click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Моя жизнь рушится, но этого никто не видит, потому что я человек воспитанный: я все время улыбаюсь. Фредерик Бегбедер
Творчество

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ

 

В октябре нынешнего года вспоминали Евгению Павловну Донцову. В галерее «IАrt» была развернута обширная экспозиция эскизов декораций, костюмов, плакатов этого оригинального тбилисского художника, сценографа.
Небольшая справка. Евгения Павловна Донцова (1924-2005) родилась в Ростове-на-Дону. Сразу же по окончании Тбилисской академии художеств, где ее педагогами были Давид Какабадзе и Серго Кобуладзе, пришла в театр имени А.С.Грибоедова. В 1960 году Евгении Донцовой было присвоено звание заслуженного деятеля искусств Грузии. С 1964 года она главный художник театра. К чему бы ни обращалась в своем творчестве Евгения Павловна – будь то рисунок, акварель, литография, станковая композиция, ее произведения несли на себе печать таланта и высокого профессионализма. Ее декоративные работы способствовали созданию ярких, волнующих, эмоциональных спектаклей, среди которых – «Живой труп» Л.Толстого, «Собака на сене» Лопе де Вега, «Расточитель» Н.Лескова, «Жестокие игры» А.Арбузова, «Последние» М.Горького, «Закон вечности» Н.Думбадзе, «Измена» А.Сумбаташвили-Южина, «Дни Турбиных» М.Булгакова, «Сестры» Л.Разумовской...
«Е.Донцова всегда интересно и оригинально ищет, успешно находит. Создаваемый ею на сцене художественный мир, материально-предметная среда подтверждают абсолютную достоверность, декорации решены в неразрывном единстве человека и окружающего его материального мира, времени и пространства. Причем это не копирование, а скорее создание мира эмоционального воздействия и социальной ориентации», – пишет искусствовед И.Дзуцова.  
Выставка, организованная галеристом и коллекционером Икой Бокучава – человеком ярким, интересным, преданным искусству, вызвала большой интерес общественности. На открытие пришли грибоедовцы во главе с директором театра Николаем Свентицким, пригласившим в галерею «IАrt» знаменитых гостей – художественного руководителя московского театра имени Е.Б.Вахтангова, российского и литовского режиссера, лауреата Государственной премии России и Национальной премии Литвы Римаса Туминаса и литовского сценографа, лауреата Национальной премии искусства и культуры Литвы Адомаса Яцовскиса. Их приезд в Тбилиси был связан с участием в международном фестивале искусств «Gift» имени М. Туманишвили: вахтанговцы показали спектакль «Ветер шумит в тополях» Ж.Сиблейраса.

– Ика, чем для вас привлекательно творческое наследие Евгении Донцовой?
– Она оформила около ста спектаклей! Из них свыше семидесяти – в театре Грибоедова. Работала в разных городах СССР. Некоторые из оформленных Донцовой спектаклей были отмечены призами. Как можно забыть это имя? Конечно, оно заслуживает нашего внимания и памяти. Ведь Донцова – это, прежде всего, высокая художественная культура. Ее эскиз костюма – это уже образ, потому что точно передает характер персонажа.
Когда я задумала организовать выставку Донцовой, то поняла, что работ у меня недостаточно. Среди экспонатов были принадлежащие мне эскизы, кое-что я нашла в магазинах, пришла в театр имени Грибоедова, где мне предоставили несколько афиш и эскиз декорации. Я собрала необходимую информацию о Донцовой, обратилась к коллекционеру Гиви Парасташвили, у которого оказался старый каталог с выставки Евгении Павловны. Однажды упомянула о том, чем занимаюсь, при талантливом молодом художнике и реставраторе Цотне Хубутия, который работал у меня в галерее. И выяснилось,что у него тоже есть немало работ Евгении Донцовой. Цотне из семьи художников, и, конечно, в такой среде не могли не оценить творчество этого мастера. Наступил следующий этап. Эскизы Донцовой необходимо было отреставрировать, поместить в рамы.  

– Ика, по первой профессии вы математик. Как стали галеристом?
– Я в детстве хорошо училась, пела и рисовала. Но выбрала математику. Я просто была влюблена в свою профессию. Окончила аспирантуру в Москве. Работала в Тбилисском государственном университете имени И.Джавахишвили. Никогда не думала, что смогу уйти от математики, не представляла себя на другом поприще. Конечно, в нашем доме были художественные альбомы, которые я постоянно пересматривала. Правда, в те годы я плохо знала грузинских художников – мои знания были преимущественно в области классики: что такое искусство, я знала по коллекциям Пушкинского музея, Третьяковской галереи, Эрмитажа. Что касается грузинских авторов, то у моего отца были товарищи – художники, архитекторы, они собирались у нас в доме. Но я не относилась к ним как к личностям, которые создают грузинское искусство. Просто это был определенный круг, и я даже не думала о том, что нужно собирать работы этих художников.
Когда в Грузии наступили тяжелые времена, мы с мужем уехали за границу. А по возвращении увидели, что страна начала понемногу оживать, стали открываться выставки современных художников. И я решила покупать их работы. Первые картины, которые я приобрела в 2000 году, принадлежали Мерабу Абрамишвили – «Благовещение» и «Пальма». Потом познакомилась с Шалвой Матуашвили, а он в свою очередь познакомил меня с Темо Мачавариани... Я стала не только ходить на выставки, но и посещать мастерские, подружилась со многими художниками. Между нами сложились теплые, близкие отношения.
Однажды познакомилась с директором художественной галереи «Копала», кинорежиссером Александром Рехвиашвили. Я не просто посещала его выставки – Саша охотно делился со мной своими знаниями, и я узнала от него много нового и интересного. Фактически мое образование – у меня нет диплома искусствоведа! – это результат посещения мастерских, где я слушала художников, раскрывающих суть многих явлений, происходящих в стране и в мире, в искусстве – не по книжкам! Многому научилась у коллекционера Гиви Парасташвили – кстати, по образованию он тоже математик и всю жизнь проработал в ГПИ. У него огромные знания. Если спросить Гиви о какой-то картине, он сможет проследить ее судьбу, рассказать о том, как она могла попасть в те или иные руки. От него можно услышать миллион потрясающих историй! И я не ленилась их слушать, впитывала все, как губка. Когда я узнаю какое-то новое, незнакомое мне имя, то всегда расспрашиваю о нем художников и коллекционеров.

– Значит, то, что поначалу было увлечением, постепенно стало вашей профессией.
– Да, это так. И муж меня всегда поддерживал, видя, что я одержима идеей приобретения какой-то картины и что от своего намерения не могу отказаться. Бывало, картину, которая мне очень понравилась, по каким-то причинам я приобретала не сразу, но в конце концов она возвращалась ко мне...
Сложно было все приобретенные работы размещать у себя дома, ведь моя коллекция росла. К тому же для коллекционера самое большое удовольствие – поделиться своей радостью. Тебе хочется, чтобы твоей коллекцией наслаждались и другие. Знакомые художники удивлялись: почему не открываешь галерею?

– И вы открыли свою первую галерею в 2009 году...
– Сначала у меня было небольшое помещение на проспекте Давида Агмашенебели, в здании со старинным фасадом. Я попробовала сделать там галерею... и превратилась в галериста. Это произошло действительно в 2009 году, но сама идея родилась раньше – в 2005-м. Я очень осторожный человек, и меня долго останавливала мысль о том, что у меня нет специального образования. Я не считала себя готовой к тому, чтобы стать галеристом. Конечно, человек учится каждый день, и даже ветераны-искусствоведы ежедневно получают новые знания. В 2008-м я наконец осознала, что время пришло и я созрела для роли галериста.
Когда год спустя открывалась галерея «Fine Art» и мы только развешивали картины, мне помогали мои друзья-художники. Пришел даже Зураб Нижарадзе – огромная величина в искусстве! А еще пришли Темо Мачавариани, Леван Харанаули, Шалва Матуашвили, Мамука Цецхладзе. Состоялось несколько выставок. Я могу гордиться тем, что первая выставка абстракциониста Серго Чохоянца была организована именно мной. Я тогда провела огромную работу. Картины, хранившиеся в плохих условиях, нуждались в реставрации, их необходимо было подготовить к выставке. Это было очень тяжело! Кстати, часто приходится делать экспозицию буквально с нуля. Чтобы картины действительно засветились на выставке, нужно вложить в них много труда. Не преподнесенная должным образом работа не производит на зрителей ожидаемого впечатления. И этим приходится заниматься галерейщикам. При этом нужно так организовать экспозицию, чтобы работы, находящиеся рядом, гармонировали, дополняли друг друга. Мне этим интересно заниматься, никогда не надоедает.
Увы, галерея «Fine Art» прекратила существование. Я не могла продолжать свое дело: стесняли имеющиеся условия. Стала искать новые возможности для открытия галереи именно в районе проспекта Агмашенебели. Для меня было важно, чтобы архитектура здания, в котором будет находиться галерея, настраивала на определенный лад. Я родилась в доме на улице Камо, сейчас она носит имя Д.Узнадзе. Оказываясь в районе Сухого моста, все время смотрела на здания, выходящие на Куру, и завидовала их обитателям. И однажды заметила объявление о продаже старинного дома на этой улице. Когда увидела настоящий тбилисский двор, балкон, очень высокие двери, выглянула в окно, откуда открывался потрясающий вид на Куру – все это связано с моими детскими воспоминаниями, то поняла, что лучшего места в городе я не найду! Все, по чему я могла испытывать ностальгию, было собрано в этом здании. Отремонтировать фасад, привести в порядок, реставрировать двери будущей галереи, восстановить ставни было очень трудно. На все это ушло полгода... Сейчас выставочное пространство галереи занимает четыре просторных зала.
У меня обширные планы. Хочу проводить здесь музыкальные и литературные вечера, презентации книг. У нас была договоренность с замечательным художником Джованни Вепхвадзе в месяц раз проводить вечера, посвященные искусству, встречи для тех, кто интересуется искусством. Джованни был ходячей энциклопедией, потомственным художником, вокруг него собирался избранный круг людей искусства, элита грузинской культуры. О каждом из них Джованни мог рассказать много любопытного. Но Джованни неожиданно ушел из жизни... Тем не менее мы не собираемся останавливаться и отказываться от нашей идеи.
Галерее «IАrt» год. За это время у нас было организовано около 20 выставок как известных, так и молодых художников.
Хочу рассказать о том, как мы открывались. Я очень люблю старые тбилисские дворы, тбилисский интерьер и решила рождение нашей галереи приурочить к празднику Тбилисоба. Выставку я открыла своей коллекцией. Кроме того, мы воссоздали модель двора старого города. В этом приняли участие и соседи. Кто-то принес ковер, кто-то предложил столы, а кто-то – бочку... В интерьере старого двора, превратившегося в настоящее произведение искусства, прошел концерт с участием известных музыкантов. Выступил «Театральный квартет», «Форте», трио «Сими». Пригласили председателя сакребуло Гию Алибегашвили, представителей мэрии, которые пришли вместе с гостями города – капеллой из Саарбрюккена. Прослушав других исполнителей, гости так же выразили желание выйти к публике. Это был настоящий праздник. С шашлыком, чурчхелами и прочими вкусностями. На открытии были художники Зураб Нижарадзе, Темо Мачавариани, Темо Гоцадзе, Шалва Матуашвили, Джованни Вепхвадзе.Это был праздник для грузинских художников, но не только для них! Неординарное, фантастическое по красоте событие получилось.

– Расскажите, пожалуйста, о ваших художественных предпочтениях.
– Обожаю графику. Живопись вызывает больше эмоций, но рисунок прежде всего определяет мое отношение к художнику.  

– Что происходит в современном грузинском изобразительном искусстве?
– Пик развития грузинского искусства пришелся на 70-80-е годы. Грузинская художественная школа и сегодня на самом деле довольно сильная. И то, что предлагают наши современные художники, не хуже, а подчас и лучше того, что существует в мире. Но чтобы на наших авторов обратили внимание за рубежом, надо их просто больше представлять. При нынешних возможностях Интернета полную информацию нужно выносить на обсуждение публики. Но, конечно, и локальные выставки необходимы. Прежде всего для самих художников. Ежегодные выставки, проходившие некогда в Голубой галерее, включали работы как маститых, так и молодых художников. Представьте себе, какой это был стимул для начинающих авторов, насколько ответственно они относились к тому, что будут выставлены рядом со своими педагогами, опытными мастерами и, возможно, кумирами. Все готовились к осенней, весенней выставкам, и это было мотивацией для творческого роста. Равнение на высокий профессионализм, на более высокие стандарты признанных мастеров формировало следующее поколение. Преемственность между поколениями была разорвана в 90-е годы. Талантливые студенты, которые сегодня оканчивают академию, может быть, даже не представляют, на кого им нужно ориентироваться. Речь идет не о подражании или повторении – время сегодня другое, и работать нужно, конечно, иначе, по-новому. Но в первую очередь нужно владеть ремеслом, кистью и карандашом, уметь рисовать. В этом информационно перегруженном мире, конечно, все меньше и меньше времени для того, чтобы глубоко овладевать какими-то знаниями. Но без этого никак нельзя. Просто получить диплом художника, дизайнера – это одно. Но если у человека есть цель, если он обладает Божьим даром, то грех не учиться, не расти.

– Сейчас много возможностей овладевать знаниями – мир открыт для нас...
– Это так, но недостаток информации, как и чрезмерная информация – одинаково плохо. Потому что из всего огромного потока выбрать информацию, которая важна и нужна именно тебе, совсем не просто. В любом случае нужно ответственно относиться к своему творчеству и интеллектуально расти. Ведь умение сочетать цвета, вкус приходят вместе со знаниями. Настоящий вкус нужно все-таки воспитывать. И знания дают это.

– Интересуются ли грузинским искусством западные искусствоведы, коллекционеры?
– Интерес оценить очень сложно. Многие грузинские художники трудятся за рубежом, и там они популярны больше, чем у себя на родине. Интерес к их работам действительно велик. С другой стороны Тбилиси – открытый город. Его часто посещают иностранцы, и они покупают картины. Правда, не всегда высокого уровня. Некоторые просто покупают работы, которые будут им потом напоминать Тбилиси. А те, кто действительно знают толк в искусстве, выбирают действительно яркие, оригинальные работы и авторов, отвечающих самым высоким запросам. Некоторые из них были уже успешно представлены на разных аукционах.
Хочу рассказать о своем проекте «Memory». Сегодня в галереях в основном выставляются работы, на которые коллекционеры уже обратили свое внимание. В то же время существует много авторов, затерявшихся в 90-х годах: их имена позабыты. Евгения Донцова – один из таких авторов. Это имя современники прекрасно знали, ценили. Евгения Павловна очень много сделала для Грибоедовского театра и вообще для грузинского искусства, культуры. Если бы не исторический слом, наверное, к этому имени было бы сегодня больше внимания, работы Донцовой чаще бы выставлялись... Как галерист я нашла выход – проект под названием «Memory». Конечно, это связано с затратами – каждый раз поднимать какое-то имя и организовывать выставку. Но идея того стоит. Это не так страшно, если уж ты решил посвятить этому свое время. Под рубрикой «Memory» в моей галерее прошли уже три выставки – Отара Сулава, Шалвы Мамисашвили и Евгении Донцовой. И мы намерены продолжать этот проект. Он получил поддержку художественных кругов и вызвал огромный интерес коллекционеров. Таких забытых имен достаточно много. С будущего года с нами будет сотрудничать мэрия. Хорошо бы выпускать ежегодный каталог – своего рода отчет о таких выставках, которые прошли в рамках проекта.


Инна БЕЗИРГАНОВА

 
Камилла Мариам Коринтэли

 

Поэт, переводчик, журналист. Окончила Тбилисский государственный университет. С основания журнала «Литературная Грузия» (1957) работала в редакции в разных должностях. С 1996  по 2006 годы – старший преподаватель на кафедре испанского языка Тбилисского инстиута иностранных языков им. И.Чавчавадзе. Автор множества переводов произведений грузинских писателей, издававшихся в Тбилиси, Москве и т.д. Автор книги стихов «Гранат цветет». За перевод запрещенного в свое время романа Григола Робакидзе «Змеиная рубашка» (2014) удостоена премии им. Ив.Мачабели. Член Союза писателей и Союза журналистов, заслуженный журналист Грузии. Кавалер ордена Чести.

СТИХОТВОРЕНИЯ

Don Quijote de la Mancha

Если вдруг придет Дон Кихот,
идальго бесстрашный,
благородный, отважный,
в мир наш, ставший
малопригодным для жизни
человека и животных –
диких, домашних –
и даже для растений!
Если вдруг придет Дон Кихот,
этот чудак-испанец,
что будет он делать
в нашем вертепе безумном,
осатанелом,
где все перевернулось, смешалось
и попраны все святыни...
Рыцарей нет... Ну что ж!
Но нет Дульсинеи!
Дульсинеи нет!
И вообще – кто она?
Женщина или... бывший мужчина?!
Кто кому пропоет серенаду?
А который же мать?..
Кого спасать? Куда скакать?
Кого любить? С кем фехтовать?
Служить какой идее?
И где она, идея?!
...А есть ли жизнь на Марсе?..
Ай, сеньор Дон Кихот,
Стоит ли вам
приходить?

Из цикла «Испанские напевы»
Танец

Кармен!
Взмах гибких рук.
Треск кастаньет.
Глаз блеск.
Тихий смех –
Точно моря ночного всплеск.

Клятвы, просьбы, моленья
Потонули в забвенье.
Разве было гвоздик цветенье?
Разве было в крови волненье?
Страсти поток быстротечен,
А путь – судьбой помечен.

Громче треск кастаньет.
Стана плавный извив.
Все предав, все забыв
Ветер песню олив
Над Севильей проносит.
Черный веер ночей
О прощенье не просит.

Пламя взвилось – погасло.
Все уж напрасно.
Лишь кастаньеты
Трещат...

despues*
...И выпало ей
Три короля
Карменсите, севильской хитане:
первый страстно ее полюбил,
но любовь ему разум затмила –
навахой ей сердце пронзил.
Второй подарил ей жизнь иную:
поныне читают о ней страницы.
Третий в созвучьях ее воскресил:
поют, поют ее сегидилью...

Господь призрел с высоты:
«Ай, Карменсита, mi hija desdichada**!
И впрямь не была ты счастливой.
Мои заветы блюла не очень,
Немало грешила, однако...
Однако была ты честна!»



***
Разбилась, увы, разбилась
мечта моя!
Оземь стукнулась – и разбилась.
Затосковала душа...


***
Февральский ветер, вешний гость!
Твои безумные порывы
В моей душе рождают взрывы
И дух бродяжий ломит кость!


***
Там, на аллее, могила одна...
Радость души уложили туда.

Сон
Мне снился смутный сон.
Тебя, не видя, знала –
это ты.
Ты с кем-то говорил.
Я не слыхала слов.
Невнятен был мне разговор.
И знаков не было иных, –
лишь знанье – это ты.
И – обо мне!.
И краски теплые зари...
Я пробудилась, сожалея,
что оборвался этот сон.
Свет неизъяснимый,
что озарял всю эту сцену,
неясную, но полную значенья,
не гаснув долго, сердце чуть щемил.
И мне открылось:
красота любви, сверкнув однажды,
с тобой пребудет вечно.

*despues - потом, после
** моя несчастливая дочь! (исп.)

 
ЗАЗЕРКАЛЬЕ РЕКВИЕМ В АНТИФОНАХ

https://fbcdn-sphotos-e-a.akamaihd.net/hphotos-ak-xfl1/v/t1.0-9/14446221_137911523334614_5505051253770466886_n.jpg?oh=45eba60978c99cf5e806bae8464dfe23&oe=586D196B&__gda__=1483443561_d5925bdd4058085283aa23fcf42e6ad2

Вячеслав Шаповалов

Шаповалов Вячеслав Иванович – русский поэт, переводчик тюркской и европейской поэзии. Родился и живет в Бишкеке. Народный поэт Киргизии, лауреат Государственной премии КР и Русской премии, заслуженный деятель культуры КР, профессор, доктор филологии, вице-президент Центральноазиатского PEN-клуба, автор 12 книг стихотворений. Публикации в журналах  «Арион», «Дружба народов», «Знамя», «Иерусалимский журнал», «Литературный Киргизстан», «Лиterraтура», «Новая Юность», «Новый берег», «Эмигрантская лира» и др.

В память о Николозе Бараташвили

Лирический герой «Мерани», однажды заглянув в зеркало судьбы, обрел усилиями поколений множественность и глубину зазеркалья.
Отражение не только в пространстве, но и во времени сообщает романтическому монологу дневниковые черты череды участников: от горделивой искренности дорожащего могилами предков сына своего рода – до безнадежности безродного детдомовца, от устремленности к высотам духа и судьбы – до побега из тюрьмы.
Но артефакт зазеркалья один – несгибаемый дух, терпеливое сердце. Подлинник, от которого расходятся круги переводов. Изначальный аккорд хора в трагедии, рождающий перекличку антифонов. Таким мне с юности виделся этот гимн, вокруг которого толпились его аранжировки: кружащаяся в страшном вихре крошечная фигурка кентавра с мотыльковыми крыльями – среди крылатых подобий в бесконечной череде зеркальных самоотражений. Музыка долгой, ускользающей грузинской логаэдической силлабики – или диссонирующих чужеземных ямбов, пусть и афористической точности: «Я слаб, но я не раб судьбы своей».
К этому хороводу, к этим множащимся, дробящимся, искажающимся в глубине первичного зеркала его подобиям смиренно добавляю и четыре свои попытки «небесам глухим шептать о сокровенном»…

1
«Сон мой тревожный – мчишь без дорог, верный Мерани,
Каркает ворон, злобный пророк, между мирами.
Рви же пространств мутную мглу в облачной ткани,
Ветру отдай черную грусть, вещий Мерани!..»
«Ветер надежды, юн и крылат – скачи, Мерани,
Ворон хрипит, пророчит ад: путь – перед нами.
Лети, чтоб сердце вновь распахнуть, не знать предела,
Бессмертный дух наш – бездомный путь смертного тела…»
«Друг мой, ровесник, в черную хмарь рвешься, Мерани,
Ворон дорогу сглазит нам, тварь – сдаст нас охране.
Век не слыхать ихних сирен тяжкого воя,
Тонет наш плен у этих стен в храпе конвоя…»
Под карканье судьбы, стремлением объятый,
Когда не счесть в пути тревог и расстояний –
Скачи, мой дивный конь, надежды сон крылатый,
Бездомная мечта по имени Мерани!..

2
«Бури и хляби пересекая, одолевая скалы и бездны,
Тягостных странствий время сжимая в жизни прекрасной, горькой и бедной,
Не опускай крыла перед горем, не уступай морозу и зною –
И не щади седока в этом беге над безотрадной сушей земною!..»
«В горло вцепилась тьма урагана, ждут нас, оскалясь, бездны и скалы,
В миге полета – век ожиданья: как по эпохам нас разметало!
Крылья надломит злое ненастье – знать, за мечту такая расплата,
К гриве бессильно всадник склонился – знать, ненадолго сердце ослабло...»
«Сердце погладят жесткие пальцы, ржавые рельсы сказку расскажут,
Думал, взлетишь – и жизнь распахнется? Только зевни – о камни размажет.
Крылья раскинешь – пулю заманишь, нет в мире правды, нет и не надо,
Выдохся беглый – конный ли, пеший: тропа на волю – дорога ада...»
Лети, презрев морей и скал смятенье злое,
Пусть путь длиною в жизнь – до мига сократится,
Не бойся ни судьбы, ни холода, ни зноя,
И твой седок с тобой, измученный, домчится.

3
«Родины больше я не увижу, лица друзей утрачу во мгле я,
Сладостноустой, сладкоречивой милой – я взор позабуду, жалея,
Ночь ли, рассвет ли – все мне чужбина, утра дождусь в могильном ковчеге,
Звездам далеким жизнь открывая, всю, без утайки, значит – навеки...»
«Прежде же – с прежней жизнью проститься и потерять ровесников милых,
Ту, чье дыханье в лоне рассветном грело, забыть живущий не в силах,
Домом назвать безродную пустошь: с ночью ли встреча, с утром свиданье –
С чуждыми звездами горем делиться, благодарить их за молчанье…»
«Скольких здесь нас поцелуй промедола молча отправил в яму забвенья,
В сладкий побег, в сон без подъема, без пробужденья, без сожаленья.
Мертвая пустошь – имя детдому, память точили – как нас учили,
В форточке звезды, все – по-другому, а уходили – не различили…»
Пусть раньше суждено утратить дом, отчизну,
Родных и сверстников – и встать лицом к изменам,
К утратам привыкать, терпению учиться –
И небесам глухим шептать о сокровенном.

4
«Все, что любил я, скроет волна пенная в гриве
И растворишь ты, дивный скакун, в вечном порыве,
Рви же пространств мутную мглу в облачной ткани,
Ветру отдай черную грусть, вещий Мерани!..»
«В зыби морской – трепет любви, сердца мерцанье.
В выси твой бег – юный порыв к небу, Мерани! –
Лети, чтоб сердце вновь распахнуть, не знать предела:
Бессмертный дух наш – бездомный путь смертного тела...»
«Длинный разбег волны морской… Ты видел море?
Там чаек крик, там Божий лик, там нету горя,
Там не слыхать здешних сирен тяжкого воя,
Тонет наш плен у этих стен в храпе конвоя…»
Отречься от любви, ни в чем не виноватой,
И пустоте дарить ненужное признанье! –
Скачи, мой дивный конь, надежды сон крылатый,
Бездомная мечта по имени Мерани!..

5
«Пусть не найдется страннику места с предками рядом лечь на кладбище,
Пусть не оплачет та, что любила, жаркие слезы глаз не отыщут,
Серый стервятник выклюет очи – и на пустынном мертвом погосте
Ветры размечут прах безымянный, выбелит время бедные кости…»
«Что ж, коли так, пусть блудного сына не упокоят рядом с родными,
Пусть и подруга слез не уронит – не о ком плакать станет отныне.
Мерзкие твари прах осквернят мой. Ветры, песок вонзая в глазницы,
Бросят меня во тьме безымянной ждать наступленья чуждой денницы…»
«Детство забылось, сердце забилось! – даже и в этом каждый обманут,
Если не выследили живого, то и в могиле шарить не станут,
Да и не выбьет скорбно железо свежей утраты имя на камне –
Только во сне родное подворье видеть придется издалека мне…»
Бродяге места нет на родовом погосте,
Не слышит милой плач в чужой земле могила:
Где упаду с коня, сыграют птицы в кости
И, все забыв, душа взлетит над всем, что жило.

6
«В мертвом сиротстве слезы любимой – мутного неба стылая влага.
Родичи плачут? – нет, это птицы, хищная радость вышнего мрака.
Прянь, если можешь, дух мой крылатый, пересчитай судьбы нашей грани! –
Нас не сломали прежние беды – не прекращай полета, Мерани!..»
«Не с кем проститься: слезы любимой? – хмурых небес бездушные росы.
Близких стенанья? – коршунов крики там, где безмолвно прячутся грозы.
Мчи, мой Мерани, ведь за пределом жизни и смерти, что мне открылся,
Не покорюсь я бедам грядущим – если доселе не покорился!..»
«Там факелами чадит наша зона, ливень кислотный жизнь заливает,
Там паханы цацки смывают, там вертухаи кружки сдвигают,
Птички поют вороньего цвета, вохра волыны чистит заранее.
Если уходишь – забудь про это! Не останавливайся, Мерани!..»
Взамен горячих слез – холодных рос осадок,
Взамен молящихся – в пустынном небе птицы.
Не уставай, Мерани! – одинокий всадник,
Ни прежде, ни потом судьбе не покорится.

7
«Пусть я судьбою буду сражен, грудь укрывая –
Дерзостной веры не устрашит сталь роковая,
Рви же пространств мутную мглу в облачной ткани,
Ветру отдай черную грусть, вещий Мерани!..»
«Пусть нанесет злая судьба молча удар свой –
Все я приму, лишь прошепчу гибели: здравствуй!
Лети, чтоб сердце вновь распахнуть, не знать предела:
Бессмертный дух наш – бездомный путь смертного тела…»
…Судьбе назло время пришло на все решиться:
Что суждено – пусть все равно сразу свершится.
Беги, пока нам не слыхать хриплой сирены,
Пока судьбу прячут в гробу старые стены!..»
Вопьется в сердце сталь – мой рок, мой враг заклятый,
Но устрашить меня – напрасное старанье,
Скачи, мой дивный конь, надежды сон крылатый,
Бездомная мечта по имени Мерани!..

8
«Ведь не впустую все, чем мы жили, что потеряли, все упованья –
А сохранить бы память надежды, жертвенный путь наш, дух мой, Мерани? –
Новый искатель с пламенной верой вновь устремится в сумерки рока:
Пусть к нему будет все же добрее эта судьбина – эта дорога…»
«Мы же не зря во мгле бездорожья верили звездам, сил не жалели,
Нашим путем, ты слышишь, Мерани, ринется кто-то в пламени цели:
Зря ли провижу в нашей вселенной будущий свет и голос собрата,
Пусть же скакун, наследник дороги, скачет границей рая и ада!..»
«Да, мы на волю тропу торили – путь ненадежный, трудный, кровавый! –
Ты же, кто вслед нам в камере плакал, но не прельстился пулей и славой,
Пусть тебе встретится добрая фея, из земляники варенья наварит,
Утром разбудит, хлебом накормит, кровь отстирает, паспорт подарит...
Ведь все-таки не зря душа на свет стремилась,
И мы открыли путь, и это нам зачтется! –
Даруй, судьба, собрату огненную милость:
Пускай его скакун в дороге не споткнется.

9
«Сон мой тревожный – мчишь без дорог, верный Мерани,
Каркает ворон, злобный пророк, между мирами.
Рви же пространств мутную мглу в облачной ткани,
Ветру отдай черную грусть, вещий Мерани!..»
«Ветер надежды, юн и крылат, скачи, Мерани,
Ворон хрипит, пророчит ад – путь перед нами.
Лети, чтоб сердце вновь распахнуть, не знать предела:
Бессмертный дух наш – бездомный путь смертного тела…»
«Друг мой, ровесник, в черную хмарь рвешься, Мерани,
Ворон дорогу сглазит нам, тварь – сдаст нас охране.
Век не слыхать ихних сирен тяжкого воя,
Тонет наш плен у этих стен в храпе конвоя…»
Под карканье судьбы, стремлением объятый,
Когда не счесть в пути тревог и расстояний –
Скачи, мой дивный конь, надежды сон крылатый,
Бездомная мечта по имени Мерани!..

 
Борис Давыдов

https://lh3.googleusercontent.com/ztZLROfd1quLkyby-1G24oGl4SmXR4LzHO1BNfXPpcNgx7l5DafKuWXhQm4FXAR5liq82WKFVMV6t7MthcRSxKLfAUOenX1z4eNc-BUspE1sN5QQ7BHPQcSf3LqfFNiX5jhVsGpAKdrDu4f3F2_fEwgE2QWzDxUuTdgNBMgBDd1X2s_WctiUmss1IhsVRX-1GftjwW1Qb6_vRcAmOpXoMYDv9VdyyuSmM-FbXUawgkuCYrbE_TR1ddeKfVpmf76IGppEKEPpL_0zaRtXveUAnzYJEDKoGCPaiYGm-HgX4LIfu6eBrHq_CHRPLAFLhgHFtWGT0VDHfjxFaDXwvKdlBcTLHCDyyD0mpGmPrw0Uklv5Qu_BKrGgQ2-mbhkUAZB6dZt_9dM3TmLJRehLBKazeXeNbVYWr6DqFXTUnucMwnDDkz7tJ5pvxj7ox34AcyD_kZjv8IZ4oT2SotbkQoyIrakr11LFZMlIlTdcuJ9KItaJiTIbK22bT7r1wVGSYkrt9dyrV6I1R6I7W_WE63AYTodwSh49x8AjyouatKG-5t_wSXPAprLlZeBj4DAOZnWBSivP=s125-no

Борис Давыдов родился в 1947 году в Белоруссии.  Детство прошло на Камчатке. Лет в пятнадцать Борис с семьей переехал в Ленинград. Писал стихи, прозу. С 1972 г. занимался в ЛИТО «Выборгская сторона» Глеба Семенова. Был членом  Клуба молодых литераторов при Ленинградском отделении Союза писателей. С 1980г. занялся публицистикой.  С 1981 г. по 1989 г. напечатал 4 крупных очерка в различных сборниках ленинградских издательств. 1985-1990 гг. – учеба в Литературном институте им. А.М. Горького. С 1989 г. по 2012 г. работал в журнале «Нева», сначала старшим редактором отдела публицистики,  а затем зав. отделом публицистики. С 2000г. – бессменный руководитель ЛИТО «Меридиан» в г. Гатчина Ленинградской области.  Умер в декабре 2012 года.  


ХИНКАЛИ

В черепичном Тбилиси
ноябрь, как июль,
То же знойное марево –
смерч духоты,
Так же руки, как плети,
а  тело, как куль,
И не спрячет ничто –
ни дома, ни кусты.

Северянин, о, как
нам такое стерпеть!
Пот съедает глаза.
И плывут, как во сне,
Купол Светицховели,
слепая мечеть,
И седая Кура,
и Вахтанг на коне.

Но в тбилисской хинкальной –     
там воздух иной:
Горячее стократ,
cумаcшедше пахуч –
Эти запахи перца
и туши мясной
Пропитал огнедышащий
солнечный луч.

Пахнет солнце аджикой,
а сыр – чесноком,
Пахну уксусом я,
пахнешь соусом ты,
Пахнут люди вокруг
виноградным вином,
Пахнет дым табаком…

Никакой духоты!             

1974


ОДЕССА

Вот  город, который был мне нарисован когда-то
Неведомо кем и зачем. Не отмеченный датой,
Он жил во мне, словно красивый,
крикливый ребенок.
Вот город, который был вместе и раем, и адом,
Где все вперемешку, да так, что ни слухом,
ни взглядом
Его не охватишь – так воздух и дух его легок.

Его создавали французы на поприще русском
И плавные руки гречанок на пиршестве грустном,
И запахи рыбы, и запахи женского пота,
И – плачет еврей, и молдавская буйствует скрипка,
И море – шаланда, чей трюм контрабандой усыпан,
И всюду – вино и вино, и – то слезы, то хохот…

О, вина Одессы! О, винные эти каморки!..
Грудастые, злые, крикливые тетки-торговки.
Галантный биндюжник блестит
позолоченной фиксой,
Как видно, не в фарте, бормочет:
«Погублена Троя…»,
А вон – держиморда, смесь перца
с «Массандрой», настроен
На пятый стакан и нацелен торговку потискать.

И вдруг, ни с того, ни с сего, то ли спор,
то ли ссора,
И кто-то ввернет анекдот, наплевав на крамолу,
И кто-то ему под вино поднесет карамельку,
И кто-то закурит, и рявкнет горластая баба…
И вот уж каморка в дыму, освещенная слабо,
Куда-то плывет и плывет, и плывет помаленьку.

1976

ПЕРЕЕЗЖАЕМ!
Мы переезжаем! Мы переезжаем!..
Мы, как под копирку, себя изживаем.
Углы Соляного, Садовой, Разъезжей
Нам снятся все реже и реже, и реже.
Сначала – грустим, а потом – забываем…
Мы переезжаем!

Меняем районы, подъезды, квартиры!
Меняем диваны, кастрюли, сортиры,
Меняем друзей на старых знакомых,
А старых знакомых меняем на новых…
И порознь, и оптом! И к новому пиру
Готовим квартиру.

И пьем за удобную нашу бездомность,
За новой квартиры уют и холеность,
За воздух, как в парке, за близость метро…
За то, что без матери старой, за то,
Что можно сменяться еще поудобней,
Еще побездомней…

1978


НОЯБРЬ,  1995
Так не хотелось, чтоб пришла зима,
Чтоб стыли пальцы и щипало уши,
Чтоб скудные меж стекол закрома:
Капуста, огурцы, компот из груши –
Исчезли тотчас, лишь придет зима.

Но вот ноябрь; и валом валит снег.
Трамвай к метро плетется еле-еле,
А у метро – ни нищих, ни калек,
Лишь лабухи наяривать упрели
И их навар выбеливает снег.

Они играют гимн СССР
Так слаженно, сноровисто и ловко,
Как будто мстят за смерть своих карьер,
Их мятые и мокрые рублевки
Превыше всех наград  СССР.

Играют раз. И два. И три…  И тьма
Сгущается. Попахивает свалкой.
И брань людская – горе без ума,
И черные резиновые палки…
И это значит, что пришла зима.

1995

Салехард

Хочу опять уехать в Салехард,
В июль остылый, в бесконечный март,
В безумное болотное столетье,
В беспечное свое тридцатилетье.

Хочу туда! Пусть гидом – местный пес,
Пусть от мошки и слепней нет отбоя,
Пусть край земли, пусть Летой обский плес –
Пусть так. Зато я был в ладу с собою.

И с женщиной, что на закате дня
Перчила оленину… Спозаранку
Сказала тихо: «Не бросай меня».
Забыл ее, как от занозы ранку.

Я был Иосиф, божий ротозей.
Я твердо знал, что всех переиграю.
Я всех любил: жену, страну, друзей,
Не ведая, что всех их потеряю,

Любил себя – того, в ком был азарт,
Кто мог строчить стихи витиевато -
И по нему тоскуя виновато,
Хочу опять уехать в Салехард.

2009


Памяти Володи Кавторина

Где еще писать, как не в больнице:
Шаткий стульчик, тумбочка, кровать,
А в ночи – такое вдруг приснится…
Где, как не в больнице, сочинять?

Нынче нас врачуют акварели.
Знаем, им недолго ворожить.
Но еще не знаем, что в апреле
Ты умрешь, а я останусь жить.

И глуша «Серебряную воду»,
Что из Леты в Ладоге-Неве,
Мы лежим в хорошую погоду,
В солнечной и снежной синеве.

2011, февраль – 2012, сентябрь

 
«КАВКАЗ ПОЧЕМУ»

https://lh3.googleusercontent.com/C6uJnX0F_1IqJljZd_IV3DtvBfaLwKOTGB_g1BiDMDYBCdXEsruG2OgoqqZICu8nZApASHfLCctlGQUiGOAEpBsNscwfo_tGbI-5PHhzSuGLQttCyACjWTKlLsXgfbEV-6hxAACypVEKgn4a9XQZyj8uioU6gFXxcRZbjwptp8uofpc2zffQGF-5_wBrXSupgfD1F3RibU4P-5u6PGcwiU167e8xWplTifnN-TWohCQl4KQVsMcnoILOWD9yx3JYTSYz5GBuADNNPxy2VbRS4zwCPXzwVC3FchiReAyFhljq7X9kL7Lyx4JKPrAzf8PrpC3H0XfGrG0Cow2aIGerJZUI0n4BW6otH2gMdl5nFoynqbeFR8OJ0gb0yB_CIgASAbRPMeqlKQCUvyR9enkzg5DvbvoxpvBPRHkcU7Su19P0_sv3kR-IT3qJ6IDk-4mgb61cmtjo_KIUUaagQBRDBE2gSu_KUhM_KpZ6QSU_wJjZx0fWMWBRpLXArLVxeUkbNkn8C8zy4UMwiYULBkqisCJCbN58DfpL5ETYFndX9VY=s125-no

Окончание

Часть вторая: Куст заплаканностей и чудачеств (Эскизы)

1. Розы от Гиви
Сегодня мои спутники с утра уехали на экскурсию. Если не ошибаюсь, по плану им предстояло посетить древнюю столицу, полюбоваться местом слияния двух горных рек, место, воспетое некогда крупным русскоязычным поэтом, и посетить дом-музей бывшего вождя некогда могущественной империи, имевшего счастье родиться неподалеку от города Т., куда мы позавчера вечером благополучно перебрались из небольшой закавказской республики: красивой, бедной и гордой, но по-прежнему отдающей нафталинным душком позднего совкизма.
Город Т., славившийся своей бесшабашной пестрой красотой, женщинами и гостеприимством, еще в те времена, когда Шелковый Путь был не просто ссылкой в Википедии, а активно посещался людьми самых различных вероисповеданий, настроений и рода деятельности, уютно расположился на невысоких холмах, прилегающих к одной из вышеупомянутых рек. Город нас потряс. Грамотная подсветка раскиданных по холмам храмов и памятников, причудливый модернистский мост, удачно вписывающийся в атмосферу старого города, широкая спокойная река, с нескончаемыми потоками нарушающих все мыслимые и немыслимые правила движения машин и, наконец, толпы красивой, раскрепощенной молодежи, запрудившей живописные улочки вокруг нашей гостиницы – все это не могло не произвести впечатления. Особенно, если учесть, что наше первое восхищенно-удивленное впечатление было материализовано, благодаря как вышколенным служащим гостиницы, так и легкому прелестному ужину с местным вином, не уступающим европейским стандартам. Казалось, что мы находимся не то в Стамбуле в начале царствования Эрдоганa I-ого, не то где-то на юге Испании. Хотя нет, в воздухе явно присутствовало что-то неповторимо свое, местное, ну короче то, что все еще побуждает пресыщенных туристов мотаться по белу свету в поисках экзотики.
Угнетен и подавлен в нашей небольшой группе был только я, по паспортным данным – безупречный швейцарец, по происхождению и по той смутной массе нашего существа, что носит название души – безнадежный, и как выяснилось, ностальгический совок.
Ощущение дискомфортности возникло у меня не сразу. В первый вечер, удобно расположившись в кресле на открытой террасе на крыше отеля, с дивным видом на спокойно текущую реку и на старый город, я то и дело поворачивался к своим спутникам и повторял: «Правда, прелестно! Такое не может не нравиться, я же говорил Вам, что в этот город нельзя не влюбиться…». И еще много чего говорил я в подобном духе в наш первый вечер в городе Т., а мои спутники довольно кивали, и немолодая привлекательная немка, Франка, кокетливо щурясь, в который раз подзывая официанта, певуче заказывала: «One white wine more, please». Я пил красное.
Первый ушат холодной воды вылила мне на голову бойкая экскурсовод на следующее утро, когда я робко спросил, в каком году было принято решение в городе поднять уровень К. (при дневном свете река выглядела скорее не горным потоком, каким я ее помнил, а скорее бурым водным резервуаром); куда подевались железные узкие витые лестницы, спускающиеся к воде, лестницы в пролетах которых гроздьями лепилась полуголая детвора, то и дело ныряющая в быструю холодную воду; и потом, где же все эти знаменитые духаны, которые пятьдесят лет тому назад ласточкиными гнездами ютились по берегам, привлекая пеструю публику.
– Не знаю, пятьдесят лет назад меня еще не было на свете, – бросила на безупречном немецком, с легким веймарским акцентом, молодая женщина, и вернулась к своему рассказу о связах древних римлян с местным населением во времена, с которыми она, по всей вероятности, находилась на более короткой ноге.
Наша группка ютилась, слушая объяснения экскурсовода, между запруженной машинами набережной и знаменитыми лечебными банями, узнаваемыми по их турецко-персидским куполам и ни с чем не смешиваемым стойким запахом серы. На противоположном берегу над обрывом возвышался приведенный в порядок старинный храм. Храм или церковь, в которую я буквально влюбился шестнадцатилетним пацаном, и которой (церкви) читал по ночам свои первые неудобоваримые вирши. Над обрывом безостановочно сновали ласточки; они-то уж точно ответили бы на все мои вопросы; и не только о римлянах, но и древних греках нам кое-что рассказать нам могли бы… а может, лучше спросить об этом у тайшетских  пчел?
Не знаю, стоит ли добавлять, что так же мало меня удовлетворила последовавшая блиц-экскурсия по городу, с проходом по внешне восстановленной старой его части, с подъемом на канатной дороге к развалинам крепости, и – внеплановый бонус: перебежкой по Мэйдану и далее вдоль знаменитого проспекта Ш.Р.
Все время, пока мы добирались до знаменитого здания бывшего парламента, меня мучала жажда, но я больше не осмеливался спрашивать у строгой и по-своему симпатичной осетинки, куда подевался столь любимый всеми за свою неповторимую атмосферу, за дневную прохладу, и, главное, за свои разноцветные травяные воды (чего стоил один ядовито зеленый тархун) магазин «Воды Л.»; магазин, в который можно было вбежать с разбегу, и, выпив два-три стаканчика пузырчатой жидкости, тут же закусить хачапури (аджарским, имеретинским, любым) заплатив при этом 20 или 30 копеек, зажатые в потном кулаке. В гостиницу мы вернулись на такси.
Думаю, читателю теперь понятно, почему на следующий день, отказавшись под первым благовидным предлогом (видел не раз, устал, хочу побродить один) от посещения близлежащих к городу достопримечательностей, я устремился на поиски моего города.
Начав с того, что перейдя мост, носящий, как и прежде имя безвременно трагически умершего гениального поэта, я принялся искать улицу Ч. На этой улице жили друзья моего отца, в доме которых я останавливался во время моего первого визита в этот город. К моему большому удивлению, никто об этой улице не слышал. Ни молодежь, отмахивающаяся от меня незнанием языков, ни явно никуда не спешившие пенсионеры обоих полов. Я пошел, как слепой, доверяясь лишь памяти и вскоре нашел то, что искал. То, что искал? Улица Ч. запечатлелась в моей memory островком старого аристократизма: трехэтажный каменный дом начала века, огромная темная квартира с высоченными потолками, размеренные обеды в затемненной гостиной за накрытым белой скатертью столом, хрусталь, чудесное, доселе мне незнакомое вино в высоких бокалах. Я закашлялся от пыли, поднятой строительным краном; за дощатым, почему-то синим забором доламывали старый дом. Это был другой дом, не тот, что я искал в своей памяти. Улица, увы, была та.
– Ара, – добродушно сказал толстый полицейский, сидя на крылечке здания с непонятной вывеской, нет здесь такого дома, вот музыкальная школа – та есть. Сматри, если видишь умеешь, – прямо напротив. Ваабще, номер дома ты помнишь?
– Ара, – сказала старушка в стоптанных тапочках на босу ногу, – не жили здесь такие, – и тут же пожаловалась на свою маленькую пенсию. – Разве на нее можно прожить?
– Нельзя, – согласился я и грустно побрел назад. Простите меня, дорогие Рамаз и Нина Константиновна, я еще Вас найду. Торжественно клянусь. Немножко попозже.
Я вышел на длинную извилистую улицу М. Она была вся перерыта, и пешеходы, спасаясь от машин, передвигались короткими перебежками. Подумав, я сменил направление и вместо того, чтобы идти по направлению к метро, свернул назад, перешел два моста: сначала тот, что через реку, а затем, не торопясь, пересек сухой мост без воды: подо мною, как угорелые, неслись автомашины. Наверное, я попал в место, которое в наше время называлось «барахолкой», а сейчас приобрело международный статус блошиного рынка. И хотя я обычно ценю такие места и даже отыскиваю их в интернете: будь то в Риме или в престольном городе Хо-Ши-Мин, сейчас мною овладела старческая мерехлюндия, изящно называемая возрастной печалью. Я рассеянно полистал дореволюционный (о какой конкретно революции идет речь) путеводитель по городу Т., в котором западноевропейские купцы взахлеб нахваливали самый красивый город Персии, поднял с земли зачитанную книжечку моего любимого Галактиона Т. и толстый сборник недавно скончавшейся замечательной поэтессы, которую в свое время так любили, ну так любили на печальных холмах этой столицы.
– Пиать лара за две книжки; всего пиать, – беззубый продавец растопырил пальцы на руке, не совсем уверенный, что я осознал, что означает его «пиать», – да ище тибе пучок киндзы свежей дам.
– А хмели сунели тоже дашь? Скажи, дядя, у тебя настоящие георгиевские ленточки есть?
– Хмели сунели кончился, а ленточка ест; шест лара будет; толко немножко порванный, сойдет?
Дядя хорошо чувствовал конъюнктуру, ничего не скажешь. Я положил книги обратно на землю, и, внутренне скорчившись от неприязни к себе, купил ленточку, которую небрежно засунул в карман. Зачем я это сделал?
Что зачем? Разве можно (нужно?) постоянно путаться в объяснениях своих слов, чувств, действий? Пройдя замечательный сквер (парк) я заметил, что опять попадаю на самый знаменитый проспект Закавказья Ш.Р., и дальше, мимо Национальной галереи – теплый привет тебе, Нико, еще увидимся; мимо прекрасного здания Национальной библиотеки (хотите посмотреть на нашу библиотеку изнутри? Только для этого нужен паспорт… Завтра, обязательно!), мимо маленькой церкви, куда незаметно от туристов хаживала Нино Ч., мимо…мимо, а главное – я перешел на другую сторону, чтобы отчаянно не искать исчезнувший магазин Вод и Напитков, имени одного из братьев Л. Прошел мимо оживленной центральной станции метро, потом через Мэйдан, мимо пустого магазина готовой одежды имени какого-то Васадзе (наверняка, грузин; вот уж чего точно тогда не было), мимо… нет, делаю разворот на 360 градусов и поднимаюсь по шикарно отреставрированной улице Д., но уже через два дома… я у себя, я узнаю этот город: может, он  просто постарел, (как и ты), был тяжело болен, лечился, но он жив, жив, жив...
Каменные дома цепляются за воздух, чтобы не упасть, полуподвальные магазинчики прячутся за старые деревья, в большом окне, что-то мурлыча себе под нос, строчит на машинке Зингер старый портной. Где ты, наш любимый бард, самый почетный русский грузин, поэт, воспевший дядю Гришу, где ты? Откликнись. На маленькой площади тихо; строительные работы на сегодня закончились; у тихой струи фонтанчика плещутся  двое, обнаженных по пояс, рабочих:  «А пить эту воду можно?» – ластюсь я к ним с глупым вопросом, на что и получаю заслуженное: разведенные ответным вопросом руки, усталое безразличие трудящегося люда по отношению к шатающемуся бездельнику; языковая немота. На деревянном коне в песочнице скачет маленькая девочка, лет семи, с бантиками и не смотрит на меня. Благодать.
Перехожу площадь, сворачиваю в переулок и выхожу к широкой каменной лестнице, ведущей к церкви Б. Никогда здесь не был? А кто встречал по соседству,  не то пятьдесят, не то сорок лет назад, Новый год в семье Нико? Пушкин?
Церковь наглухо закрыта, и тогда начинаются розы. Они приближаются постепенно, не торопясь; слухом, обонянием, радостным всплеском проснувшегося слезного зрения. Выхожу на маленькую площадку: как замечательно смотрится отсюда город со своими красными крышами и без не-своих  туристов; а ты думал их уже и нет, красных крыш-то, но, Боже мой, какие это дивные розы: чайные, рыжие, без запаха и пахучие, багровые, почти черные… и снова светлые, розовые душистые лепестки роз… Просто немыслимо – откуда это.
Лежащий на земле сморщенный шланг стрелочкой для глаз ведет к деревянной скамейке, на которой сидит мужик. Мужик курит, пьет пиво из банки и спокойно смотрит на меня. Ждет. Одет он в какую-то странную робу; из нагрудного кармана торчат ржавые садовые ножницы; ноги его, от колен, прикрыты клеенкой; рядом со скамейкой торчит какая-то деревяшка, на колесиках. Поначалу не обращаю внимания. Подхожу поближе – Гамарджоба! (ого, вспомнил, как будет «Здравствуйте»), Вы не скажете, откуда у Вас здесь такие прекрасные розы? Мужик молчит, обдумывает, словно взвешивает на весах ответ.
– Привет. Посадили, вот и растут. А сам-то откуда будешь? – спрашивает и  щелчком отправляет искрящийся окурок в сгущающуюся тьму.
– Из Швейцарии, с группой, – неохотно отвечаю я, – хотя вообще-тo я русский.
– Харошая страна, мирная, – соглашается собеседник, пропуская вторую часть моего высказывания мимо ушей, – а я вот в 2008 оказался на границе, и так вышло.
Он ставит рядом с собой банку, резким движением отбрасывает с колен клеенку и, набрав воздуха, как делают дети, перед тем как нырнуть с вышки, прыгает на деревяшку. Я успеваю заметить, что обе штанины его черных ситцевых шаровар заканчиваются культяшками, и на минуту мне становится нехорошо. Мужик замечает мой взгляд.
– Испугался? Не боись, я – тренированный,  – и как всегда в таких ситуациях, без перехода:  Я – Гиви, а тебя как звать?
– Гиви, ты идешь ужинать? Сколько можно звать, а Эка где? Гиви!
– Падажди, женщина! Не шуми, э! Не видишь что ли, что я с человеком разговариваю? Ты в первый раз у нас?
– Керим. Нет, не в первый. Меня Керимом зовут, а первый раз я был здесь пятьдесят лет назад.  
Гиви замолчал, и принялся медленно нащупывать в мятой пачке силуэт следующей сигареты. «Куришь?» – «Спасибо, бросил», – «Молодец», – и, положив руку на голову незаметно подбежавшей и прильнувшей к нему девочки, – вот видишь, Эка, этот татарин из Швеции, бросил курить, а твой мама не может. Интересно, пачему? Патому что твой мама, Гиви, не хочет бросить курить. И опять без перехода: – У вас в группе есть женщины?
Это была та самая девочка, с бантиками, которую я приметил внизу, на коне, в песочнице.
Я уже знал, что произойдет дальше, но молчал. Мне стало казаться, что я попал в замедленную съемку, в модный по нынешним временам селфи с окружающими статистами. Не лучше ли будет, если вместо того, чтобы вые….ся, ты скажешь этому Гиви, что…
– Гиви, ты идешь, наконец, все уже тысячу раз остыло. Эка пришла?
Гиви тихо сказал девочке что-то на грузинском, сунул ей что-то в руки, и она, послушно кивнув, побежала на запах, к розам.
– Пожалуйста, не надо. Зачем?
– Иду, иду, уже пришел, женщина; успокойся наконец, – и без улыбки, абсолютно серьезно ко мне: – Надо, не надо, передавай привет своим женщинам. Ну и Швейцарии тоже передавай привет. Приезжай к нам еще, когда у нас лучше будет. До свиданья, брат.
Он развернулся, и, не дожидаясь моей реакции, покатил, отталкиваясь руками, по направлению к дому, откуда только недавно доносились женские крики. Девочка молча подошла ко мне с охапкой аккуратно сорванных (как она это так ловко?) срезанных цветов; сунула мне в руки букет и побежала в том же направлении, куда скрылся ее отец. Я очнулся, почувствовав, как острый шип вонзился мне в ладонь.
– Спасибо. Большое спасибо. Мадлобт. Я приеду обязательно. Я тебе шоколад привезу, швейцарский…

Послушай, тебе не стыдно? Стыдно. Я краснею, что говорится, до корней волос, и иду по направлению к лестнице с этим невероятным букетом обожания. Для кого ты краснеешь, можно спросить? Для читателя? Глупо. Церковь Б. по-прежнему закрыта; по обеим сторонам лестницы валяется мусор, отходы. Когда я прохожу мимо, во все стороны с шипением рассыпаются кошки. Из высокого провала окна по пояс высовывается женщина и умело тянет на себя веревку: собирает высохшее белье. Пахнет городской пылью, вечером, бедностью и давно забытым гостеприимством. Ужином? Мне вдруг становится  ясно, что я без-умно люблю этот город. Без-умно.

– Ты давно там (не) был? Я имею в виду в Т.?
– Давно, а что?
– Да вот тут розы. От Гиви…

***
Как дела, генацвале?
Проходи,
Присаживайся.
Время есть.                                    Кипарисами выросли тени.
За поворотом река.
Чье-то –
не мое,
тбилисское детство.
Сегодня Чхеидзе играет против,
ну, как его? да,
Туманяна.
На лестнице,
по-прежнему пахнет ссакой,
кошками,
хмели-сунели.
Присаживайся, дарогой!
Мама на работе.
Деда на кухне:
Моет рыбу,  
режет овощи,
калит ореховое масло.
Ты – мой Тариел,
Я – твой Автандил,
что будем делать?        
Видишь, от Метехи звезда
упала в Куру
и опять разбилась.
Мысли – как пчелы,
перехватывает дыханье    
из груди рвется сердце.
Скажи, кто-нибудь умер?
На площадке перед церковью каждое утро распускаются новые розы.         
...    
Умер,
не умер…
Ты что имеешь в виду?
Тбилиси?

***

2. Похороны
Брат покойной с видимым усилием наклонился, словно собираясь присесть на корточки и на минуту уйти от злого послеобеденного солнца, спрятаться от его палящих лучей в жидкой тени невзрачного куста, но ему не дали это сделать: молодой человек в черном костюме ловко подставил старику складной стульчик и снова молча отодвинулся на задний план, напряженно застыв со скрещенными перед животом руками. Двое рабочих в майках вытащили из лакированного гроба завернутый в саван труп и бережно опустили его в яму. Откуда-то возник священник в рясе; тот самый, который до этого довольно долго крутился вокруг гроба в просторном зале, отведенном для отпевания покойника, и опять начал шевелить своими толстыми короткими пальцами, гундося и помахивая маленькой библией.
В стеклянном от зноя воздухе таяли собравшиеся вокруг могилы мужчины в темном; женщины, следуя традиции, исчезли совсем; кто-то начал разносить по кругу виноградную водку: выпивавший рюмочку ставил ее обратно на поднос, наклонялся к земле, захватив в ладонь горсть камней с пылью, бросал их в могилу осторожней, пожалуйста, ей же там больно, – и отходил в сторону. К двоим в майках присоединились двое рабочих: они вчетвером споро и быстро пошли закидывать могилу землей. Навсегда. Какой к черту землей – камнями и прахом. С кладбищенского холма открывался замечательный вид на город, право, ничем не хуже, чем с того места, где чудовищем из бетона возвышается не столь давно построенный мемориал геноциду армянского народа. Мне лично этот мемориал только мешает. Постоянные разговоре о геноциде (любом) тоже мешают: чем больше говорят, тем меньше в этом правды. Но еще больше мне мешает тот факт, что Земфира умерла за два дня до моего приезда.

А может, она это нарочно устроила, чтобы я всех «ее людей» увидел разом: и родственников, и друзей, и соседей по дому; чужих родственников тоже. Родственники: брат, сноха, внучатые племянница/племянник, ну кого бы еще сюда засунуть, звали ее (продолжают звать) Эльзой. Мы – друзья, сообщники, знакомые говорим уверенно: – Земфира. Почему? Разве это важно. «А то как же», – отвечаю я. И задумываюсь.
– Мне совсем не больно, не думай, – говорит она своим глубоким грудным голосом, и смеется  особым, ей одной свойственным смехом. – Если бы ты только знал, как я рада, что ты успел. Ты даже себе не представляешь.
– Конечно, знаю. Скажи лучше, как ты себя чувствуешь? Голос у тебя за все эти годы совсем не изменился, а вот…
– ……..

Боль не сразу доверяет случившемуся, уступая поначалу место напряженному вниманию и любопытству. На кладбище меня отвозят общие друзья на своей машине. Анна Шабоян:
– Ты не представляешь, Керим, как она тебя ждала.

Эта невзначай брошенная фраза будет преследовать меня весь день. Она станет моим проклятием (почему не приехал раньше), и моим золотым ключиком, ключиком-отмычкой в потерянный мир; она же послужит залогом новой жизни; жизни, которая ожидает нас после смерти. Фраза эта поможет мне сомкнуть прошлое и будущее. Время перестает существовать – мы его отменили, и пусть себе на здоровье плачет, рвет бороду, в бешенстве  катается по земле Карабас-Барабас; последние куклы его покинули и бояться нам его больше не следует. Ну, что ты на это скажешь, Эльза-Земфира.  

– Вы – Керим? Как она Вас ждала, – разводит руками сухонькая соседка по дому; по дому, в котором Земфира прожила последние двадцать лет своей восьмидесятилетней жизни, излучая из него, как из высокого скворечника, флюиды (волны? лучи? не знаю, как и назвать это) деятельной ненавязчивой и всегда уместной доброты. Лакмусовая бумажка доброты.
В последние годы жизни Земфира практически не выходила из дому – ноги! Продукты, которые ей два раза в неделю покупает женщина из комитета по оказанию помощи одиноким престарелым, она поднимает на свой высокий четвертый этаж, без лифта – на веревке. Зимой – в холодные осадные ереванские зимы, дрожа от холода: Oпять_Oтказало_Oто-пление – на веревке; летом, в сорокаградусную жару, когда распахнуты все окна (одно) и входная дверь – тоже на веревке; и  вот уже раздается на весь дом:
– Ануш-джан, приходи сегодня ко мне обедать, я такой борщ сварила, пальчики оближешь.
На меня сыплются, спотыкаясь, все новые и новые детали нелегкой, нелепой, замечательной, удивительно прожитой одинокой жизни. Одинокой? Всех накормить, всем помочь. «Земфира-джан, в наше время никто не умирает от голода, опомнись! Знать не хочу такого вашего времени. Пока могу – кормлю. Себе в радость. Вот кого – это другой вопрос». Хлоп, – закрыла форточку. Собравшиеся на похороны люди, сколько их здесь: сто, двести, пятьсот, и каждый может мне что-нибудь рассказать о моей (о своей) Земфире. Почему ничего об Эльзе? Золотой ключик. Позже выясняется, что с некоторыми из присутствующих я таки был знаком.
– Боже мой, как Земфирочка шила.
– Весь город обшивала почти даром.
– А как она готовила… после этого самому было невозможно…
– Или просто помогала – чужим людям, а сама жила на одну пенсию.
– Попробуйте прожить на одну пенсию.
– Она моим внукам носки связала – вечные; грубая шерсть – тонкая вязка, знаете как?
Две Земфириных подруги, превратившиеся с годами в сиамских близнецов, стоят, опираясь на одну палку и ласково смотрят мне в глаза, неужели это я? Неужели это ее друг, о котором они столько слышали, наконец приехал из несуществующей Швейцарии. Мы не ошиблись? И тихо, кому-то на ухо: «Это Керим!» Немилосердно печет солнце.
– Тетя Эльза Вас очень ждала, – это уже ко мне, тоже негромко, с достоинством выговаривает молодой человек, в очках типа пенсне, и, разводя руками, – проходите, пожалуйста.
Актовый зал, в котором будут отпевать покойника, открыт – «рассаживайтесь» (в соответствии с…). Спасительная, после распоясавшегося снаружи полдня, прохлада. Он сказал «Эльза», значит, родственник, когда только эти люди успели заполнить все ряды, лакированный гроб открыт; он стоит на невысоком помосте, за ним, у стены особый ряд – для самых близких, с потолка льется печальная армянская музыка; армянская музыка всегда печальна, если это не танец с саблями или не картина Мартироса Сарьяна. Сарьян нам не нужен – он весь за окном, пусть лучше нам заведут танец с саблями; не бойтесь, покойнице понравится, не хочу подходить к гробу первым и обтираю взятым на прокат пиджаком меловую стену. Мне ли не знать, как она вязала.
Удивительно! За тридцать лет, что мы не виделись, моя подруга почти совсем не изменилась, Подхожу к гробу и провожу рукой по ее абсолютно неседым волосам; хочу поцеловать в лоб, и не решаюсь: Земфира ни на кого не смотрит; закрыла глаза, не улыбнется: «всему свое время», к тому же нельзя не уважать чувства присутствующих в зале; но как же обед с твоим знаменитым братом в следующее воскресенье, он состоится?
Ax, уж мне этот брат: «Генрих сказал». «Генрих не так посмотрел». «Генрих позвонил», нет не так: «Генрих не позвонил» и т.д. и т.п.
Выше ты пообещал читателю если не отменить, то хотя бы приручить время – не выходит: прошлое цепляется за настоящее, вмешивается в разговоры, портит кровь; одним словом, не дает спокойно жить. Ну хорошо, ну воспитала одна двух малых братьев в те страшные послевоенные годы (а что, по-твоему,  девяностые годы в Ереване были менее страшны? Полагаю, что более, но по другим причинам), Ну да, пожертвовала своей личной жизнью, не поладила со снохой, а тут еще один из братьев, ну тот, что со снохой, стал, страшно выговорить, секретарем ЦЕКА (ударение на последний слог, звучит почти по-армянски). Ну не помогал своей сестре, как ей того бы хотелось (наверное, и любил ее как-то не «так»; ее, которая всегда на людях и всегда одинока). Ну и что теперь? Будем раскладывать пасьянс? Продолжим цепочку претензий и обид, станем решать, кто прав и кто виноват, кто плох (родственники), а кто хорош (друзья). Может, наоборот?
Пойми Земфира-джан, для меня все «твои люди» стали сейчас (ab sofort) хорошими, и точка. Эльза или Земфира  –  обеих люблю, мне без разницы. Согласна? Если не «так»… собираю вещи и еду к себе обратно в Швейцарию, немедленно…
И тогда мне в ответ, с помоста, ехидно, но совсем тихонечко, чтобы никто не слышал:
– А если «так», тогда что? Останешься в Ереване? Не смеши.

Много позже, уже будучи представленным и брату, постаревшему, больному, давным-давно на пенсии (послушай-вай, какие теперь «цэка», какие «секретари»; ну нет, не говорите (тоже вай), влияние остается, осанка не меняется, только трансформируется с возрастом, за спиной по-прежнему тенью стоят «молодые люди» в темном, разве что числом поменьше), и его жене, которая хоть сквозь зубы, но фразу – золотой ключик мне подарит (на обеде, если он состоится, ее не будет), и обоим вежливым внукам, я, медленно прохаживаясь по берегу этого необычайного дня, буду безуспешно пытаться вспомнить: когда мне пришла в голову сумасшедшая идея выкрасть Земфиру, уйти вместе с ней с этого дурацкого, всем надоевшего заседания. Оставить всех с носом. Absolutely crazy.
Не получается вспомнить; знаю лишь, что идея эта удалась, благодаря моей любимой сумасшедшей подруге Анне Шабоян и ее бесшабашному сыну. Но давайте по порядку.
Пусть родственники, друзья, сиамские близнецы сидят себе с постными минами и слушают молодого упитанного священника – мы должны обдумать, как нам смыться, не одним, разумеется, – вместе с Земфирой. Ясно, что пока идет отпевание – это невозможно, но после, когда саван зашьют, гроб закроют (не бойся, дорогая, это не надолго, обещаю) и черный катафалк начнет улиткой протискиваться по узкой улочке, ведущей к кладбищенским воротам, выжимая метр за метром из запруженного машинами пространства (если б вы знали, сколько людей в Ереване хоронят именно в тот день, в любой день, своих близких) – подменить машину можно будет в два счета.
Не знаю уж из какого – американского ли, итальянского вестерна, мы выудили с Эльгаром эту дешевую, залихватскую идею подмены катафалка, но то ли в силу царящей возле кладбища неразберихи, то ли по причине человеческой усталости, жары, оглушающего шума клаксонов и резких криков выведенных из себя людей – наша операция действительно прошла бле-стя-ще, и вскоре мы уже сидим в тени деревьев, в кафе «Козырек», что напротив Оперы («Здесь даже я бывала», – скажет Земфира, которая все еще не совсем отдышалась) и пьем холодное местное пиво «Киликиа». Нет, это мы с Эльгаром будем пить пиво, женщинам мы заказываем Колу.
– Скажи честно, Керим, кто из моих тебе больше всего понравился?
– Конечно, честно. Ну, во-первых, твоя соседка, потом две твоих подруги, похожие на сиамских близнецов, и Генрих. Твой брат мне больше всех понравился. Не сразу. Знаешь, Земфирочка, наверное, в такие минуты всякие второстепенные вещи отходят на второй план, делаются неважными или попросту забываются. Но если бы ты видела, как он стесняясь своих слез, гладил тебя по лицу и целовал. А как он сразу сдал, постарел весь, после…
– Конечно, видела, как ты думаешь. Хорошо… – Она опять начинает тяжело дышать и пить маленькими глотками из стакана. Ну хорошо, потом поговорим (ох, уж мне эти обстоятельства времени и места), а сейчас: Аня, Эльгар… давайте все выпьем за то, что Керим приехал. Я просто счастлива. Ты даже не можешь знать, как я счастлива.
То есть еще как могу. Я тоже счастлив, – мы слишком громко (для сна?) чокаемся: кто бокалом с пивом, кто пустым стаканом: Анна свою Колу уже выпила.

А далее уже совсем как во сне, без какого бы то ни было логического перехода, мы сидим за столом у Земфиры дома, на улице Комитаса, 14, и нас уже не четверо – гораздо больше, я даже, кажется, распознал покойного Полякова Юру. Впрочем, и внучка Генриха, Мариам, тоже здесь. «А как же похороны», – хочу спросить у нее, но почему-то не решаюсь, и потом (опять это слово!), мы снова все что-то пьем. Красное вино? Коньяк? Не могу ответить. Я и Эльгар, нет, Эльгар к этому времени куда-то исчез, его место занял двоюродный брат Земфиры Ваня-Ованес, которого я знал по Черноголовке (как? и он тоже ушел с похорон, боже ты мой, кто же там остался!) наворачиваем себе армянские сандвичи: тонкий папиросный лаваш, на него овечий сыр, травка, ну кинза там, эстрагон, рейхан что ли… немного мацони, все заворачивается рулоном… я положил свой сандвич на стол и рассказываю Земфире что-то смешное (что? что? повтори еще раз для нас, не могу, забыл) из нашей черноголовской жизни. По-видимому, она этого эпизода не знала (вижу краем глаза, как Юра По. напрягся, но не обращаю внимания), или знала, но забыла, однако, ей вдруг делается нестерпимо смешно. Нам всем делается смешно. «Сколько это безобразие будет продолжаться?» – спрашивает Земфирин брат, или это уже я – ее брат и выходит из комнаты. Я остаюсь. Земфира вытирает краем скатерти выступившие от сильного смеха слезы у себя на глазах: «Ну вот видишь, что ты своим приездом наделал, я даже умереть спокойно не могу. Я тебя просто обожаю», – и, перегибаясь через стол, как бывало прежде, слегка щиплет меня двумя пальцами за толстенькую румяную щеку: за впавшую, щетинистую, невкусную старческую щеку ущипнет и, не скажет, а восторженно пробулькает: «Сладкий ты мой!»

Просыпаюсь от того, что кто-то не то, чтобы сильно, но-таки трясет меня за плечо.
– Что с тобой, Керим? Ты так плакал во сне, что я проснулся. Это из-за Земфиры? Знаешь, я тоже очень переживаю из-за ее смерти. Я бы тоже хотел с ней познакомиться. По-моему, она была прекрасный человек.
– Не была. Земфира жива. А плакал я от радости: мы так хорошо посидели. Кстати, там и Анна была, мать Соны. А ты-то где был?
Мой друг Макс качает головой:
– Сейчас ты должен постараться уснуть. Завтра мы едем с утра на Севан, тебе необходимо отдохнуть. Ладно, спи. – Он ласково целует меня в лоб, и я сразу засыпаю, но уже отвернувшись, чувствую, как кто-то подтыкает мне со всех сторон одеяло, как в детстве. Земфира?

***
Армения доброты и смерти; беспомощности и смерти; не всегда уместной гордости и смерти. Умытая слезами Армения, не умеющая найти свой путь в будущее… Прекрати. Лучше не говори ничего! Смерть одной старухи и смерть миллиона людей. А остальным как прикажешь жить?
Вечер. Холодно. Ветер. Я иду по дороге, солнце уже почти завалилось за фиолетовую гору, Куда я иду? Запоздалый пастух гонит овец на стойбище, они не сопротивляются, но и не уходят. Вот тебе опять Сарьян. Не нужен нам Сарьян, а с тобой, мой невольный двойник, Афанасий Никитин мы еще встретимся. Удачи тебе! Всем нам удачи!

***
Ну что тебе, Армения?
Трава.
Сухой июнь.
Печать высокогорья.
Клубком свернулась змейка.
Бог воскрес.
Повремени!
О тряпку бьется ветер,
И Арарат не виден,
Чем дышать?
...
А ты и вправду думал Бог воскрес...

***
The end




Керим Волковыский

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 3 из 13
Вторник, 16. Октября 2018