил, как сам не вернул долг одному, другому... Главное, вспомнил до копейки, от кого сколько было мной взято и потом – не возвращено.
В таких случаях, даже в состоянии сильного опьянения, «совсем забыл» исключается. Можешь, надравшись, не узнать родного отца, но долг – у кого взял, сколько и на какой срок – точно откладывается в памяти.
Хотите верьте, хотите нет – обе суммы точно совпадали друг с другом. Я несколько раз проверял и получал один и тот же результат: сумма в рублях, купонах и лари, взятых в долг, как от меня, так и мной, с поразительной точностью была сбалансирована (здесь речь не идет о западной валюте: ее возвращение, как правило, регулируется, с одной стороны, уголовным правом и, с другой – уголовниками, ворами в законе).
Я знал и до этого, что природа во всем любит гармонию и равновесие, но как мог я предполагать, что Господь так строго следит за соблюдением платежной дисциплины в своем приходе?!
Что касается долгов перед близкими – родителями, членами семьи, друзьями – живыми или усопшими, расплата с долгом перед самыми дорогими нам людьми на этом свете, как правило, не успевается...
2004 г.


Будь я помоложе!..

В отличие от ГСЭ, которую не волнует ни мнение ее читателей, ни шкала нравственных ценностей (например, уделяет Фрунзе в три раз больше места, чем грузинскому царю Мириану, провозгласившему в начале IV века христианство государственной религией, а Чубчику, художнику Тенгизу Мирзашвили, - в три раза меньше, чем простому перечню почетных званий и регалий иных вождеписцев), я считаюсь с чувствами своей немногочисленной аудитории. Первое издание книги, осуществленное мной в том возрасте, в котором исписавшиеся гении сводят счеты с жизнью, разошлось в пяти магазинах в количестве десяти экземпляров, еще 40 – было реализовано моим достойным другом архимандритом Елисеем среди своих сердобольных прихожан. Читателям же, у которых названные цифры могут вызвать улыбку, напомню, что это на десять экземпляров превышает первый тираж «Заратустры», насильно всученный Фридрихом Ницше своим приятелям и знакомым. Поэтому в важности описываемых  мной событий можете не сомневаться.
Недавно захожу в магазин бытовой электротехники приобрести новый пылесос, и встречаю там друга детства, одноклассника Темали, забежавшего за электрическими лампочками. Пойдем ко мне, говорит Темали, в китайский ресторанчик, посидим, поговорим. Ему не пришлось долго меня упрашивать. Пойдем, отвечаю я, решив отложить покупку на потом. Приходим. Чисто, уютно, над столиками, огороженными бамбуковыми перегородками, висят оранжевые фонари и пурпурно-красные шары с кисточками, а у окна полупустого маленького зала, в плетеных креслах притомились три грации, довольно привлекательные, с раскосыми глазами, с веерами в руках и в кимоно с золотыми драконами, - местные кадры, не из Китая и даже не из Средней Азии. Мы с другом детства не мешкая – целую вечность не виделись – приступаем к делу: начинаем с рисовой водки, затем переходим на маисовую, потом пробуем «Красный рассвет», «Утреннюю росу», «Вечерний перезвон» и еще что-то, кажется, напиток из лепестков лилии, потом снова рисовую, и напоследок – жасминную настойку. Жасмин настраивает нас на воспоминания отрочества, незаметно ушедшей молодости. Мы смеемся, и на наш смех лениво поворачивают головы девушки из Поднебесья, лица которых мне вначале показались знакомыми. Смотрят равнодушно, как сквозь стекло. Однако в этом холодном взгляде определенно присутствует также и момент оценки.
- Все-таки в женщинах Востока есть какой-то неповторимый шарм, -глубокомысленно заключаю я, и с видом знатока спрашиваю: - Эти девочки из Китая или с Формозы?
- Как же, девочки, - смеется Темали. - Одна из них праправнучка Мао, вторая – Го Можо, а третья... забыл, не могу вспомнить.
- Я серьезно спрашиваю.
- Если серьезно, то у этой, в желтом халатике, внук сидит в колонии для несовершеннолетних, она и вторая дама, та, что рядом, такая пухленькая, стоят по сто лари, а третья, худенькая, которая на тебя уставилась, идет за восемьдесят.
- Это как, за восемьдесят?! - восклицаю я с негодованием, так как третья, стройненькая китаяночка, во сто крат лучше этих пухленьких, и должна цениться дороже, если только у них девушки не идут по весу.
- А вот так! Глухонемая она, с дефектом, глу-хо-не-ма-я!!!
У меня от такой вопиющей несправедливости перехватывает в горле.
- А при чем здесь это, она же здесь не декламацией занимается?
- Не знаю, дорогой, не знаю! Мне принадлежит только помещение; продукты и напитки привозят сами китайцы из Тяньцзиня, а женщин поставляет вон тот прыщавый тип, с Пекинской улицы, - указывает подбородком Темали на молодого парня, сидящего у стойки, который, шевеля толстыми губами, заполняет кроссворд. Мне становится обидно до боли – вдруг представляю себе, что все это происходит наоборот: мы вдвоем сидим в плетеных креслах, заходят женщины, выпивают, а затем, захмелев и, положив на нас глаз, справляются у сутенера, за сколько можно нас снять; и, услышав в ответ, что тот, маленький, лысый – это про Темали – стоит сто лари, а второй, повыше, седой – про меня – идет за восемьдесят, женщины, уже на взводе, с изумлением переспрашивают: как так, этот высокий, седой – всего за восемьдесят? А нам он больше понравился. И этот кроссвордист, этот прыщавый подонок с ухмылкой отвечает: - Вот так! Он же с изъяном, заикается, поэтому и идет с двадцатипроцентной скидкой.
- Вот подонок, - думаю с негодованием: наверняка этот придурок копался в энциклопедии, когда заполнял кроссворд; а там написано: по горизонтали 10 – дефект речи, вызывающий торможение мыслительных способностей, и ответ нашел в книге – заикание! Твою мать...
Я смотрел на тоненькую глухонемую китаяночку и сердце мое обливалось кровью: кто знает, быть может, она потеряла дар речи во время китайско-вьетнамской войны, как я – во время расстрела демонстрации  9 марта 56-го. Вах, если б не пылесос, не то что восемьдесят, я бы и сто восемьдесят не пожалел!
- Ну как, выбрал? Какую подозвать? - спрашивает у меня Темали.
- Никакую! - я моментально трезвею. - Я же говорил,  у нас дома перегорел пылесос и я должен купить новый. Пойду, поищу, посмотрю, сколько останется денег, и позвоню. А ты тем временем поговори с этой худенькой. Скажи ей про меня, мол, когда выпьет, полностью утрачивает дар речи. Может, сбавит, из чувства коллегиальности, - наказал я на прощание и вышел.
На ярмарке я толкался целых два часа, обошел все ларьки - искал маленький пылесосик, подешевле. Не нашел. В один момент я так расчувствовался, чуть было не купил платяную щетку, но под конец все-таки приобрел большой пылесос. Для дома!     
Эх, будь я помоложе!..
Хотя, будь я помоложе, ни за что не пошел бы покупать пылесос – ни большой, ни маленький, а тем более – платяную щетку. И уж точно не стал бы пялиться на платных проституток, хоть китаянок, хоть инопланетянок!..
2007 г.

Арчил МАНДЖГАЛАДЗЕ
 
Элина УРУМОВА

https://lh6.googleusercontent.com/--AEMc2tIxMo/UVq1HwxUQaI/AAAAAAAAB3U/l_xZft1_5H4/s125/n.jpg

Я родилась в старинном тбилисском районе Авлабаре, где само смешение языков, народов и всевозможных красок сделало за меня свой выбор. Самым невероятным в моей жизни было бы не писать. Писала со школьных лет, первая публикация моего стихотворения – в Тбилиси, газете «Закавказские ведомости». Затем – литературное общество «Арион», клуб авторской песни «Маленький оркестрик», участие в двух международных фестивалях авторской песни.
В последние годы я, в основном, выступала в роли барда, так как песни пишу с тех же самых пор, что и стихи.  Неоднократно печаталась в альманахе «На холмах Грузии», в сентябре 2012 года представила на суд публики две свои первые книги – «Пороги» и «И камни говорят...»


У черты

Судеб приговоры рутинны, но вески,
А мне б не вязаться в бои…
Летят над Курою мои занавески,
Прощальные ветры мои!

И вьются ржавеющих лестниц спирали
Змеей, закусившею хвост
Над сценой финальной, где мне подыграли
Мудрец, фантазер и прохвост!

О, я обыграю, безумно и гордо
Смеясь пред фатальной чертой,
И черных кликуш, напрягающих морды,
И праведниц с их немотой!

Люблю мой Тифлис, воспаленный и сочный,
И тминных дворов естество!
Люблю, уходя по векам непорочным,
Слезам и  ступенькам его! 

Арбалет

Так расстанемся же по-хорошему,
Не навечно – на тысячу лет.
Дело сделано. Жребии брошены.
Тьма пробита. Устал арбалет.

Вот и в праздничной тоге, не  вретище
В даль, что неоспоримо родней,
Увожу незапятнанным детище
Всех своих странных жизней и дней.

И вперед на века отстоящая,
На вопрос обретаю ответ:
- Кто душа, кто же ты, настоящая,
В миллионах карающих лет?

Что ты чувствовала – стрел жужжание,
Пробивающих латы десниц?
Скакунов фараоновых ржание
Под напором чужих колесниц?

Или тихое, мерное пение
Атлантиды крылатых армад,
И ее самое в день успения
У родных атлантических врат?

Чтила знаками звезд осиянными
Книги судеб? Гадать не берусь!
Иль тевтонцем дралась с россиянами,
Или с Сергием славила Русь?

Так мечтами отважными созданы
Дел великих отрада и яд!
Пусть моими кочевники звездами
Иноходцев своих напоят!

Пусть совсем не под райскими кущами,
По невинным кощунствам скользя,
Будут тихо знамена приспущены
В знак того, что прощаться нельзя.

Так расстанемся же по-хорошему
На каких-нибудь тысячу лет…
Дело сделано. Жребии брошены.
Тьма пробита. Устал арбалет.


Просто ветер тот не с той стороны…

Просто ветер тот не с той стороны,
Он не знает ни страны, ни меня,
Он когда-нибудь добьется страны,
Невзначай в нее медяк оброня!

Ветер этот и колюч, и речист,
И улыбчив, и вовсю толстомяс!
Я б продулась, только ручка и лист
Вновь спасают, как спасали не раз!

Просто ветер тот не с той стороны,
Где в обычае хранить старину,
Он коснулся кошелька, не струны,
А продуют, так похоже, страну!

Ветер, ветер, замени паруса
На любой – парчовый, рваный, любой!
Ты не знаешь, здесь поутру роса
Наливается искрой голубой!

Здесь и горы, и ручьи, как нигде!
А в Америках, наверно, не так!
Ходят здесь еще за так по воде,
И в годину помогают за так!

Ветер, ветер, ты пройди стороной,
Над чужою стороною звеня!
Мне бы проще поменяться страной,
Только нет души другой у меня!

Просто ветер тот не с той стороны,
Да и я его судить не берусь!
Если служат в большинстве – бараны!
А в дали и в меньшинстве свята Русь!

Вот и все, и напоследок струной
Задрожу, сердечных растеребя…
Я нисколько не унижен страной!
Я настолько уважаю себя!

Просто ветер тот не с той стороны

Чайке Джонатан Ливингстон с любовью

Солнце мягко лило майский мед янтаря
С теплой пальмы, как будто с ладони.
Вы слыхали ль, как бьются о грунт якоря,
Стопудовые хриплые кони?

Я-то знаю, я видела это не раз,
Разнося свои синие флаги
По далеким Вселенным. Скажите, и вас
Будоражат миры на бумаге?

Сладко липли к лодыжкам пески-лепестки,
Проливалась  заварка ли, кофе ль…
Вдруг… блеснули мне жемчуг, и крыл колоски,
И почти человеческий профиль…

Бог мой! Джонатан, мальчик, рискнувший посметь
И впечатать крыло в неба камедь!
В белом творчестве «смерть», в звездном качестве «смерть»
Лишь одна запредельная память!

Бог мой, Джонатан, мальчик, от чаек и стрел
Задубится у Господа кожа!
А назавтра, как прежде, назначен отстрел
Белых птиц, на других непохожих!

Как же холодно падать в твою высоту,
Непроявленно в  Силу врастая,
Как рискованно ставить на карту. Не ту,
Что веками чеканила стая!

Бог мой! Завтра и я испишу набело
Угловатое тельце бумаги!
Завтра будет бело! Ах, как будет бело
В том, от чайки до Господа, шаге!
 
УВИДЕННЫЙ ВБЛИЗИ

https://lh6.googleusercontent.com/-3eOTwGQhGpo/URooxD54BdI/AAAAAAAABus/GXac-fEdVuY/s140/k.jpg

Из старших друзей, которых, к сожалению, нет с нами, особо я выделял Гурама Асатиани и Тамаза Чхенкели, и это чувство после их ухода не ослабло. Общение с ними было легким, приятным, душевным, никогда они не подчеркивали свое превосходство над другими, используя свои большие знания, талант. Потому так благодарны обоим писатели следующих поколений.
Мне довелось работать с ними в Институте грузинской литературы, и эти годы – самые счастливые в моей жизни. Гурам был заведующим отделом новой грузинской литературы, имел в своем пользовании большой, вместительный стол, и несколько ящиков уступил мне. О нашей дружбе, о его многосторонней обаятельной личности я ранее опубликовал воспоминания, и еще многое осталось недосказанным.
Два года минуло с тех пор, как Тамаз Чхенкели покинул этот сияющий мир, и сейчас понимаешь, каким нужным делом он был занят в грузинской литературе, как обогащал и украшал ее.
О Тамазе Чхенкели мои ровесники узнали в 50-е годы из университетского альманаха «Пирвели схиви» («Первый луч»), где он опубликовал  блестяще переведенные им «Крымские сонеты» Адама Мицкевича и статью об искусстве перевода, в которой проявил свои широкие интересы, безукоризненный вкус, бескомпромиссность суждений, невзирая на авторитеты.
Не будет преувеличением, если скажу, что переведенная Тамазом Чхенкели с большим вдохновением лирика гениального поэта Бо Цзюй-и танской эпохи китайской литературы стала событием в литературной жизни 50-х годов, и каждый из нас знал наизусть не один стих из этой книги (1956). Тамаз Чхенкели убедительно доказал, что использование достоверных научных подстрочников при переводе китайской поэзии намного оправданнее изучения сложнейшего китайского языка.
Еще в бытность студентом филологического факультета ТГУ, познакомившись с Тамазом, я почувствовал наше с ним духовное родство. Тогда же он пригласил меня к себе в Сололаки, дал адрес. Всегда с удовольствием вспоминаю его уютную, с высоким потолком, вельможной старины привлекательную квартиру, проведенные в ней часы, наши задушевные беседы.
Стихи, поэзия были предметом его первейшей любви, и не забуду, с каким чувством, увлеченно говорил он о Григоле Робакидзе, Галактионе Табидзе, Паоло Яшвили, Тициане Табидзе, Георгие Леонидзе, других творцах.
Превосходно знал русскую поэзию. Обожал Пушкина, посвятил ему лучшее эссе («Шаг в будущую поэтику»). Проявлением этой любви стали его прекрасные переводы «Маленьких трагедий». Также был большим почитателем лирики Анны Ахматовой, очень точно перевел одно стихотворение из цикла «Северные элегии». В различное время осуществил переводы стихов Марины Цветаевой, Осипа Мандельштама, Иосифа Бродского, Беллы Ахмадулиной...
Тамаз Чхенкели уважительно относился к творчеству русских символистов. Им фундаментально было изучено глубочайшее исследование «Дионис и прадионисийство» Вячеслава Иванова. Сам я в то время увлекался Андреем Белым – его прозой, романами с мистическим видением, трудно расшифруемыми символами, очень мелодичными стихами, привлекающими простотой и пушкинской прозрачностью. Я поделился с Тамазом своими мыслями и он согласился к моей радости. Помню, как прочел ему наизусть ранний стих Белого («Прошлому!»), в каждой строке его чувствуется легкое дыхание поэта, услаждающая слух музыкальность:

Сентябрьский, свеженький денек.

И я, как прежде, одинок.
Иду-бреду болотом топким.
Меня обдует ветерок.
Встречаю осень сердцем робким.

В ея сквозистую эмаль
Гляжу порывом несогретым.
Застуденеет светом даль, –
Негреющим, бесстрастным светом.

Там солнце – блещущий фазан –
Слетит, пурпурный хвост развеяв;
Взлетит воздушный караван
Златоголовых облак – змеев.
................................................
Холодный, темный вечерок.
Не одинок, и одинок.

Тамаз просиял: «Поскольку ты так любишь Андрея Белого, я должен подарить тебе издание 1909 года, в которое внесено именно это стихотворение». Достал  с полки сборник стихов «Урна» и надписал своим красивым, каллиграфическим почерком: «Эмзару с любовью – Тамази, май 1959 г.».
Тот теплый весенний вечер никогда не изгладится в моей памяти.
Отдельно надо сказать пару слов об изысканной поэтической культуре Т.Чхенкели. Он с юношеских лет, в сороковые писал заслуживающие внимание свободные стихи, но полного совершенства этой формы достиг, переводя великого поэта Индии Рабиндраната Тагора, его «Гитанджали» - бессмертные любовные гимны.
Его выдающаяся заслуга – в становлении и развитии современного грузинского верлибра, чем широко пользуются поэты следующих поколений. Этот факт в короткой юбилейной статье подчеркнул наш поэт и переводчик Давид Цередиани.
Многое прошло с тех пор...
Тамаз достал из ящика стола объемистую тетрадь и прочитал свои неопубликованные стихи юношеской поры. Я был поражен – какое стремление к свободе проявил этот юноша в эпоху леденящего душу тоталитаризма, к свободе, без чего человек теряет свое достоинство и все обесценивается.
«Картлис цховреба» («Житие Грузии»), древнюю и новейшую грузинскую литературу знал досконально, любовь к родине выражал в наиоткровеннейших строчках, без трафаретов и ложного пафоса, но в 40-50-х нельзя было и думать опубликовать эти стихи, автора могли даже заключить под арест, как нескольких друзей юности Тамаза Чхенкели, среди них и Отия Пачкория. За смелые разговоры того арестовали и выслали в Среднюю Азию, в лагеря, где он провел восемь лет. По возвращении был восстановлен в университете, определен на наш курс. В высшей степени образованный критик и писатель, он мне сказал: «В Ортачальской тюрьме пришли меня проведать и поддержать Тамаз Чхенкели и Арчил Сулакаури, никогда этого не забуду». Понятно, что такой поступок был связан с огромным риском, но друзей это не остановило.
Я не новичок в литературоведении и позволю утверждать: среди трудов о Важа Пшавела не имеет себе равных по глубине и масштабности монография «Трагические маски» Тамаза Чхенкели, которую он посвятил «бессмертной душе Важи».
Сильнейшее впечатление производит предисловие книги, где с большим знанием и вдохновением восстановлены и по крупицам собраны воедино рассеянные в различных труднодоступных материалах сведения и исследования старейший пантеон Пшав-Хевсурети – «источник народной фантазии»; из него родились «Змееед» и «Алуда Кетелаури», что свидетельствует о крепких корнях, на которых они зиждутся, обеспечивая себе бессмертие. Эту ценную монографию обогащают новыми гранями восемь «Писем о Важе» (2009) Тамаза Чхенкели.
Обаяние личности моего старшего друга, его характер, эстетика символов веры ярко проявились в изданной в Батуми (2002) очень значительной книге «Зеленый берилл» – эссе, творческие портреты выдающихся грузинских деятелей культуры, писателей, интервью с теми, кого уже нет.
Многие годы и огромную энергию он посвятил происхождению, объяснению своеобразия грузинского алфавита. Эти труды, окончательно собранные с энциклопедическим знанием и напечатанные, за год до кончины, в издании (2009), в главной книге его жизни – «Лазарь! Иди вон», на которую Ростом Чхеидзе откликнулся восторженной рецензией.
Тамаз Чхенкели продолжал эту работу, но довести до конца, к нашему глубокому сожалению, не успел. Тяжелое заболевание крови потребовало его срочной госпитализации. Потом супруга писателя, Лили Гогуа сказала мне, что ему полегчало, и его выписали из больницы и он уже дома. Я тотчас позвонил ему на квартиру, на Хилианскую. Мне ответил знакомый, бодрый голос Тамаза. Обрадовался моему звонку. Вылечили, сказал, сейчас чувствует себя вроде неплохо. Договорились, что я навещу его в ближайшие дни. Но вот беда, оба не подозревали, что этот наш телефонный разговор – последний. Оглушенный этой трагической вестью, я тогда написал стихотворение «Гибель Адониса», под которым стоит печальная дата – 11 ноября 2010 года.
Похоронили Тамаза в Дидубийском пантеоне писателей и общественных деятелей. Особенно запомнились прощальные слова статьи нашего талантливого литератора, младшего друга Тамаза Чхенкели – Иванэ Амирханашвили: «Нет уже того времени, когда Тамаз Чхенкели был с нами. Целую эпоху, опыт целого поколения вмещает это время. Тем оно и уникально, что неповторимо».

Эмзар КВИТАИШВИЛИ
Перевел Арсен Еремян
 
ОН ИЗ ДЖАЗА

https://lh3.googleusercontent.com/-w-P9ESgOVkg/UPPbElsl5pI/AAAAAAAABsM/idK9fnfnoic/s125/l.jpg

Самым спорным произведением XX века считается композиция «4’33’’» американского композитора Джона Кейджа. Во время ее «исполнения» не издается ни одного музыкального звука. И в период четырех минут тридцати трех секунд тишины воспринимаются звуки извне.

«Тишина каждый раз разная. В каждой комнате своя, на открытом воздухе своя – и всегда особая... Тишина не может быть глухой». Прочла эти строчки академика Дмитрия Лихачева и задумалась: и в каждом из нас заключена тишина. Что есть музыка? Слияние звука и тишины, организованные особым образом во времени. Не каждый умеет тишину слушать и слышать. И тот, кому это подвластно, становится властелином тишины и в его руках Музыка.
Одним из них является грузинский композитор Тенгиз (Беба) Джаиани, в этом году отмечающий свой 75-летний юбилей.
В интервью журналу «Русский клуб» Тенгиз Джаиани сказал, что «Тбилиси просто не узнать. И дело не в изменившемся внешнем облике – трансформировалась его внутренняя сущность, душа города...» Сам Джаиани, истинный тбилисец, где бы ни находился, всегда стремится в родной город, где его любят и ждут.
Не всегда складывается так, что начальное музыкальное образование приводит к нерасторжимому союзу с музыкальным инструментом. Но путь мальчика из музыкальной семьи был предопределен с детства. С Тенгизом Джаиани, выросшем в районе Мтацминда на улице Грибоедова под звуки, вырывающиеся из стен консерватории, не могло быть иначе. Окончив дирижерско-хоровое отделение музыкального училища, он поступает сперва на оркестровое, а потом теоретико-композиторское отделение Тбилисской государственной консерватории имени В.Сараджишвили. И вот наступает знаковый для него 1959 год. Так сложилось, что Гия Канчели, друг Константина Певзнера, обожающий джаз, в период формирования оркестра «Рэро» порекомендовал молодого талантливого пианиста Джаиани. С этого момента все и началось. Легендарному ансамблю под руководством Константина Певзнера Джаиани отдал восемнадцать лет. Для многих жителей бывшего СССР роман с джазом начинался с фильма «Серенада солнечной долины», где звучит музыка Гленна Миллера. В Грузии любовь к джазу подогревалась творчеством уникального коллектива «Рэро».
Как рассказывает близкий друг Тенгиза Джаиани «рэровец» Гия Чиракадзе, ансамбль объездил вдоль и поперек весь Советский Союз, не раз бывал заграницей. Именно в заграничных поездках складывалась и крепла их дружба. Одними из самых запоминающихся стали парижские гастроли. Здесь, в концертном зале «Олимпия», артистов «Рэро» приняли на ура. В свободное время они бежали в музей, а в ночные часы гуляли по улицам Парижа, потому что было жаль терять время на сон.
«Когда мы ездили по городам бывшего СССР, бывало, что вместе с нами в одной гостинице оказывался какой-нибудь гастролировавший театр или цирковая труппа. И вечером устраивались богемные вечера, импровизационные капустники. И заводилой, душой общества актеров, литераторов, цирковых артистов всегда был Беба. Если не было рояля, то он играл на гитаре. Мы дружили с Марией Мироновой и Александром Менакером, Муслимом Магомаевым, Евгенией Мирошниченко (прима Киевского оперного театра), Игорем Кио, с современниковцами и драматическим театром Станиславского, Владимиром Кореневым и многими другими.
Очень важно, как люди держатся друг за друга. Мы с Бебой выросли на джазе. У нас общность интересов вплоть до гастрономических. Часто ходим на хаши (смеется). И то, что мы живем в одном доме тоже неслучайно, наши дети выросли вместе. Я бы хотел выразить благодарность Господу Богу и судьбе, что у меня такой друг – надежный, теплый, интеллигентный».
В 1977 году Тенгиза Джаиани пригласили на должность художественного руководителя Тбилисского эстрадного оркестра радио и телевидения. Но через некоторое время по состоянию здоровья он вынужден уйти с телевидения в театр имени А.С. Грибоедова, где становится руководителем музыкальной частью.
Со спектакля режиссера Лейлы Джаши «Город без любви» началась дружба Джаиани и Заура Квижинадзе. В постановке звучат песни на стихи Квижинадзе и музыку Джаиани. Следующими совместными работами стали театральные постановки «Золушка», «Белоснежка и семь гномов», «Ключ» и другие. Сегодня на сцене Грибоедовского театра идет музыкальное представление «Чиполлино» с полюбившимися хитами для Синьора Помидора, Чиполлино и его друзей. 
В 2004 году к юбилею А.С. Пушкина Грибоедовский театр при поддержке МКПС «Русский клуб» осуществил постановку драматургов Инги Гаручава и Петра Хотяновского красочного, со спецэффектами музыкального спектакля «Превращения в Лукоморье». Оригинальная музыка к спектаклю никого не оставила равнодушным. И для всех нас было большой радостью, когда на международном фестивале детских спектаклей Тенгиз Джаиани получил первый приз за музыкальное оформление постановки «Превращения в Лукоморье».
У «Русского клуба» есть счастливая возможность устраивать для тбилисской публики музыкальные вечера с участием таких звезд из «Рэро» как Ирма Сохадзе, Гия Чиракадзе, Тенгиз Джаиани.
Вспоминает Ирма Сохадзе, в восемь лет ставшая солисткой ансамбля: «Есть люди, которые сами того не ведая, оставляют неизгладимый след в наших сердцах, а если они нам встретились в детстве, то даже могут повлиять на нашу дальнейшую судьбу.
Помню, когда пела – всегда старалась петь так, чтоб это понравилось нескольким людям – дяде Котику (Певзнеру), дяде Гие (Чиракадзе) и дяде Бебе. И когда они меня хвалили, я испытвала особую радость и даже гордость. Тенгиз Джаиани – совершенно особенный человек. Я очень рада, что став взрослой, вновь встретилась с ним уже в театре, наши профессиональные отношения стали еще более тесными. Мне очень приятно советоваться с ним, когда работаю над проектами и исполняю его чудесные песни».
Все кто знает Тенгиза Джаиани, согласятся, что не передать словами его юмор, обаяние, такт в общении с близкими и малознакомыми людьми, его способность в считанные минуты создать атмосферу доброты. Это человек-праздник.

Алена ДЕНЯГА

Впрочем, "Для мегалайнеров игры скачать"об их точном количестве белые имели весьма смутное представление.

Уверенность, "Алла пугачева музыка скачать"что я скоро вернусь домой, скрашивала мне "Ласковый май скачать детство"горечь разлуки.

нетерпеливо спросил капитаи Колхаун, "Скачать песню в объятьях ночи звезды сияния"прерывая объяснение.

Косые лучи заходящего солнца проникают "Скачать флеш плеер для телефона нокия"под густую крону.

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 9 из 13
Среда, 12. Декабря 2018