click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Моя жизнь рушится, но этого никто не видит, потому что я человек воспитанный: я все время улыбаюсь. Фредерик Бегбедер
Творчество

ГЕНРИХ ВАРДЕНГА

https://lh3.googleusercontent.com/-BFUbkA9EhYs/VMIhM4nLz_I/AAAAAAAAFZ0/TSGz94gabVw/s125-no/S.jpg

Я физик, кандидат физ.-мат. наук. Родился, вырос и окончил университет и аспирантуру в городе Тбилиси. С 1965 г. работаю в Объединенном институте ядерных исследований в Дубне. С 1992 г. – создатель и директор Музея истории науки и техники ОИЯИ. С 2009 г. – советник по культуре дирекции ОИЯИ. Помимо более 60 научных публикаций, являюсь автором около двух десятков научно-популярных статей и книги «Вселенная частиц»  (в соавторстве с Э.Оконовым. М., Советская Россия. 1972), а также стихов и поэтических переводов с английского и грузинского языков. До недавнего времени довольно регулярно публиковался в периодике – как  в детской, так и  во «взрослой».  В 2002 г. за цикл переводов современных грузинских поэтов журнал «Юность» присудил мне премию имени Б.Полевого «За лучшие переводы». Кроме того мои стихи и переводы включались в различные альманахи и антологии. Отдельными изданиями вышло 4 сборника детских стихов и несколько сборников переводов. Из последних – два билингва-сборника в серии АЗБУКА-КЛАССИКА (С.-Пб. АЗБУКА. 2011-12) и две книги  для детей: «Стихи и песенки Матушки Гусыни» (М. ЭКСМО. 2013) и «Про то, чего не может быть…» (С.-Пб. Лимерики Эдварда Лира. РЕЧЬ. 2014)


РАКУРСЫ ТБИЛИСИ
1.
На Тбилиси дождик пролил
сонмы солнечных огней,
и его зеленый профиль
стал в два раза зеленей.

В лужи, в марево асфальтов
лег деревьев нетерпеж –
дождь их сослепу сосватал,
окрутил и бросил в дрожь.

Влево –
улицы
взлетали;
вправо –
падали
в Куру,
а проспект горизонталью
вел по талии к ребру.

Он умел приволочиться,
он смеялся и хитрил,
голубым прибоем джинсов
обметая пыль с витрин.

И беспечен был и нежен
взгляд его.
Щека в щеку,
как касания черешен,
встречи девушек безгрешно
исполнялись на бегу.

Сколько лиц, давно знакомых,
только память распахнуть!
Город шел наплывом, комом,
набегал волной на грудь.

Я с тобой, куда же деться,
виражи в обрывах дуг.                 
Связь времен руками детства
замыкала в сердце круг.

2.
Сизой бронзой
Руставели
завершал земной маршрут.
Свитый из стальной кудели
убегал к высокой цели
в синем небе черный шнур.

С пикой, поднятой, как видно,                                                                 
только для отвода глаз,                
как валькирия, Мтацминда               
к нам навстречу понеслась.

Рядом щебет:    

«Наш Тбилиси –
это маленький Париж!»
Город вверх по склону длился
остриями кипарисов,
ржавыми щитами крыш.

Я стоял над ним.
С площадки
я смотрел в его лицо,
рассеченное нещадно
мокрым сабельным рубцом.

На горячий глаз нацелясь,
он вгрызался в скулы скал
и раздробленную челюсть
Нарикалы огибал.

Этот знак резни и сечи
утверждал иной престиж:
город нес свои увечья,
без оглядки на Париж.

Он искус меча и чаши
ставил выше всех искусств;
он не мир сулил входящим –
или бой, или союз.

Он умел в петле арканной,
сквозь дымы своих садов
грянуть выдохом органным,
опадая вздохом вдов.

Он предел своих подобий
вывел в знаках языка:
с колыбелей до надгробий
«гамарджоба» и «мшвидобит»
здесь и судьбы и века.

И хребтовою громадой
придавив инфинитив,
он глагол своих грамматик
в небо голубем ввинтил!


«ТАНЦУЯ ОТ ТАПОЧЕК»
или «КОГДА Б ВЫ ЗНАЛИ…»

1
Макабрическая рапсодия в белых тонах
на тему, заданную хирургом накануне операции

Ираклию Надирадзе

Обходя все ямы кромочкой,
Я наглел,  впадая в раж.
Тут моя базелеомочка
Мне навеяла вояж:

Будто выход – в ярких лампочках;
Я в туннель впорхнул нырком
В безусловно белых тапочках,
С белой биркой-номерком.

И грехи, как рыбы-лоцманы,
Повлекли меня во мглу,
Где глубокими колодцами
Время падало в золу.

И, перетирая атомы
В галактической горсти,
Вечность мечеными квантами
Соблазняла погостить.

И как будто где-то в Арктике,
За Полярною чертой,  
Бледный черт в ледовом фартуке
Помахал мне кочергой.

2
Послеоперационный пейзаж

Моей дорогой Ремуле

У меня семь швов на шее,
Бриться мне запрещено.
На Тбилиси в утешенье
Я теперь смотрю в окно.

Он в октябрь влетел, с размаху
Позабыв про тормоза,
Темнобелую папаху
Нахлобучив на глаза.

Мелких капелек излишки
С неба сходят иногда
На деревья, на домишки,
На бетонные стада.

Здесь долиной сторонится
От Ваке Сабуртало,
А по склонам на столицу
Надвигается село.

И пейзаж меняет маски:
Это жизнь свое берет –
То параболой развязки,
То застройкою вразброд.

Подо мной шоссе, как речка,
Знай  без умолку шумит.
Пес наш, чуя запах речи,
Смотрит взглядом человечьим
И ушами шевелит.


Ночная вылазка

С упорством пехотинским –
так в ночь уходит десант –
я сяду по-грузински
стихи тебе писать.
Закрой глаза, удача,
веди меня на бой!
Нашарим то, что зрячий
не зрит перед собой.

Словарные редуты,
разведка сквозь века;
и я паду под утро,
не взявши языка.

И дым косматой буркой
сметет мои следы –
бумаги и окурков
обугленные рты.

 
НАМ ВИДЕТЬ МИР ДАНО ЛИШЬ РАЗ...

https://lh6.googleusercontent.com/-ip2TjKGFdaQ/VI6xeab66pI/AAAAAAAAFRc/7OQDgj7i3po/s125-no/o.jpg

К 100-летию со дня рождения Григола Абашидзе

Когда писателю исполняется 100 лет со дня рождения, можно беспристрастно оценить пройденный им путь и тот вклад, который он внес в родную литературу.
Говоря о творчестве Григола Абашидзе, прежде всего вспоминаешь его своеобразную поэзию.
В сборнике стихов, изданном в серии «100 стихотворений», не смогли уместиться все его лучшие произведения.
Изящна и впечатляюща любовная лирика Григола Абашидзе. Он любит метафоры. Любит воскрешать из глубины столетий исторические лица и в их образе воплощать сегодняшнего своего героя.
Так в стихотворении «Джигтахатун» супруга внука царицы Тамар Улу-Давида прославленная красотой и гордостью Джигтахатун олицетворяет для него любимую женщину: Косы колесо судьбы опутали/ И остановилась колесница./ Правишь ты часами и минутами,/ Джигтахатун, дней моих царица.
И далее: Джигтахатун, ты мое мучение,/ Ты жесточе барса и тигрицы (пер. В.Звягинцевой).
Последняя строчка – сравнение, берущее начало из «Вепхисткаосани» Шота Руставели, что придает стихотворению особый блеск, увы, непередаваемый в переводе.
Подобно Георгию Леонидзе, столь им любимому, Григол Абашидзе часто скорбит об угасшей, исчезнувшей красоте. Мы видим это в его стихотворении «Серьга», повторяющем название шедевра Николоза Бараташвили и не только: поэтический замысел, выраженный в одной метафоре – серьга отождествлена  с царственной тенью Екатерины Чавчавадзе, ее владелицы:
О серьга, драгоценное диво,/ Ты уже не вспорхнешь, мотылек!/ И земля над тобой молчалива,/ Где надгробия камень прилег.
И последние строчки: И немея под каменной твердью,/ Ты не веришь, что явится тот,/ Кто игру твою отдал бессмертью,/ И устами тебя шевельнет (пер. Е.Винокурова).
Григолу Абашидзе присуще безошибочное чувство стиха. Чтобы убедиться в этом, достаточно прочитать хотя бы одно его стихотворение – «Море и ласточка», написанное так же легко, вольно, как и полет этой крылатой вестницы весны над синими волнами моря. Эта незатейливая картина в воображении поэта вызывает грусть неожиданной разлуки с любимой. Думается, для полноты впечатления лучше процитировать стихотворение полностью, чем приводить отдельные строки:


«Море и ласточка»

Острокрылая, занесла крыло!
Вровень с морем тугое тело.
Низко-низко оно легло...
Распласталась и... полетела

Темноперая, не хотела плыть,
Хоть под солнцем волна лучистая,
Не хотела капли воды испить,
Так чего же хотела птица?

Не ищи ответа у птицы той.
Чего я хотел – не отвечу.
Словно встреча птицы с морской волной
Та короткая наша встреча.
(Перевод М.Павловой)

Стремясь полнее выразить свои чувства, поэт часто привлекает исторические реалии. Одним из наиболее ярких примеров находим в стихотворении «Мечта царевича», в котором воссоздан образ внука царицы Тамар, сына Лаша Георгия, невезучего Улу Давида, на долю которого выпало множество бед и испытаний (Григол Абашидзе посвятил ему одно из своих лучших стихотворений «Возвращение Улу Давида», написанное с большой экспрессией и художественной силой). Желание, затаенное в сердце поэта, так же трудно осуществимо, как желание найти затерянный в песках Каракорум и так же недосягаемо, как мираж в пустыне. Чтобы почувствовать особое трагическое звучание этого стихотворения, пожалуй, достаточно привести небольшой фрагмент: Вот холмов грузинских гордый хоруми;/ Вот крутые лозы виноградные./ Блеском гроздей манят взоры жадные.../ Трон лишь ты мне можешь дать, желанная,/ Но далеко ты – как в Каракоруме (пер. С.Шервинского).
В период учебы в Москве на курсах Академии кино Григол Абашидзе написал «Два триолета». Эти стихи свидетельствуют, что он мастер различных форм стиха. С ювелирной точностью он взвешивает каждое слово и из множества выбирает наиболее точное, чтобы полнее выразить мысль. Не таясь, он пишет о том, что тоскует по «облакам Грузии», а это требовало в те времена определенного гражданского мужества.
Погоди, пока сердце само не пожелает,/ не смотри на полуденное солнце сжигающее,/ Погоди, пусть твой стих перезимует в сердце,/ Кто знает, где ты завтра будешь тосковать по грузинским облакам!
Я помню, Григол Абашидзе рассказывал мне о том, что в тяжелые 90-е годы, когда не хватало средств на жизнь и не видно было просвета, он часто тосковал по тем дням, когда его, утомленного дневными трудами и заботами, встречали маленькие мальчик и девочка (сын и дочь) и своим лепетом возвращали ему бодрость и жизненную энергию: На набережной домик в три окна,/ На набережной зацвели деревья./ И лестница меж зеленью видна.../ Два малыша мне открывают двери («Три окна», пер. М.Павловой).
Блестящие стихи на исторические темы – «Тбилиси», «Питиахшу Дзеваху», «Видение на Армази», «На кладбище в Самцхе», «Семьсот лет», «Не снимающий кольчугу», «Облако Ностэ», «Семь защитников крепости», «Зарзма», «В старом храме» - требуют отдельного рассмотрения, что невозможно в пределах юбилейной статьи.
Григол Абашидзе побывал во многих зарубежных странах, и его впечатления от этих поездок послужили интересным, богатым материалом для его стихов. В конце 50-х годов он побывал в Египте. Замечательным итогом путешествия стал цикл стихов – «О пирамидах», «Воспоминание о мамелюках в Египте», «Сфинкс», «Гробница Тутанхамона» и другие. Об этом цикле в свое время я опубликовал статью в журнале «Цискари».
Несмотря на многие трудности, которые выпали на долю Григола Абашидзе в прошлом, он никогда не терял надежды на лучшее и был оптимистом. Однако последний период его жизни оказался слишком омраченным. Хаос, полная безнаказанность и безответственность, что последовали за распадом СССР, трагедия в Абхазии и отрыв ее от остальной Грузии, события в Шида Картли и все, что по сей день происходит, бессмысленная жестокость и братоубийство на этих территориях, гибель стольких молодых людей и не только молодых – все это удручающе повлияло на поэта. И он в полный голос выразил свою боль и скорбь: «...меня не радует ни вечер, ни рассветающее утро». Тем не менее, рыцарь по натуре, аристократ духом и по воспитанию, Григол Абашидзе никому не показывал своей усталости, слабости, удрученности. Он лишь просил Создателя поддержать любимую им родину, чтобы она не устала в борьбе.
Изысканная, своеобычная поэзия Григола Абашидзе, конечно, не ограничивается лишь лирикой. Его дар эпического повествования блестяще проявился в большой исторической поэме «Георгий Шестой», созданной на тему нашествия на Грузию орд Чингисхана. Надо сказать, что в разработке этой темы у Григола Абашидзе был такой гениальный предшественник, как Акакий Церетели с его историческими поэмами «Баграт Великий», «Торнике Эристави», «Натэла». Но рассматривать здесь «Георгия Шестого» и другие, так же мастерски написанные им исторические поэмы, как например «Видение Зарзмы», которая касается весьма болезненной проблемы опустения части Грузии – Джавахети, о чем горюет вернувшийся с войны герой, я, по понятной причине, не стану.
Весомый вклад внес Григол Абашидзе в детскую литературу. Он написал книгу стихотворений и поэм для детей, пользующуюся большим успехом у маленьких читателей, а также полную юмора и лиризма поэму «Цыпленок-последыш», в которой заметно благотворное влияние нашей богатейшей народной поэзии. Можно смело сказать, что эта детская поэма не уступает лучшим произведениям классика русской детской литературы Корнея Чуковского.
Особый след оставил Григол Абашидзе в грузинской переводной литературе. Совсем недавно издательство «Интеллект» в связи со столетием со дня рождения поэта издало его «Избранные переводы», объединяющие произведения гениального француза Пьера Ронсара и национальной гордости Венгрии Шандора Петефи.
Эти его переводы давно уже признаны одним из лучших достижений грузинской литературы, о них много было написано. Мне лишь хочется еще раз выразить глубокое уважение и благодарность переводчику.
Когда вспоминаешь человека, вспоминаешь то, что особо его отличало. Григол Абашидзе родился для добрых дел и дружбы. У него было множество друзей, писателей разных национальностей, среди которых и выдающиеся деятели русской литературы: Николай Заболоцкий, Михаил Шолохов, Микола Бажан, Николай Тихонов, Арсений Тарковский, Константин Симонов, Олесь Гончар, Иван Тарба, Александр Межиров, Чингиз Айтматов, Евгений Винокуров, Игорь Шкляревский, Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский, Белла Ахмадулина, Расул Гамзатов, Михаил Синельников, Юрий Ряшенцев и другие.
Дружба связывала Григола Абашидзе с всемирно известными французами – Жаном Полем Сартром, Симоной де Бовуар, Эрве Базеном и другими. Много интересного отразилось в его небольших по объему, но многоговорящих воспоминаниях, к сожалению, он не успел написать всего, что хотел.
Замечательный балкарский поэт, большой друг и частый гость Грузии, человек мужественный и благородный Кайсын Кулиев так говорит о Григоле: «Многое в лирике Григола Абашидзе не только нравится, но вызывает у меня восхищение. Он и впрямь изумительный лирик, тонкий, вдумчивый, с утонченным ощущением и осязанием вещей и красок земли. Он умеет передавать самые труднодоступные человеческие чувства, движения души и их нюансы. Все это Абашидзе умеет делать исключительно образно, по-своему. Он мне представляется одним из самых человечных лириков среди советских поэтов».
Вероятно, в обширном архиве Григола Абашидзе хранится много ценных материалов, которые будут интересны и значительны не только для грузинской литературы.
Я всегда любил бывать в доме Григола Абашидзе. Калбатони Ламара, гостеприимная хозяйка и неувядаемая муза поэта, красивая, обаятельная и внешне и душевными качествами – доброжелательностью, добротой, простотой обращения сразу располагала к себе любого. Дочь Толия, похожа на нее, отличается еще большей добротой и теплом, я, пожалуй, не встречал человека более благорасположенного и чуткого. Сын Давид, Чино, как называли его дома, друзья, товарищи, обликом и повадкой очень походил на отца. В высшей степени эрудированный, он был историк высокого класса. В последние годы жизни он работал над переводом трудов выдающегося общественно-политического деятеля Зураба Авалишвили, снабжая их ценными комментариями. К сожалению, неизлечимая болезнь рано оборвала его жизнь. У него остался сын, талантливый кинорежиссер Гиги Абашидзе, и супруга, известный египтолог, Манана Хведелидзе.
Батони Григол был большим любителем и тонким ценителем произведений изобразительного искусства. В его доме хранилось немало прекрасных живописных работ. Мне очень нравилась огромная экзотическая бабочка «адмирал», с синими крапинками на крыльях, в красивой рамке. «Я приобрел ее в Португалии», - пояснил мне он. А я подумал про себя: «Ну кто кроме поэта купил бы ее?»
Когда ему должно было исполниться 80 лет – 1 августа – я двумя-тремя днями раньше позвонил ему и, поздравив его, сообщил, что сдаю в газету статью о нем (увы, мне пришлось ее переделывать на некролог!). Он поблагодарил меня и посетовал: «Грустно и обидно, что, когда тебя поздравляют со столь значительной датой, ты не располагаешь средствами, чтобы вместе с друзьями и близкими поднять бокал вина и отметить этот день». Я постарался смягчить ситуацию и сказал, что мы всегда сможем выпить за его здоровье. Это оказалось не так. В тот же вечер Григола Абашидзе не стало. Придя почтить его память на панихиду, я заглянул в его кабинет, в тот угол, где висела та прелестная бабочка. Угол был пуст. И я внутренне содрогнулся: мне показалось, что душа батони Григола покинула этот мир.
Оглядываясь назад, можно смело сказать: Григол Абашидзе в разное время занимал различные престижные должности, всегда достойно выполнял свои обязанности и умел все совмещать со служением родной литературе. И, что очень важно, всегда старался помочь, посодействовать каждому, кто в том нуждался и обращался к нему. И в первую очередь помогал талантливым молодым литераторам прокладывать дорогу, преодолевать трудности. Многие, и я в том числе, помнят его заботу, неослабное внимание, и, пожалуй, мало кто оставил о себе такую добрую память, как Григол Абашидзе.
Ему довелось жить и работать в сложную и противоречивую эпоху, но он никогда не думал о личном благополучии, никогда не цеплялся за кресло. В апреле 1978 года, когда с опасной остротой встал вопрос статуса грузинского языка, он проявил большое мужество и волю и публично выразил свою позицию.
Умный, уравновешенный, дальновидный, высокообразованный и доброжелательный Григол Абашидзе был одним из тех немногих лидеров высокого уровня, которые возглавляли Союз писателей Грузии.

Эмзар КВИТАИШВИЛИ
Перевод Камиллы-Мариам Коринтэли


ГРИГОЛ Абашидзе

Стихотворения

ОСЕНЬ

Спокойно солнце светит в вышине,
И листья на деревьях отзвучали...
И мерно воцаряется во мне
Таинственность, подобная печали.

Все смолкло, как бы грозовой разряд
Предчувствуя... Но вдруг стемнело, ибо
Скатилось солнце. Так ползет назад
С горы Сизифа каменная глыба.

Замкнулся круг. Мир отступает вспять.
Казалось бы, природа так устала,
Но камень катит на гору опять,
Чтоб вновь зима за осенью настала.

Ты с горечью кривишь в улыбке рот.
В который раз ты в жизни видишь это!
И, может быть, такой круговорот
Вот так и будет до скончанья света.

Зачем природу умную винить?
Не сетуя, живи без опасений, -
И оборвется твой удел, как нить,
В какой-нибудь подобный день осенний.

Мы все во власти вечного кольца.
Бескрайность, мы твоим подвластны чарам.
А раз круговороту нет конца,
То и конец является началом.

Перевод Е.Винокурова

***
Мир охвати умом и чувством,
Как ни велик его объем.
Качающийся мост – искусство,
Поэзия – игра с огнем.

И если страшно оступиться,
Стой, затая и вздох и речь.
Не бойся весь испепелиться,
Страшись крыло полуобжечь.

И, ясное храня прозренье,
Лети сквозь годы и века,
Свободен, прост, как дуновенье
Гуляющего ветерка.

Мир охвати умом и чувством –
И назовут тебя орлом.
О беззаветный путь искусства,
Игра с негаснущим огнем!

Перевод Вл.Соколова


ТБИЛИСИ

Басен не слушайте о несказанном,
Этим же строчкам, друзья мои, верьте.
Раненым пал я на земле фазаном,
В милом Тбилиси и быть мне до смерти.

Если б не думы, что сердцу желанны,
Я о стихах не посмел бы помыслить.
В прах обратились давно Тамерланы, -  
Пышно цветет несравненный Тбилиси.

Солнце в воротах зари, словно вестник,
Отсветом я озаряюсь багряным.
Я и Тбилиси солнцу ровесник,
Родиной создан я и Горгасланом.

Басен не слушайте о несказанном,
Этим же строчкам, друзья мои, верьте.
Раненым пал я на земле фазаном,
В милом Тбилиси и быть мне до смерти.

Перевод В.Звягинцевой


ЗОЛОТОЙ ВИНОГРАДНИК

Живи, одета в светы негасимые,
Да не затмится день высокий твой,
О щедрая поилица мечты моей,
Ты жизни виноградник золотой!

Люблю я солнце,
но люблю и тени я
Вершин твоих,
и рек немолчный шум.
Ты для меня –
и корень вдохновения,
И цвет стиха,
и сердцевина дум.
Ты солнце ясное мое.
Да славится
Твой дух прямой
и сердца глубина.

На свете не одна страна – красавица,
Но Грузия поистине одна.

Когда дерзаю петь тебя, любимая,
К сердечным струнам я тянусь рукой:
О щедрая поилица мечты моей,
Ты жизни виноградник золотой!  

Перевод А.Тарковского

 
ВИКТОРИЯ ПОПОВА

https://lh5.googleusercontent.com/-1iw1Ad5AcH4/VH2AB--SQOI/AAAAAAAAFMc/xOgO74UFD14/w125-h98-no/k.jpg

Художник, педагог, поэт.

С 1961 года живет в Грузии. Закончила филологический факультет Тбилисского государственного университета им.Ив.Джавахишвили. Автор сценария и сопостановщик документального фильма «Художник из Освенцима», автор сценариев многих передач Республиканского телевидения и радио, нескольких научно-методических пособий для учителей русского языка и литературы.  Автор поэтических сборников «Исповедь» (1986) и «Стихи, живопись, графика» (2001). Член Союза писателей Грузии. Автор иллюстраций к сборнику стихотворений Константина Герасимова «Из глубины». Картины В. Поповой находятся в музейных и частных коллекциях 13 стран мира. Дважды лауреат Международной Пушкинской премии педагогов-русистов стран СНГ и Балтии. Награждена медалью Пушкина. Руководитель Социально-культурно-образовательного Центра имени Ж.Шартава.

***
В шерстяном одеянии осени,
В рыжем шарфе простуженных дней
Ноября короткие просини
Все отчетливей, все слышней
Звуки времени... Капель анисовых
Или капель дождя за окном –
Что нам лекарь-ноябрь навыписывал
Пить по капелькам перед сном?
А душа то болит, то ежится
От осенних ненастных причин,
И антоновки тонкая кожица
То ли сладостна, то ли горчит...


***
Мы пока не уходим,
Мы только еще начинаем
Принимать суету этой жизни
Спокойней и значит – мудрей.
А глаза повзрослевших детей
Наблюдают за нами...
Мы пока не уходим –
Мы только стоим у дверей.
Где-то там, за порогом –
Огромное небо без края,
Где-то там, за порогом –
Органная месса в ночи...
Но несмелые пальчики
В комнате гамму играют –
Мы не выйдем из дома,
Пока эта гамма звучит.
Пока будут потрескивать в печке
Сухие поленья,
Пока будет посапывать сонно
Собака в дверях,
Мы в ответе за дом наш,
Родной наш кусочек Вселенной...
Мы пока не уходим –
Не надо тревожиться зря.


НОЯБРЬ-КНЯЗЬ
Какая чудная пора.
Как пахнут астры увяданьем,
И золото осенней дани
Сгребают дворники с утра.
Какая странная пора…
А у Тбилиси свой каприз –
Он дышит песней и стихами,
И плач чонгури до зари
В его духанах не стихает.
Вино диктует свой мотив –
Там что-то о любви и Боге,
О том, как грустно уходить,
Как зябки зимние  дороги,
О том, что есть прямой резон
Петь, пить вино и другу верить,
И виноградною лозой
Крестить стучащих в наши двери.
Заснул ноябрь, прислонясь
Хмельною головой к Тбилиси…
Предзимний гость, ноябрь-князь,
Да будет сон твой долго длиться!

ТВОРЧЕСТВО
Блажен причастный к тайне нотных знаков!
Немтырь и неуч я на том пиру.
Как пальцем звук, как горлом взять – не знаю,
А потому всем существом беру,
Как диск пластинки. И отныне участь
Иглы касанья телом ожидать,
Предчувствуя, что только болью мучась,
Свою сумею музыку отдать.
Не велика ли плата? Так ли нужно?
О, что под острие иглы ведет?
Ведь, может быть, мелодия покружит
И в душу никому не западет.
В привычном ожидании сюжета
Ее лишь увертюрою сочтут
К чему-то, что потом – а песня спета,
Иголочка уткнется в немоту.
И все-таки – опять игле навстречу,
За счастье боль сочтя, свое сыграть!
А ведь, наверно, много было б легче
С листа чужие ноты разбирать…

ЧИРИМЕ
Когда о Грузии речь повели друзья
И тост подняли за нее в России,
«О, чириме!» - лишь выдохнула я.
Что значит «чириме» ? - меня спросили.
О, чириме! И не перевести.
Не скажешь ведь: «Хочу душой раскрыться,
Беду из жизни вашей унести…»
Не словом – сердцем это говорится.
- Картвели хар?
- Ки, тквени чириме!
(- Кто ты? Грузин?
- Да, пусть мне беды ваши!)
На оклик – отклик доброты в ответ,
И этим чувством весь язык окрашен.
В грузина это входит с молоком
От слова матери – она, как мать святая,
Качает в колыбели всех веков
Добро и Мужество, чтоб силу обретали,
Чтоб не пугала сына даже смерть –
Он и в бою живым придет к победе,
От матери услышав: «Чириме,
Дай тебе мужества, а мне – пусть твои беды!»
Последний мчади и муки две горсти
Делил в беде с соседями сосед,
И говорил он так: «Мне – ваши горести,
А хлеб мой, тквени чириме, - для всех».
А чуть созреет солнце в винограде,
В кувшинах песней звонкой запоет –
«Войдите, тквени чириме, на радость!
Мне – ваши беды, вам – вино мое!»
Вот почему вдали я измеряю
До Грузии не в километрах путь.
«О, шени чириме!» - шепну и знаю,
Что вот она – лишь руку протянуть.

 
ДЕНЬ ВОСЬМОЙ

https://lh5.googleusercontent.com/-8Z33KpEozXU/VEo_7sEaYnI/AAAAAAAAFBU/6u3jm0_QMGc/s125-no/h.jpg

Давид (Дато) Маградзе – поэт, общественный и политический деятель. Окончил филологический факультет Тбилисского государственного университета им. Ив.Джавахишвили. Основатель (по рекомендации Иосифа Бродского) и президент (до 2010 г.) грузинского ПЕН-центра. В 1992-1995 гг. – министр культуры Грузии, в 1999-2001 гг. – член парламента Грузии (оставил мандат по собственному желанию). Лауреат ряда престижных наград и литературных премий. В 2011 г. был принят Нобелевским комитетом Швеции на соискание Нобелевской премии в области литературы. Автор текста государственного гимна Грузии. Автор более 10-ти поэтических книг. Поэма «Джакомо Понти» издана в Тбилиси в 2011 г. Переведена на английский, итальянский, турецкий языки. В академии «Дон Боско» (Италия) поэма внесена в учебную программу. В 2014 г. в издательстве «Вита нова» (Санкт-Петербург) поэма вышла на русском языке в переводе поэта, переводчика, драматурга, члена Союза писателей Санкт-Петербурга, члена СТД России Николая Голя.


Мы говорим только о настоящей поэзии.
Поэтическое произведение – всегда мантра. Если угодно – заклинание. Может быть, молитва. Этим и отличается прекрасное стихотворение от всех других, что оно – священный, неприкосновенный текст, единый поток звуков и слов, каждые из которых стоят на своем месте, как влитые, и переставить их невозможно, и удалить нельзя, иначе все развалится.
За стихи нередко выдают некие нерифмованные тексты, именуя их белым стихом, простодушно забывая, что верлибр – высший поэтический пилотаж и профессионально очень сложное дело. Стихами иной раз называют куплеты, в которых просто нет смысла – лишь произвольный набор образов и эмоций. Конечно, стихи, которые не содержат ясной мысли, тоже могут быть великими стихами. В знаменитой иронической (но серьезной) эпиграмме Александра Иванова, посвященной Белле Ахмадулиной, об этом сказано умно и изящно: «Она читала, я внимал /То с восхищеньем, то с тоскою. /Нет, смысла я не понимал, /Но впечатленье – колдовское».
И в самом деле – если не улавливаешь содержания, то должен быть заворожен формой. Иначе это, ей-богу, не поэзия.
Дато Маградзе – мастер, и его творчество – тот удивительный и редкий случай, когда поэтическое впечатление сочетается с размышлением, эмоция с идеей, когда на четко выстроенный сюжет нанизываются одна за одной, в строго обдуманной последовательности, аллюзии и ретроспекции, ассоциации и сравнения, явные и скрытые цитаты, которые не только не уводят в сторону, но, напротив, словно бы подпирают, как дамбы, бушующие волны повествования. Стиль Маградзе узнаешь сразу, и это основное достоинство. Его трудно с кем-то очевидно сравнить, а такое вообще редкость.
Пастернак говорил, что главное в поэтическом тексте – «сила». Говорил в те времена, когда уже «впал, как в ересь, в неслыханную простоту». Так вот, Маградзе – силен и прост. Точнее так – Прост. Как притча. Как псалом. Говоря словами самого автора: «Что за величье в этой простоте! Какая простота в ее величье!» Маградзе шагает по дороге в классику поэзии.
Думаю, что поэма «Джакомо Понти» - выдающееся  явление в современной грузинской литературе. При том, что это, конечно, поэма, так и тянет назвать ее иначе – например, хроника в стихах, или записки летописца, или дневник очевидца.
При всех авторских отсылках в далекое прошлое, это в высшей степени современное произведение как о самых насущных вопросах сегодняшнего дня (будь то политика, быт или человеческие отношения), так и и о проклятых вопросах бытия, которые терзают человека и человечество веки вечные. Что есть свобода, власть, дружба? Куда ведет дорога из отчего дома? Почему человек так силен и так бессилен? И вообще – что делать? Что же, господи, нам делать?!
«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».  «Джакомо Понти», по сути, начинается так же, как Пролог Евангелия от Иоанна. И с первых строк становится очевидным, кто он, главный герой - Джакомо Понти. Слово, которое «было в начале», Маградзе вкладывает в уста Поэта:

Так говорит он, этот человек...
А то,  о чем и как он говорит,
Уже само о многом говорит…
- Но кто же он?
- Он, кажется, поэт.

Начиная с заглавия, читатель попадает в бесконечную цепь смысловых ассоциаций. Джакомо: Казанова, Леопарди, святой Джакомо или «Джакомо Джойс» Джеймса Джойса? Понти: Понтий Пилат, Понтийское царство, понты, не бери на понт? Или понт – «рог северного оленя, из которого китайцы приготовляют возбудительные пилюли» (А.Чехов, «Остров Сахалин»)? Выбирай, что тебе по душе, подбирай на свой вкус. Как ни странно, что ни выберешь, все – в жилу: «Но, ваша честь, вы все-таки не Понтий. /Понтов не стройте. Нас не взять на понт». А может быть, нас не взять на Понт, с большой буквы? Выбирай…
Поэма состоит из предисловия, пролога, 37-ми глав и послесловия. Почти все написаны в разной стилистической манере, по разным поэтическим канонам. Но каждая стоит точно на своем месте, проистекая из предыдущей и предваряя следующую.
Три темы являются магистральными, сквозными: тема родины, суд над Поэтом – «капитаном флотилии бумажных кораблей» Джакомо Понти  и, наконец, уход из отчего дома и возвращение домой. Все остальные смыслы произведения – явные и подводные, точно  заявленные и обозначенные лишь легким пунктиром – сходятся на этих трех.
Дато Маградзе (или Джакомо Понти?) – не космополит и не инопланетянин. Тяготея к расширению своих внутренних границ, он остается сыном своей страны и, как это чаще всего случается с жителями маленьких стран, чувствует сильнейшую, почти животную привязанность к своей благословенной и злосчастной «западовосточной» земле. Он смотрит на нее трезвым, суровым взглядом, ни на секунду не переставая любить ее всем своим существом, понимая, что родная страна, «прекрасная и убогая», - это судьба, данная Богом. При этом, глядя в лицо жестокой правде, он отдает себе отчет в том, что для многих  «патриотизм – стремление к реваншу у тех, кто безнадежно проиграл».

Страна моя, хочу тебе сказать,
что мне любви к тебе не занимать.
Люблю тебя такой, какой не стала.
Люблю такой, какой могла бы стать.

Основным сюжетным мотивом Дато Маградзе выбрал судебный процесс. Автор сам отсылает читателя к образу Сократа: «Тбилисцы, вы как граждане Афин. /Я – как Сократ в венце бессчетных вин». Но мы поневоле (или все-таки по воле автора) выстраиваем свой ассоциативный ряд. И в этом ряду не только защита Сократа (Джакомо Понти так же, как великий грек, защищает себя сам), но и «Процесс» Франца Кафки, «День восьмой» Торнтона Уайлдера, знаменитое «Сжечь – не значит опровергнуть!» Джордано Бруно, «Я обвиняю» Эмиля Золя… И, как всегда, в роли прокурора выступает народ.  
Тема противостояния-противопоставления народа и Гражданина, толпы и Поэта – классическая, вечная. Но Маградзе и тут умудрился обнаружить ту точку обзора, с которой пока еще никто эту область не обозревал. Его Поэт – не просто мыслитель, страдалец и боец-одиночка, предпочитающий «пирушке групповой раздумье одинокого застолья». Он, готовый одарить своей дружбой весь мир, в то же время – гордый чистоплюй, суровый творец, брезгливый и неуступчивый горожанин, коренной житель столицы Поэзии, атакуемой «провинциалами». Маградзе чужд высокомерия, и противопоставляет не себя – им, но их образ жизни и систему ценностей – своим. Он не ставит себя выше прочих, но со спокойствием уверенного в своем уделе человека понимает их абсолютную несовместимость. Это так, и иначе быть не может: «Поверьте, все, что ваше – не мое». И еще: «Да защищен талантом буду я /От поэтического захолустья!»
Притча о блудном сыне, одна из притч Иисуса Христа (Евангелие от Луки) – известна, пожалуй, каждому. Тема возвращения кажется в ней очевидно доминантной. И автор поэмы поначалу делает акцент именно на ней: «Покинув дом Отца, ты движим вот чем – /Надеждой оказаться в доме отчем». Но Маградзе не был бы Маградзе, если бы не нашел в каноническом тексте скрытого смысла. Поэтому его волнует не только судьба того, кто покинул отчий дом, но и (даже в большей степени) тех, кто в этом доме ждет возвращения сына. Что с ними станет в злосчастные для родины времена? Отстраниться от этого злосчастья – немыслимо, уйти в лабиринты своей души и затеряться там навсегда – невозможно. «Джакомо Понти» повествует именно о невозможности человеческой автономии. Хочешь ты этого или нет, но поневоле рано или поздно оказываешься опутан, как паутиной, всем, что тебя окружает, что происходит вокруг тебя. Так кто же откроет дверь блудному сыну, когда он постучится в родной дом? «Однажды в дом вернется блудный сын, /И пустота его за дверью встретит».
За время чтения «Джакомо Понти» читатель становится надежным союзником и единомышленником Дато Маградзе. И вместе с автором с совершенной убежденностью осознает: нет жизни без стихов. А спасти может только чудо – чудо поэзии, «amore», единство духа и души. Одна беда – не хватает лишь восьмого дня творения, чтобы его создать. «Кто день восьмой отыщет за семь дней?»…
А действительно, кто? Только Поэт – единственный соратник Создателя. И, может быть, все изменится в день восьмой?
Да не надеется читатель обнаружить у Дато Маградзе точные ответы. Но побуждающая к размышлению сила автора столь велика, что мы поневоле сами пойдем по скорбному и светлому пути самопознания, и, кто знает, что нас ждет впереди? Может быть, ответ. Может быть, новый вопрос. Но если мы задумались и прослезились, значит, стихи состоялись, и мантра сработала.

Нина Зардалишвили-ШАДУРИ

 
ВЛАДИМИР ЛЕОНОВИЧ (1933-2014)

https://lh4.googleusercontent.com/-Xmw0BHrvwco/VBAyJ_OQW9I/AAAAAAAAEzc/g2V7e3hhhVw/s125-no/m.jpg

От автора: «Живу на Родине, в Костроме, где я родился в 1933 году, потом был увезен в Москву, окончил московскую школу, учился в Одесском высшем мореходном, в Военном институте иностранных языков, служил в армии (Шуя, Гороховецкие лагеря), учился на филфаке МГУ, преподавал в сельской школе, работал в плотницкой бригаде, на стройке Запсиба, на электрификации Красноярской ж/д. Работал в журнале «Литературная Грузия», много переводил».

Утро

В Богородицын оклад
врезанные самоцветы –
золота и камня лад
на другом краю планеты.

Яхонты горят в венце
Божьей матери Хахульской…
Рдеет на твоем лице
жар лучей от печки русской.

Виноградная резьба,
строгое витье колонок…
Пятистенная изба
нам досталась от олонок –

девяностолетних дев
Феодоры и Пиамы.
Пышет печи львиный зев…
Тишина… раздолье… планы…

Золотят твои зрачки
радужные золотинки –
разбегаются клочки
первой утренней картинки.

Будет месяц без гостей,
черный хлеб родимой речи
и желанный – сам-третей –
утренний огонь из печи.

***

Железными гвоздями в меня вбивали страх.
С разбитыми костями я уползал впотьмах.
Но призрак Чести вырос, как статуя во мгле:
вернулся я и выгрыз позорный след в земле.
И стал я набираться железных этих сил...
И стал м е н я бояться т о т, кто меня гвоздил.
А мне теперь, ей-богу, не много чести в том,
и радости не много в бесстрашии моем.
Меня топтали кнехты, и тело сек палач,
Но даже истязавший не услыхал мой плач.
Я молча стиснув зубы, из подо лба глядел,
А мой палач угрюмый с усталости потел.
Подковы молотили мой торс со всех сторон,
Но те, кто меня били не слышали мой стон.
Я падал, поднимался, опять сшибали с ног,
Но тот, кто издевался, боялся моих строк.
В темницах, в униженьях, под криками угроз
Никто из них ни разу моих не видел слез.
В пучинах преисподней, я из последних сил
Магическую заповедь себе в уме твердил
Как Отче наш единый «еси на небеси»:
Не верь, не поддавайся, не бойся, не проси
И все-таки я выжил, злодейству вопреки,
И трепетом прониклись исконные враги.
Железными тисками выдавливал я страх,
Лизало нервы пламя, обугливало в прах
В изгибах лихолетья, заматерев душой,
Я формулу бессмертья в самом себе нашел.
Не зря меня боялся тот, кто меня гвоздил
Я выжил и поднялся, набравшись новых сил
Воспрял, как птица Феникс, обидчиков кляня,
И стал разить словами тех, кто душил меня
Стрелял почти не целясь, но сразу наповал
Убойными стихами злодеев добивал
Но мне теперь, ей-богу, не много счастья в том,
и радости не много в бессмертии моем.


Св. Семейство

Тоненькая,
белоснежная –
слетает Мариина ручка
на темную руку супруга.
Вздрогнув, Иосиф
взгляда не поднимает,
лишь накрывает Мариину
Иосифова рука –
похожая, если вглядеться,
на пустынный пейзаж
с такыром и чахлой порослью.
Взгляд мужчины похож
На Мертвое море: там
некий свинцовый слой
не всплывает – не тонет –
не подымает глаз
на Марию Иосиф,
но Девочка ни при чем
в этой жестокой сказке.




Без тебя

Я живу тяжело и открыто.
Наполняется мой Колизей.
Я просеял сквозь крупное сито –
я отвеял неверных друзей.

Я живу далеко и забыто
в обаянии небытия –
без Тебя, без малейшего быта –
где вы, дочери и сыновья?

Понимаю Вас, Анна Андревна,
полной мерой этой беды.
Никого – на песочке арены,
только ближе и ближе – следы...


Неустанно

В келье стол, топчан и стул.
Каменная тишь. Снаружи
два на два – раздельный стук.
- Да, войдите. Да!! Да ну же...

Гость стучит: кресты кладет,
и без трех крестов надверных
в эту келью не войдет
ни один из благоверных.

Дверь тесовая, с волчком, -
сотка, с проймами, сплошная...
Пролезает гость бочком,
крестит стены, объясняя,

что кропить и осенять
надлежит их неустанно –
неустанно изгонять
призраки СЛОНа и СТОНа.

Прим.  
СЛОН – Соловецкий лагерь особого назначения;
СТОН – Соловецкая тюрьма особого назначения.


Из альбома

Видел я Каргополь нынче и Петрозаводск,
Питер и Оренбург, Кострому и Калязин,
Алмаатаюсь по свету, и нет мне опоры.
Нет – как дифтонга воздушного «и-а»,
чтоб мог я Гиа сказать, Гиинька, домосед
мой счастливый.
Ты себе дома, и крепки твои бастионы
рукописей, корректур, запыленных подшивок...
«Книгу в себе» ты умеешь ценить,
прикасаясь пальцами
бережно к авторской подлинной правке,
к детскому почерку: о! лепетать, о Цхинвали! -
синюю папку одну разрешив от тесемок.

Третий этаж, и звонок – наконец! - и объятья,
и ритуальные танцы, и пухлые ручки
к небу воздеты, и прыгает Лялька, и Джанка
лает и лает, и монументальна Этери,
как дедабодзи, держащая Дом крестокрыло.
В этом триклинье грузинском теснятся картины,
книги, растенья и камни и – вечные гости –
в комнаты входят с балконов лоза и глициния.
В этом дарбази античном гостят олимпийцы,
ликами – вполоборота – из тьмы выступая.
Додик Давыдов, наш Рембрандт, снимал их,
но если б
преображенные Додиком оригиналы
все собрались – не избегнуть бы им потасовки!

Мир вам, которые живы, и царство...
Но царство – в воздухе дома сего:
замирание звуков благоговейное,
этих камней и растений
позы и возникновение звуков, и ликов
этих вниманье – и все тут внимает и внемлет
некоей чудной стихии... Но страшно за Гию:
так незнакомо лицо и уста побелели,
бездной какой-то охвачен,
последним блаженством, на волоске его жизнь...
Длится пауза... - Белла, гениалури, -
прошепчет, еще не очнувшись.

Беллину книгу держал я, как Вацлав Нижинский
Павлову Анну, и это – вина режиссера.
Бисерным Гииным почерком: Павлову Анну –
мне, - и так далее. Где эта книга, Илюша?
Как же я мог... Ради предка Дадешкелиани,
доблестного Константина, найди и верни мне
если не книгу, то надпись, но как же, но как же...
Вечный вопрос наш, Илюша, верни же
мне Анну – Беллу,
хотя и окончен балет наш...

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 6 из 14
Среда, 20. Марта 2019