click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Моя жизнь рушится, но этого никто не видит, потому что я человек воспитанный: я все время улыбаюсь. Фредерик Бегбедер
Семейный альбом

НЕСНЯТЫЙ ФИЛЬМ ВАХТАНГА МИКЕЛАДЗЕ
https://lh5.googleusercontent.com/-DFvB1dXpPy0/UcA2VhYgQoI/AAAAAAAACQE/aM6FAfw9ht8/s125-no/i.jpg
27 июня исполняется 110 лет со дня рождения выдающегося музыканта, дирижера Евгения Микеладзе, расстрелянного в 1937 году. Его жизнь и блестящая музыкальная карьера оборвались в 34 года, но он успел оставить в искусстве глубокий след. Сейчас, в юбилейные дни, мы решили рассказать о том, что печальная судьба великого сына Грузии имеет свое светлое продолжение и развитие. Дух, нравственная и творческая составляющие генетического кода маэстро ярко проявились в биографии и деяниях его сына  – известного кинодокументалиста Вахтанга Евгеньевича Микеладзе, который живет и работает в Москве.

В жизни каждого романтика есть свой Монмартр. Таким возвышающим душу местом для нас, тбилисцев, был и есть проспект Руставели. Красивая, вся в зелени, улица имени поэта, много веков назад знавшего ответы на вопросы, которые для большей части человечества по сей день остаются неразрешимыми. «Все, что спрятал, то пропало. Все, что отдал, то – твое…» Этот и многие другие,  имеющие непреходящую ценность афоризмы гения эпохи великой царицы Тамар часто звучали в одном из уютных домов на проспекте Руставели, в плавных речах наших трогательных в своей утонченной интеллигентности бабушек, чудом уцелевших в кровавой «фиесте» конца тридцатых годов мятежного ХХ века. У них у всех, таких хрупких, беззащитных и отчаянно смелых, были потрясающе красивые тонкие пальцы, белоснежные кружевные жабо, заколотые фамильными геммами, и гордые, звучные имена: Ниночка Ахметели, Тамуна Асатиани, Мия Цицишвили, Олимпия Дадиани… Вечерами они собирались за большим, покрытым белоснежной скатертью обеденным столом, на котором алели изящные вазочки с кизиловым и вишневым вареньем. Благоухали фиалки, вкусно пахли свежеиспеченные «Наполеон» и «Жозефина». Занимаясь в соседней комнате своими детскими делами, мы слышали тихую музыку их приглушенных голосов. По стенам беспокойно метались нежно-золотистые блики горящих свечей, вонзенных в бронзовые подсвечники навечно, казалось, умолкшего старинного пианино. Чаще других и с безнадежной горечью произносились имена тех, кого им так не хватало – Кетуси Орахелашвили и Евгения Микеладзе. 
«Евгений Микеладзе…В толстенном альбоме среди множества очень благородных симпатичных лиц одно поражало своей непохожестью ни на кого другого. Оно увлекало в загадочный мир необъяснимой схожестью с портретом Джорджа Гордона Байрона, что красовался на обложке с детства мной любимого фолианта со странным тревожным названием «Корсар» - партитуры балета, по которой великий музыкант Евгений Микеладзе дирижировал оркестром блистательного Тбилисского театра оперы и балета…»
Так начинается мой новый, подготовленный к изданию детективный роман «Неснятый фильм Александра Березкина». Прототипом главного его героя стал Вахтанг Микеладзе – сын подло и зверски уничтоженного в 37-ом году выдающегося музыканта Евгения Микеладзе, которого Дмитрий Шостакович назвал «гордостью советской дирижерской школы».
Вахтанг Евгеньевич – один из лидеров российского документального кино и создателей жанра телевизионного документального детектива, лауреат Государственной премии, заслуженный деятель искусств России и Грузии, народный артист Ингушетии, признанный мэтр в мировом сообществе кинодокументалистов. 
Для нас, наших сверстников и тех, кто чуть помладше, легендой Вахтанг стал еще в те далекие годы, когда имя его отца вместе с именами Тициана Табидзе, Паоло Яшвили, Сандро Ахметели и других уничтоженных властью Сталина и Берия прекрасных грузинских творцов, аристократов духа, то и дело отзывались эхом в опасливых нотках притушенных, едва слышных голосов старших, беседующих за вечерним чайным столом. Но тогда исключительной казалась выпавшая на его долю, наполненная трагическими событиями судьба.
После гибели отца маленького Вахтанга вместе с мамой Кетусей Орахелашвили и пятилетней сестрой Тинико отправили в ссылку. И он отбыл отведенный судьбой срок изгнания. Сурово наказан Вахтанг был за кровную принадлежность к роду Микеладзе и Орахелашвили, представители которого не боялись высказывать свое презрительное отношение к бесовскому сатрапу Грузии, беспощадному и духовно уродливому Лаврентию Берия, который всю жизнь им мстил, уничтожив восемь человек из этого разветвленного благородного фамильного сообщества. За то, что был сыном расстрелянного гениального музыканта, о котором знаменитые коллеги говорили: «Его оркестр звучит из поднебесья». За генетически доставшееся Вахтангу мощное дарование художника. Определивший его творческую судьбу учитель по ВГИКу и наставник по жизни, прославленный мастер документального кино Роман Кармен  сказал: «У Вахтанга талант музыканта. Это от отца. Прекрасное чувство ритма и образное, искрометное мышление». За чистоту души и безудержную тягу к справедливости, к правде.  Иных обвинений и приговоров за ним не числилось.
В 1956 году, после пересмотра  «состава преступлений врагов народа», Вахтанг, уже совершеннолетним юношей, вернулся в Тбилиси. К великой радости тех самых бабушек, он был удивительно похож на своего отца не только внешне, но и изысканным аристократизмом манер, широтой образования и воззрений. Последнее почему-то вызывало несказанное удивление у многих окружающих.
«Что непонятного в том, что я не «крестиком» расписываюсь? - недоумевал  в свою очередь Вахтанг. - В лагере меня математике учил академик из Москвы, литературе – профессор из Санкт-Петербурга.  Да и библиотека там была роскошная. Уцелевшая со времен  ссыльных декабристов».
Шлейф горькой абревиатуры ДВН, что в расшифровке означало «дитя врага народа», тянулся за молодым талантливым, пользующимся непререкаемым авторитетом среди сверстников студентом ВГИКа долго-долго. Истаял ли он сегодня в лучах славы, которую снискали ему около тысячи снятых им прекрасных и значительных лент, среди которых есть вошедшие в историю документального кино. С сожалением должна признать, что порой какие-то отголоски затихшей злокозненности судьбы пробиваются в хор славословия, сопровождающий по жизни Вахтанга Микеладзе. Скажем, лежит «на полке» его потрясающий фильм «Реквием», ждет своего часа и поразительная по воздействию, лучшая, на мой взгляд, картина Вахтанга Евгеньевича «Я был приговорен к пожизненному заключению» (приз «За лучшую режиссуру» на Международном фестивале документальных фильмов, Украина). Эта эпическая по размаху исповедь достигшего творческого совершенства мастера и мудрого, познавшего скрытые смыслы жизни человека не выпускается на телевидение по надуманным обоснованиям: «Слишком эмоциональная работа, может взбудоражить общественное мнение».
Когда-то на заре творческой карьеры Вахтанга Микеладзе в избранном им жанре документального кино я задала ему вопрос: почему режиссеру его масштаба, который обладает впечатляющим образным видением, словно врожденным чувством ритма и темпа художественного монтажа, склонностью к глубокому анализу не только изучаемых проблем, но и психологии людей разных мировоззрений и полярных моральных устоев, от высоконравственных героических личностей до закоренелых преступников – так вот, почему бы ему не обратиться к созданию художественных фильмов?
Вахтанг долго молчал. Слушал мои фантазии на тему грядущих «Оскаров», «Золотых львов», «Пальмовых ветвей» и других престижных наград. И, наконец, отступив от своего привычного тона энергичного лидера, который может убедить любого собеседника в правоте своей позиции не только режиссера, но и логически беспроигрышного оратора, очень серьезно произнес: «Я,  конечно,  могу делать и делал не раз игровое кино. Игровое, - понимаешь? - то есть придуманное, искусственное. Не до того. Не до фантазий. Язык документального кино – идеальный способ честного разговора о том, что вокруг сложилось и происходит, как изменить нас и нашу жизнь в лучшую сторону».
Никогда больше я не соблазняла старого друга заманчивыми образами прогулки победителем по красным ковровым дорожкам Каннского международного кинофестиваля или ослепительного ритуала вручения заокеанского «Оскара». А его фанатичная преданность своему пути в искусстве только укрепила, удвоила мое с детских лет живущее в душе трепетное уважение к истории семьи Микеладзе, к светлой памяти его родителей и к нему самому, Вахтангу Евгеньевичу, неутомимому, не подвластному ни времени, ни тяжкой бремени множества забот, нескончаемых проблем – своих, но преимущественно чужих. Всегда энергичному, устремленному вперед, азартно захваченному новизной то одной, то другой им же порожденной идеи. Уникальному, разностороннему, по-грузински артистичному, щедрому и… немыслимо трудному в общении. Сложнее всего пробиться в беседе с ним к теме истории его отца. Он не раз резко бросал журналистам: «Оставьте в покое мою семью», но самые лихие из них снова и снова вытаскивали на свет самые кровавые эпизоды трагической гибели Евгения Микеладзе.
Их ничему не научил бесценный творческий и нравственный опыт выдающегося кинорежиссера Тенгиза Абуладзе, с неповторимой деликатностью и горечью, в системе исповедально-правдивых образных иносказаний и преображений рассказавшем о той же печальной истории семьи Микеладзе в своем гениальном фильме «Покаяние». Его «дорога к храму» стала нарицательным понятием, эталоном смысла жизни по чести, тогда как смакование некоторыми журналистами жутких картин пыток отца Вахтанга осталось на страницах газет и журналов всего лишь свидетельством беспардонного вмешательства в личную жизнь пострадавших.
Почти все фильмы Вахтанга Микеладзе заканчиваются постскриптумом, как классическая басня – «моралью». Скупые кадры с алым зрачком «Р.S.» и лаконичные жесткие слова закадрового текста несут в себе смысловую нагрузку подытоженного анализа причин и следствий, вытекающих из суммы фактов, о которых шла речь в конкретном фильме. Ставший фирменным знаком, «P.S.» отражает одну весьма характерную черту натуры мастера: он в своих фильмах, в беседах или публичных выступлениях всегда, как педагог-наставник с укорененными в душе и разуме незыблемыми жизненными принципами, естественным образом подводит итог обобщением нравственного характера, расставляет точные ценностные акценты на каждом умозаключении. Фильмы-исповеди Вахтанга мне кажутся его попыткой каждый раз хотя бы в своем воображении реализовать несостоявшийся по жизни и такой необходимый для него разговор с отцом о главных жизненных ценностях – чести и достоинстве, благородстве и силе духа, любви к Богу и ближнему, наконец, о соотнесении этих ценностей с выражением своих мыслей и чувств в искусстве.
В 1995 году на Первом канале Центрального телевидения России появилась новая программа – «Человек и закон», а позже, в рамках этой программы – рубрика «Документальный детектив», более десяти лет выходившая в эфир в прайм-тайм. Создателями этой программы и ее главной рубрики, с первых же выпусков снискавших острый интерес и уважение зрителей, резко поднявших рейтинг канала, были мэтр документального кино режиссер Вахтанг Микеладзе и известный тележурналист Юрий Краузе. Диапазон исследований «Документального детектива» чрезвычайно широк – шумные политические скандалы, преступная деятельность организованных банд, повествование о кропотливой работе следственных органов. И всегда – подведение итогов рассматриваемой проблемы в контексте конкретной ситуации в стране. Даже самая «приземленная» информация о каждодневно происходивших в 90-х годах бытовых правонарушениях становилась для Вахтанга отправной точкой для глубоких размышлений и стремления к глобальному решению проблем, устранению причин, толкающих людей на эти преступления. Незамысловатой по сути истории группы людей, ставших на преступный путь, всегда предшествует калейдоскоп напряженно смонтированных документальных кадров нашей реальности. И этот сгусток шокирующей правды, схожий с образом безумия, заставляет зрителя прямо посмотреть ей в глаза и ужаснуться. «Остановитесь, одумайтесь! - кричат эти кадры. - Не превращайтесь в серого хищника, рвущего окровавленными клыками слабого, чтобы выжить самому в стае волков».
Авторский фильм В.Микеладзе «Серые цветы», показанный в одном из первых выпусков программы, произвел эффект взорвавшейся бомбы. Об этом фильме сказано и написано много восторженных слов. Мне довелось быть непосредственным свидетелем и в скромной мере участником создания этой драматической эпопеи, которая стала своеобразным прологом в новом тематическом цикле пламенной публицистики Вахтанга Микеладзе, обнажающим острейшие проблемы подростковой преступности.
Первая «страничка» фильма – белый-пребелый экран, символ безбрежной пустыни одиночества. На нем всполохами пламени начертаны строки двух авторских посвящений. В правом верхнем угле слова: «Отцу моему Евгению Микеладзе»,  в левом нижнем: «Сыну моему Евгению Микеладзе». Это сопоставление посвящений в прологе фильма словно наводит мост между поколениями отцов и их потомков, символизирует их неразрывную связь. Но к концу фильма становится ясно, что примененный прием предопределяет тревогу режиссера, который понимает, что эта связь насильственно разорвана и процесс уничтожения корней чреват новыми неисчислимыми бедами и потерями.
...Начало 90-х годов прошлого века. Всеобщая грандиозная эйфория от недавно обретенной свободы на российской земле. Почти на всем постсоветском пространстве. Праздник воли личности, свободы слова, убеждений и… вседозволенности. «Дай-то нам Бог свободу пережить!» - все чаще вспоминались слова писателя-пророка Ф.М. Достоевского. Фильм «Серые цветы» обнажает правду о том, что принесла с собой эта своеобразная свобода. И еще о том, куда протягиваются корни сегодняшних, часто горестных событий.
Огромные стадионы, переполненные мальчишками и девчонками эпохи перестройки. Тысячи подростков, неистово вопящих вслед за своим кумиром,  прелестным поющим «маленьким принцем». Экран полыхает буйством красок, тысяч цветов, плакатов, модных молодежных «прикидов». И вдруг резкий  перескок  в удручающую и тревожную серость черно-белого кино с  тем же самым хорошеньким юнцом на сцене.  Но… на убогой сцене дощатого настила, в серой дымке накуренного зала.  Все те же затуманенные восторженные глаза юных зрительниц, но уже не в модных мини-юбках, а в грубых тулупах.  Два концерта. На воле. И на зоне – в женской подростковой колонии. Где живут, проживают свое детство и отрочество девчонки от десяти до пятнадцати лет. И среди них – рецидивистки. С приговорами-диагнозами (как иначе это назвать?) – «убийство»,  «грабеж»,  «нанесение тяжких повреждений»...
Нет, не ради потакания странным вкусам публики, пристрастившейся  к кровавым триллерам, снимает ЭТО кино мой беспокойный друг. Ему нужно дойти до оснований, до сути и причин страшных фактов нашей реальности. Нужно распять на позорном столбе  тех, чьи деяния привели к столь уродливым последствиям еще одной революции в истории несчастливой страны. И неустанно призывать каждого из нас, ныне живущих – ведать, что творим. Чтобы не было больно и стыдно за будущность наших детей.
Диапазон тематики документального кино Вахтанга Микеладзе намного шире одной означенной проблемы. Но я обратилась к «Серым цветам», как яркому примеру особого, эксклюзивного стиля режиссера. Того стиля, который позволяет определить его творчество  совершенно немыслимым, несуществующим парадоксальным термином – художественное документальное кино. В беседах Вахтанга на профессиональные темы часто звучат его слова о языке документального кино. И это вполне закономерно. Ибо своеобычность, образность языка, на котором общается со своими зрителями Вахтанг Микеладзе, не имеет аналогов в жанре документалистики. И создатель этого языка верен ему во всех ситуациях. Художественной символикой насыщены не только те работы режиссера, в основу которых ложатся результаты длительной и тщательной подготовки к раскрытию и анализу глобальных социальных тем. Без нее не обходится самая неожиданная ситуационная репортерская съемка, которая преображена затем режиссером в полноценный впечатляющий фильм.  
Уникальна в этом плане еще одна знаковая картина – «Колокол Армении». Буквально через три часа после первого сообщения  в эфире экстренных новостей о трагической катастрофе – грандиозном землетрясении в городах Армении,  съемочная группа Вахтанга Микеладзе уже работала на развалинах Спитака. Казалось бы, экстренная, оперативная журналистская работа, не претендующая на анализ и обобщения по определению. А сколько на деле философских аспектов затронул автор этого фильма, как глубоко вторгается его мысль в суть трагедии!
Ни одно событие крупной социальной, политической значимости не проходит мимо внимания документалиста Вахтанга Микеладзе. Окидывая мысленным взором те десятки лет, которые мне довелось наблюдать процесс неутомимой творческой деятельности Вахтанга, не могу не восхититься масштабности мышления этого удивительного человека, который всегда имеет свое собственное, всесторонне проанализированное мнение.  И, что поразительно, даже горячо  споря с ним о чем-либо, с течением времени проникаешься правотой его убеждений, безупречной логикой предсказанного им развития ситуации.
Давным-давно, когда не было еще в нашем обиходе дорогой сверкающей аппаратуры, я любила заходить в тесную монтажную фирмы «Московская хроника» в переулке Дурова, заваленную чуть ли не до потолка большими круглыми бобинами кинопленки.  Осторожно переступая  через вьющуюся по обшарпанному полу длинную-предлинную ленту, тихо подходила к большому неуклюжему монтажному  столу. И заглядывала через плечо увлеченного работой Вахтанга. Часами можно было с неиссякаемым интересом наблюдать, как ловко им разрывалась тугая лента, скручивались и склеивались новые клубки. И ведь все это тогда делалось вручную. Под неизменно звучащую музыку.  Классическую, джазовую, фольклорную… Особая взыскательность Вахтанга к подбору музыкального ряда своих фильмов, глубокие познания в музыкальной культуре, понимание музыки как составной части души уходят корнями в духовное наследие его отца.
Профессионал, крупный мастер своего дела Вахтанг Микеладзе в душе своей остается романтиком, верящим в действенную силу дела, которым он занимается всю жизнь.
На пике успеха и всеобщего интереса к самобытному творчеству Вахтанга Евгеньевича главный редактор газеты «Известия», наш общий друг и соотечественник, тбилисский журналист Игорь Голембиовский попросил меня написать очерк о Вахтанге. Шутки ради мы решили с Вахтангом создать атмосферу подчеркнуто официозного интервью. Я названивала ему по несколько раз в день. И на мой бесстрастный вопрос, не занят ли уважаемый Вахтанг Евгеньевич, он живо входил в роль и отвечал сухо своей коронной фразой: «Занят, конечно, делаю кино. Но, так и быть, говорите, говорите!» После чего мы хохотали и далее уже официоз испарялся. Наконец, поздно вечером мы пересеклись и долго колесили по опустевшим к ночи, заснеженным московским улицам. Игра в интервью вскоре переросла в привычную беседу обо всем сразу. Где-то в первом часу ночи подъехали к бензоколонке. К нам подскочили два пацана. Один совсем мелкий, дошкольного возраста, второй лет двенадцати. Оба бойко хлопотали вокруг машины Вахтанга, то ли вдохновленные видом солидной иномарки, то ли интуитивно угадав, что этот дядя будет особенно щедр к ним. Полночь на дворе, мороз около тридцати градусов. Выйдя из машины, Вахтанг о чем-то долго говорил с мальчишками. До меня долетели его слова, произнесенные неожиданно сорвавшимся охрипшим голосом: «Тот малой, значит, мамке отдает, а ты на себя колымишь?»
Сев за руль, Вахтанг резко срывается с места. И молчит, долго и грустно. «Вот оно, его документальное кино», - думаю про себя и больше ни о чем его не спрашиваю.
Вахтанг Микеладзе из тех, о ком Антуан де Сент-Экзюпери сказал: «Мы в ответе за тех, кого приручили». Едва соприкоснувшись с чужой бедой, Вахтанг берет на себя ответственность за «всяку Божью тварь», вручившую ему свою боль.
Никогда не задумывалась над тем, как, оказывается, трудно писать о самых близких и дорогих сердцу людях. Так же трудно, как исповедываться самому себе. Как найти те слова, которые донесут до читателя все чувства, мысли о творчестве и человеческой значимости яркой неординарной личности, рассказать так, чтобы читатель полюбил того, о ком пишешь, как любишь и ценишь ты сам?
С Вахтангом Микеладзе, с историей его семьи связаны практически вся моя жизнь и история моих предков. Наши судьбы переплелись задолго до нашего появления на свет. Трагедия гибели отца постигла и меня. И в моей семье в те годы голоса были приглушены горем. Нас роднит многое, но есть одна, глубоко запрятанная в сердце заветная  тема. Синее небо Грузии. Та самая красивая улица в мире, которая как река уложена в главном русле любимого нами Тбилиси. Ибо все, что мы делаем, то, как мы живем и мыслим, согрето лучами тбилисского солнца, теплом тех мест и тех людей, которые нас еще помнят. А мы живем, никогда не забывая, откуда мы родом. Вахтанг как-то сказал: «Каждый мой фильм я делаю для Грузии». Как бы мне хотелось, чтобы в Грузии посмотрели лучшие фильмы Вахтанга Микеладзе, особенно картину «Я был приговорен к пожизненному заключению». Была бы добрая воля…   
История семьи Микеладзе, светлого красивого человека, гениального музыканта Евгения Микеладзе  легла в основу не одного художественного произведения. А я по-прежнему жду то особое, неснятое еще Вахтангом кино – полнометражный художественный фильм о нашем – не потерянном! - поколении, о том неимоверно трудном своем обязательстве перед отцом сохранить что-то самое главное из оставленного им Вахтангу и передать это уже своим детям и внукам, о печали невосполнимых потерь и силе духа выдержавших жестокие испытания перед своей гибелью, о новых открытиях в жизни с помощью искусства и всепобеждающей любви.

Ирина ШЕЛИЯ 
г.Москва
 
СВОИМИ ГЛАЗАМИ

https://lh5.googleusercontent.com/-e2WgGhv25eQ/URoov-zrPuI/AAAAAAAABuQ/YIDL9qgRz94/s125/g.jpg

КРУГОВОРОТ СОБЫТИЙ

Многое произошло за дальнейшие десятилетия... Но сейчас я хотела бы рассказать о своем отношении к Тбилиси.
Как не любить этот город, своими добрыми объятиями раскрывавшийся мне навстречу в самые разные минуты жизни – и в счастье, и в горе! Вот и сейчас всплыло воспоминание – в 1958, похоронив воспитавших меня Григория и Нину Арутиновых, два месяца я оставалась в их квартире на улице Энгельса, где они жили, вернувшись в Тбилиси из Еревана после семнадцатилетнего отсутствия.
Тяжело расставалась с тем, что окружало меня в детстве. Квартира не была мне чем–то памятна, они в ней поселились в 1955 году. Вещи – вот все, что осталось от прежней жизни, от счастья общения с родными, от того взаимопонимания, которое служило основой наших отношений в семье. Квартиру я должна была сдать горсовету, медленно собирала и упаковывала книги, посуду. Помогал мне дворник, живший в подвале дома, курд Джемал.
Ничем нам не обязанный Джемал приходил каждый день и решал все организационные вопросы лучше меня, понимал, что и как нужно сделать. За то время он стал почти членом семьи, слышал все разговоры, знал все проблемы, а их было много, и таких разных, что не все хочется вспоминать.
Даже не приходило в голову расставаться с вещами – это ведь мое прошлое. Казалось, что, сохранив их, сохраню тот дом таким, каким он был при дорогих ушедших. Перед отъездом решила отблагодарить Джемала. Деньги он взять отказался – хотя у него были жена и трое детей, подарки для них он тоже не хотел брать, попросил на память только фотографию, где мои тетя и дядя сняты вдвоем.
Это Тбилиси, его дух, отразившийся почти на каждом человеке, независимо от национальности и социального положения.
Мебель увозить было сложно, и пришлось ее распродавать. Соседи знали об этом, помогали в поисках покупателей. Однажды раздался стук в дверь. Вошел небольшого роста коренастый человек, сказал, что хочет купить у меня обеденный стол – мы сидели за прочным дубовым столом моего детства, и я назвала первую пришедшую в голову немалую сумму. Он не согласился, сказав, что это дорого, я объяснила, что продаю не просто стол, он мне дорог как память, как часть моей жизни, моей семьи. Гость ушел и вскоре вернулся с бутылкой армянского коньяка, коробкой шоколадных конфет, с деньгами за стол и со словами: «А стол, дорогая, я возьму только после твоего отъезда». Таким был армянин Арпак – простой часовщик из маленькой мастерской с Пушкинской улицы.
Это тоже дух Тбилиси. Особое душевное тепло его горожан.
На стене в моем доме несколько небольших поздних работ крупнейшего грузинского художника Ладо Гудиашвили. Когда приезжала в Тбилиси приводить в порядок могилы родных, обязательно заходила на улицу Кецховели, где Нина Иосифовна Гудиашвили создала в то время пышный и вместе с тем уютный дом – дом для ее мужа, художника. Там были мастерская, залы с картинами, уголок Пастернака, в дни опалы жившего у них. Каждый раз, уходя от них, получала от знаменитого классика батоно Ладо в подарок рисунок гуашью. И уже после его смерти Нина Иосифовна мне сказала: «Вы были тогда такая грустная, что ему всегда хотелось вас обрадовать».
Это тоже дух Тбилиси. Великая щедрость души. Время открыло для меня новых людей, в которых жили та же тифлисская отзывчивость, яркий талант общения, теплота и настоящее чувство дружбы.
Все это исчезло? Душа Тбилиси, неужели она тоже убита?
А потом прошли годы, и я вновь приехала в Тбилиси в 1965 году. Этот город всегда был отдушиной для меня в серой и холодной московской жизни.
Тогда я подружилась с молодыми талантливыми людьми: композитором Гией Канчели, художником и писателем Резо Габриадзе, дирижером Джансугом Кахидзе, режиссером Робертом Стуруа. Ходила в мастерские художников Гаянэ Хачатурян, Кобы Гурули, Коки Игнатова, Зураба Церетели, Элгуджи Амашукели и других.
В периоды моей тоски уезжала из Москвы в Тбилиси, и мы вместе с Канчели ездили в Кахетию, где нас гостеприимно встречал секретарь райкома Алик Кобаидзе, в Ереван на машине. Мне никогда не забыть сердечность жены Канчели Люли, блистательной и мудрой Вики Сирадзе, с юности всю жизнь работавшей в руководстве республики, а сейчас сломленной ранней смертью дочери.
Могу вспоминать и вспоминать – в трудные дни я встретила там отклик, о моем горе хотели слушать, от него не закрывались – не было разницы в отношениях ни в праздниках, ни в печали. Я была все время с друзьями.
Господи, и этот Тбилиси ушел!
Пустота возникает в сердце, когда, вспоминая поездки в Тбилиси в 60-70-е годы и встречи с новыми знакомыми, талантливыми и яркими людьми, понимаю: счастье общения тоже безвозвратно ушло. В своем духовном одиночестве помню всех – самых разных, кто был ближе, кто дальше, но все незабываемы.
Период, когда в Тбилиси я бывала в кругу своих новых знакомых, живет во мне как отдельный фильм. Очень робела, понимала, что встречи с ними происходят отчасти из-за работы моего мужа Василия Кухарского, заместителя министра культуры СССР. Искренне любя их всех, таких разных, чувствуя их доброе отношение ко мне, когда приезжала в Тбилиси, все равно внутренне ощущала присутствие в отношениях должности мужа и смущалась.
Он тоже радовался общению с этими яркими талантливыми людьми, хотя у них были совершенно противоположные творческие позиции. Ему был ближе Отар Тактакишвили, друг Свиридова, чья музыка была традиционно национальная, без всплесков времени и поисков звезд в душе, как у Гии Канчели.
В один из приездов поздним летом в Тбилиси меня днем пригласили на новый фильм Сергея Параджанова. Были Гия Данелия, Резо Габриадзе, поехали домой к Верико Анджапаридзе, великой актрисе и умной женщине, сочетавшей царственность с простотой. Она снималась в этом фильме. Представляясь, я напомнила ей, что в 30-х годах мои родные с ней часто встречались, а сразу же после войны она гостила у нас в Ереване вместе со своей сестрой Мери (матерью Гии Данелия). Верико оживилась, тепло посмотрела на меня, сказала, что очень любила моих дядю и тетю. Но вообще была сдержанна, молчалива. В квартире на стенах рядом с работами грузинских художников висели коллажи Параджанова, посвященные ей. Дом был не просто уютный, а наполненный творческим духом. В Ереване помню ее разговорчивой, смеющейся, веселой. Теперь она стала другой.
Поехали смотреть фильм на студию. Талант, удивительный, неповторимый дар Параджанова, игра Верико и ее дочери Софико Чиаурели, солнечные лучи, мозаичные рисунки ковров, струи родниковой воды – колорит Кавказа с волшебным миром видения режиссера.
Возвращаясь обратно, Верико попросила остановиться у базара, купила маленькую корзиночку с клубникой и подарила ее новой жене племянника. Такая же сдержанная, значительная, как и вначале, молчаливая, она там же попрощалась и ушла.
Вечером были у Параджанова – он стоял наверху крутой лестницы своего старинного дома, провожая двух женщин с подаренными коврами – одна была Амирэджиби, сестра писателя, жена физика Бруно Понтекорво (а до этого Михаила Светлова). Увидев нас, Сережа воскликнул: «Ах, почему не пришли раньше, больших ковров больше нет! Ну ничего, я тебе подарю маленький, положишь на подоконник или сундучок». Он угощал чаем в разных старинных чашках и показывал халаты, которые сам сшил для режиссера Феллини – синий бархат с вшитыми по полю голубыми ромбами.
Воспоминаний масса, и они останутся со мной.
С нежной любовью вспоминаю Лали Микеладзе и ее мужа, знаменитого хирурга; Лию Элиава – киноактрису с трагическим детством дочери расстрелянных. Еще надеюсь встретиться с Люлей и Гией Канчели – этого требует моя к ним любовь. Они сблизили меня с Альфредом и Ириной Шнитке, что сделало мою жизнь богаче.
Вернусь назад, в Тифлис 1936 года. Он жил кипучей, яркой жизнью. Мне было всего восемь лет, и я знала только со слов домашних о театре Руставели, о блестящем режиссере Сандро Ахметели, о театре Марджанишвили, дирижере Микеладзе, художниках Какабадзе, Гудиашвили, вернувшихся из Франции. Ближе были кинозвезда Нато Вачнадзе (жена кинорежиссера Шенгелая) - детская подруга тети Нины, тоже кахетинка, жившая в Сололаки недалеко от нас; Верико Анджапаридзе – актриса умная, глубокая; художница Эличка Ахвледиани; скульптор Тамара Абакелия; поэты Иосиф Гришашвили, молодой Ираклий Абашидзе – все они бывали у тети и дяди дома.
Помню красавицу Шуру Тоидзе, актрису театра Руставели. Я встретилась с Шурой в Латвии летом, «сотню» лет спустя, в 1970 году, она оказалась умной, интеллигентной женщиной, воспоминания нас объединили, сблизили.
Звездами Тбилиси были тогда и оперные певицы Мери Накашидзе, Надя Харадзе, с которой меня через пятьдесят лет накрепко связала горькая любовь к ее племяннице и моей подруге, рано ушедшей Лауре Харадзе – Примаковой по мужу. Фотографии этих певиц, волнуясь и споря, в 30-е годы покупали в киоске оперного сквера ученицы моей дорогой 43-й школы.
Атмосферу Тбилиси невозможно воссоздать, не описав еще одну фигуру, - квинтэссенцию изящества – Сашу Ахвледиани. Художник-модельер, мастер-портной редкого вкуса, он тридцать лет задавал тон, создавая моду в Тбилиси. С 20-х годов у него шили советские «первые леди». Кажется, он был послан в начале 30-х годов на практику в Париж.
Когда, похоронив тетю, в 1958 году встретила Сашу в Тбилиси, он сказал: «Я должен тебе сшить хорошее платье, Нина была бы довольна, что ты в форме». Он сшил мне в подарок платье из желтого органди с белыми выпуклыми букетиками ландышей, на чехле, с бретельками, в талию, со строгим бантом, кокетливо посаженным на подоле широкой юбки. В 1959 году в Москве, на приеме в Кремле, это платье привело в восторг балерину Ольгу Лепешинскую.
Саша был контактный, добрый, немного рассеянный, позже, в 60-е годы, у него жил маленький внук, больной диабетом, и Саша с женой уже нуждались, но все делали для его блага. Когда Саши не стало, я узнала, что за его гробом шли только Надя Харадзе – профессор консерватории, солистка Грузинской оперы, и умевшая быть верной Виктория Сирадзе, в то время секретарь ЦК Грузии. За долгую жизнь видела разные работы знаменитых портных нашего века – Саша с его уникальным талантом был бы всемирно известным модельером, кутюрье высшего класса.
Летом 1937 года мы жили в местечке Кикети. Прелестный, чистый уголок – поля, холмы, дубовый лес, родник с ключевой водой и простор, простор. Это было последнее лето «той» жизни. Дачи снимали друзья родителей с детьми. Мы были совершенно свободны весь день, бегали к домикам, где отдыхали футболисты тбилисского «Динамо» перед игрой с басками
В то лето появились новые слова – «вражеский» и «арестовали». Что это такое, мы, дети, толком не понимали, только знали, что те, кого арестовали, куда-то исчезают. У нас возникла игра – искать на коробках спичек в нарисованном пламени подозрительное сходство с вражеской бородкой. Кто-то шепотом говорил: «Это Троцкий». Осенью Лейла Горделадзе под строжайшим секретом у себя дома показала мне какой-то плоский стеклянный квадратик красного цвета с профилем Троцкого, вытащив его из бельевого шкафа родителей и мгновенно спрятав обратно.
Мы, дети, не понимая трагического смысла этих слов, иногда гадали, а кого еще арестуют, кто будет следующим.
Летом 1937 года моего отца назначили заместителем председателя Совнаркома Грузии. Мы переехали в Тбилиси. Он стал молчалив, замкнут. Как-то в конце октября с уличного балкона я смотрела на улицу – отец возвращался с работы, шел он медленно и задумчиво, заложив руки за спину под пальто. Это была его привычка. Больше на работу он не ходил. Тогда я не понимала почему.
Его друга – моего дядю, Гришу Арутинова, по распоряжению Москвы в эти же дни направили работать в Армению, там тоже руководство было арестовано, нужен был человек со стороны, армянин. Его жена, папина сестра Нина, уехала вслед за ним.
Прошло время романтического задора, общих дружеских встреч и общения, никто больше ничего не спрашивал и не обсуждал, существовали только приказы сверху.
Однажды отец не выходил из своей комнаты целые сутки. Он что-то писал в кабинете за столом. Мама со мной и маленькой сестренкой, в честь тети и бабушки названной Ниной, находилась в соседней комнате, в спальне. Помню, вечером в ту ночь на 30 октября 1937 года отец позвал меня к себе, мы сели на тахту, там в углу стояли собранные вещи, бумаги и ружье лежали на столе. Он поцеловал меня, сказал: «Что бы ни случилось, верь в партию». Ночью я проснулась от оглушительного странного звука – это был выстрел: папа вышел на веранду, взял зеркало, чтобы не промахнуться, и выстрелил в себя. Тут же раздался стук в дверь, пришли какие-то люди, они уносили его, я и сейчас слышу его голос: «Кися, прости, прости». Это маме.
Утром в дверь постучали, я открыла, мама была в спальне с малышкой. В дверях стоял сотрудник НКВД, он сказал мне: «Девочка, пойди скажи маме, что твой папа умер». Я пошла. Мама вышла в слезах, измученная и беспомощная. Он распорядился: «Девочка пусть пойдет в школу, а вы можете с какой-нибудь родственницей поехать со мной хоронить мужа». В школе я сказала Марье Ивановне: «У меня сегодня папа умер». Помню ее неверие вначале, потом ужас и ласковое объятие. Вернулась из школы. Дома была мама в своем единственном черном шелковом платье с белым кружевным девичьим воротником, она лежала на папиной тахте в кабинете, бессильная и заплаканная. Марго, двоюродная сестра папы, сидела с красными воспаленными глазами рядом. Они молчали.
На другой день мама и Марго снова пошли туда, где похоронили папу, но этого места больше не было, только груда кирпичей, какие-то рытвины и больше ничего.
Позже, в 1960-м, когда я обустраивала могилу воспитавшим меня дяде и тете на кладбище в Ваке, в Тбилиси, я написала на камне имя отца и имя родного брата дяди – Серго Арутинова, арестованного и расстрелянного тогда же, в 1937 году.
Жизнь шла вроде так же, как и раньше, но совсем иначе. Квартиру у нас не отобрали, так как папу арестовать не успели, и он официально не был репрессирован. Отключили телефон. Все вещи и бумаги папы унесли, чекисты при обыске не оставили даже фотографий.
Позже, в середине 50-х годов, когда при Хрущеве началась реабилитация, маму вызвали к следователю КГБ, он дал справку о реабилитации папы, маме выплатили папино месячное жалованье, небольшую пенсию, и раз в месяц в 70-е годы она могла покупать в спецмагазине продукты. А еще ей показали написанное им письмо в ЦК партии, которое отобрали в ту ночь 30 октября 1937 года, и записку. «Кися и Нина, берегите детей», - писал он жене и сестре.
Много позже я узнала, что, снимая с работы моего отца на бюро ЦК партии Грузии, Берия сказал, что партия большевиков ему не доверяет. Что это означало, тогда понимали все, отец решил уйти из жизни сам. Ему было тридцать шесть лет.
Часто вспоминая всех друзей отца, погибших в 1937 году, его самого, моего дядю Гришу, думаю: как, почему, неужели они не видели, что происходит вокруг? Почему отец верил в партию до конца? Почему дядя, продолжавший работать в партии, строил, благоустраивал и верил в будущее?
Как–то уже в 40-х годах, в Ереване дядя и тетя разговаривали за обедом, она сказала: «37-й на плечах тех, кто остался жив». Оба замолчали. Помню, как дядя говорил мне о чудовищной ошибке – обвинении против моего отца, честнейшего человека. Он ездил в Москву узнать о судьбе арестованного в 1937 году своего брата – Серго. Ответа не получил.
Сейчас понимаю, как была задумана акция снятия и ареста моего отца в октябре 1937. Как жестоко и точно.
В конце октября, за несколько дней до снятия папы с работы, дядю Гришу ЦК ВКП(б) направил работать в Армению. Все произошло после того, как только он уехал. С ним в Грузии считались, и вряд ли в его присутствии получилось бы легко убрать ближайшего друга, брата его жены, арестовать и расстрелять родного брата.
Их всех убрали, только по-разному. Не стало никого из тех, кого помню. Какой-то необъяснимый гипноз установившегося режима заставлял не сомневаться в «друзьях», с которыми провели несколько лет. Почему-то никому не приходило в голову объяснить происходящее циничным коварством Берии.
Берия довольно скоро уехал работать в Москву – его повысил Сталин за «чистку» партии от вражеских кадров.
Говорят, что жизнь прекрасна и удивительна. Но, наверное, все-таки второго больше, чем первого...
Через пятнадцать лет, когда мы с мужем Алексеем Микояном жили в Кремле и сын Берии Серго и невестка Марфа, внучка Максима Горького, бывали у Микоянов, у меня возникала мысль: «Если я увижу когда-нибудь самого Берию, я должна сказать ему все, что думаю?»
Через много лет, когда уже умер Сталин, был расстрелян Берия и сослана в Сибирь его семья, я жила с детьми на улице Серафимовича в известном «доме на Набережной», там же, где Светлана Сталина (Аллилуева). По почте мне пришло совершенно неожиданное письмо:
«Нами! Более 40 лет я Вас не видела. Естественно, Вам трудно будет понять, кто пишет. Поэтому напоминаю Вам, что я мать Серго, с которым Вы дружили в Тбилиси в возрасте 5-6 лет. Зовут меня Нина Теймуразовна.
Приехала из Киева в Москву с тем, чтобы облегчить тяжелое положение мальчика 20 лет – Сережи Пешкова. Пока с ним ничего не случилось, но условия складываются так, что может случиться непоправимая беда, и это надо предотвратить. А мне уже за 70 лет, оторванная от жизни и людей, не знаю, с кем поговорить и посоветоваться...»
Прочитав это письмо, сразу позвонила по указанному телефону. Ответил глухой женский голос с еле заметным грузинским акцентом. Голос из далекого, далекого прошлого – Нины Теймуразовны, жены Берии.
Мы договорились о встрече в тот же день. Поехала по указанному в письме адресу, поднялась на лифте, позвонила в дверь. Неужели я подсознательно думала увидеть Нину Теймуразовну моего детства, которая притягивала своей строгой красотой? Дверь открыла старая женщина маленького роста. Следы красоты? Нет, их не было. Были глаза, блестевшие от волнения, и была моя память о ней. Волновались мы обе. Нина Теймуразовна завела меня в маленькую кухоньку в квартире ее внучки и начала рассказывать о своей жизни после смерти Сталина. Она не знала об аресте мужа. Ее и сына повезли в тюрьму, каждого поместили в одиночку. Нина Теймуразовна не знала, жив ли ее сын, так же, как и он ни о ком ничего не знал. Прошло, кажется, около года. Их выпустили вместе – тут только она узнала, что сын жив. Мать и сына отправили в том, в чем они были, в Сибирь, на поселение, без паспортов, без документов, без права выезда.
Она говорила, волнуясь, горячо, как будто рассказывала о своей жизни в первый раз. Нина Теймуразовна сказала: «Когда нас арестовали в 1953 году, я поняла, что кончилась советская власть». Я спросила: «А в 1937 году вы этого не думали?» Ответа не последовало. Был долгий рассказ, как исповедь.
Сын работал и заочно учился – она его заставила, внушая мысль, что он, отец троих детей, оставшихся с матерью в Москве, должен как мужчина нести за них ответственность и помогать в будущем.
Женой сына была внучка A.M. Горького, Марфа Пешкова. У них с Серго Берией, который теперь носил фамилию матери Гегечкори, были две дочери и маленький сын, родившийся, когда отец находился в тюрьме.
По ходу рассказа-монолога напомнила о своей тете, которая до 1937 года была ее подругой, о том, что она и ее муж преждевременно скончались, не выдержав тяжелых потрясений. Ответ был: «Но они же не сидели». Стало понятно, что передо мной не просто издерганная жизнью женщина, но человек с больной нервной системой.
Потом Нина Теймуразовна перешла к тому делу, ради которого она приехала в Москву. Это была проблема, связанная с ее внуком, жившим с ними в Киеве, и отец в будущем собирался взять его на работу на завод, где работал сам. Вопрос был несложный, и я тут же позвонила Марфе, которую хорошо знала, и мы вместе приняли решение.
Пришло время мне уходить. На улице был сильный дождь. Позвонила домой дочери, чтобы она взяла такси и заехала за мной, назвала ей адрес и номер квартиры.
Больше мы с ней не встречалась. Жила она с сыном и внуком в Киеве и в 90-е годы умерла. Ее сын Серго Гегечкори стал генеральным директором крупнейшего конструкторского объединения в Украине.
Июль 1994 года. Вышла книга Серго Берии. Стасик, мой сын, хочет заняться ее изданием в Америке. Зашли ко мне. Я не видела Серго больше сорока лет. Лицом он похож на свою бабушку Дарико. Теплый, добрый взгляд, спокойный, мягкий голос.
Вспоминал наше детство. Оказывается, я читала ему вслух книги, когда ему самому было лень это делать. Я была лет шести, на четыре года младше его. Так вот почему его отец называл меня «профессор».
Говорил о Системе. Четко анализировал политические ситуации. Точно и трезво давал характеристики государственным деятелям. Светлый ум, ясная голова, доброе сердце.
Глаза его увлажнились, когда он вспомнил Нину Теймуразовну (ее письмо я дала ему прочесть), и еще раз, когда он говорил с озабоченностью о судьбе Светланы Аллилуевой. Потеплел взгляд, когда моя сестра обратилась к нему по-грузински «батоно Серго».
От него исходило удивительное тепло.
Не было у меня никаких мыслей о судьбах родных, переживаний о его отце – ни обиды, ни боли, только волнение и тепло. Бедные мы все, бедные...
В следующие годы Серго по приезде из Киева заходил ко мне. В 2000 году он скончался.
Не знаю, до какой степени и на каких уровнях можно было в 30-е годы использовать государственную власть в личных интересах, но, думаю, что уже тогда формировались основы для коррупции, которая стала главенствующей силой в 60-80-е годы во всей стране и на всех этапах власти. Мои детские глаза и сердце тогда впитывали внешние впечатления только эмоционально. Но прошли годы, оборачиваясь назад, окунаясь в эти впечатления, оценивая факты, поступки и взаимоотношения, можно сделать выводы об интересах и нравственных позициях окружавших меня людей.

Нами МИКОЯН
 
СВОИМИ ГЛАЗАМИ

https://lh3.googleusercontent.com/-Qo7PamjVoas/UPPbCs2FMyI/AAAAAAAABr0/8e0YY2YyeV0/s125/h.jpg

В Телави в семье отца был скромный кахетинский быт: сад, свои куры, грушевое дерево и виноградник в деревне, который, как я уже упоминала, давал основной доход.
Говорили в семье на грузинском и русском языках. Моя бабушка Гаянэ шила детям одежду сама, а очень дорогое сукно для гимназической формы присылалось родней из Баку. В семье жила и племянница матери, сирота Марго. Ее старшие братья находились во Владикавказе. Марго Теймуразова (позже по мужу Мачавариани) была глубоко привязана к своему двоюродному брату, моему отцу, после его гибели перенесла эту привязанность на мою маму. К своей двою­родной сестре, моей тете Нине, Марго относилась особенно нежно. Рано овдовевшая и одинокая, она была прекрасным фармацевтом. Всю жизнь отдала работе. Посетители аптеки №1 на главной площади Тбилиси знали ее редкую отзыв­чивость: если не было нужного лекарства, она записывала телефон, адрес и, как только лекарство появлялось, сама сообщала больным.
Марго – ей было восемьдесят лет – умерла в Тбилиси в конце 60-х годов, после рабочего дня зайдя к моей маме, на улицу Чонкадзе, дом 14, где она была участницей и свидетельницей долгих лет драматической жизни нашей семьи. В тот вечер все были рядом – и моя мама, и моя сестра, любимые Марго маленькие сыновья моей сестры.
Невозможно ее забыть: редкая заботливость всегда от­личала эту добрую женщину. Уже после смерти тети Нины, когда бы я ни приезжала в конце 50-х – начале 60-х годов и ни заходила к ней, домашний уют ее комнаты приносил ощу­щение покоя и основательности. Она сразу начинала угощать всегда имевшимися в запасе традиционными сладостями своего приготовления.
Марго была одной из тех удивительных женщин, которыми отличалось патриархальное общество прошлого: трудолюби­вая, обязательная, заботливая и преданная. Пока она была жива, я всегда в Москве к 25 декабря получала посылку с приготовленными ею вареньем из маленьких баклажан, ар­бузных корочек, чурчхелами и козинаками. Все всегда мастерски и тщательно ею готовилось. Такой была Марго в быту и на работе. Последний год жизни моей тети Нины Марго жила ее проблемами. И ее ранняя смерть вслед за мужем была для Марго трагедией.
Отец мой, Артем Геурков, после гимназии был арестован за участие в работе большевистского кружка вместе с другом Гришей Арутиновым, будущим мужем сестры Нины. Родители Гриши во время ареста от него отказались.
В тюрьму к ним ходила только Нина. Освободили их по ходатайству директора гимназии как лучших учеников вы­пускного класса.
В 1921 году в Грузии после прихода Красной Армии уста­новилась советская власть. Отец через некоторое время стал секретарем Телавского райкома партии большевиков. В то время эта должность была связана не столько с политикой, сколько со строительством новой жизни. Со слов телавских старожилов, простые люди ему доверяли, зная его редкую честность, энергию и доброту.
В Телави отец продолжал жить в фамильном четырехком­натном кирпичном доме, который построила его мать после пожара. Две комнаты оставил старшему брату, а вторую по­ловину передал райкому – для квартиры секретаря. Пока он работал, так и было, но позже, когда стали присылать секретарей из Тбилиси, потребности возросли, партработники стали жить лучше и двух комнат в небольшом доме им, естественно, не хватало. Партработникам предо­ставили новые квартиры, а дом отца так и остался навсегда разделен пополам – две комнаты у моей двоюродной сестры Гаянэ, а в тех двух, когда-то отданных райкому, давно живут чужие люди.
Как отец, так и Гриша Арутинов, который после отца в 1924 году также работал на этой должности, хорошо знали деревню, ее проблемы. Кахетия – это прекрасные виноградники, великолепное вино, пшеница, лучшая в Грузии. Отец жил будущим – я помню дома фотографии строящегося моста, стадиона, больницы, гостиницы.
В 1926 году отец стал учиться в Москве в Научном авто­моторном институте (НАМИ). Когда я родилась, меня думали назвать Гаянэ, в честь телавской бабушки, матери отца, но потом решили, что пришло новое время – новая эпоха, все должно быть новым, и назвали меня Нами, благо это совпа­дало с грузинским словом «роса» - «утренняя росинка» - «дилис нами».
По возвращении из Москвы отец работал в Тбилиси в трактороцентре, и довольно скоро его направили (как тогда говорили) в Аджарию первым секретарем обкома партии и одновременно начальником Колхидстроя (там осушались болота, боролись с малярией).
Мы с мамой жили то в Тбилиси, пока она училась, то в Ба­туми. Когда в 1932 году мама окончила институт, она начала работать около Батуми, на Зеленом Мысе, в Ботаническом саду агрономом. Это был удивительный заповедник, создан­ный, кажется, академиком Вавиловым. Я проводила там часто целые дни. До сих пор перед глазами зеленые листья папоротника с коричневыми мягкими семенами, в парке японские уголки с карликовыми деревьями, дугообразные бамбуковые мостики с небольшими каменными тумбами-пагодами, вы­сочайшие деревья, обвитые лианами, – все это было в пре­красном состоянии, порядок соблюдали энтузиасты. Помню дорогу из Батуми на Зеленый Мыс и дальше, в чудесное дачное место Махинджаури, где летом мама собирала всю семью – свою бабушку Марию Александровну, свою маму с младшей дочкой. Эти солнечные, голубые на зеленом фоне, спокойно-счастливые дни всегда живут в памяти.
Отца видела редко, он много работал, то в Поти, то в Чакве, то в горах – под его руководством за это время был благоустроен город Батуми, построена набережная, осуше­ны болота Колхиды. Построили лимонарий, разбили чайные плантации, осуществили массовые посадки мандариновых деревьев. Центральная улица Батуми разделилась газоном из ярко-красных калл, ухоженный бульвар завершала белая колоннада на берегу моря.
Отец был первым лицом в Аджарии, но этого не ощущалось, так как жили мы скромно, хотя его должность предполагала определенные блага, занимали одноэтажный четырехкомнат­ный особняк на улице Энгельса, каких тогда было еще много в Батуми (там до революции оседали царские чиновники и военные), а летом жили в Цихисдзири на прекрасной даче у моря, больше никаких особых «благ» не помню.
Рядом был детский парк с пароходом, которым управляли сами дети. Справа через улицу, в таком же домике с зеленым садом, как и у нас, жила дама «из бывших», она преподавала музыку. Меня тогда поражала ее пунктуальность: она вы­ходила гулять в строгом черном красивом наряде, с белым шпицем на поводке, всегда в одно и то же время, в любую погоду. Дама своим обликом, образом жизни вызывала у меня особое чувство уважения и тайного любопытства.
У моря, напротив бульвара, на улице Ниношвили жили друзья моей бабушки Нины Спиридоновны – Фомичевы, удивительная пара. Глава семьи в прошлом так же, как и отец мамы, военный юрист, был нелюдим, часто болел, и потому весь дом был на его жене-красавице Ольге Ниловне – талантливой, яркой женщине. Кажется, в молодости, до замужества, она играла в театре. Ольга Ниловна никогда не унывала и старалась приспособиться к новой жизни, как бы не замечая тех изменений, которые произошли. У нас дома есть фотографии из ее «прошлого» – снимок после свадьбы: молодой статный офицер и Ольга Ниловна, без­заботная, томная, изящная, окутанная мехами. Сразу после революции они собирались уехать из России от большевиков, но застряли в Батуми. С ними остался денщик, который всю жизнь верно служил этой семье. Помню, как он колол дрова у них во дворе.
Эти памятные щемящие ниточки тоже не рвутся и оста­ются на всю жизнь как части самого важного... Образ Ольги Ниловны тоже остался в памяти символом высокого духа, доброты, обаяния, веселой общительности и человеческой личностной особенности.
Уже после первого издания моей книги «Своими глазами с любовью и пе­чалью» неожиданно получила дневник Ольги Ниловны от ее внучки Ирины.
Мама – энергичный и легкий человек, тогда в Батуми ей было двадцать три-двадцать четыре года. Когда я болела, она, уходя утром, оставляла мне карту страны, мы намечали с ней разные города, куда надо было бы поехать, и к ее воз­вращению с работы я рисовала ей маршруты, дороги, так с ней раньше играл ее отец. Мама делала мне маленькие макеты ландшафтов – склеенные картонные горы, между ними крашенные синим стеклянные озерца, желтые полоски дорог.
В 1936 году все в стране у нас были озабочены граждан­ской войной в Испании и беспокоились об испанских детях, которых, спасая от войны, вывозили в нашу страну. Я ходила в синей шапочке – символе республиканской Испании. Как-то мама сказала: если я хочу помочь испанским детям, она даст мне десять рублей, которые оставляла на мой день рождения, а я могу их отдать в фонд испанских детей. Я была счастлива и горда, никакого лучшего подарка не хотела.
Мама нас не баловала, жили мы просто, и в быту излишеств не было. Меня учили сначала французскому языку, потом не­мецкому в детском саду, с пяти лет начались уроки музыки, и были еще книги, в которые я окунулась с того же возраста.
Многое помню о том периоде жизни, но обо всем не расскажешь. И вымощенные кирпичом уютные дорожки во дворе дома, поросшие особым «батумским» мхом; впервые замеченная красота захода солнца над морем по дороге в Махинджаури; маленькие свежезеленые листочки на кустах чая в саду и на даче, которые мы собирали и сдавали обще­ственным сборщикам «урожая». Помню отца за рулем двух­местной красной машины, сзади откидывалась крышка, и там было тоже сиденье, куда сажали меня, а впереди молодые, веселые мама и папа. В выходные дни мы ездили катать­ся, так я видела строительство лимонария (оранжереи для лимонов, папиной мечты), бамбуковые рощи. Машину эту подарили папе от имени первого каравана репатриантов-армян, приплывших на пароходе в Батуми, а оттуда поездом отправлявшихся в незнакомую далекую Армению. Машину он отдал в гараж обкома партии, а сам иногда пользовался ею, так как очень любил сидеть за рулем.
В период своей работы в Аджарии отец с группой специалистов-агрономов и строителей на несколько месяцев был командирован за рубеж, в страны, где схожий с Аджа­рией климат и где разведение субтропических культур имеет давние традиции. Группа посетила Италию, Францию, Алжир, Флориду. Вот после этой поездки и началось энергичное осуществление мечты отца – сооружение лимонария для лимонных саженцев, чайных плантаций и многого другого.
Константин Паустовский написал книгу «Колхида», прооб­раз ее героя – мой отец. В 1935-1936 годах вышел в прило­жении к журналу «Огонек» сборник «Советские субтропики», там Михаил Кольцов написал о папе статью, подчеркивая его энергию, преданность как промышленному развитию субтро­пических культур, так и созданию новой жизни для жителей Аджарии. У меня есть папина брошюра о субтропиках, о виденном в Европе и о том, что необходимо делать дальше в Аджарии.
Группа специалистов, вернувшись домой, привезла в по­дарок детям города, в детский парк, копию итальянской скуль­птуры, купленную на свои деньги, а в память о поездке отец привез деревянную музыкальную шкатулку, которая играла мелодию «О Sole mio». Я такие потом видела на Капри.
Грустно, но уже давно нет той итальянской скульптуры в Детском парке. Уютный городок Батуми стал грязным и хо­лодным. Ботанический сад еле дышит. Как-то один из моих друзей был там, я просила его порасспрашивать жителей о Геуркове. «Его помнят, – отвечали самые разные люди, ко­торые сами не могли его знать по возрасту, - таких людей больше нет, ведь он создал наш город». Осталось очень мало тех, кто лично знал отца, и они говорят о нем самое доброе. Это и моя гордость, и печаль, и радость – свою недолгую жизнь отец посвятил людям. Его добрым словом вспоминает Аслан Абашидзе, бывший президент Аджарии, который при­гласил меня в 2004 году в Батуми.
Детских впечатлений много, одно из самых для меня дра­матичных – это история о нашем доме в Тбилиси на улице Чонкадзе, бывшей Гудовича, дом 14а. Там мы жили. Позже там жила моя сестра.
В начале 30-х годов отец и его друзья по молодежному обществу «Спартак» решили скооперироваться и построить трехэтажный дом в Тбилиси, Я помню этот дом еще совсем новым.
Наша улица в верхней части Сололаки шла вдоль горы, где на вершине стояло здание фуникулера, построенного еще до революции бель­гийской компанией, два вагончика которого ползли навстречу друг другу. На склоне горы – церковь св. Давида. Рядом с ней склеп с могилой Грибоедова. Сад наш был началом склона этой горы, выше – небольшие частные дома, тоже со своими садами, напротив – семья греков Михайлиди в двухэтажном собственном доме, слева – русские, Сокольские. В нашем доме жили армяне, грузины, евреи. В детстве я не задумывалась о национальности людей, но сейчас, мысленно возвращаясь в прошлое, понимаю, что оно было окрашено неподдельным интернационализмом.
Дом состоял из шести квартир, по три комнаты в каждой, с верандами во двор и с балкончиками с железными решетками на улицу. Слева от входа на первом этаже жили Лазаревы, их сын Лева учился со мной в одном классе, великолепно рисовал. С утра выходил во двор, и на асфальте появлялись мелом нарисованные кони. Лева Лазарев – известный скульптор, жил в Петербурге.
Справа на том же этаже вначале жила семья Горделадзе, их дочь Лейла стала кинорежиссером, на втором этаже сле­ва – мы, а справа – мои тетя и дядя – сестра отца Нина и ее муж Гриша Арутинов, в 30-е годы секретарь Тифлисского горкома партии.
На третьем этаже слева жили Чахвадзе – родители и два сына, справа Ротман-Шлемовы с внучкой от первого брака их дочери Адели. Адель и ее муж Васико Дарахвелидзе, комсо­мольцы, заядлые теннисисты, друзья моих родителей, тогда работали в Германии. Васико служил, кажется, в торгпредстве, вернулись они в 1936 году с появившейся там дочкой Аленой. Это был мир людей, который при мне родился на улице Чонкадзе и при мне исчез в один миг, оставив только память.
Наш дом для того времени не принадлежал к высшему разряду. Дома, где жили известные партруководители, уже тогда были особые: просторные комнаты, постройка прекрасного качества или квартиры в старых особняках, как, например, у семьи Гегечкори, Филиппа Махарадзе, или в новых – как на улице Сулхан-Саба. Особым дом был рядом с бывшей аптекой Земмеля, где жила семья Вано Стуруа – революцио­нера, его внук Роберт Стуруа ныне известный театральный режиссер. В одно время там жили Серго Орджоникидзе и сам Берия.
Там же жили при мне мать и сестра Берии – мать Марта, строгая, молчаливая, худая женщина, очень религиозная, набожная, всегда в черном, и ее дочь – глухонемая Анетта, родная сестра Берии. Я была у них однажды.
В сторону школы вторым после нашего стоял дом-дворец причудливой архитектуры начала века, из серого гранита, с зеркальными стеклами, с узорчатыми окнами и широкой мраморной лестницей, идущей от вестибюля вверх. Когда-то крупный промышленник армянин Бозарджянц построил его в подарок своей дочери. После революции там на втором этаже жила семья национального героя советской Грузии – Гегечкори. Вера, его жена, была русской по происхождению. Из Гегечкори, княжеского рода, обедневшей его ветви, и жена Берии – Нина Теймуразовна.
В любое время могу воскресить в памяти улицу детства.
Из какого-то далекого далека кажутся пришельцами за­топтанные загадочные буквы Salve в мраморных грязных вестибюлях старинных домов.
В 30-е годы правительство Грузии возглавлял первый се­кретарь ЦК Грузии Лаврентий Берия. Отец, дядя и их коллеги были с ним дружны. Все примерно одного возраста, вместе работали и в отпуск или в выходные дни встречались на даче Берии в дачном местечке Крцаниси, около Тбилиси, или в Гаграх, на берегу моря.
Берия, по-видимому, привлекал всех тогда своей внутрен­ней силой, каким-то неясным магнетизмом, обаянием лично­сти. Он был некрасив, носил пенсне – редкость в то время, взгляд был пронзительным, ястребиным. Бросались в глаза его лидерство, смелость и уверенность в себе, сильный мин­грельский акцент. Даже я, пяти-шестилетняя девочка, тогда с восторгом смотрела, как он заплывал дальше всех в бурное море, как лучше всех играл в волейбол. Берия увлекался фотографией, и на его даче в Гаграх, где мы часто бывали в гостях, он фотографировал и меня. Эти снимки сохрани­лись. Он много со мной разговаривал, часто как бы всерьез обсуждал серьезные вопросы и книги.
В Гаграх в самые сильные волны он садился в байдарку и брал с собой меня, несмотря на мольбы женщин – своей жены, моих мамы и тети, Лаврентий Павлович настаивал. И мы уплывали вдаль, взлетая на волнах. Страха у меня в детстве не было, особенно рядом с ним.
Мы жили очень просто, дома было только самое необхо­димое – железные кровати, столовый и письменный столы, платяной шкаф с невставленным зеркалом, буфет, книжные полки. Единственный предмет роскоши – черный рояль «Беккер». Никто не тянулся к вещам, их не замечали. Было много книг.
Когда впервые была в доме у Берии, вероятно, в 1935– 1936 годах, еще в их последней квартире в Тбилиси (около бывшей аптеки Земмеля), меня поразила обстановка: в спальне – широкая деревянная кровать, зеркала в рамах, красивые портьеры, канарейка в клетке (незадолго до этого мама читала мне книжку, где описывалась семья «буржуев» с канарейкой в клетке) и какие-то еще непонятные безделушки. Жена Берии – Нина Теймуразовна – была очень красива, всегда прекрасно причесана, хорошо одета.
В Крцаниси (там и сейчас дачи высшей грузинской номен­клатуры) в дачном поселке имели по комнате Кудрявцевы, Меркуловы, Бакрадзе, Метонидзе, Буачидзе, Гоглидзе, Арутинов и другие ответственные партийные работники Грузии того времени. Были там корт, волейбольная площадка. Но Берии в то время принадлежала уже двухэтажная дача. Комнаты были красиво обставлены, к столу все подавалось обслугой. Это был другой мир. Как правило, по воскресеньям Берия собирал коллег-соседей поиграть в волейбол. Тогда это ка­залось дружеским общением. Мужчины, наигравшись в мяч, собирались у него к вечернему чаю, окна были раскрыты, и их шумные голоса, громкие разговоры мы слышали издалека. Почти всех расстреляли в 1937 году.
В Батуми весной 1937 года родилась моя сестренка, ле­том отца назначили заместителем председателя Совнаркома Грузии, и мы переехали в Тбилиси, а в сентябре я пошла в 43-ю школу, на улице Энгельса.
Школа наша была особенно хороша. На улице Энгельса помню три русские школы (в национальных республиках суще­ствовали школы двух типов – в одних школах велось обучение на языке республики, в данном случае на грузинском, а в других – на русском языке) – наверху 94-я, в середине наша 43-я, а внизу еще одна, потом она стала 3-й женской. Одно время в 40-х годах школы разделили на женские и мужские, и обучение велось раздельно по всей стране.
Район, в котором мы жили, был в основном, как сейчас говорят, русскоязычный. До революции там жили обеспечен­ные армяне. Улица Энгельса доходила до моста через Куру, который вел в Авлабар, район армянских ремесленников. Наш красивый район с великолепными добротными домами, как с небольшими особняками, так и доходными трехэтажными, с красивыми обустроенными дворами назывался Сололаки. Школа, в прошлом торговое училище, - постройка начала века, светло-серого гранита, с высокими окнами и мраморной парадной лестницей, с залами для собраний, утренников и для физкультуры, с тремя дворами.
В нашем классе учились подружки Нона Хотяновская, Нелли Саркисова, Сюзи Авшарова, Нателла Имедадзе, Ирма Гаглоева; постоянная отличница смирная Белла Дубровская; плохо говорившие по-русски близнецы Геворковы; мой сосед по дому Лева Лазарев; Джерри Гвишиани позже в Москве стал зятем Председателя Совета Министров Косыгина и академиком, Юра Мечитов; Мери Чайгештова и красивая, но больная Мери Самбекова. Как я теперь понимаю, в классе учились и русские, и грузины, и поляки, и армяне, и осетины, и никто никогда об этом не задумывался. Класс был очень дружный, в школу я ходила с удовольствием.
После школы я часто забегала к тете Нине, в 1936 году они с мужем переехали из нашего дома с улицы Чонкадзе в дом на улице Мачабели, который построил для себя в 1936 году Берия, ставший первым секретарем ЦК КП Грузии. Дядя в это время работал первым секретарем Тифлисского горкома партии. Это была высокая должность, и Берия предложил ему квартиру в новом доме. В то время повышение в должности предполагало и улучшение бытовых условий, отказ означал вызов новой Системе.
Сам Берия занимал весь третий этаж, и только туда из парадного вестибюля вела красивая деревянная лестница. Справа от этого входа на первом этаже располагалась би­льярдная. Перед домом росли высокие деревья. Слева, не­много в глубине, был еще один вход, он вел в две квартиры на втором этаже, где жили Гриша Арутинов, мой дядя, и Амбергий Кекелия, молодой тогда, но уже известный партработник (в 1937 году его арестовали и расстреляли). На первом этаже в одной комнате жила мать жены Берии – Дарико, веселая женщина, любившая играть на гитаре и петь.
Дом был выстроен в форме латинской буквы L. По-видимому, Берия уже тогда привлекал к строительству лучших архитекторов и художников. Конструктивизм в лучшем виде, красота и разумность решения, строгий вкус с использова­нием имевшихся у него возможностей.
На третьем этаже, обведенном с одной стороны большим открытым балконом, располагались спальни Берии и его жены, комната с мраморной ванной, спальня сына, его рабо­чий кабинет, гостиная, кабинет Берии и, что было редкостью для того времени – физкультурная комната с полным набором гимнастических снарядов, кабинет жены. Надо сказать, что при всем внимании к своей внешности Нина Теймуразовна, как и большинство жен ответственных работников, училась, много работала.
Когда я бывала у тети и дяди, о чем Берия узнавал от своей охраны, он всегда или звал меня пообедать с ним или с балкона громко спрашивал: «Ну что сегодня сказала нового твоя учительница Мария Ивановна?» Я рассказывала охотно и много о школе, о своих впечатлениях, и он, как и раньше, до школы, называл меня шутя «профессор».
Сына своего Серго воспитывал в строгости, старался дать глубокие, основательные знания. Если мой немецкий закончился детским садом, то здесь была воспитательница-немка, мальчик ходил в немецкую школу, изучал английский, занимался музыкой, спортом, никаких «гулянок».
Хозяйка дома, Нина Теймуразовна – женщина, как я уже говорила, красивая и умная, - окончила тот же, что и моя мама, Тбилисский сельскохозяйственный институт и была, кажется, биологом. Позже в Москве защитила кандидатскую диссертацию, работала в Тимирязевской академии. Как я уже писала, она любила власть, умела ею пользоваться, следила за собой и держалась с достоинством.
К обеду Берия всегда ждал гостей. Стол был накрыт. Еда готовилась в основном его родная, мингрельская: гоми стояла у каждого прибора, на первое суп – лобио, помню, иногда борщ. Все это сам Берия сильно перчил и заставлял гостей, особенно тех, кто не привык к острому, есть маленький зеленый огненный перчик. Видя испуганное, красное лицо «от­пробовавшего», он удовлетворенно смеялся. К столу всегда подавали сациви. Мингрельская кухня очень привлекательна отсутствием жира и пикантными приправами.
Иногда в приготовлении пищи участвовала мать Берии – Марта. За стол мать обычно не садилась, но это было ее личным желанием. Очень набожная. Марта всегда ходила, как боль­шинство вдовых грузинок, только в черном, с покрытой чер­ным платком головой. Тогда для меня было необычным, что кто-то часто ходит в церковь, и «бабушка» Марта вызывала во мне тайный интерес.
Где-то в конце 40-х – начале 50-х годов в Москве в числе многочисленных тайных романов у Берии возникла связь с юной девушкой – красавицей Лялей. Она родила дочь, и Берия дал девочке имя своей матери. Маленькая Марта, став взрослой и красивой, в 70-х годах вышла замуж за сына члена Политбюро брежневской эпохи Гришина. В то время законный сын Берии еще был в ссылке вместе с матерью Ниной Теймуразовной, а сам Берия расстрелян.
Как я уже писала, в Гаграх в 30-х годах для Берии по его заказу была построена государственная дача. Эта постройка по сей день может служить примером превосходной архитек­турной мысли. Современное великолепное здание простых и строгих форм; под террасой первого этажа проходила въезд­ная дорога, идущая от ворот парка, оттуда поднимались в дом. Вход был и с первого этажа. Там на террасу выходила большая столовая с окнами до пола – «венецианскими», с другой стороны террасы – две спальни для гостей с ванной и туалетом. В 1936 году в одной жили мы, а в другой Кудрявцевы с сыном Шурой – обычно Берия приглашал на лето коллег с детьми для компании сыну, но, конечно, он был всегда под присмотром Эммы. Второй этаж занимала семья хозяев.
Берия проводил свой отдых очень активно: плавание, гребля, вечером волейбол, бильярд. Дом стоял на горе, и на море мы ехали обычно на машине. Кстати, эта дача со­хранялась за Берией, и когда он переехал в Москву, а после него она осталась одной из лучших госдач по удобству и по архитектуре.
На берегу – отгороженный участок пляжа, который от­носился только к даче, с лодками, байдарками. Там был комендант – молодой парень с маленьким сыном, которого Берия ласково звал Гамбузик.
Нина Теймуразовна, красивая, стройная, холеная, гладко причесанная, всегда приезжала на море в белом пляжном костюме. Я часто повторяюсь, когда пишу о красоте жены Берии. Нина Теймуразовна всегда производила сильное впе­чатление. В те годы она носила длинные брюки или длинный сарафан, смазывалась на пляже ореховым маслом, чтобы загap ложился ровно. Берия в домашнем кругу был спокойным и строгим, к нам, детям, всегда относился приветливо.
Родившийся в бедной семье в глухой мингрельской дерев­не, рано потерявший отца, Берия рос на руках матери, которая зарабатывала шитьем. В школе он учился очень хорошо. По­том на деньги села, как лучший ученик, гордость односельчан, поехал учиться в Сухуми. По-видимому, им всегда двигало тщеславное желание выдвинуться, стать первым любой це­ной. Но откуда у него были чувство красоты и хороший вкус, проявившиеся в стиле жизни, в сдержанной элегантности бытового комфорта? Я описываю так подробно быт, характер и семью Берии, потому что об этой стороне его личности я ни от кого никогда не слышала, наверное, такие его черты противоречат устоявшемуся образу. Но это все правда.
Позже, уже после развенчания Берии, узнав о его страсти к женщинам, я вспомнила, что в Гаграх в байдарке вместе со мной он подплывал к санаторию «Челюскин» и общался с отдыхающими дамами. Одну, в белой шляпе с большими полями, я запомнила хорошо.
Там же, в Гаграх, как-то раз вечером все забегали, началась суматоха, нас перевели в дом, где жил персонал, и кто-то шепотом сказал: «Едет Сталин». Он приехал с дочерью. Ее оставил с нами, детьми, а мужчины пошли с ним ужинать. В плотно зашторенных окнах столовой главного дома была щелка, и мы, дети, стояли под окнами на улице, чтобы по очереди «посмотреть на Сталина». Светлана подсматривала вместе с нами. Тогда же я увидела главную политическую фигуру Абхазии 30-х годов Нестора Лакобу. В день приезда Сталина он тоже был в гостях у Берии. Сам Лакоба жил в Гаграх на соседнем склоне горы – вровень с дачей Берии. Дом Лакобы был постройкой времен принца Ольденбургского, который основал курорт Гагры. Сохранилось много зданий тех времен. Прелестный маленький замок с башенкой – его резиденция. Говорили, что до революции там жила то ли массажистка принца, то ли его пассия.
Лакоба был глуховат, носил слуховой аппаратик, мне он казался «важным», молчаливым, я привыкла к общительности взрослых. Хорошо помню Нестора Лакобу на его даче, играющего в бильярд – очень тогда модную игру в Грузии (помню в Телави маленький подвальчик с надписью «Бильярдная»). Эта игра была очень распространена и в среде партийных деятелей.
Те летние дни в Гаграх остались воспоминанием, как бы освещенным солнцем. Веселые, звонкие голоса отца и его друзей, темпераментные, радостные, перебивающие друг друга. Море. Теннисные корты. Звонкий стук мячей. В парке звучало радио: «Утомленное солнце нежно с морем проща­лось, в этот час ты призналась...»
Необыкновенно энергичные, светлые, искренние, роман­тически преданные идеям созидания люди встретились в начале моей жизни. Адель и Васико Дарахвелидзе, Сережа Паверман, Кудрявцев и другие, все с глазами влюбленных в жизнь романтиков... Они хотели построить новый идеальный мир. Пишу о них несколько высокопарным слогом, но так полу­чается, вероятно, потому, что их трагедия, ставшая трагедией всех нас, а, может быть, и всего человечества, еще не была тогда осознана. Они были молоды, наивны. И предательством оказалось все то, что случилось потом. «Ослепленные» идеей, они погибли от вероломного цинизма тех, кому доверяли, как братьям. Во имя равенства и братства создавая то, что должно было стать фундаментом будущего здания, они из­лучали особый духовный свет, отблеск которого освещает и теперь мою жизнь и память о том времени.

Нами МИКОЯН
(Окончание следует)

Их стражи "Дневники вампира пробуждение книга скачать"ушли, и они предоставлены самим себе.

Но стоило мне отвернуться от "Скачать навигационную карту украины"него и направиться в гостиную, как я уже забыл о "Скачать карта санкт петербурга с достопримечательностям"его существовании.

Назови нам хотя "Скачать симулятор вождения камаза"бы одну из них,-раздался серебристый голос из "Скачать аудиокурсы английский"кареты,-мы с интересом послушаем.

От нее не так-то легко отделаться.

 
СВОИМИ ГЛАЗАМИ

 

https://lh6.googleusercontent.com/-dYT9A-K4jiU/UKD9lwToFaI/AAAAAAAABMk/9jFuZw7ya18/s132/l.jpg

Нами Микоян, писатель, журналист, музыковед, в книге «Своими глазами с любовью и печалью...» пишет об истории семьи и о людях, с которыми встречалась, в том числе с представителями власти страны И.Сталиным, Н.Хрущевым, Л.Брежневым, М.Горбачевым. Н.Микоян в октябре гостила в Тбилиси, посетила Армянский культурный центр (Айартун) и передала в дар книгу «Жизнь и деятельность Григория Арутюняна» в трех томах, выпущенную к 120-летию со дня рождения этого видного государственного деятеля Грузии и Армении. Публикуем главы из книги Нами Микоян «Своими глазами с любовью и печалью» в сокращении и воспоминания Виктории Сирадзе.

КАК ВСЕ НАЧИНАЛОСЬ

Когда-то начинала писать о родине родителей, их предков – там прошло мое детство. Рада, что эти воспоминания сохрани­лись на бумаге, потому что теперь чувства, жившие во мне так долго, угасли, они не совпадают с сегодняшним днем, с тем, во что все вылилось.
В 1970 году писала в дневнике: «Какое счастье любить мир своего детства без горечи, так люблю я Грузию, страну людей с душою щедро-расточительной, где Руставели писал: “Что припрячешь – то пропало, что раздашь – вернется снова”». В высокие времена своего духа Грузия, ставшая отчизной для многих, обласкивая ма­теринской рукой, открывала двери дома для всех страждущих.
В Кахетии, на юге Грузии, родился мой отец. Моя бабушка, армянка Гаянэ Теймуразова, по мужу Геуркова, носила грузин­ский головной убор «лечаки», не знала армянского, говорила только по-грузински и по-русски. На стене в уютном кирпичном фамильном доме под черепицей в городе Телави на Надикварской улице висела вышитая ею по канве девушка в армянском наряде, рядом – силуэты древних армянских городов, а внизу армянские буквы: «Айастан» (Армения) и подпись: «Гаянэ Теймуразянц. 1895 г.». Такой рисунок был традиционным в армянских семьях. Сейчас он украшает мою комнату.
Дед отца Геворк Безиргани, армянин, купеческого рода, в начале XIX века бежал от резни из Персии и вместе со многими соотечественниками остался навсегда в удивительном краю людей, не побоявшихся разделить свою землю, Грузию, с при­шедшими. Его сын Геворк сделал свое имя фамилией Геворкян, русифицированную позже в Геурков. У него были виноградники в Алазанской долине. В Телави он основал первую типогра­фию, печатавшую книги на русском языке. Его дети, как и дети родственников – Арутиновых, Ониковых, Малянов, учились в гимназии. Они жили единой жизнью с соотечественниками гру­зинского царя Ираклия Ираклия II (Патара Кахи – маленького кахетинца), чей кирпичный дворец с резными деревянными балконами, как большой крестьянский дом, возвышался за красной крепостной стеной на краю города.
Летними вечерами, когда спадала жара, жители собирались в парке Надиквари, где было прохладно и открывался прекрасный вид на Алазанскую долину с извилистой лентой реки Алазани и на Кавказский горный хребет, синевший вдалеке. Шумели листьями старые дубы в парке и играл военный духовой оркестр – не­далеко от города в старинных казармах стояла воинская часть царской армии. В центре города был театр, рядом фотоате­лье Тори, поэта-фотографа. Я еще застала его, полноватого благодушного армянина, а картонные плотные фотокарточки с размашисто-ветвистой подписью – еще одна, кроме вышивки с цифрами 1895 и именем бабушки – физическая связь моя с кахетинскими предками.
«Ах, это, братцы, о другом...» - строка из песни Булата Окуджавы очень точно подходит к воспоминаниям-ассоциациям.
Мысли бегут вперед, желая выскользнуть, воплотив всю память в страницы. Зрительные и слуховые образы, перебивая друг друга, спешат, и я не знаю, как выстроить их и что должно быть после чего, да и должно ли быть вообще...
К Телави еще вернусь. Уже когда никого из прошлого не будет в живых, сердце мое в поисках родных душ устремится в Ала­занскую долину, где в природе особая гармония, сформировав­шая любимых мной людей высокой нравственности и наивного идеализма, в 60-х годах так необходимых моему одиночеству. Я приеду туда, но увижу уже чужую даль. После Гомборского перевала, когда открылись внезапно долина с широкой Алазанью и далекие горы, замыкающие этот необычной красоты мир, сквозь дубовые рощи, мимо разрушенного монастыря Шуамта, подъ­езжая к Телави, я увидела только следы прошлой ухоженности обжитого городка. Красная черепица с крыш опала и ее заменили блестящей на солнце жестью, нелепая высоченная гостиница «Интурист» выросла недалеко от вырубленного и засоренного парка Надиквари, символы власти стояли в центре города – без­вкусные, уродливые здания райкома партии и милиции.
До конца ощутив бездонную пропасть, пустоту, охватившую душу, я стояла на холодных камнях храма Алаверди у зажженной свечи. Именно там я ощутила потребность креститься. Почтен­ный настоятель храма архимандрит Иоаким стал моим духовным отцом.
Я люблю въезжать в Грузию поездом. После медленного пути по долгому тоннелю состав, набирая высоту, напрягаясь, доходит до высшей точки и оттуда начинает с облегчением сбегать вниз. Солнце врывается в окна вагона. Первая остановка – все вокруг становится другим: горы, деревья, воздух, голоса гортанно-дружелюбные, темпераментно-повышенные. И постепенно Грузия входит в тебя звуками, ароматом сыроватого горного леса, цве­том высокого неба, лицами людей, окраской рек, ущелий, гор. После Гори, кажется, поезд медлит – оторваться от окна нет сил, и ждешь, ждешь той главной встречи, которая так волнует сердце. Первая электростанция, ЗАГЭС – памятный с детства, еще немного, еще, и вот он, дорогой мой, родной Тбилиси. Как найти слова, чтоб передать радость? Нетерпение мешает, чувства спешат, и слов нет.
Так я и писала в середине 60-х годов, когда коммунистиче­ская империя была еще в силе и своей жесткой централизо­ванной властью сдерживала реакцию людей на искусственные преобразования – изменения границ и переселения, социаль­ное неравенство наций. Все казалось спокойным, но это было обманчиво, и «подземные воды» прорвались в 90-х. Сегодня армяне в Кахетии скрывают свое происхождение.
«Все негрузины называются гостями», - провозгласил пре­зидент независимой Грузии Звиад Гамсахурдиа в 1991 году, и поднялась волна, полная агрессии. В 1992 году власть в Грузии взял бывший грузинский коммунистический лидер, при Горбачеве министр иностранных дел СССР Э.Шеварднадзе. Война в Южной Осетии, Абхазии. Кровь, месть, озлоблен­ность, ненависть, анархия, как болезненная реакция, зали­вают все без разбора и логики. В 1993 году Гамсахурдиа не стало. Но разруха в экономике, военные стычки не кончились. В прекрасном городе Тбилиси нет света и воды, нет газа, а зимой отопления.
Вероятно, по каким-то законам истории надо переболеть, но так трудно перенести эту болезнь, дождаться ее конца.
И потухло солнце над Грузией моего детства. Пытаясь по­нять, как все это случилось, возвращаюсь к самому началу.
Моя мать Ксения Анатольевна Приклонская родилась в 1909 году и детство провела в имении своей бабушки Марии Александровны Христич-Вацадзе в селе Глдани, недалеко от Тифлиса. Рассказывала мне мама в основном о предках по материнской линии. Об отце Анатолии Приклонском – мало. Был он военным юристом, дворянского происхождения. При­ехал в Тифлис со своей матерью Пелагеей Приклонской из России – из Воронежа. В начале 20-х годов покончил жизнь самоубийством. О нем дома не говорили. Много позже, когда маме осталось два года жизни, она подарила мне на день рождения нарисованное ею родословное древо, рассказав о тех, с кого оно начиналось.
Так я узнала, что Приклонские были в родстве с Веневи­тиновыми, один из которых – поэт и друг Пушкина, что брат Пелагеи Приклонской по фамилии Львович (имя я забыла) был начальником канцелярии царского наместника в Тиф­лисе. Он и пригласил туда жить свою овдовевшую сестру с младшим сыном.
Как-то нам позвонила из Петербурга Лиза Невратова, она тоже потомок Приклонских, нашла нас по Интернету. У нее подробное генеалогическое древо Приклонских, они име­ли земли в Воронежской области. У Лизы сведения о роде Приклонских с XV века – много штабс-капитанов, один из Приклонских был ректором Московского университета, по женской линии были и князья Облонские, был и губернатор Иркутской губернии. Очень интересно.
Две деревянные резные шкатулки с вензелями рода При­клонских, которые с детства привлекали мое внимание, оказывается, хранятся у нас. Мама была еще совсем юной, когда ее отец покончил с собой. Он служил в Баку. Жена и дети жили в Тифлисе. Мне не хотелось расспрашивать. Что произошло со Львовичем – я тоже не интересовалась. Не от безразличия, а от ощущения, что это нанесет боль.
Мама лето проводила в семье своего дедушки, генерала медицинской службы Спиридона Вацадзе. Он окончил в Пе­тербурге Военно-медицинскую академию, служил в армии.
В молодости был близок с Ильей Чавчавадзе, писателем-просветителем, олицетворяющим и сегодня идеал и дух грузинской нации, он был крестным моей бабушки – Нины Вацадзе. Семья маминого дедушки была большая и дружная. В доме рассказывали историю его женитьбы. Отец дедушки, Иосиф Вацадзе, служил протоиереем Сванетии. Сам жил в Раче (область Грузии). Все с ним считались и побаивались его. Когда его сын Спиридон влюбился в свою будущую жену, то никак не мог собраться с силами и попросить у отца раз­решения на свадьбу.
Невеста, Мария Александровна Христич, православная христианка, армянка по матери и сербка по отцу, жила с матерью в небольшом имении около Тифлиса, в Глдани. Рано оставшись без отца, привыкла все вопросы решать сама. С шестнадцати лет принимала участие в делах вместе с управляющим имением.
Поняв робость своего будущего мужа, молодая женщина собрала деловые бумаги, свидетельствующие о полном по­рядке в ее имуществе, и поехала в Рачу, к будущему свекру. Говорят, что она его покорила, после их беседы протоиерей сам назначил день свадьбы своего сына. Мария Христич-Вацадзе родила четырех сыновей и двух дочерей. Два старших сына учились в Лейпциге – Иосиф стал главным специалистом Тифлиса по подземным коммуникациям, Георгий – врачом, перед войной 1941 года был ректором Тбилисского медицин­ского института. Когда немецкая армия подошла к Кавказу, он как-то в разговоре с приятелем высоко отозвался о немецкой культуре. На другой день его арестовали. Вышел из тюрьмы в конце 50-х годов, больной, ослабевший. Вскоре умер. Третий брат исчез, говорили, что уехал в Америку, младший, Эраст, стал пить и умер в 40-х годах.
В семье говорили в основном по-русски. Старшие сыновья, получив образование, женились: Иосиф – на немке Эмме, Георгий – на грузинке Пепеле. О жене Иосифа в большой семье тихо «сплетничали». Эмма была очень бережлива в хозяйстве.
Дочери Тамара и Нина получили хорошее образование. Нина, моя бабушка, окончила консерваторию и медицинские курсы.
Семья маминого дедушки Спиридона Вацадзе жила в Тифлисе в собственном трехэтажном доме на Петербургской улице, недалеко от кирхи – немецкой церкви. Строительством дома занималась сама бабушка. Дом был большой, бабушка Мария Александровна сдавала его в аренду, а семья занимала одну просторную квартиру. На доход от дома она и обучала детей за границей. После революции, когда дом отобрали (вначале квартиру им оставили), бабушка Мария Александров­на переживала, а дедушка Спиридон Иосифович ее успокаи­вал: «Ты ведь строила дом, чтобы иметь деньги для учебы детей, они уже выучились, цель достигнута, больше тебе дом не нужен». Она с этим согласилась. Бабушке еще долго каждую осень из ее бывшего имения крестьяне привозили овощи и фрукты. Они ее помнили с детства и любили.
Дедушку новая власть вначале не трогала – за ним шла слава «святого Спиридона», так звали его больные, лечил он бесплатно. Спиридон Вацадзе первый организовал в Тиф­лисе службу скорой помощи. На курорте Абастумани еще долго тропинка для прогулки легочных больных называлась «тропинкой Вацадзе».
Но скоро сделанное им добро было забыто. Большую квартиру превратили в коммуналку, поселив еще несколько семей. Дедушка умер. Мария Александровна в основном жила у моей мамы. Я хорошо помню бабушку. Сдержанная, тихая, она вязала крючком покрывала для наших кукольных забав. Выходила из дому летом, прямая, в светлых перчатках, с зон­тиком. В 12 часов пила кофе. Был конец 1930-х годов. «Кофе» она делала из сухого инжира и толченых желудей.
Никогда не забуду трогательную ее любовь и память о муже – его фотография всегда висела над ее кроватью, и, когда мы летом приезжали на дачу, которую обычно снимали, Мария Александровна спрашивала: «Где я буду спать?» – за­тем доставала гвоздик и вешала на стенку у кровати фото­графию дедушки.
Последнее грустное воспоминание о ней относится к 40-м годам. Была война. В квартире мамы, как и у большинства жителей Тбилиси, не топилось, все спали в одной комнате, там горела керосинка и было теплее. К тому вре­мени, после гибели отца в 1937 году, я уже жила в Ереване у папиной сестры, и тетя на новогодние каникулы отправила меня погостить к маме. Мы сидели за столом, пили чай – мама, ее мать Нина Спиридоновна – я звала ее, в отличие от бабушки Марии Александровны, Бусенькой, сводная се­стра мамы, младшая дочь Бусеньки – Леля, старше меня на три года, моя младшая сестра Нина и я. За ширмой спала бабушка Мария Александровна. Приближался час Нового года. Мы, дети, шумели. Бусенька сказала: «Тише, разбудите бабушку», – а в ответ из-за ширмы раздался ровный голос: «Я не сплю». До сих пор мне стыдно за наше невнимание к ней в тот день. Раньше этого не было. Неужели так изменил и нас 1937 год?
Мама прожила трудную жизнь своего поколения. Роман­тическая комсомолка 1920-х годов, вдова в двадцать пять лет, она продолжала быть доброй ко всем всю свою жизнь. Каждый день ездила на автобусе в лесопарк Цодорети, в горах около Тбилиси, где работала агрономом, объясняя уже на восьмом десятке нежелание уйти на пенсию так: «Если бы ты знала, как там красиво, какой там бескрайний простор вокруг».
Мама была светлым человеком: она никогда не судачила, не обсуждала чьи-то поступки, характеры, много читала – среди нас первая, не боясь режима, в 1970-х годах прочла Солженицына и была счастлива, что наконец хоть кем-то сказана правда. Вспыльчивая и отходчивая, жизнерадостная, талантливая, до конца жизни статная, красивая женщина.
К сожалению, для легкого контакта с мамой уже во взрос­лом возрасте мне мешали мои детские комплексы. Но в по­следние годы звонила ей в Тбилиси каждый день, понимая, что он может быть последним. 1 января 1989 года моя до­рогая мама умерла в возрасте 79 лет. Произошло это для меня внезапно. Когда прилетела, узнав от сестры о сделанной маме операции, мне не показалось странным, что у трапа меня встречала с машиной заботливая приятельница, член правительства Грузии Виктория Сирадзе, я была очень тро­нута ее вниманием. Поехали к нам домой. Вошла в комнату, еще ни о чем не подозревая, мама лежала, уже убранная для последнего пути, и только тогда я поняла, что ее больше нет. Прощаясь с ней, механически гладила ее высокий лоб, милое, оставшееся как будто детским лицо, постоянно повторяя: «Бедная девочка, бедная моя девочка».
Мама в юности увлекалась новыми идеями и веяниями. Впереди маячило что-то удивительно интересное. В школе в 20-е годы ученики могли менять сами учителей, была атмо­сфера «полной свободы», дерзости и ощущение легкости.
К концу 20-х годов привычной маминой семьи уже не стало. Умер дедушка, отец, а ее мать, Нина Спиридоновна, вышла снова замуж и родила дочку. Ничто не сдерживало мами­ных романтических порывов. Вокруг тоже все было новое и куда-то влекло, влекло... Мама отличалась красотой. Ей было семнадцать лет, когда ее увидел и полюбил один из лидеров грузинского молодежного движения «Спартак» Арташес (Ар­тем) Геурков. Мама вышла за него замуж (как она говорила, «выскочила замуж»).
Тогда считалось мещанством официально оформлять со­вместную жизнь, надевать кольца и быть похожими тем самым на «буржуев». Мама ходила в кожанке и берете, училась в Тбилисском сельскохозяйственном институте. Специализиро­валась по «субтропикам», и главным в ее жизни была только работа, даже когда родилась я.
В конце 60-х мой сын увлекался магнитофонными запи­сями песен все еще полулегального поэта Б. Окуджавы, у которого есть песня о комсомолке 20-х годов. Мама гостила у нас в Москве и, услышав слова этой песни «Ах, комсомоль­ская богиня...», неожиданно для нас зарыдала и выбежала из комнаты.
Мой отец Арташес (Артем) Геурков родился в городе Телави в 1901 году. Еще учась в гимназии, вступил в подпольную организацию большевиков, которой руководил преподаватель истории, финн Симумяги, высланный из России за крамоль­ные мысли и дела. Человек он, видимо, был широко обра­зованный. В его «кружке» занимались наиболее способные гимназисты. Симумяги преподавал им литературу, приви­вал любовь к искусству, к истории и, конечно же, призывал юношей к борьбе за светлое будущее и справедливость, за равенство и братство.
Отец мой жил с братом, сестрой, матерью и бабушкой. Глава семьи, мой дед Григорий Геурков, умер от сердечного приступа, после того как однажды сгорели дотла его типо­графия и дом. Семья после потери кормильца жила на не­большие доходы от виноградника.
Старший брат отца Георгий (Жора) некоторое время учился в профессиональном техникуме и жил в Баку, в семье мужа сестры матери, крупного нефтепромышленника армянина Оганезова. Не знаю, окончил ли Жора учебу, но он вернулся в Телави, где-то работал, поздно завел семью и умер в конце 40-х годов.
Отец в детстве и позже трогательно любил свою млад­шую сестру Нину. Она была также очень привязана к нему, вышла замуж за его ближайшего друга Гришу Арутинова (по паспорту, но русифицированное окончание не приживалось в Армении, когда он туда переехал, его называли Арутюнян) и осталась на всю жизнь предана памяти брата: постоянно материально помогала моей маме, опекала ее после гибели отца и взяла меня на воспитание. Нина и Гриша фактически удочерили меня. Но об этом позже.

Нами МИКОЯН

(Продолжение следует)


ЧЕЛОВЕК ОГРОМНОГО ОБАЯНИЯ И ДОБРОТЫ

В 1955-1959 годах, в период моей работы первым секретарем Кировского райкома партии, мне довелось встречаться с некоторыми соратниками Григория Артемьевича – бывшими прокурором Армении, министрами и другими должностными лицами.
Разогнанные режимом Хрущева, они возвращались в родной Тбилиси. При взятии на партийный учет в ту пору мы обычно встречались с вновь прибывшими коммунистами, занимались их трудоустройством.
Умудренные жизненным опытом, эти прекрасные люди (к сожалению, я уже не помню их фамилии) остались в моей памяти как образец цельной личности: умные, чистые, бескорыстные, не сломленные карьерными неудачами, беспредельно и свято преданные делу, которому верно служили всю свою сознательную жизнь.
Я тогда была очень молода и не переставала восхищаться и удивляться стойкости их духа и силе характера.
К сожалению, с Григорием Артемьевичем я не была знакома (он жил в соседнем районе), но была много наслышана от его современников и преемников в Тбилисском горкоме партии – Сергея Мартыновича Ишханова, Карло Исаковича Баригяна, Елены Давидовны Чопикашвили и других.
Они часто говорили о Г.А. Арутинове как об очень яркой, творческой личности большого масштаба и размаха; как об очень сильном человеке – мудром, добродетельном и деятельном, человеке огромного обаяния и доброты.
Я еще застала ту атмосферу чистоты и созидания, высоты и тепла человеческих отношений, которые связывали этих замечательных людей.
Я помню, как мои современники старшего поколения, когда хотели кого-то очень похвалить, то обычно говорили, что «такого руководителя после Г.А. Арутинова в Тбилиси не было». И это было самым большим признанием.

Виктория СИРАДЗЕ

Еще одна хорошенькая государственная "Симмонс дэн скачать"измена!

Посмотрите сюда,-продолжает "Песня детская про маму скачать"свидетель, указывая на труп.

Сказочные картины, сменяя "Песня жизни скачать"одна другую, как в "Скачать темы на мобильный"панораме, развертываются передо мной.

Разговор идет не "Песнопения православные скачать"обо мне, а о вас, милостивая государыня.

 
ПОБЕЖДАЛА ЛЮБОВЬ К ТЕАТРУ

https://lh5.googleusercontent.com/-fYO8KtUgbpw/UIkLK4yIwKI/AAAAAAAABEc/BD6BmlBDkRE/s125/l.jpg

Питоевы. Этой фамилии были посвящены две телепередачи из Парижа по каналу «Культура». На  экране  был представлен Театр Руставели, известный всем тбилисцам. Строительство этого здания (1901) увенчало деятельность основанного братьями Исаем и Иваном Питоевыми Тифлисского Артистического общества. Об их  деятельности я впервые прочитала в книге Тельмана Зурабяна «Волны счастья». Представитель следующего  поколения величайший актер и реформатор французского театра Жорж Питоев до революции эмигрировал во Францию; ему и были посвящены передачи из Парижа.
«Жорж Питоев – кем же он был? Режиссером, актером? Невозможно придумать ему точное определение. Самоотверженно отдавшись служению театру, он открыл подлинный смысл театра, его духовность и предназначение, которое сродни религиозному культу. Это был святой театра», - писал Жан Кокто. «Биография самого мощного представителя рода Питоевых Жоржа расписана по дням», - читаем в очерке Киры Питоевой-Лидер. «Он был страстным к театру, как и все Питоевы». Очерк обращен к памяти ее отца, Николая Владимировича, представителя украинской театральной культуры, внука Ивана Питоева. «В документах, фотографиях, эскизах, статьях описана жизнь одного из известнейших деятелей театра ХХ века. Это и не удивительно: он был вершиной семейной пирамиды, жил, творил и умер в мире, где ценят своих гениев (Франция, Швейцария)». Жизнеописание рода соблазнительно построить  от триумфальной  «вершины», но я задалась целью проникнуть в основание «пирамиды», вспомнить имена тех, которые подвижнически приносили на алтарь культуры «и мысли, и дела», и в одночасье сошли в неизвестность.
Патриарх рода – известный благотворитель Егор Питоев. Он получил  потомственное дворянство за крупные поставки армии продовольствия и обмундирования в Крымскую войну. Правнучка Кира Николаевна Питоева, ведущий научный сотрудник  Киевского государственного музея, утверждает, что фамилия их встречалась среди приближенных Ираклия II . У Анатолия  Мариенгофа среди персонажей книги «Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги» упоминается жена Егора Питоева Марфа, урожденная Приданова, первой из семьи посетившая Париж.
У Егора Питоева было четыре сына и дочь. Для получения образования все были отправлены в Париж. В Тифлисе остался только Исай, помощник в делах отца. На родину вернулся лишь Иван; старший, Константин, не захотел продолжить семейные традиции, Георгий также предпочел остаться в Париже.
После смерти основателя фирмы Егора она стала называться «Исай Егорович и компания». Главным источником доходов Питоевых была нефть. Однако во всех справочниках Исай Питоев значится как рыбопромышленник: в 1893 году он становится совладельцем пароходной компании с шестью судами. Огромные прибыли сливались с промышленными капиталами тех, кто породнился с Питоевыми (Мирзоевы, Пирадовы), и, по свидетельству Киры Николаевны, браки эти оказывались счастливыми.
Исай связал жизнь с актерским семейством  Марксов. Иван женился на Лидии, дочери влиятельного государственного чиновника, члена Государственной Думы князя Михаила Бебутова, а во втором браке – на Надежде Челимской. Маргарита вышла замуж за офицера Петра Белецкого и, став актрисой, выступала под его фамилией.
Театральная деятельность Питоевых началась с организованного братьями Артистического кружка, который расположился в доме на углу Лермонтовской и Паскевича. В его спектаклях принимали участие все домочадцы, к которым добавилась семья Марксов. Женившись на Ольге Маркс, дочери известных в Ставрополе актеров Станислава Маркса и Вассы Бельской, Исай Егорович уговорил тещу переехать с младшими детьми в Тифлис. Новые родственники составили ядро кружка, и Нина, дочь Исая и Ольги, выступала в нем с детских лет.
Первая жена Ивана Егоровича Питоева, Лидия Михайловна Бебутова была известна  своей образованностью и искусной игрой на фортепиано. На любительских вечерах она  свободно читала «с листа», выступая с певцами. Популярностью в театральных кругах  пользовалась ее сестра Эля, певица, небольшой голос  которой, по словам Киры Питоевой, производил чудеса, свидетельствуя о серьезной профессиональной подготовке. Сохранилась газетная заметка об участии сестер Бебутовых в бенефисе артистки Н.Бестамовой. Лидия «с большим чувством» исполняла фортепианные пьесы и «любезно аккомпанировала всем». А пение «симпатичной княжны» Е.М. Бебутовой поразило  присутствующих культурой исполнения и богатым репертуаром. Автор сообщает, что веселие и радость продолжались далеко за полночь, и гости утром разошлись «не столько пьяные, сколько опьяненные приятно проведенным временем».
Членом кружка был также Владимир, старший сын Ивана (к этому времени он прибыл из Санкт-Петербурга, где  окончил университет), со своей женой Анной, выпускницей Смольного института. После смерти Егора Питоева Владимир стал активно участвовать в театральных делах своей тетушки Маргариты Питоевой-Белецкой. Из скупых сведений об этом представителе семьи Питоевых можно заключить, что он унаследовал от родителей  пламенную любовь к музыке. К.Н. Питоева сообщает, что во время учебы в Петербурге он ежедневно «отчитывался» перед матерью о событиях в театральной жизни,  посылал  Лидии Михайловне открытки с фотографиями музыкантов и оперных певцов. На одной из открыток – портрет И.В. Тартакова; под ним сообщение о «потрясающем» успехе Оскара Камионского: «Его зовут вторым Баттистини».   Владимир и Анна приняли участие в пьесе «Горе от ума», поставленной в кружке к пятидесятилетию со дня трагической гибели Грибоедова; Анна выступала в роли Лизы. В спектакле участвовал Петр Опочинин, видный деятель тифлисской  культуры и преданный друг Питоевых.
Кружок разрастался, количество его членов вскоре перевалило за семьдесят. Зал Питоевского дома мог вместить не более ста посетителей, поэтому неподалеку от него был снят дом Рохлина с залом на четыреста  человек. В 1885-м кружок был преобразован  в Артистическое общество, которому предстояла столь серьезная  миссия  в распространении культуры. 
А теперь об этапах приобщения Исая Питоева к музыкальным кругам, где  он становится  одним из лидеров. Прежде всего, это открытие первой музыкальной школы. В фонд помощи этому учреждению Питоев пожертвовал 500 рублей, огромную по тем временам  сумму, и был избран в состав правления. Но подлинное подвижническое слияние с проблемами музыкального образования и культурных мероприятий началось после приезда в 1882 году М.М. Ипполитова-Иванова.  Он был  командирован в  Грузию  для открытия  тифлисского  филиала  Императорского Российского музыкального общества. Его первым председателем стала Мария Вахтанговна Джамбакур-Орбелиани, заместителем К.Алиханов. В состав дирекции были избраны  Х.Саванели и А.Мизандари – основатели, наряду с А..Алихановым, музыкальной школы, В.Корганов, Исай Питоев и М.Ипполитов-Иванов. Молодой композитор  возглавил школу и оперный театр, вступил на пост дирижера спектаклей и симфонических концертов. Приложив большие усилия к основанию муз-училища, стал в нем вести музыкально-теоретические  дисциплины. Деятельность его достигла большого размаха с основанием Артистического общества (АРТО), значение которого он не переставал ценить до конца своих дней. И опубликованные в 1934 году мемуары «50 лет русской музыки в моих воспоминаниях» содержат не только ценную информацию о деятельности АРТО, они волнуют описанием духовной жизни и душевных качеств его основателя Исая Питоева.
Из монографии  М.Ипполитова-Иванова известно, что АРТО объединяло артистические силы Тифлиса и ценителей  как драмы, так и оперы. Центр театральной жизни  Михаил Михайлович связывает с семейством Марксов (сестры Ольга, Евгения, Александра и брат Михаил – «первоклассные дарования, восхищавшие А.Н.Островского»); вокруг них  сосредотачивались все, кто в какой-то мере был причастен к  искусству. АРТО  действенно откликалось на все события культурной жизни, а их было немало – приезды  П.И.Чайковского, К.Ю. Давыдова, выдающегося виолончелиста и основателя русской виолончельной школы, А.Н.Островского, выдающейся драматической актрисы М.Г.Савиной, А.Г.Рубинштейна. «И.Е.Питоев, женатый  на Ольге Станиславовне Маркс, был душой общества. Безгранично любя искусство и обладая большими средствами, он жил чрезвычайно скромно (курсив мой - М.К.), и отдавал все, что имел, чтобы упрочить материально благосостояние этого общества… Это был меценат в лучшем значении этого слова. Состоя одновременно и представителем дирекции ИРМО, он всемерно поддерживал общество и училище материально, предоставлял для концертов общества театр, артистов и оркестр, что давало возможность нам спокойно работать». В делах был неоценимым помощником Михаила Михайловича, который уверенно полагался на его мнение и вкус. «…сегодня я получил письмо от Исая Егоровича Питоева, который сообщает мне состав нашего будущего оркестра, между ними есть артисты, которые могут и с удовольствием исполнят твой секстет», - пишет он Чайковскому; речь идет о первом исполнении недавно законченного струнного секстета «Воспоминание о Флоренции». В волнующем Чайковского вопросе об устройстве, на фоне затянувшегося строительства Казенного театра, хотя бы «какой-нибудь оперы» надежда только на Питоевых. «На будущий год…предполагается маленькая опера в Артистическом обществе, - спешит порадовать Петра Ильича его тифлисский  корреспондент, - под эгидой, конечно, Исая Егоровича».  
Предмет особого внимания – участие Артистического общества в тифлисских визитах П.Чайковского.  Восторженный прием оказала  грузинская общественность любимому композитору в его первый приезд весной 1885 года. Ложа, предназначенная для гостя,  утопала в его любимых ландышах; из Кутаиси был выписан целый вагон этих цветов. За  адресом дирекции последовал концерт, в течение которого не умолкали овации. «Праздник удался на славу, завершившись блестящим банкетом», - вспоминал  М.Ипполитов-Иванов. Подобное завершение торжественных мероприятий  было  неизменным атрибутом Артистического общества.
В следующий приезд (1887) Чайковский пожелал выступить как дирижер. В программу  вошли  Первая сюита, Серенада для струнного оркестра и увертюра «1812 год». Когда отзвучал последний аккорд, Иван Егорович поднялся на сцену и преподнес гостю  инкрустированную золотом  дирижерскую палочку из слоновой кости.
Последняя встреча Чайковского с Артистическим обществом состоялась в 1890 году. Вечер открыл Петр Опочинин. Бурю восторга вызвал поднесенный им гостю поэтический дифирамб «Прекрасен шум стозвучный моря». Слушатели оценили и тонкое понимание музыки, и знаменательный финал: «Так воздадим же славу, честь / Тому избраннику отчизны, / Который много в дар ей дал,/ И в звуках всю поэму жизни /  Пред нами дивно начертал».  20 октября эти стихи  рукой  автора были занесены в альбом Лидии Михайловны Бебутовой-Питоевой, который  хранится у ее правнучки Киры Николаевны. Программа состояла из произведений Чайковского. Их исполнили  молодые артисты  В.Зарудная, К.Горский, Л.Бетинг. Завершающим событием вечера стала  поездка в Ортачальский сад, очаровавший собравшихся не только «пространственной», но и «звуковой» панорамой. Князь Иосиф Захарьевич Андроникашвили, деятельный участник ИРМО и АРТО, инженер и скрипач, сделал фотоснимок застолья.
Чайковский был свидетелем постановки в Тифлисе  в антрепризе Ивана Питоева четырех своих опер – «Мазепа», «Орлеанская дева», «Евгений Онегин» и «Чародейка». Сведения об их успехе не являются преувеличенными. «Большое спасибо г.Питоеву за постановку столь крупного и интересного произведения русского искусства», - писал  Г.Корганов о «Мазепе». В Тифлисе была реабилитирована не только прохладно принятая в Петербурге «Мазепа», но и блистательно поставленная «Чародейка» после ее столичных провалов. Однако главным событием  представляется борьба  за утверждение «Евгения Онегина», ведь именно этот спектакль почти на протяжении века стабильно сохранялся в репертуаре тбилисской оперы. Постановка этой оперы – дерзкий вызов И.Питоева публике. Ведь с какой уверенностью надо было полагаться на свое художественное чутье и вкус, чтобы объявить рутиной утвердившуюся на тифлисской сцене гегемонию итальянской оперы и противопоставить ей русскую оперную школу!
«…Иван Егорович был упрям и поклялся, что он заставит  тифлисцев полюбить Чайковского», - писал Ипполитов-Иванов. Игнорирование спектакля на императорской сцене – это одно, но каково видеть пустой зал владельцу частной  антрепризы? Однако Питоев поступил вопреки обстоятельствам. Уверенный в своей победе над равнодушием публики, он постановил давать «Онегина» до конца сезона каждый четверг. И противостояние дрогнуло. Меломаны оценили серьезные обновления в новом сезоне,  которые коснулись не только состава  хора и оркестра, но и солистов. В главных ролях оперы утвердились В.Зарудная, Ю.Краснова, В.Аленников, П.Лодий… «Это был лучший онегинский  ансамбль, который я когда-либо потом слышал, - вспоминал  на склоне лет Михаил Михайлович. - Питоев в моем лице приобрел друга и помощника по пропаганде русской оперы».
И еще об одном визите. В левом углу фасада Тбилисской консерватории, в нише есть монумент в человеческий рост. Обычно его принимают за Бетховена. На самом деле скульптор изобразил Антона Рубинштейна, который посетил Грузию летом 1891 года.
«Основатель и председатель Тифлисского артистического общества И.Питоев, любивший искусство и отдавший все свои средства артистическому обществу и местному отделению Русского музыкального общества, пригласил поселиться у него на даче в Коджорах,  живописной местности, расположенной в горах неподалеку от Тифлиса», - читаем в монографии Льва Барембойма об А.Г.Рубинштейне. Ипполитов-Иванов более подробно отзывается об этом событии. По его словам, Исай Егорович, известный в российских кругах своими подвижническими делами,  пользовался  искренним расположением  Антона Григорьевича, который с радостью откликнулся на его приглашение. Дача Питоева отражала присущий прославленному меценату аскетизм в отношении к собственной персоне. Самая большая комната была  мастерской, где хозяин по предписанию врача, занимался  столярными работами. К приезду гостя она преобразилась в уютную гостиную с роялем фирмы «Беккер».
Круг общения А.Рубинштейна, как утверждает М.Ипполитов-Иванов, ограничивался семьей Питоева. Но композитор не смог сохранить инкогнито; привлеченные звуками рояля, вокруг дома стали собираться слушатели. Число их вскоре достигло  тысячи; многие  приезжали из Тифлиса. При этом соблюдалась такая тишина, что Рубинштейн, с его слабым зрением, вначале ничего не замечал, а когда обнаружил, что его уединение нарушают многочисленные паломники, страшно расстроился. Но понимая, что этими людьми движет подлинная любовь к музыке,  решил, оставаясь невидимым для присутствующих, каждое утро давать концерты. Как сообщает пресса, в такой обстановке он выступил более тридцати раз с расширенной программой своих знаменитых Исторических концертов. Вечера проходили в беседах с хозяином дачи за игрой  в преферанс. И вот однажды Антон Григорьевич узнал о его заветном намерении построить здание для музыкального училища. Он загорелся желанием принять в этом  участие и 24 августа дал концерт. «Несмотря на адскую жару, - вспоминал Ипполитов-Иванов, - театр был переполнен. Овации были потрясающими… Сбор с концерта Антона Григорьевича послужил краеугольным камнем для нового здания музыкального училища, которое, благодаря заботам К.М.Алиханова, вложившего в него также немало собственных средств и энергии, было доведено до конца уже без меня».
Служебные неудачи, к которым добавилось заметное истощение материальных ресурсов, не сломили Исая Егоровича, не подавили его созидательной инициативы.  Словно феникс из пепла, воскресает он для новой идеи. Это,  быть может, самое  ответственное дело в его жизни – построить театр Артистического общества, архитектурное решение которого можно было бы сопоставить с лучшими театрами Европы.
Свой замысел Исай Егорович смог осуществить уже в новом столетии. «Вчера, 6-го февраля (1901 года - М.К.) состоялось освящение нового помещения Тифлисского артистического общества и театра при нем», - сообщало «Новое обозрение». А газета «Кавказ» писала: «…сегодня мы можем наглядно убедиться, что у нас частная инициатива и частные капиталы таких громадных размеров вкладываются в дело служения высшим общественным идеалам, в дело цивилизации». Позже в «Новом обозрении» под рубрикой «Театр и музыка» описывается торжественный вечер открытия театра. «К восьми часам… великолепный, изящный театр наполнился сверху донизу празднично настроенной и разодетой в бальные костюмы публикой. Ровно в 8 часов взвился занавес, и на сцене появился с приветственным словом действительный член «Артистического общества» В.Н.Пахомов». Грянул гимн «Боже, царя храни»; хор в сопровождении оркестра по требованию публики повторил его несколько раз. Для премьеры была выбрана пьеса, с которой началось профессиональное утверждение Артистического кружка –  поставленная в 1879 году «Горе от ума». В главных ролях выступали Вейдман (Чацкий), Опочинин (Фамусов), Севский (Молчалин). «Даже мелкие роли, - указывает газета, - исполнялись такими маститыми и талантливыми любителями, как О.Питоева (графиня бабушка), А.Караяни (Хлестова), К.Глоба (графиня внучка). Репетилова представлял В.Пахомов. Бал продолжался до глубокой ночи».
Постановки на грузинском языке открыл спектакль «Ханума» А.Цагарели (20 февраля).  Главную героиню представляла блистательная актриса комического жанра М.Сафарова-Абашидзе.
Одновременно стали проводиться благотворительные концерты. Первый из них – в пользу «Общества по распространению грамотности среди грузин» - состоялся 24 февраля. О серьезности этого мероприятия и уровне исполнительства можно судить по составу участников: солистка Императорского театра  Е.Терьян-Корганова, гастролировавшая в это время в Тифлисе, пианистка княгиня Варвара Амираджиби, скрипач Виктор Вильшау  и дирижер оркестра Николай Кленовский.
Исай Егорович пережил рождение своего любимого детища всего на три года. Коварная  болезнь, которая  тогда не излечивалась, воспаление легких,  унесла его жизнь в неполные шестьдесят лет. «Что же делало этого человека, с такой трогательной простотой скрывавшегося от людей в глубину кулис, всеобщим любимцем и безапелляционным авторитетом? - спрашивает автор некролога городской голова А.Хатисов. - Три черты: любовь к искусству, сердце и необыкновенная простота… Любя театр до полного самозабвения, он любил все, что имело отношение к нему: ни одна декорация, ни одна мелочь реквизита не допускалась на сцену без его одобрения… И эта горячая любовь… увлекала на путь служения искусству целую массу людей… Рабочий-плотник, администратор, звезды сцены и поденщики труда – все одухотворялось и сливалось в огромную театральную семью, в которой фраза «Исай Егорович просил» разрешала самые спутанные отношения».
Вот о чем напомнили две телепередачи из Парижа, воздававшие память великому артисту Жоржу Питоеву и его жене, актрисе Людмиле Питоевой, мемориальная доска с  именами  которых украшает фасад парижского театра «Матюрен».

 

Мария КИРАКОСОВА

Очень горько этому малому говорить, но это сама правда.

Он "Великая битва игра"был очень недоволен и, как "Альбом арии армагеддон скачать"видно, хотел испробовать свои зубы на ногах чужого коня.

Среди индейцев "Флеш игры доктор"нашлись такие, которые, негодуя на измену Оматлы и еще пылая "Скачать виртуального стилиста"яростью после недавней схватки, закололи бы его тут же на месте, связанного по рукам и ногам.

Нет, дорогой полковник, на "Скачать на телефон антивирус"этот раз вы что-то слишком робки.

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 8 из 12
Пятница, 10. Апреля 2020