click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Наша жизнь – это  то, что мы думаем о ней. Марк Аврелий

Творчество

ДЕНЬ ВОСЬМОЙ

https://lh5.googleusercontent.com/-8Z33KpEozXU/VEo_7sEaYnI/AAAAAAAAFBU/6u3jm0_QMGc/s125-no/h.jpg

Давид (Дато) Маградзе – поэт, общественный и политический деятель. Окончил филологический факультет Тбилисского государственного университета им. Ив.Джавахишвили. Основатель (по рекомендации Иосифа Бродского) и президент (до 2010 г.) грузинского ПЕН-центра. В 1992-1995 гг. – министр культуры Грузии, в 1999-2001 гг. – член парламента Грузии (оставил мандат по собственному желанию). Лауреат ряда престижных наград и литературных премий. В 2011 г. был принят Нобелевским комитетом Швеции на соискание Нобелевской премии в области литературы. Автор текста государственного гимна Грузии. Автор более 10-ти поэтических книг. Поэма «Джакомо Понти» издана в Тбилиси в 2011 г. Переведена на английский, итальянский, турецкий языки. В академии «Дон Боско» (Италия) поэма внесена в учебную программу. В 2014 г. в издательстве «Вита нова» (Санкт-Петербург) поэма вышла на русском языке в переводе поэта, переводчика, драматурга, члена Союза писателей Санкт-Петербурга, члена СТД России Николая Голя.


Мы говорим только о настоящей поэзии.
Поэтическое произведение – всегда мантра. Если угодно – заклинание. Может быть, молитва. Этим и отличается прекрасное стихотворение от всех других, что оно – священный, неприкосновенный текст, единый поток звуков и слов, каждые из которых стоят на своем месте, как влитые, и переставить их невозможно, и удалить нельзя, иначе все развалится.
За стихи нередко выдают некие нерифмованные тексты, именуя их белым стихом, простодушно забывая, что верлибр – высший поэтический пилотаж и профессионально очень сложное дело. Стихами иной раз называют куплеты, в которых просто нет смысла – лишь произвольный набор образов и эмоций. Конечно, стихи, которые не содержат ясной мысли, тоже могут быть великими стихами. В знаменитой иронической (но серьезной) эпиграмме Александра Иванова, посвященной Белле Ахмадулиной, об этом сказано умно и изящно: «Она читала, я внимал /То с восхищеньем, то с тоскою. /Нет, смысла я не понимал, /Но впечатленье – колдовское».
И в самом деле – если не улавливаешь содержания, то должен быть заворожен формой. Иначе это, ей-богу, не поэзия.
Дато Маградзе – мастер, и его творчество – тот удивительный и редкий случай, когда поэтическое впечатление сочетается с размышлением, эмоция с идеей, когда на четко выстроенный сюжет нанизываются одна за одной, в строго обдуманной последовательности, аллюзии и ретроспекции, ассоциации и сравнения, явные и скрытые цитаты, которые не только не уводят в сторону, но, напротив, словно бы подпирают, как дамбы, бушующие волны повествования. Стиль Маградзе узнаешь сразу, и это основное достоинство. Его трудно с кем-то очевидно сравнить, а такое вообще редкость.
Пастернак говорил, что главное в поэтическом тексте – «сила». Говорил в те времена, когда уже «впал, как в ересь, в неслыханную простоту». Так вот, Маградзе – силен и прост. Точнее так – Прост. Как притча. Как псалом. Говоря словами самого автора: «Что за величье в этой простоте! Какая простота в ее величье!» Маградзе шагает по дороге в классику поэзии.
Думаю, что поэма «Джакомо Понти» - выдающееся  явление в современной грузинской литературе. При том, что это, конечно, поэма, так и тянет назвать ее иначе – например, хроника в стихах, или записки летописца, или дневник очевидца.
При всех авторских отсылках в далекое прошлое, это в высшей степени современное произведение как о самых насущных вопросах сегодняшнего дня (будь то политика, быт или человеческие отношения), так и и о проклятых вопросах бытия, которые терзают человека и человечество веки вечные. Что есть свобода, власть, дружба? Куда ведет дорога из отчего дома? Почему человек так силен и так бессилен? И вообще – что делать? Что же, господи, нам делать?!
«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».  «Джакомо Понти», по сути, начинается так же, как Пролог Евангелия от Иоанна. И с первых строк становится очевидным, кто он, главный герой - Джакомо Понти. Слово, которое «было в начале», Маградзе вкладывает в уста Поэта:

Так говорит он, этот человек...
А то,  о чем и как он говорит,
Уже само о многом говорит…
- Но кто же он?
- Он, кажется, поэт.

Начиная с заглавия, читатель попадает в бесконечную цепь смысловых ассоциаций. Джакомо: Казанова, Леопарди, святой Джакомо или «Джакомо Джойс» Джеймса Джойса? Понти: Понтий Пилат, Понтийское царство, понты, не бери на понт? Или понт – «рог северного оленя, из которого китайцы приготовляют возбудительные пилюли» (А.Чехов, «Остров Сахалин»)? Выбирай, что тебе по душе, подбирай на свой вкус. Как ни странно, что ни выберешь, все – в жилу: «Но, ваша честь, вы все-таки не Понтий. /Понтов не стройте. Нас не взять на понт». А может быть, нас не взять на Понт, с большой буквы? Выбирай…
Поэма состоит из предисловия, пролога, 37-ми глав и послесловия. Почти все написаны в разной стилистической манере, по разным поэтическим канонам. Но каждая стоит точно на своем месте, проистекая из предыдущей и предваряя следующую.
Три темы являются магистральными, сквозными: тема родины, суд над Поэтом – «капитаном флотилии бумажных кораблей» Джакомо Понти  и, наконец, уход из отчего дома и возвращение домой. Все остальные смыслы произведения – явные и подводные, точно  заявленные и обозначенные лишь легким пунктиром – сходятся на этих трех.
Дато Маградзе (или Джакомо Понти?) – не космополит и не инопланетянин. Тяготея к расширению своих внутренних границ, он остается сыном своей страны и, как это чаще всего случается с жителями маленьких стран, чувствует сильнейшую, почти животную привязанность к своей благословенной и злосчастной «западовосточной» земле. Он смотрит на нее трезвым, суровым взглядом, ни на секунду не переставая любить ее всем своим существом, понимая, что родная страна, «прекрасная и убогая», - это судьба, данная Богом. При этом, глядя в лицо жестокой правде, он отдает себе отчет в том, что для многих  «патриотизм – стремление к реваншу у тех, кто безнадежно проиграл».

Страна моя, хочу тебе сказать,
что мне любви к тебе не занимать.
Люблю тебя такой, какой не стала.
Люблю такой, какой могла бы стать.

Основным сюжетным мотивом Дато Маградзе выбрал судебный процесс. Автор сам отсылает читателя к образу Сократа: «Тбилисцы, вы как граждане Афин. /Я – как Сократ в венце бессчетных вин». Но мы поневоле (или все-таки по воле автора) выстраиваем свой ассоциативный ряд. И в этом ряду не только защита Сократа (Джакомо Понти так же, как великий грек, защищает себя сам), но и «Процесс» Франца Кафки, «День восьмой» Торнтона Уайлдера, знаменитое «Сжечь – не значит опровергнуть!» Джордано Бруно, «Я обвиняю» Эмиля Золя… И, как всегда, в роли прокурора выступает народ.  
Тема противостояния-противопоставления народа и Гражданина, толпы и Поэта – классическая, вечная. Но Маградзе и тут умудрился обнаружить ту точку обзора, с которой пока еще никто эту область не обозревал. Его Поэт – не просто мыслитель, страдалец и боец-одиночка, предпочитающий «пирушке групповой раздумье одинокого застолья». Он, готовый одарить своей дружбой весь мир, в то же время – гордый чистоплюй, суровый творец, брезгливый и неуступчивый горожанин, коренной житель столицы Поэзии, атакуемой «провинциалами». Маградзе чужд высокомерия, и противопоставляет не себя – им, но их образ жизни и систему ценностей – своим. Он не ставит себя выше прочих, но со спокойствием уверенного в своем уделе человека понимает их абсолютную несовместимость. Это так, и иначе быть не может: «Поверьте, все, что ваше – не мое». И еще: «Да защищен талантом буду я /От поэтического захолустья!»
Притча о блудном сыне, одна из притч Иисуса Христа (Евангелие от Луки) – известна, пожалуй, каждому. Тема возвращения кажется в ней очевидно доминантной. И автор поэмы поначалу делает акцент именно на ней: «Покинув дом Отца, ты движим вот чем – /Надеждой оказаться в доме отчем». Но Маградзе не был бы Маградзе, если бы не нашел в каноническом тексте скрытого смысла. Поэтому его волнует не только судьба того, кто покинул отчий дом, но и (даже в большей степени) тех, кто в этом доме ждет возвращения сына. Что с ними станет в злосчастные для родины времена? Отстраниться от этого злосчастья – немыслимо, уйти в лабиринты своей души и затеряться там навсегда – невозможно. «Джакомо Понти» повествует именно о невозможности человеческой автономии. Хочешь ты этого или нет, но поневоле рано или поздно оказываешься опутан, как паутиной, всем, что тебя окружает, что происходит вокруг тебя. Так кто же откроет дверь блудному сыну, когда он постучится в родной дом? «Однажды в дом вернется блудный сын, /И пустота его за дверью встретит».
За время чтения «Джакомо Понти» читатель становится надежным союзником и единомышленником Дато Маградзе. И вместе с автором с совершенной убежденностью осознает: нет жизни без стихов. А спасти может только чудо – чудо поэзии, «amore», единство духа и души. Одна беда – не хватает лишь восьмого дня творения, чтобы его создать. «Кто день восьмой отыщет за семь дней?»…
А действительно, кто? Только Поэт – единственный соратник Создателя. И, может быть, все изменится в день восьмой?
Да не надеется читатель обнаружить у Дато Маградзе точные ответы. Но побуждающая к размышлению сила автора столь велика, что мы поневоле сами пойдем по скорбному и светлому пути самопознания, и, кто знает, что нас ждет впереди? Может быть, ответ. Может быть, новый вопрос. Но если мы задумались и прослезились, значит, стихи состоялись, и мантра сработала.

Нина Зардалишвили-ШАДУРИ

 
ВЛАДИМИР ЛЕОНОВИЧ (1933-2014)

https://lh4.googleusercontent.com/-Xmw0BHrvwco/VBAyJ_OQW9I/AAAAAAAAEzc/g2V7e3hhhVw/s125-no/m.jpg

От автора: «Живу на Родине, в Костроме, где я родился в 1933 году, потом был увезен в Москву, окончил московскую школу, учился в Одесском высшем мореходном, в Военном институте иностранных языков, служил в армии (Шуя, Гороховецкие лагеря), учился на филфаке МГУ, преподавал в сельской школе, работал в плотницкой бригаде, на стройке Запсиба, на электрификации Красноярской ж/д. Работал в журнале «Литературная Грузия», много переводил».

Утро

В Богородицын оклад
врезанные самоцветы –
золота и камня лад
на другом краю планеты.

Яхонты горят в венце
Божьей матери Хахульской…
Рдеет на твоем лице
жар лучей от печки русской.

Виноградная резьба,
строгое витье колонок…
Пятистенная изба
нам досталась от олонок –

девяностолетних дев
Феодоры и Пиамы.
Пышет печи львиный зев…
Тишина… раздолье… планы…

Золотят твои зрачки
радужные золотинки –
разбегаются клочки
первой утренней картинки.

Будет месяц без гостей,
черный хлеб родимой речи
и желанный – сам-третей –
утренний огонь из печи.

***

Железными гвоздями в меня вбивали страх.
С разбитыми костями я уползал впотьмах.
Но призрак Чести вырос, как статуя во мгле:
вернулся я и выгрыз позорный след в земле.
И стал я набираться железных этих сил...
И стал м е н я бояться т о т, кто меня гвоздил.
А мне теперь, ей-богу, не много чести в том,
и радости не много в бесстрашии моем.
Меня топтали кнехты, и тело сек палач,
Но даже истязавший не услыхал мой плач.
Я молча стиснув зубы, из подо лба глядел,
А мой палач угрюмый с усталости потел.
Подковы молотили мой торс со всех сторон,
Но те, кто меня били не слышали мой стон.
Я падал, поднимался, опять сшибали с ног,
Но тот, кто издевался, боялся моих строк.
В темницах, в униженьях, под криками угроз
Никто из них ни разу моих не видел слез.
В пучинах преисподней, я из последних сил
Магическую заповедь себе в уме твердил
Как Отче наш единый «еси на небеси»:
Не верь, не поддавайся, не бойся, не проси
И все-таки я выжил, злодейству вопреки,
И трепетом прониклись исконные враги.
Железными тисками выдавливал я страх,
Лизало нервы пламя, обугливало в прах
В изгибах лихолетья, заматерев душой,
Я формулу бессмертья в самом себе нашел.
Не зря меня боялся тот, кто меня гвоздил
Я выжил и поднялся, набравшись новых сил
Воспрял, как птица Феникс, обидчиков кляня,
И стал разить словами тех, кто душил меня
Стрелял почти не целясь, но сразу наповал
Убойными стихами злодеев добивал
Но мне теперь, ей-богу, не много счастья в том,
и радости не много в бессмертии моем.


Св. Семейство

Тоненькая,
белоснежная –
слетает Мариина ручка
на темную руку супруга.
Вздрогнув, Иосиф
взгляда не поднимает,
лишь накрывает Мариину
Иосифова рука –
похожая, если вглядеться,
на пустынный пейзаж
с такыром и чахлой порослью.
Взгляд мужчины похож
На Мертвое море: там
некий свинцовый слой
не всплывает – не тонет –
не подымает глаз
на Марию Иосиф,
но Девочка ни при чем
в этой жестокой сказке.




Без тебя

Я живу тяжело и открыто.
Наполняется мой Колизей.
Я просеял сквозь крупное сито –
я отвеял неверных друзей.

Я живу далеко и забыто
в обаянии небытия –
без Тебя, без малейшего быта –
где вы, дочери и сыновья?

Понимаю Вас, Анна Андревна,
полной мерой этой беды.
Никого – на песочке арены,
только ближе и ближе – следы...


Неустанно

В келье стол, топчан и стул.
Каменная тишь. Снаружи
два на два – раздельный стук.
- Да, войдите. Да!! Да ну же...

Гость стучит: кресты кладет,
и без трех крестов надверных
в эту келью не войдет
ни один из благоверных.

Дверь тесовая, с волчком, -
сотка, с проймами, сплошная...
Пролезает гость бочком,
крестит стены, объясняя,

что кропить и осенять
надлежит их неустанно –
неустанно изгонять
призраки СЛОНа и СТОНа.

Прим.  
СЛОН – Соловецкий лагерь особого назначения;
СТОН – Соловецкая тюрьма особого назначения.


Из альбома

Видел я Каргополь нынче и Петрозаводск,
Питер и Оренбург, Кострому и Калязин,
Алмаатаюсь по свету, и нет мне опоры.
Нет – как дифтонга воздушного «и-а»,
чтоб мог я Гиа сказать, Гиинька, домосед
мой счастливый.
Ты себе дома, и крепки твои бастионы
рукописей, корректур, запыленных подшивок...
«Книгу в себе» ты умеешь ценить,
прикасаясь пальцами
бережно к авторской подлинной правке,
к детскому почерку: о! лепетать, о Цхинвали! -
синюю папку одну разрешив от тесемок.

Третий этаж, и звонок – наконец! - и объятья,
и ритуальные танцы, и пухлые ручки
к небу воздеты, и прыгает Лялька, и Джанка
лает и лает, и монументальна Этери,
как дедабодзи, держащая Дом крестокрыло.
В этом триклинье грузинском теснятся картины,
книги, растенья и камни и – вечные гости –
в комнаты входят с балконов лоза и глициния.
В этом дарбази античном гостят олимпийцы,
ликами – вполоборота – из тьмы выступая.
Додик Давыдов, наш Рембрандт, снимал их,
но если б
преображенные Додиком оригиналы
все собрались – не избегнуть бы им потасовки!

Мир вам, которые живы, и царство...
Но царство – в воздухе дома сего:
замирание звуков благоговейное,
этих камней и растений
позы и возникновение звуков, и ликов
этих вниманье – и все тут внимает и внемлет
некоей чудной стихии... Но страшно за Гию:
так незнакомо лицо и уста побелели,
бездной какой-то охвачен,
последним блаженством, на волоске его жизнь...
Длится пауза... - Белла, гениалури, -
прошепчет, еще не очнувшись.

Беллину книгу держал я, как Вацлав Нижинский
Павлову Анну, и это – вина режиссера.
Бисерным Гииным почерком: Павлову Анну –
мне, - и так далее. Где эта книга, Илюша?
Как же я мог... Ради предка Дадешкелиани,
доблестного Константина, найди и верни мне
если не книгу, то надпись, но как же, но как же...
Вечный вопрос наш, Илюша, верни же
мне Анну – Беллу,
хотя и окончен балет наш...

 
СЕРИЖА

 https://lh4.googleusercontent.com/-5eGjr9dR_OQ/U9tjMlE87MI/AAAAAAAAEpE/ayaPIOJkCmI/s125-no/m.jpg

Чрезмерная мечтательность одиннадцатилетней Серижи настораживала окружающих. Родителям поначалу казалось, что у дочери проблемы со слухом, ведь она смотрела на всех с чуть приоткрытым ртом, будто не понимала, о чем говорят окружающие. А мимика оставалась одинаковой при беседах о грусти или радости. Но врач после обследования отрицательно покачал головой: подозрения не подтвердились, у девочки все хорошо. Серижа продолжала носить маленький блокнотик, в который записывала странные мысли. На одной странице как-то написала: «Червяка убили». Соседка, зайдя за солью, случайно заглянула в блокнотик. Увидев запись: «Увака убили», она пришла в ужас. Вечером, придя выразить соболезнование ее родителям, столкнулась с всеобщим хохотом. А Серижа подумала про себя: «Если Увака убили, то почему им так весело?»
Посоветовали народного целителя. Съездили в отдаленное село. За их машиной долго тянулся длинный шлейф из пыли, с правой стороны возвышались  горы, а с левой – пропасть. В отдалении чабаны в папахах взирали  по-философски на мир. Люди там никуда не спешили. Могли сидеть часами на лавочках, разговаривать или перебирать четки. Обсуждали тех, кто рано повыскакивал замуж или женился, а тех, кто сидит дома, обзывали «старыми девами или засидевшимися холостяками». Если «девы» где-то работали, то оскорбительно и грозно восклицали: «Карьеристки!» Их волновало, почему у замужних девушек не появляются дети, а если и появляется ребенок, то почему не два, а если второй появился, то почему не три? Но если детей много, то почему родителям они понадобились в таком большом количестве? Если мать устроилась на работу, то все равно – «карьеристка», которая не хочет быть с семьей. А если мать нигде не работает и смотрит за детьми, то «нахлебница». Это и было их главным объектом обсуждений. Поэтому появление машины, несущейся на большой скорости, насторожило и вызвало буйное любопытство.
Тем временем Серижа усердно изображала курносого пятачка, прижавшись личиком к стеклу машины. А родители звали целителя у двухэтажного желтого дома, похожего на замок, с огромными воротами, на которых была надпись мелом: «Продается».
- Бакарбе-е-ек! Во-о-о, Бакарбе-е-ек!
Папа Серижы в кожаных черных брюках, кожаной  рубашке, распахнутой на груди и кожаном плаще до колен. У него был кожаный бизнес – собственный мини-завод по переработке шкур. Еще он повторял, что в Чечне можно заработать много денег: «Просто людям лень наклониться и подобрать». Кучерявые волосы до плеч и квадратные усы до подбородка. В правой руке догорала сигарета из пачки «Космос». После каждого оклика жены, тихо и отрывисто бормотал под нос: «Тьфуй, елки-палки». Доставал из кармана обувную щетку и тщательно вычищал остроносые туфли-казачки. Рядом стояла мама Серижи, обтянутая тигровым платьем, украшенным стразами. Непокорные пряди кучерявых волос выбивались из-под небольшой косынки. Когда ветер дул сильно, то задний уголок косынки поднимался вверх и напоминал настоящий кокошник. На ее шее висели три золотые цепочки, все пальцы унизаны золотыми кольцами, почти как у рэперов в американских клипах. В руках она держала кошелек.
Наконец, откликнулась румяная женщина, с тучной фигурой, которая почему-то улыбалась, поливая из оранжевой лейки китайские розы на балконе. Она весело указала пальцем на серый дом за облезлой калиткой, расположенный напротив.
Седовласый старик вышел из каких-то густых, иссохших и спутанных зарослей огорода. Настороженно, с ног до головы, оглядел маленькую Серижу, сквозь морщинистые  веки. А она все продолжала смотреть с приоткрытым ртом. Потом дед пожал ей руки, которые оказались холодными.
- Хм… будущая свекровь будет холодна по отношению к тебе, - отметил старик. Девочке вместо «свекровь», послышалось «свекла». Поэтому ей показалось странным, почему ее должно волновать, как к ней относится свекла?
Попросил высунуть язык, оттянул нижнее веко и внимательно взглянул на белок. Пару раз моргнул, шепотом что-то повторил и тяжело вздохнул. Затем поспешил к дому с камышовой крышей, стены которого были побелены известью, чрезмерно разбавленной синькой. Родители переглянулись. Он снова появился с маленькими трубочками высушенной крапивы и настоятельно порекомендовал выкуривать четыре раза в день после еды. Видимо, ему показалось, что у девочки проблемы с легкими и от того, что ей не хватало воздуха, она пыталась компенсировать дыханием через рот недостаток кислорода. Родителям такая логика понравилась и вполне даже устроила. Мама Серижи поспешно достала из кошелька тысячную купюру и стала совать в карманы старца, несмотря на то, что тот отговаривался, утверждая, что работает бесплатно, исключительно ради Аллаха. Но маму невозможно было унять.
Теперь, когда все дети во дворе бегали за мячиками и прыгали на скакалках, Серижа не просто смотрела на них с раскрытым ртом, но им иногда покуривала крапиву.
- Куришь? Хорошо. Перед сном еще не забудь покурить, - одобряюще кивала мама, а дочь удивленно смотрела то  на нее, то на дым, и все казалось вокруг настолько необычным.
Но с каждым днем эта непонятная болезнь прогрессировала. На десятилетие, после задувания свеч, вместо поедания торта Серижа с аппетитом, причмокивая, слопала свечи. Родители еще как-то могли смириться, когда вместо платья Серижа обвязывала шарф вокруг тела и выходила на улицу, накинув сверху платок. А когда ее послали за профессиональными ножницами, то беспорядочно отстригла все волосы и, тихо напевая под нос «фля-фля-фля», возвратилась домой. Но когда она посыпала сахаром кухню и заявила, что вызывает снежную бурю, то ничего не оставалось, как принять крайние меры.
Родственники отвезли ее к мулле, который проверил ее на присутствие или отсутствие джиннов. Когда ничего не обнаружилось, настойчиво попросили продолжить поиски еженедельно, пока не удастся добраться до них. Быть может, они притворяются, что не слышат. При каждом посещении, мулла бил небольшой палкой – «сивак» - по ее хрупкому тельцу и читал молитвы. Серижа уже больше года пила специальную, заговоренную муллой воду, где на дне лежали обрывки бумаги со священными молитвами на арабском языке. Под одежду ей прикрепили булавкой несколько амулетов в форме небольшого треугольника или квадрата в кожаном переплете. А под подушку клали ножницы и ножик, чтобы отпугнуть нечистую силу. Девочка стала еще менее понимать окружающий мир.
За одной партой Серижа сидела с мальчиком, который тоже смотрел на всех с приоткрытым ртом. Красил небрежно розовым лаком ногти, а в его тетради учительница аккуратно писала: «Дуб дубом!» Родители сетовали: «Ничему не учат в школе, только умничают!» И мальчик верил им. Он как-то признался, что пытался досчитать до ста, но так и не смог, потому что наступило утро и ему захотелось спать. Он постоянно рассказывал длинные истории, даже во время урока. Учитель как то не выдержал и выпалил:
- Что пусто, то всегда звенит!
Может быть, эта фраза и повлияла на Серижу, и она поэтому предпочитала молчать. И, наверное, она раскрывала рот, когда хотела что-то сказать, но пустой… совсем не хотелось быть… Через несколько лет мальчика перевели в школу для умственно отсталых детей. Но его фотография как худшего ученика еще долго не сходила со стенда, где он запечатлен с раскрытым ртом. И к Сериже подкрадывались тревожные мысли, что может быть и у нее что-то не в порядке с головой.
Но у старшей сестры она часто видела на обложках глянцевых журналов теть с приоткрытыми пухлыми губками. Она осознала, почему моделей всегда называют глупыми. Сестра, как ей казалось, вела себя очень странно. После окончания занятий в университете она забиралась на свою двуспальную кровать, заматываясь в тигровый плед как в кокон, надевала наушники и рассылала смайлики в виде кошек разным незнакомцам, а незнакомцы слали ей в ответ смайлики в виде собачек с сердечками вместо глаз. И сестра почему-то очень сильно радовалась им. Каждый день по несколько часов примеряла она разные платья, кофты, юбки и фотографировалась на мобильник. А когда наносила тушь на ресницы, то приоткрывала рот, как Серижа, но ее почему-то не считали больной. Однажды, выпорхнув из кокона, сестра превратилась в бабочку и была свадьба. Серижа сильно удивилась, когда новорожденному младенцу сестра небрежно измазала копотью щечки и носик.
- Это от сглаза, - умиленно пояснила сестра. Странно, но когда Серижа измазала себя копотью и несколько перьев воткнула в волосы, то домашние обозвали ее «индейцем» и попросили быстро все смыть и выкинуть перья. Невероятно, взрослые делают то же, что и дети, но умеют все преподносить по-своему. И почему же тогда плохо быть индейцем? Серижа тогда поняла, что с ней на самом деле все в порядке, просто что-то очень странное происходит с остальным миром. И от такого вывода ей стало на душе светлее.
Ее старший брат Исхак… нет, он не ходит с раскрытым ртом… Исхак в ичкерийское время победил на школьной Олимпиаде по химии, тогда еще в городе Джохар. И грамоту с денежным конвертом ему вручал Министр образования Ичкерии. Не переставая визжать от радости, Исхак попросил автограф у него, и несколько месяцев все родственники и знакомые с гордостью ликовали и показывали автограф всем. Во вторую чеченскую войну, они сожгли этот автограф и попросили всех родных особо никому не распространяться, так как во время обысков федералы могли учинить проблемы. Исхак не стал Менделеевым. После окончания университета он устроился учителем химии в школе. Максимум, чего он добился – победил в районном конкурсе учителей.
- Серижа, - с взъерошенными лохматыми волосами почти кричал Исхак. Его глаза были настежь раскрыты, казалось, что он знал намного больше, чем все. Он как будто бы дирижировал. - Скоро я придумаю… придумаю… нержавеющий металл для подземных труб. Ты не можешь себе представить, что тогда будет! Государству… (как будто Серижа знала, что это такое) не придется тратить деньги, чтобы их постоянно менять.
Серижа не понимала, почему он так беспокоится о подземных трубах. Странное поведение брата ее сильно тревожило. Особенно его невеста с чуть приоткрытым ртом, изображение которой высвечивалось на экране мобильника. Исхак пообещал невесте подарить кольцо с бриллиантом,  но так как учительской заработной платы не хватало, он решил подзаработать летом во время отпуска. Каждый день он очищал кирпичи в развалинах заброшенных и разрушенных домов и сдавал их перекупщикам. Но однажды сработала мина в одном из таких зданий и брат погиб. В семье все знали о мечте Исхака – подарить бриллиантовое кольцо своей невесте. На семейном совете было решено подарить девушке кольцо в память о погибшем женихе. Мобильник отдали Сериже. Но она не захотела им пользоваться, сама не понимая, почему.
Серижа долго не могла прийти в себя: трагическая смерть брата сильно повлияла на нее. Поверх ее рыжих кучерявых волос повязали платок. Все зеркала в доме мама покрыла плотной тканью, пока не закончатся похороны. Родители были в замешательстве, они не представляли себя без Исхака. Для кого они построили дом? Кто будет жить в нем после их смерти? Если раньше родители были уверены в том, что происходит вокруг них и что им делать, то сейчас они находились в полном недоумении. Удивленно и растерянно смотрели они на окружающих, чуть раскрыв рты. Удивленно и растерянно, чуть раскрыв рот, смотрели они на окружающих. А Серижа наоборот, плотно закрыла рот, потому что осознала, что только она сможет им помочь справиться с обрушившейся на них бедой. Она собрала, оставшиеся крапивные трубочки и выбросила.

Ася УМАРОВА
Чеченская Республика

 
О БЕДНОМ ПОЭТЕ ЗАМОЛВИТЕ СЛОВО
https://lh4.googleusercontent.com/-3GDucI-ez8w/U6Kkrk-bn9I/AAAAAAAAD_w/cks3kyfGDeE/s125-no/o.jpg
(Фрагменты из романа – расследования)

Он стремился, как мне кажется, утереть нос самому Валерию Брюсову с его знаменитым оккультно-эротическим романом «Огненный ангел», в котором довольно точное воспроизведение средневековых магических процедур соединялось с любовным опытом и реальными эротическими коллизиями людей модернистской эпохи.
Впрочем, в данном случае он, если и не перещеголял Брюсова, то создал все же  вполне убедительный текст, именно художественно убедительный, превосходную стилизацию под раннесредневековые документы и не просто даже документы. Эльснер ведь попытался воссоздать, а точнее заново придумать, творчески воспроизвести мир каббалистической эротики, что очень даже должно было привлечь жену Сергея Кречетова, которая не один уже год всецело была поглощена оккультно-эротическими переживаниями.
Любопытно и то, что распространяться о своих отношениях с Эльснером К. особо не любил, вообще не любил говорить об Эльснере, вернее говорил, но как-то очень уж глухо, неуверенно что ли, невнятно, а вот о любовном романе того с Рындиной отчего-то рассказывал мне с самым несомненным удовольствием, явно гордясь, что человек, введший его в Серебряный век, был не только лично знаком с мэтром Брюсовым, но и являлся фаворитом самой Рындиной.
Впрочем, я тогда о Рындиной по сути мало что знал (в Советском Союзе о ней писать было совсем не принято), и история эта на меня тогда особого впечатления не производила.
Однако впоследствии, в тот период, когда я стал выяснять, как возникла великая библиотека К., сюжет Рындина – Эльснер очень даже привлек мое внимание и по-настоящему заинтересовал.
Сообщу теперь итоги моих разысканий, отнявших у меня не мало времени и сил.
Пришлось мне даже съездить разок в Ростов-на-Дону, проникнуть в некоторые тамошние частные архивы, просматривать аж на протяжении целых двадцати дней дневники и письма ростовчан за 1919 и 1920-е годы, а также газеты периода белогвардейского Ростова, и в итоге мне чудом удалось кое-что узнать в отношении супругов Кречетовых и Владимира Эльснера.
Итак, вот что удалось мне узнать в Ростове на Дону. Излагаю суммарно, вкратце, все подробности по возможности опускаю, дабы они не утяжеляли рассказ и не уводили читателя куда-нибудь в сторону. Интересные, пикантные детали часто пагубно влияют на наше восприятие, заслоняя главное, ради чего, собственно, и ведется разыскание.
Вот я и стараюсь ни на миг не забывать, что меня в настоящем романе-расследовании по большому счету интересует лишь одно – как в Тбилиси в советское время могло появиться уникальное книжное собрание К., в котором неслыханно полно оказалась представлена поэзия русского модернизма – и все первые издания! - плюс отдельная коллекция российского авангарда.
В разрешении этой загадки поездка в Ростов-на-Дону как раз и оказалась для меня большим и даже неоценимым подспорьем. Причем, когда я прибыл в Ростов-на-Дону и занялся сбором материала, то меня, в первую очередь, естественно, интересовали исключительно Кречетовы и Эльснер. Однако целостная история белогвардейского Ростова непременно должна быть еще написана. Непостижимо, почему тамошние старожилы даже и не чешутся. Это не справедливо!

***                                            
Когда в декабре 1919-го года стало более или менее очевидно, что Ростов придется неминуемо отдать красным и что ОСВАГ переведут в Новороссийск, который совсем не был приспособлен к тому, чтобы разместить там учреждение с таким громадном штатом сотрудников, Лидия Рындина уговорила супруга своего Сергея Кречетова библиотеку его с собою в дальнейшие странствия не брать.
Было уже ясно, что в итоге придется все равно библиотеку бросить – не в Ростове, так в Новороссийске. Ходили упорные слухи, и вполне достоверные, что ОСВАГ скоро совсем закроют (так и произошло, но только, когда командующим стал барон Врангель, на дух не переносивший, как он говорил, «интеллигентскую гниль»; правда, и Деникин не переносил ее, но все же как-то терпел), и тогда просто всем членам пресс-бюро придется бежать, куда глаза глядят. И это, увы, произошло.
Наиболее возможной ступенью бегства явно маячил уже и Константинополь (не к красным же было идти) и вообще долгое изгнание, на которое до этого они как-то все же не очень рассчитывали, веря поначалу на возврат к прежней, цивилизованной жизни. Но стало очевидно, что в ближайшее время никакого возврата не будет.
Ростов явился тогда для многих иллюзией рая, и эта прекрасная иллюзия вдруг начала сокрушительно рушиться прямо на глазах у вполне прижившихся там и даже, можно сказать, благоденствовавших российских интеллигентов (Иван Билибин, Евгений Чириков, супруги Кречетовы, Эльснер, Евгений Лансере, Илья Сургучев и многие другие).
В общем, Рындина в предчувствии окончательного своего отъезда из Ростова предложила отдать библиотеку Эльснеру.
Во-первых, он остается как будто, во всяком случае бежать далее с армией не хочет (и понятно, что он, будучи сверх-страстным библиофилом, совершенно точно останется, коли узнает, что ему отойдут кречетовские книги).
А во-вторых, он, безо всякого сомнения, будет наиболее достойным хранителем кречетовского собрания, ибо является тонким и основательным знатоком отечественного декаданса и кречетовской библиотеке никак не даст пропасть.
Так или примерно так, как смею я думать, утверждала Лидия Рындина.
И Сергей Кречетов сразу или нет, но в итоге согласился с предложением обожаемой своей супруги; вообще он, ежели не находился в состоянии аффектации, то бишь не был одержим приступом бешенства, не привык ни в чем ей отказывать.  
Да, Эльснеру доверить книги вполне можно было – он их точно не бросит и никому не отдаст, будет холить и лелеять из последних своих сил. Это уж совершенно точно. Лидия права.
Многим в Ростове, и особливо сотрудникам пресс-бюро ОСВАГа, кажется, было отличнейше известно, и уж тем более супружеской паре Кречетовых, что Эльснер был чрезвычайно книжной душой, а вернее даже гнилостно-книжной: в его случае библиофильство было самой настоящей болезнью.
В общем, Эльснер тут подходил как никто. Тем более, что некоторое время (и как раз предотъездное) он был в прямых фаворитах Лидии Дмитриевны, так что у него, можно сказать, были и некоторые даже права что ли на остающиеся после них в Ростове вещички, в том числе, выходит, и на книги.
И Кречетов пред отъездом своим из Ростова и в самом-то деле отдал Эльснеру свою библиотеку, а точнее библиотеку книгоиздательства «Гриф». Это так должен был рассказывать Эльснер потом ученику своему К. Но даже если и не рассказывал, то К. так или иначе понимал, что у Эльснера оказалась кречетовская библиотека.
Да, непреложный факт при этом таков: ростовская библиотека поэта и издателя Сергея Кречетова оказалась впоследствии у Эльснера в Тбилиси, в его уютной, но претенциозной квартирке.
То, что Эльснеру библиотека была преподнесена на прощанье (пред отъездом своим) супругами Кречетовыми, Владимир Юрьевич рассказывал, видимо, потом К., да и еще кой-кому в Тбилиси (писателям и представителям литературного бомонда), но не очень открыто, конечно, вполголоса, на ушко.  
Кречетов ведь был эмигрант, да еще и белогвардейский публицист, создатель полумифического братства борьбы против красной заразы, но крику издавал немало. Так что публично рассказывать о связи своей с Кречетовыми Эльснеру было никак нельзя – слишком уж вероятна была опасность, что к Владимиру Юрьевичу воспылают повышенным интересом органы безопасности.
Причем, сам К. версию Эльснера, что Кречетовы именно подарили ему библиотеку пред отъездом своим из Ростова, полностью принимал на веру. Он вообще относился к учителю своему с чрезвычайным пиететом. Говорил о нем неизменно с придыханием. Это я помню совершенно точно.
Итак, других источников, кроме устного и одновременно секретного рассказа самого Эльснера, судя по всему, так и не сохранилось.
Но в принципе Владимир Юрьевич мог ведь и подобрать брошенную хозяевами  (Кречетовыми) библиотеку, мог и похитить ее или хотя бы раритетную часть. Может быть, 4 тома альманаха «Гриф», особенно дорогие сердцу издателя, Кречетов, как мне представляется, собирался все ж таки забрать с собой, в долгую эмигрантскую дорожку, а Эльснер унес их со всем остальным.
Я у К. видел потом эти бесценные четыре тома. Насколько законно достались эти редчайшие тома Эльснеру, смотревшему на них с явным вожделением? Вопрос, как думается мне, вполне резонный.
Однако приходится придерживаться версии Эльснера. Иные просто не сохранились, увы. Так что приходится прислушиваться к тайным нашептываниям Владимира Юрьевича.
Безмерно осчастливленный и даже потрясенный нежданным даром, будто бы преподнесенным супругами Кречетовыми, Эльснер, как он рассказывал – и это уже выглядит вполне бесспорным, - нанял несколько поместительных пролеток и на них перевез бесценный груз к себе на ростовскую квартирку.
Однако в Ростове и Эльснеру оставаться было чересчур опасно – красные непременно прихватили бы его и к стенке явно бы поставили: все-таки он был из пресловутого ОСВАГа, осведомительного агентства Добровольческой армии, о котором тогда прослышали едва ли не все, зная, что это ведомство ведало не только пропагандой, но еще и белогвардейской разведкой. Вот как белогвардейского агента его бы за милую душу и кокнули – безо всякого сомнения.
Да, клеймо ОСВАГа – это было совсем не шутка. Не забудем, что дело происходило в Ростове – можно сказать, столице ОСВАГа. Всех оставшихся выловили бы до единого.
И Эльснер, дабы не искушать судьбу, решил бежать в Грузию, тогда еще меньшевистскую и вполне независимую. И на корабль его с десятками ящиков книг никак не взяли бы, а до Тбилиси можно нанять возчиков и добраться туда с каким угодно большим грузом. А без кречетовской библиотеки Эльснер покидать Ростов никак не собирался.
Идее Эльснера перебраться в Грузию задумал последовать и соредактор Кречетова по «Орфею» художник Евгений Лансере. Он тоже переезду в Новороссийск, а потом в Константинополь предпочитал свободную Грузию, тем более, что он ведь уже последние несколько лет провел на Кавказе, создавая потрясающую визуальную версию «Хаджи Мурата». И для Лансере легче и сподручней всего было перебраться в ставший уже родным горный край, который вполне способен был укрыть его от красных варваров.
В общем, Лансере напросился в попутчики. И Эльснер, при всем ревнивом своем отношении к этому художнику, согласился: вдвоем как-то веселее, безопасней, да и дешевле к тому же.
Ну, и еще Эльснера интересовала коллекция альбомов и разнообразных изданий, иллюстрированных Лансере, которые тот повсюду возил с собой.
А тут появлялся реальный шанс взглянуть и даже прикоснуться к домашней библиотеке Лансере, не обильной, но любопытной. Ну как было не согласиться? И Эльснер согласился. Его можно понять.
Итак, Эльснер и Лансере сообща наняли у одного армянина громадных два воза, на которые погрузили свое имущество, почти целиком состоявшее из книг, альбомов, ящиков с красками и кистями – личный скарб занимал гораздо менее места, но он все же был.
Армянин со своим сыном безо всяких происшествий довезли Эльснера и Лансере чрез две недели до самого Тбилиси – и ни одна книжка с воза не упала.
В момент сборов пронырливый, юркий и услужливый Эльснер вызвался помочь Лансере перевезти к армянину и уложить на возы и свою и его часть поклажи. Тот, естественно, с радостью согласился. Такого облегчения он и ожидать даже не мог. Лансере ведь был обременен женою и детьми, так что ему и так хлопот с отъездом хватало.  
Эльснера, судя по всему, он не больно-то жаловал, презирал за графоманию, высокомерие и ловкачество, понимал, что Владимир Юрьевич бешено завидует, что это именно его, Лансере, выбрали соредактором журнала «Орфей».
Однако помощь от Эльснера Лансере незамедлительно  принял и чуть ли не с восторгом и с бесконечной благодарностью, ибо эта помощь сулила ему избавление от многих хлопот, обрушившихся тогда на него наподобие смерча.
И Эльснер ретиво и умело принялся за работу (он вообще был превосходный организатор). И дабы не возникало в дальнейшем никакой путаницы, на своих пакетах, коробках и ящиках он собственноручно писал жирным черным карандашом: «ВЭ», а на пакетах, коробках и ящиках Лансере ярко-красным карандашом писал «ЕЛ».
Тогда именно, в суматохе беженских сборов, на законных основания копаясь в бумагах и вещах Лансере,  Эльснер, видимо, как раз и присвоил себе чудесный, непревзойденный рисунок Евгения Лансере – «Орфей, разрываемый вакханками».
Он был выполнен двумя карандашами – красным и черным; сам Орфей, смертельно напуганный, был выполнен жирным, плотным черным карандашом, а окровавленные бешеные вакханки – дрожащим, брызжуще красным.
Потерю своего орфического рисунка, как мне представляется, Лансере обнаружил гораздо позднее, видимо, находясь в Тбилиси, возможно, уже даже ставшим советским, так что художник, может, еще и рад был, что след его белогвардейского творчества потерян, но мог, впрочем, и волноваться, что рисунок вдруг всплывет, станет достоянием гласности, и тогда для него возможны крупные неприятности.  
Но хватит пока о том волшебном рисунке, увы, теперь бесследно исчезнувшем. Полагаю, что  уже навсегда.

***
Итак, в отличие ото всей ростовской благородной публики, Владимир Эльснер и Евгений Лансере двинулись отнюдь не к Новороссийску, вслед за отступающей Добровольческой армией, а совсем в ином направлении – в сторону Грузии.
Прибыв в Тбилиси, они тут же и разошлись: каждый начал разыскивать для себя пристанище. Эльснер, одинокий холостяк, предпочитающий в общем-то молодых людей, стал искать для себя мансарду, а Лансере, семейному человеку, необходимо было более или менее просторное жилье.
Но главное, что они решили, что каждый будет устраивать свою судьбу по-своему и, причем, так, чтобы эти судьбы по возможности не пересекались.
Это было полезно и в плане жизнесохранности, дабы никто не смел сказать потом, что двое бывших осваговских спелись и составляют некое подобие контрреволюционного кружка в советском Тбилиси. Упаси Бог!
И вообще во время совместного путешествия-бегства из Ростова в Тбилиси Эльснер и Лансере, кажется,  совсем перестали переносить друг друга. Они стали стойко испытывать друг к другу взаимную неприязнь, которая прежде явно намечалась, а тут окончательно оформилась.
Лансере в его присутствии стал частенько демонстративно помалкивать и, причем, весьма иронически и даже презрительно, не скрывая едкой ухмылки, а что касается Эльснера, то это просто выводило из себя, бесило гордого, высокомерного барона, не могшего вынести, что его чуть ли не открыто игнорирует этот горбоносый субъект, мнящий себя большим мастером.
А потом едва ли не окончательно развела их пропажа рисунка с Орфеем, разрываемым вакханками, которая в какой-то момент вдруг обнаружилась.
Правда, Эльснер так и не признал никогда, что рисунок находится у него. Впрочем, Лансере ему не верил ни на йоту и чуть ли не в глаза называл его «вором», а Эльснер в ответ виртуозно разыгрывал, как он оскорблен в своем баронском благородстве.
А что касается рисунка с Орфеем, то так как он впоследствии оказался именно у К., то попасть он к нему мог только через Эльснера, и никак иначе. И К. сам об этом говорил при мне, утверждая, правда, что это дар дорогого учителя (последнее вызывает у меня серьезнейшие и даже безусловные сомнения).
В общем, Лансере оказался совершенно прав: рисунок его был вовсе не затерян, а именно выкраден, и похитил его никто иной, как Эльснер.
Такая вот вырисовывается траектория, а точнее похождения рисунка «Орфей, разрываемый вакханками», который из Ростова-на-Дону был переправлен в Тбилиси.

***          
По прибытии своем в Тбилиси, Лансере довольно-таки скоро устроился рисовальщиком в этнографический музей, часто от него выезжая в экспедиции. Работы было много, но при этом жалованья скудного на жизнь семьи хватало с трудом (он ведь был с семьей), и он брал много частных заказов, вынужденно стал заядлым портретистом. И постепенно у него в Тбилиси образовалась весьма обширная клиентура.
А вот Эльснер устроился библиотекарем. Получал он сущие крохи, но был доволен донельзя: он ведь обожал возиться с книгами. Когда на библиотечных полках он видел что-то интересненькое, глазки его плотоядно блестели, а ручки дрожали.
И еще. Несмотря на нищенскую свою зарплату библиотекаря, он умудрялся даже как-то пополнять доставшуюся ему от Сергея Кречетова коллекцию, и вот каким образом это происходило. Знаю я об этом, ясное дело, от К.
Насколько я понимаю, если что и посещал тогда Владимир Юрьевич, так это именно тбилисские букинистические лавки, а там после беженцев, спасавшихся от большевистских ужасов в независимой грузинской республике, осело много не только занятного, а еще даже и исключительно ценного.
Вот и подбирал Эльснер по возможности драгоценные обрывки эмигрантских библиотек, которые беженцы побросали в основном и улепетнули кто куда, когда страшная красная опасность нависла и над вольной Грузией.
А в Грузию беженцы в 17-21-х годах немало книжных раритетов навезли. Собирались, как видно, вернуться назад и зажить по-прежнему, в окружении своих и дедовских книг. А когда пришлось за море убегать, то стало ясно им, что вернуться уж им будет не суждено.
Вот в Тбилиси многие из беженцев пред окончательным бегством своим фамильные книжные собрания в спешке и побросали – на радость нашему Эльснеру, жадному книжному червячку. Собственно, данное обстоятельство во многих отношениях как раз и скрашивало его жизнь в Тбилиси, делало эту жизнь для него более или менее привлекательной.
Особо Эльснер охотился тогда за «Золотым руном». Он буквально жаждал иметь полный комплект журнала – все 34 номера. Томов было гораздо меньше: номера были сдвоенные и даже строенные. А у Кречетова в библиотеке были лишь номера с января по июнь 1906-го года. Потом, как известно, Кречетов порвал с издателем Николаем Рябушинским и покинул «Золотое руно».
А журнал ведь этот выходил аж до конца 1909-года, но Кречетову, как я понимаю, он уже был совсем не интересен, даже враждебен. И соответственно, в его коллекции номера «Золотого руна» исчислялись лишь первой половиной 1906-го года (шесть номеров). И Эльснер, естественно, страстно жаждал заполучить полный комплект «Золотого руна», то бишь остальные 28 номеров.
Однако рысканье по тбилисским лавкам ничего в этом отношении не дало – «Золотого руна» не было там и в помине. И тут Эльснер вспомнил о недруге своем Евгении Лансере, который оформлял «Золотое руно» с первого номера.
Эльснер спешно разыскал Лансере и оказалось, что у того есть и полный комплект и еще дубликаты отдельных номеров, художник тогда был в тяжелом положении и продал презираемому им Эльснеру все дубликаты – по рублю серебром за номер. Правда, и Эльснер был тогда как будто совсем не при средствах, но очень уж хотелось обладать всеми 34-мя номерами «Золотого руна» и необходимую сумму, выходит, где-то раздобыл.
Вообще поначалу, после появления своего в Тбилиси, контакты меж Лансере и Эльснером все-таки еще какое-то время как будто сохранялись. Так, в 1922-м или 1923-м году (в точности не знаю) Эльснер поместил в газете «Заря Востока» рецензию, и даже и благожелательную вроде бы, хотя он был ужасно злоречив,  на книгу Лансере «Лето в Ангоре» (это цикл турецких очерков).
Но возвращаемся к поискам Эльснером полного комплекта «Золотого руна».
Заполучив благодаря содействию Лансере, весь уникальный комплект «Золотого руна», Эльснер был совершенно счастлив, хотя потом и называл Лансере противным скупердяем и откровенным жмотом; «мог бы и подарить своему товарищу по несчастью» - тараторил он направо и налево в тбилисских салонах. Он вообще с необычайной легкостью говорил о других пакости и с крайним трудом выжимал из себя благожелательные характеристики.
И вместе с тем Эльснер необычайно гордился, и вовсе не думал этого скрывать, что является редкостным обладателем абсолютно полного комплекта «Золотого руна».
Между прочим, особенно рьяно он разыскивал номер «Золотого руна», в котором был опубликован «Хоромедон» Макса Волошина. Это прозаический текст, фактически представляющий собой некое подобие орфического гимна. И номер с «Хоромедоном», когда был наконец-то разыскан Эльснером (как раз у Лансере), привел его просто в состояние экстаза.  Кажется, тут он был поистине счастлив. На его глазах, обычно суховато-едких, со злым блеском, тут даже выступило что-то вроде слез.
Кстати, ходил одно время по Тбилиси слух, что Эльснер недостающие номера журнала «Золотое руно» приобрел отнюдь не законным образом: говорили, будто бы он прихватил эти номера еще в Ростове и заодно с «Орфеем» Лансере (имею в виду рисунок), тогда, во время совместных сборов.
Естественно, весь эльснеровский комплект «Золотого руна» в полнейшей сохранности перешел потом к К., точно так же, как и упомянутый  рисунок. Я видел у К. полный комплект «Золотого руна», разумеется. Несомненно, тот самый, эльснеровский, составленный из того, что было у Кречетова и Лансере. Да, кому хотите – тому и верьте. Это я о происхождении тбилисского комплекта «Золотого руна», о поиске Эльснером недостающих номеров.
Вообще тбилисские слухи – зачастую новости вполне серьезные, бывали они не раз еще и поточнее даже газетных сообщений. Конечно, их нельзя полностью принимать сразу на веру, но прислушиваться очень даже стоит.
А К., между прочим, никому, кажется, и не объяснял, откуда у него полный комплект «Золотого руна». При мне во всяком случае не объяснял. Вообще как настоящий собиратель он ненавидел вопрос «откуда?» Считал такого рода вопросы крайне бестактными и даже неприличными, совершенно хамскими.                                                                                                                                                                                                                                                                                      
Это только про рисунок «Орфей, разрываемый вакханками» К. сам говорил, что его подарил ему сам Эльснер, учитель его. А об остальном – ни гу-гу. Про происхождение полного комплекта «Золотого руна» упорно помалкивал. Но это молчание ничего не меняет.
Комплект «Золотого руна» мог попасть к К. только через Эльснера. Но это произошло потом, в 1964-м году.
Но вернемся покамест в Тбилиси, в который ранней весной 1920-го года бежали из оставленного белыми Ростова Владимир Эльснер и Евгений Лансере, поэт и художник, имитатор и истинный творец.
Каждый из них, между прочим, вез в Тбилиси свой экземпляр журнала «Орфей».  Каждый потом, устроившись в Тбилиси, упрятал впоследствии белогвардейский журнал куда-нибудь в глубине книжной полки или в коробку с документами.

***
Не прошло и двух лет после появления Эльснера и Лансере в Тбилиси, как Грузия стала советской. Так что от большевиков убежать так и не удалось, что особо приятных эмоций у бывших сотрудников деникинского ОСВАГа никак не должно было пробуждать, хотя бы поначалу, однако, я думаю, что Владимир Юрьевич дрожал почти что уже до самого конца дней своих.
Хорошо было Лансере – он довольно-таки быстро, еще в Тбилиси, стал советским классиком (ему даже доверили придумать рисунок герба грузинской советской социалистической республики) и осмелел, тогда как Эльснер настоящего признания в стране большевиков так  никогда уже и не обрел и, как я понимаю, едва ли не до самого конца всегда чувствовал себя как бы полунелегалом.
Но возвращаемся к 1921-му году.
Эльснер сидел тихо-тихо, по окончании рабочего дня спешил домой и старался не покидать свою обитель, дабы не привлекать ничьего внимания. Только, как я уже говорил, он регулярнейшим образом посещал – никак не мог отказать себе в этом – тбилисские  букинистические лавки, быстро проскальзывая в них незаметной, но явно дрожащей тенью.
Покупал не так уж и часто, как того хотелось ему, но постоянно заходил туда полюбоваться Брюсовым, Гумилевым, Ахматовой, Кузминым, Петром Потемкиным, своим приятелем и былым любовником, и еще многими другими стихотворцами Серебряного века. Смаковал разные поэтические сборнички, альманахи. И особенно радовался, переполнялся гордостью, ежели встречал четвертый том «Чтеца-декламатора» («Антология мировой поэзии»), выпущенный в свое время им самим.
Лансере же всюду вполне открыто появлялся, и он очень стал  котироваться среди местных художников и среди новой партийной знати. И, наконец, он довольно скоро (в 1926-м году) сделался профессором Тбилисской академии художеств. С работой рисовальщика в этнографическом музее было раз и навсегда покончено. Он стал полноценным профессором. Мастером, учителем. Это известие настолько расстроило и рассердило Эльснера, что он вдруг решительно вышел из подполья и в главной партийной газете Грузии «Заря Востока» выступил со статьей, лично направленной против новоявленного профессора Лансере.
Эльснер в той статье писал, в частности, что у Лансере по-настоящему нет подражателей, нет и подлинных учеников, что он слишком мягок, что не дает студентам академии художеств всего того, что может и должен им дать и т.д. Это был форменный донос – иначе и не скажешь.
Лансере потом утверждал (осталась запись в его дневнике, не так давно опубликованном), что цель у Эльснера была самая подлая – отомстить и напакостить за то, что он (Лансере) пренебрегал им (Эльснером).
Что же тогда произошло? Отчего вдруг Эльснер так разобиделся? Думаю, дело в следующем.
Эльснер не мог никак пережить, что Лансере получил в советской Грузии достаточно высокий социальный статус, в то время, как он сам оставался там фактически на положении в высшей степени неясном и никакого официального признания так и не получил.
Впоследствии Эльснер вел литературную студию при газете «Молодой сталинец» и еще читал в консерватории курс марксистско-ленинской эстетики. О чем рассказывал студентам бывший белогвардейский зубр? Можно только предполагать.
Официального признания он так и не получил уже никогда. В утешение ему оставалась только кречетовская библиотека, вывезенная из Ростова. Он холил ее, лелеял и расширял постепенно. Для этого он рыскал едва ли не каждодневно по букинистическим лавкам и имел своих адептов на книжном черном рынке.
Потом  он женился на петербургской, а вернее на ленинградской красавице Оленьке Верховской.
Но вот что исключительно важно сейчас для нас: где-то в 1944-1945-х годах появился в жизни Эльснера Константин Герасимов, ставший верным учеником, трепетным и безмерно увлеченным, насколько этот суховатый, неизменно спокойный, уравновешенный юноша мог быть увлечен...

Ефим КУРГАНОВ
 
О БЕДНОМ ПОЭТЕ ЗАМОЛВИТЕ СЛОВО
https://lh5.googleusercontent.com/-8oYa9s1txpo/U2dTlPYwRrI/AAAAAAAADbw/6pkaLfNhVgs/w125-h114-no/n.jpg
(Фрагменты из романа – расследования)
О Владимире Эльснере если и желают вспоминать, то в первую очередь в связи с тем обстоятельством, что он был шафером на свадьбе у Анны Ахматовой и Николая Гумилева. Действительно, именно этот эпизод и выводит Владимира Юрьевича из литературного небытия.
Эльснер, кстати, любил еще частенько добавлять, что это как раз он и научил несравненную Анну Ахматову азам стихотворного мастерства. А она вот его, судя по всему, терпеть не могла, если верить ее записным книжкам и еще кое-каким фактикам.
Известно, что Гумилев посвятил Эльснеру стихотворение «Товарищ». Сначала оно было опубликовано с посвящением Эльснеру в журнале «Аполлон», а потом было перепечатано в гумилевском сборнике «Жемчуга».
Так вот Ахматова в экземплярах «Жемчугов» неизменно и с поразительным упорством вычеркивала гумилевское посвящение Эльснеру, добавляя при этом, что  стихотворение на самом деле посвящено совсем другому человеку и что Эльснер никогда не был другом Гумилева.
А в 1964-м году, в день, когда узнала о смерти Эльснера из некролога в «Литературной газете», в записной книжке своей написала, что он умер и не удержалась – тут же добавила, что стихотворение «Товарищ» посвящено Гумилевым вовсе не ему.
Получается, Ахматова целые десятилетия вела какую-то борьбу против Эльснера и, даже узнав о его смерти, не пожелала этой борьбы прекращать.
Интересно, не правда ли? Данное обстоятельство вполне характеризует обоих.
И все ж таки вспоминают об Эльснере, как правило, в связи с именами Ахматовой и Гумилева. А он сам как бы и не существует. Так было и так продолжается.
А ведь Эльснер четыре книги стихов выпустил и еще томик немецких лириков в своем переводе, первым начал открывать русскому читателю Рембо и Рильке.
Да, стихи Эльснер писал по большей части эпигонские; подражал многим, но в первую очередь – Валерию Брюсову. Совсем не зря строгий поэтический ментор Владислав Ходасевич оставил о первом сборнике Эльснера «Выбор Париса» уничтожающий, убийственный  отзыв, после появления которого молодому автору надо было бы просто бежать опрометью из литературы, но Эльснера, судя по всему, отзыв совсем не смутил.
Меня в пределах настоящего текста Владимир Юрьевич интересует только как собиратель книжных раритетов и еще, как учитель К. на библиофильской и поэтической стезе, то есть в каком-то смысле поэзия Эльснера все же сейчас хоть как-то занимает меня.
Вообще, когда ты буквально одержим страстью к овладеванию редкими книгами, ни на что другое, видимо, тебя уже хватить просто не может. Эта страсть сушит дар и даже убивает его.
Вернее наоборот: творчески бесплодная, иссушающая  страсть возникает  и утверждается именно из-за отсутствия подлинного дара. Такая исключительная  страсть к книжному собирательству есть во многом прямой результат творческого бессилия. Мне лично так кажется. И поясню сейчас почему.
Страстное коллекционерство, растянувшееся на целые десятилетия, может быть актом отчаяния личности, не способной к творчеству, изверившейся или сомневающейся в силе своего большого дара.
Обладание редчайшими книгами есть своего рода компенсация того, что личность не смогла достичь истинной творческой самобытности. Точнее это попытка подобной компенсации.
Порой собиратель внутренне так и остается неудовлетворенным тем, что пребывает в своем сухом, безжизненном коллекционерском горении, в бешеной жажде обладания редчайшими книгами.
Это чувство исключительного обладания дает собирателю ощущение своей власти, своего необыкновенного могущества. Но в минуты прозрения собиратель понимает всю призрачность этого могущества, понимает свою творческую ущербность. Понимает, что все-таки гений-то не он, а творец, и тогда пред книжником (не создающим фолианты, а лишь собирающим их) явственно начинает маячить катастрофа.
Однако  нередко и даже часто, пожалуй, собиратель так и живет до конца, ослепленный, поглощенный без остатка своей страстью к обладанию раритетами. Его не посещают никакие прозрения, и он счастлив жить погрязшим в вечном коллекционерстве, с гордостью и высокомерием существуя даже не вне мира, а над миром.

***
БЕНЕДИКТ ЛИВШИЦ – ВЛАДИМИРУ ЭЛЬСНЕРУ:

Облепленный окаменевшей глиной
Нашел я флейту Марсия – и Вы
Любовно протянули мне амфору,
Чтоб я омыл священною водой
Кастальского источника находку.
Кому же как не Вам мне подарить
Неопытные первые напевы,
Мой милый друг, мой нареченный друг!


(Надпись на книге Бенедикта Лившица «Флейта Марсия»; издание хранилось в библиотеке К.Г. Нынешнее местонахождение неизвестно).

***

Современники полагали, что Владимир Эльснер был настоящий немецкий барон.  Правильно даже говорить: «фон Эльснер», - как не раз он любил весьма спесиво подчеркивать в литературно-дружеском кругу.
Он и в самом деле почитал себя чуть ли не единственным бароном среди сонма российских авторов начала двадцатого столетия (впрочем, был еще Анатолий Эльснер, родственник, автор готических романов «Железный доктор», «Грозный идол», «Бес ликующий»).
Еще Владимир Эльснер не раз утверждал с гордостью, что он и Антон Дельвиг, однокашник и приятель Пушкина, есть главные бароны российской словесности. Вот так-то!
Ну, был или не был Владимир Юрьевич настоящим бароном (из тех ли он баронов Эльснеров?), доподлинно я совсем не ведаю, однако немецкий, судя по всему, он знал превосходно, ежели судить по антологии немецких поэтов, выпущенной им в 1913-м году. Переводы во многом блеклые, вялые, но при этом, на мой взгляд, довольно-таки точные, хотя и очень не полные (целые строфы выпущены).
Однако остановимся чуть подробнее на происхождении нашего героя. Тут необходимо дать несколько разъяснений.
На самом-то деле он принадлежал к торговому германскому роду, гнездившемуся  на польских территориях, - Эльснеры были купцы из Бреслау (нынешний Вроцлав), и лишь в самом конце семнадцатого столетия они были возведены в баронское достоинство и получили заветную приставку «фон».
Вероятнее всего наш Эльснер, хоть ручаться и не могу, принадлежал к потомству Федора Богдановича (Фридриха-Готтлиба) фон Эльснера, генерал-майора, преподававшего в Императорском Царскосельском лицее военные науки, бывшего профессором Дерптского (Тартуского) университета.
Именно Федор Богданович Эльснер был основателем русской баронской ветви Эльснеров. Кстати, до перехода своего на русскую службу, он был личным адъютантом Костюшко, знаменитого польского повстанца, заклятого врага Российской империи.
Федор Богданович имел многочисленных детей от разных браков. Потомство одного из его сыновей осело в Малороссии, нынешней Украине. Так появились и киевские Эльснеры, к которым как раз и принадлежал Владимир Юрьевич.
Наш Эльснер частенько  наезжал в Европу, подолгу живал в обеих столицах империи, свои книги выпускал в Москве, но все-таки главной его резиденцией неизменно оставался именно Киев: «выездной лакей из Киева» - как говаривал Александр Блок, повторяя жесткую формулу своего приятеля Владимира Пяста.
Так продолжалось до осени 1917-го года, точнее до октября месяца. Привычное, устойчивое географическое положение напрочь изменила революция. Большевиков Эльснер, всегда бывший высокомерным эстетом, презирал безмерно и еще, как видно, попросту боялся. В итоге он прибился к белым и с Добровольческой армией докатился до юга России, уже в начале 1919-го года осел в Ростове-на-Дону, где и задержался до зимы 1920-го года, когда город был взят красными.
Кстати, как он ни ненавидел большевиков, но непосредственно с оружием против них не выступал, предпочитая сражаться исключительно словом. Эльснер служил в ОСВАГе – осведомительном агентстве Добровольческой армии, а точнее в пресс-бюро ОСВАГа.
Самый этот ОСВАГ базировался как раз в Ростове-на-Дону. Данный городок вкупе с соседней Нахичеванью-на-Дону с мая 1918-го по январь 1920-го года стал истинным оазисом для многих из тех, кто бежал от большевиков.
В Ростове некоторым образом сохранялась иллюзия прежней цивилизованной жизни. И так или иначе, а большинство творческой интеллигенции, осевшей в Ростове, было связано именно с ОСВАГом – он кормил «этих прихлебателей», как выражался генерал Деникин. Впрочем, он терпел все же ОСВАГ, а вот барон Врангель взял, да и закрыл его. Но это произошло уже после того, как Ростов был сдан красным.
ОСВАГ имел совершенно немыслимый по тем условиям многомиллионный бюджет (с 19 января по 1 декабря 1919-го года ОСВАГ получил 211 миллионов донских рублей) и грандиозные штаты (в общей сложности они доходили до десяти тысяч человек) и занимал в Ростове четырехэтажное здание бывшей фешенебельной гостиницы на Большой Садовой. Кадровые офицеры были убеждены, что ОСВАГ есть убежище для дезертиров, для всех тех, кто хочет отбояриться от фронта.  
Можно сказать, что Ростов был сделан своего рода столицей ОСВАГа. Генерал Деникин для своей ставки первоначально выбрал Таганрог, отдав целиком Ростов отделу пропаганды, сам же предпочитал держаться подальше от осваговской братии, которую он терпел, считая неизбежным злом, но видеть ее не желал.
Только профессор Константин Соколов, директор ОСВАГа, периодически наезжал в ставку, так и курсируя меж Таганрогом и Ростовом. Или изредка его заместители наезжали – полковник Энгельгард и профессор Гримм.
В общем, Эльснер нес свою белую чиновничью лямку именно в самом Ростове, городе очень даже благоустроенном по тому дикому времени, но только ходил он на службу не на Большую Садовую, а на параллельную Пушкинскую улицу.
Пушкинская был тенистая, прогулочная, имела массу кафешек и выходила прямо на городской сад. Там, в доме номер 62, в квартире 2 находилось пресс-бюро ОСВАГа, и это же было квартирой известного поэта и издателя Сергея Кречетова (Соколова), в счастливые времена имевшего свое издательство «Гриф», а в трагическом 1919-м году возглавлявшего пресс-бюро ОСВАГа.
Эльснер же был секретарем или попросту помощником Кречетова и каждый день приходил к нему на Пушкинскую, успевая по дороге забежать в чудесную кофейню «Франсуа». Он неизменно являлся с горячими круасанами, по вкусу совершенно парижскими. Впрочем, Кречетова этим было не пронять: он был человек бешено деловой и требовал от подчиненных неукоснительной исполнительности.
Слабое место у Кречетова было фактически одно – поэзия. Он писал ходульные, выспренние стихи и был самый известный из брюсенят, то бишь подражателей Брюсова. При этом самого Брюсова он ненавидел – тот увел у него жену и устраивал всяческие обструкции кречетовским издательским начинаниям, весьма многочисленным.
Да, Кречетов, кроме того, что он был адвокат, присяжный поверенный, служил в банке, даже управлял как-то железной дорогой, был в первую очередь именно издатель и редактор, и довольно успешный. Он выпускал альманах «Гриф», журнал «Перевал», заведовал литературным отделом в журнале «Золотое руно» и целых десять лет вел издательство «Гриф», будучи и владельцем и директором этого знаменитого символистского издательства.
В пресс-бюро ОСВАГа он занимался всякой поденщиной, писал уничтожающие статейки про большевиков, объявления, информации, но главную задачу свою он видел в издании литературного журнала белого движения.  
Эльснер явно рассчитывал, что его Кречетов и  позовет в соредакторы, ведь у Владимира Юрьевича был, как он считал, немалый уже издательский опыт, ведь это именно он в свое время выпустил знаменитый четвертый том «Чтеца-декламатора» (тот вышел даже двумя изданиями).
Однако в соредакторы Кречетов позвал не Эльснера, а Евгения Лансере, художника (у того, правда, тоже был издательский опыт: он в свое время как-то издавал журнал «Адская почта»), а Эльснер был назначен всего лишь секретарем редакции, а точнее помощником Кречетова. Владимир Юрьевич был до глубины души оскорблен, но делать было нечего, и стал он секретарствовать.
Правда, в качестве компенсации Кречетов предложил, чтобы  первый  номер журнала «Орфей» открывался бы подборкой стихов Эльснера (между прочим, так именно и было сделано), но все равно Владимир Юрьевич продолжал ходить в обиженных. Он был натурою чрезвычайно амбициозной и видел что-то вроде оплеухи себе в том обстоятельстве, что его сделали простым секретарем редакции, его, которому по рангу полагалось быть соредактором Кречетова.
Неприятно было Эльснеру и то, что стержневой, политической, программной и одновременно подлинно орфической частью первого номера были сделаны статьи, а вернее трактаты Сергея Кречетова «Долг поэта» и «Вещий голос». А то, что номер открывался стихотворениями Эльснера, - реально это никакого значения не имело, что правда.
Идеологической, ударной частью номера были именно статьи Сергея Кречетова. А самой читаемой, самой интригующей, самой животрепещуще-живой частью первого номера журнала «Орфей», и этого Эльснер не мог не понимать, явилась вошедшая туда работа Лидии Рындиной «Нель Гвин» (с подзаголовком «монография») – об английской актрисе, ставшей  самой прославленной возлюбленной английского  короля Карла Второго.
Эльснер говорил сотрудникам по пресс-бюро, не скрывая одолевавшего его раздражения (это было, естественно, еще до его сближения с Рындиной), что супруги Кречетовы  захватили журнал, как самые настоящие разбойники с большой дороги.
Итак, не попав в соредакторы «Орфея», Владимир Эльснер, обладавший характером высокомерным и одновременно довольно-таки склочным (так, во всяком случае, полагали современники), начал строить всяческие козни против Евгения Лансере, чрезвычайного известного к тому времени книжного иллюстратора, члена объединения «Мир искусства». Но эти интриги ничуть не помогли продвижению Владимира Юрьевича по иерархической лестнице ОСВАГа, весьма крутой, между прочим.
И он так и остался всего лишь помощником Сергея Кречетова и секретарем редакции журнала «Орфей», остался вплоть до самого вынужденного бегства своего из благословенного Ростова в декабре 1919-го года.
Живя потом в Тбилиси, советском Тбилиси, Эльснер, видимо, с ужасом ожидал, что кто-то вдруг из начальства (особенно он страшился всесильных секретарей союза писателей) возьмет, да заговорит о журнале, который некогда в белогвардейском Ростове столь прелестно проиллюстрировал Лансере.
Но, слава богу, об «Орфее», появившемся и даже некогда продававшемся в ростовских книжных магазинах, никто из тбилисского начальства не вспоминал, да и не ведал даже о нем, чему учитель К. был, конечно же, несказанно рад, хотя в глубине души он страшно гордился своим участием в этом журнале и горько сожалел, что все материалы последующих номеров Кречетов увез с собою в эмиграцию, не оставив своему помощнику ни одной бумажки из редакционного портфеля.

***
Итак, Сергеем Кречетовым, директором пресс-бюро ОСВАГа, был задуман журнал «Орфей».
Лансере  нарисовал внешне как будто простую, но при этом чрезвычайно изысканную обложку. Было собрано несколько номеров. И когда вышел первый, его торжественно преподнес директор ОСВАГа проф. Соколов верховному главнокомандующему Добровольческой армией Антону Ивановичу Деникину.
Но вышел несомненный конфуз, скандал даже. Генерал Деникин устроил настоящую истерику, кричал, что это измена, гнилой модернизм, и так погубивший Россию и что он ничего подобного в своей армии не потерпит.
Издание журнала «Орфей» пришлось остановить. Но Кречетов все же продолжал собирать последующие номера, и все члены редакции по-прежнему получали жалованье, и Эльснер, как и в пору подготовки первого номера, каждое утро являлся на Пушкинскую с горячими свежайшими круасанами.
Пока Кречетов готовил информации для ростовских газеток и разных других изданий юга России, Эльснер нажимал на круасаны и бродил по кабинету, сладострастно поглядывая по сторонам.
Дело в том, что Кречетов перевез в Ростов всю свою библиотеку, точнее книги, которые он выпускал в своем издательстве «Гриф», и это был во многих отношениях самый настоящий музей символизма. А Эльснер в Ростов не привез ничего, рассчитывая вскорости вернуться с белыми в Киев. Кречетов же, как получается, не больно верил в военный гений Антона Ивановича Деникина, и оказался прав.
В общем, Эльснер бродил по обширному кречетовскому кабинету и глотал слюнки. Иногда, когда на него особо никто не смотрел, он подбирался и нежно гладил  переплеты всех выпусков альманаха «Гриф», прижимал к себе «Истлевающие личины» Федора Сологуба, «Урну» Андрея Белого, «Только любовь» Константина Бальмонта, «Стихи о прекрасной даме» Александра Блока, «Кипарисовый ларец» Иннокентия Анненского, «Молодость» Владислава Ходасевича и еще многое другое, весьма для него лакомое – Эльснер был большой поэтический сладкоежка.
Однажды Лансере подглядел за этими почти эротическими метаниями Эльснера по кречетовскому кабинету и карандашом набросал ехидно-издевательский рисунок, на котором было изображено, как Эльснер милуется с книгами.
Так Владимир Юрьевич потом чуть не подрался с Лансере, силясь безуспешно отобрать рисунок, но юркий, гибкий Лансере не дался, при всей своей субтильности и нежности.
Эта почти что комическая сценка, думаю, еще более усилила расхождение между вторым редактором «Орфея» и секретарем редакции журнала, то есть между Евгением Лансере и Владимиром Эльснером.

***
Частенько из Крыма, со съемок на студии Ханжонкова, наезжала в Ростов неотразимая Лидия Рындина, знаменитая киноактриса тех лет, вторая жена Кречетова. Вот лишь небольшой список популярнейших дореволюционных лент, в которых она снималась: «Николай Ставрогин», «Петербургские трущобы», «Жизнь, побежденная смертью», «Песнь любви и страданий», «Ложь», «Возмездие», «Колдунья», «Люля Бек».
Эльснер знал Рындину еще по Киеву (она прежде там играла на театральной сцене). И у них были какие-то контакты. В 4-м томе сборника «Чтец-декламатор», который он редактировал (появился в октябре 1909-го года), Эльснер напечатал перевод Рындиной из Марселя Швоба.
Когда в 1909 году, в конце ноября, Эльснер устроил вечер поэзии и вызвал из столицы поэтов (Гумилева, Петра Потемкина, Михаила Кузмина, Алексея Толстого), он пригласил выступать и Рындину, а она закрутила тогда роман с начинающим поэтом Алексеем Толстым, а вовсе не с ним, Эльснером, хотя и он сам тогда как любовника предпочитал Петра Потемкина, впрочем, более всего по делу – Петя вводил его в столичный литературный круг, знакомил с Гумилевым, Кузминым и другими.
И вот в белогвардейском Ростове наконец-то Эльснер получил долгожданный реванш, о котором он прежде мог только мечтать, да и то в несбыточных снах.
Лидия Рындина после каждой ссоры с мужем своим Кречетовым (а у него вдруг начали проявляться довольно сильные припадки, что-то вроде бреда преследования, что потом  как будто объясняли в эмиграции некоторые опухолью мозга) пугалась и уходила ночевать на квартирку к Эльснеру и вообще была с ним в такие дни особо ласкова, демонстративно ласкова, желая, видимо, досадить супругу, хотя я не совсем понимаю, как это могло притупить у него приступы бешенства. Но именно так и происходило.
Кстати, супругов Кречетовых называли частенько так: «гриф и его грифонша». И не зря называли: Рындина та еще была штучка.
В общем, знаменитая киноактриса и боялась как будто и одновременно дразнила зверя, показывая свою исключительную благосклонность к секретарю редакции журнала «Орфей». И Эльснер в такие дни и вечера просто витал на небесах от счастья. Для него это был истинный триумф, о котором он уже давно и мечтать не мог.
Владимир Юрьевич с гордостью утверждал потом, что весь Ростов глазел, как он шел под ручку со знаменитейшей актрисой России, известной своими скандальными приключениями.
Правда, в советские (тбилисские) годы Эльснер рассказывал об этом только под величайшим секретом: Рындина была ведь эмигрантка, проживая сначала в Берлине (причем, все годы фашистской диктатуры), а потом уже (только в 1945-м году, когда очевидно уже было, что Берлин неминуемо падет) перебралась в Париж.
Однако К. Эльснер доверительно поведал о ростовских похождениях с Рындиной: просто не мог не похвастаться, и потом этот слух несколько расползся по Тбилиси, или через К., или Эльснер еще кому проболтался. К. у него был далеко не единственный ученик и книжный агент. Вокруг Владимира Юрьевича кружилась целая стайка мальчишек и молодых людей – в основном, они были из литобъединения при газете «Молодой сталинец».
Да и попала к К. потом от Эльснера одна весьма занятная рукопись, где прямо было видно, что у того был с Рындиной в Ростове самый настоящий любовный роман, протекавший где-то между весной и декабрем 1919-го года.

***
Сближение в Ростове Эльснера с Лидией Рындиной в некоторых отношениях усилил один модный для начала того столетия фактор, который не смогла отбросить или затушевать даже и гражданская война. Этот фактор – оккультизм. Причем, сам Эльснер им вовсе всерьез не увлекался, скорее отдавая дань моде, почитывал восточных мистиков, имел некоторое  представление о каббалистике, знал о ритуально-мифической подоплеке таинства совокупления, знаком был как будто с каббалистическими представлениями о Лилит, о царе демонов Самаэле (ее втором супруге) и страшном Левиафане.
А вот Лидия Рындина не первый год была по-настоящему яростной оккультисткой, ездила не раз в Париж, встречалась там неоднократно с самим доктором Папюсом, который ввел ее в высший эзотерический круг, весьма активно переписывалась с ним, и не раз даже, сочиняла и сама о чем-то магически-потустороннем (она вообще, надо сказать, была еще и писательницей: на ее счету даже детективный роман «Живые маски» и книга исторических очерков «Жрицы любви» - другое название «Фаворитки рока»).
Кстати, у Папюса, прежнего ее учителя, среди бесчисленных сочинений по оккультным вопросам была и книга под названием «Каббала». И Лидия была счастлива увидеть ее в ростовской библиотечке Эльснера. Она потом говорила даже, что возжелала его всем телом и сердцем своим за этот томик «Каббалы», находившийся у его ложа. Так во всяком случае рассказывал мне К.
Правда, к 1919-му году Рындина в Папюсе уже успела довольно-таки сильно разочароваться (он сделал для нее несколько пророчеств, которые вовсе не оправдались), но это персонально в Папюсе, а не в самом оккультном пути как таковом.
И вот Эльснер, жаждавший взаимности вполне плотской, благоразумно, как я полагаю, решил Лидии Рындиной в каком-то смысле подыграть, подыграть ее повышенной оккультной заинтересованности, когда она стала в 1919-м году наезжать в Ростов. Он обещал раскрыть ей одну особую сторону восточной мистики, которая была ей крайне неизвестна.
Эльснер стал представлять себя при Рындиной как знатока каббалы, намекая, что и о Лилит может нечто сокровенное поведать.
Я лично убежден, что эльснеровский текст – самая несомненная мистификация. Однако Рындина поверила (поначалу, во всяком случае) своему хитрому ростовскому поклоннику, с восторгом приняла трактат и с благодарностью отдалась ему, как говорят изустные предания со ссылкой на рассказы самого Эльснера.
Правда, псевдокаббалистический опус Эльснера, как видно, в эмиграцию она с собой все ж таки не забрала и перед отъездом своим из Ростова вернула его Эльснеру вместе со всем кречетовским книжным собранием, молвив якобы следующее (опять же сообщаю об этом со слов К.):
«Милый Володенька, мне и Кречету предстоит путь гибельный и крайне опасный во всяком случае. Боюсь брать с собой такую ценность, верю, что у тебя это будет в лучшей сохранности, как и дивные книги, выпущенные Сережей».
И Эльснер увез плоды своей эзотерической мистификации в Тбилиси. Между прочим, у меня есть уникальная возможность полностью подтвердить данный факт.
Самое поразительное, что этот эльснеровский текст находится в моем распоряжении; копия, ясное дело.
Вот как это получилось. Между, прочим, я и подумать даже не мог, когда впервые знакомился с рукописью Эльснера, что она через много лет мне пригодится и, причем, в особом деле, не столько даже филологическом, сколько  уголовном.
Я писал тогда (не очень задолго до того, как навсегда оставил Тбилиси – то есть примерно в 1990-м году – книжку о набоковской Лолите как персонификации образа девочки-демона Лилит (книга впоследствии была издана под названием «Лолита и Ада»).
Узнав об этом, К. сделал щедрый жест и, даже не дожидаясь просьбы с моей стороны, предложил мне списать имевшуюся в его распоряжении работу Эльснера, компиляцию, сделанную на основе якобы редких каббалистических источников и других редчайших документов.
И целых десять долгих зимних вечеров я потратил на копирование эльснеровского сочинения.
Тогда я совсем еще не понимал (и даже не думал об этом), что оригинал рукописи Эльснера достался К. вместе со всей библиотекою Эльснера, то есть скорей всего рукопись была, говоря попросту, выкрадена или самовольно присвоена, в общем, досталась К. при довольно невыясненных, темных обстоятельствах.
Можно, конечно, сказать более гладко, а именно, что эльснеровский текст был в свое время похищен.
Это только теперь, после того, как я стал вести расследование касательно канувшей невесть куда библиотеки К., в моей голове все более или менее стало на свои места.
Тогда же, когда я списывал для себя псевдокаббалистический опус Владимира Юрьевича, я ни о чем подобном и помыслить даже не мог. Более того, я вовсе не интересовался, откуда у К. мог появиться оригинал рукописи Эльснера.
Там, кстати, стоит довольно интимное авторское посвящение; так что Эльснер никак не мог подарить это свое сочинение К. и вообще не мог передарить свой текст кому бы то ни было, то есть в принципе мог бы передарить, но тогда должен был бы вычеркнуть посвящение, а этого сделано не было.
Так что рукопись была тем или иным образом изъята вопреки воле самого Эльснера. Данное весьма плачевное обстоятельство представляется мне совершенно несомненным.

Это как бы сборник документов, связанных с личностью и деятельностью так называемого первого европейского каббалиста – Исаака Слепого (его называли «Отцом каббалы»), который жил и творил в Лангедоке, на границе с Провансом, в малюсеньком городке-крепости Поскьере (нынче он называется Вавер).
Исаак Слепой, а он и в самом деле был слепец, но он умел видеть невидимое, создал обширное каббалистическое сочинение, которое назвал «Книга яркого света» (Сефер ха Бахир).
Именно Исаак Слепой дал впервые имена десяти атрибутам Бога – так называемым сефирам: Венец, Мудрость, Понимание, Знание, Милосердие, Суд, Красота, Великолепие, Величие, Основание, Царство: Кетер – верховный венец, Хокма – мудрость, Бина – разум (понимание), Хесед – милосердие, Гвура – могущество (строгий суд), Рахамим – сострадание (иногда это – Тиферета, что означает красоту), Нецах – вечность, Ход – величие, Иесод – основание или опора всех творческих сил в Боге и Малхут – царство или женское присутствие Бога в мире.
Эти десять качеств Высшего существа есть десять каналов, по которым божественная энергия струится в миры, струится, так сказать, тематически, через тело какого-нибудь праведника, вмещающего в себя или суд, или милосердие, или понимание.  
Интересно, что Эльснер все про эти сефиры как каналы божественной энергии расписал пред Рындиной.
Она слушала с громадным интересом как будто и со всегдашним своим любопытством, а потом все же спросила: «А как с этим связана Лилит? Хочу про Лилит». Да, в первую очередь ее интересовала Лилит как роковая соблазнительница.
И Эльснер (все же он что-то знал о каббале) рассказал Рындиной, что Лилит связана с сефирой Гвура (Суд), с суровым, карательным аспектом Бога. Лилит ведь не шалит и не развратничает на самом деле, она наказывает по воле верховного существа. Соблазняет греховных помыслами мужчин, является им во сне и исчезает, заставляя их напрасно проливать семя. Но Лилит способна соблазнять мужчин не только во сне, но и наяву. Однако стоит ей преуспеть, как она из прелестной искусительницы превращается в злую фурию и убивает свою жертву.
Рассказываю со слов К., а ему в свое время поведал обо всем Эльснер. Причем, если последний все ж таки имел более или менее достоверное представление о каббале и специально ею интересовался, то К., как я помню по нашим беседам, ни малейшего. Он, как видно, должен был хоть как-то ориентироваться в христианской средневековой мистике, но отнюдь не в каббалистической, требовавшей специальной подготовки, в том числе и языковой. Да и не волновала его каббала. Однако повествование своего учителя, чувствуется, К. передал мне довольно точно.
История о том, что в каббале Лилит не столько роковая соблазнительница и демоническая шалунья, сколько исполняющая замысел бога, Рындиной как будто не больно понравилась (у нее априори было несколько иное представление о Лилит, и ее та в силу модернистской моды интересовала как раз в качестве роковой соблазнительницы, этакой эротической демонессы), и она опять стала своего поклонника расспрашивать про сефиры, хотя и так уже имела о них какое-то представление из давно читанной книги Папюса.
Правда, Эльснер мигом почуял, что опростоволосился пред дамой своего сердца и прежде, чем перейти опять к сефирам, стал рассказывать о Лилит всякие каббалистические сказки, преподнося уже ее только как роковую демонессу.
Рассказал он и том, что Лилит – это на самом деле по меньшей мере две сверх-соблазнительницы, а не одна.
Есть старшая Лилит, или первая Ева, созданная еще до грехопадения, и просто Лилит (впрочем, она может носить и особое имя). Иногда им доводится встречаться.
Причем, Рындину ужасно позабавила история о том (она до слез хохотала), как первая Ева (старшая Лилит) в день Искупления уходит в пустыню и, будучи демонессой крика, целый день кричит там, так заполняя собой всю пустыню. А когда вдруг появляется там вторая Лилит (она танцовщица и идет по пустыне, пританцовывая по кругу), видит первую Еву, и они тут же вступают в выяснение отношений (вторая Лилит возглавляет демонов разрушения), что скоро переходит в самую что ни на есть настоящую драку, с истошными визгами, разодранными до крови лицами и обильными слезами.
Начинается в пустыне яростная потасовка, и тут уже происходит гвалт совершенно невообразимый: голоса, а точнее вопли двух дерущихся, рычащих Лилит достигают даже самого неба, а земля при этом буквально дрожит от их крика.
Рындина просила у Эльснера всяких физиологических подробностей, деталей про эту стычку двух Лилит, может быть, думая в тот момент о себе и Нине Петровской, первой жене Сергея Кречетова. А себя она при этом, видимо, представляла Лилит-младшей, второй, танцовщицей, ведь ее самая звездная роль это была Люля Бек из одноименного фильма, кафешантанная дива, и вообще она ведь была второй женой Кречетова, и это она была главной, она соответствовала издателю «Грифа», а не эта малоудачная  писательница вообще пьянчужка Нина Петровская. Так должно было казаться Рындиной.
Однако это все мои личные предположения: К. ничего подобного мне не говорил – просто вкратце пересказал историю, поведанную ему учителем.
Эльснер, дабы ублажить свою новоявленную пассию, не скупился на подробности, из всех сил напрягая свое воображение.
И Рындина очень даже довольна осталась услышанным рассказом про драку двух Лилит.
Думаю, что, создавая новеллу о первом европейском каббалисте и его эзотерических практиках, об его мистических видениях и активно используя при этом модный тогда в России в начале века мотив демонической соблазнительницы Лилит, создавая новеллу, оформленную под сборник древних документов, Эльснер не просто стремился задобрить, а точнее завоевать любовное расположение Лидии Рындиной, дабы пробиться в ее фавориты, но одновременно еще имел в виду вот какую цель, вполне литературную, надо сказать.

Ефим КУРГАНОВ
(Окончание следует)
 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 6 из 13
Вторник, 16. Октября 2018