click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Моя жизнь рушится, но этого никто не видит, потому что я человек воспитанный: я все время улыбаюсь. Фредерик Бегбедер
Признание

ГРУЗИНСКИЕ АДРЕСА УКРАИНСКОЙ КАССАНДРЫ

https://i.imgur.com/FkJsuVT.jpg

к 150-летию со дня рождения
леси украинки

«Нет! Я жива! Я буду вечно жить!» – самый известный афоризм Леси Украинки оказался пророческим. В нынешнем году исполняется 150 лет со дня рождения выдающейся писательницы, поэта, драматурга, переводчицы. Ее имя присвоено театрам, улицам, библиотекам, по ее произведениям снимают фильмы и ставят спектакли.  Хрупкая женщина с упрямым взглядом из-под прямых бровей стала символом безграничной любви к родине, неукротимой воли и стойкости. Ей посвящены дни памяти «Лесинi джерела» («Лесин Родник») в Новоград-Волынском, где она родилась в 1871 году, и «Лесиаоба» в Сурами, где в 1913 году на 42-ом году закончилась ее земная жизнь.
Леся Украинка была прекрасно образованна, знала около десяти языков, побывала во многих странах, включая Италию, Швейцарию, Германию, Египет, Грецию. Так что ей было из чего выбирать и с чем сравнивать, но она предпочла связать свою судьбу с полюбившейся ей Грузией, здесь она черпала силы, находила понимание и дружескую поддержку. Грузинские адреса Леси Украинки остались в Тбилиси, Телави, Кутаиси, Хони, Сурами.
Впервые Леся приехала в Грузию осенью 1903 года по приглашению своего киевского друга и горячего поклонника Климента Квитки, с которым познакомилась в литературно-артистическом кружке Киевского университета. Получив в Тифлисе место помощника секретаря окружного суда, Квитка перебрался в теплый край, так как был болен туберкулезом. Мать Леси была против союза дочери с небогатым «парвеню», однако Леся приняла приглашение. Лесе нельзя было оставаться в Киеве на зиму из-за ее давней болезни – туберкулеза костей.  Заморские курорты ее не манили, а в Грузии она надеялась залечить душевные раны – совсем недавно скончался от чахотки ее возлюбленный Сергей Мержинский, прогрессивный журналист и поэт. Чтобы создать для Леси достойные условия, Клема кинулся продавать какие-то ценные вещи, тем не менее средств не хватало. Жили они достаточно скромно, снимая квартиру на одной из улочек под горой Мтацминда. Перезимовав в Тбилиси, Леся вернулась в Киев, но уже октябре 1904 года вновь оказалась в Грузии. Вышла замуж за «милого Клему» она в августе 1907 года, убедившись, что именно этот человек является надежным спутником. Климент Васильевич гордился успехами Леси, восхищался ее талантом и сам был личностью незаурядной. Он вошел в историю украинской культуры как один из основателей музыкальной этнографии.
Исследователям удалось установить, что в Тбилиси чета поселилась на улице В. Мосидзе, около сквера, в котором ныне установлен памятник государственному деятелю и просветителю, писателю Сулхану-Сабе Орбелиани. В этом доме Украинка написала драматические поэмы «Одержимая», «Вавилонский плен», «На руинах», «Осенняя сказка», «В катакомбах». Леся в письмах к родным отмечала, что в своей «хате» она чувствует себя как дома.
Такое отношение к своему скромному жилищу дорогого стоит, ведь детство в отчем доме было у писательницы «золотым». Родилась Лариса Петровна Косач, прославившаяся под псевдонимом Леси Украинки, в состоятельной дворянской семье. Ценитель искусств Петр Антонович Косач (1841-1909) дослужился до действительного статского советника, являлся предводителем дворянства Ковельского уезда. Мать, Ольга Петровна, сестра известного публициста Михаила Драгоманова, издавала альманах «Первый венок», увлекалась этнографией, писала статьи под псевдонимом Олена Пчилка (Елена Пчелка).  В их доме постоянно собирались писатели, художники и музыканты, устраивались вечера и домашние концерты. Леся и ее брат Миша учились у домашних учителей и были неразлучны как сиамские близнецы – их даже в шутку называли общим именем – Мишелосие. Вслед за неразлучной парочкой в семье появились младшие дети – Ольга, Микола, Исидора. Зимой Косачи жили в Луцке, а летом в своем поместье Колодяжное, занимавшем почти 500 гектаров живописных угодий. Под влиянием матери Леся увлекалась древними поверьями, песнями о сказочных обитателях бескрайних лесов, тут она впервые услышала о прекрасной мавке, местной русалке, пожертвовавшей собой ради любимого юноши.  Читать Леся научилась в четыре года. И к десяти годам перечитала множество томов из семейной библиотеки на языке оригиналов – русском, французском, немецком.
Первым эмоциональным потрясением стал для Леси арест любимой тети Елены Антоновны Косач, которую за участие в покушении на шефа жандармов Александра Дрентельна  сослали на пять лет в Сибирь. Узнав об этом, девятилетняя девочка написала свое первое стихотворение «Надежда». Затем размышления об аресте Елены Косач легли в основу стихотворений «Вече», «Мать-невольница«, «Забытые слова», «Эпилог». Идеалом для девочки становится пронзенный копьем герой, который умирая произносит: «Убей, не сдамся!».
Несмотря на литературные успехи, сама Леся считала, что она станет знаменитой пианисткой, а не  писателем. Однако случилась большая беда – девочка тяжело перенесла простуду, осложнением которой стал туберкулез костей. Лесю лечили согревающими мазями, лечебными ваннами, но эти средства помогали мало. Болезнь считалась в те годы неизлечимой, чтобы спасти девочке руку, решились на операцию, после которой о карьере музыканта пришлось забыть. Тяжелые испытания закалили характер Леси, научили ценить каждый день. Интересы и знания девушки выходили далеко за рамки образования обычной гимназистки. Она обладала аналитическим складом ума, рано стала интересоваться политикой.
Когда Леся подросла, ей выделили отдельный белый домик вблизи большой усадьбы, в котором она могла спокойно работать. С тринадцати лет она начала печататься. В 1884 г. в журнале «Зоря» были опубликованы два стихотворения  – «Конвалия» и «Сафо», под которыми впервые появился псевдоним Леся Украинка. В 19 лет написала для своей сестры учебник «Древней истории восточных народов».
В начале 1893 г. во Львове выходит первый сборник стихов Леси Украинки – «На крилах пiсень» («На крыльях песен»). Она прекрасно разбиралась в мировой  литературе, истории, философии. Много занималась переводами. Начав с переводов на украинский язык Гоголя, Гомера, Гюго, Гейне, Мицкевича, она приходит к мысли, что больше пользы ее народу принесут  прокламации и переключилась на «Манифест коммунистической партии» Маркса.
С конца 80-х годов Леся Украинка с матерью и сестрами живет в Киеве. Посещает студенческие кружки, много печатается. Комнату в киевской квартире Косачей снимает студент родом из Гори Нестор Гамбарашвили. Благодаря ему у Леси появляется интерес к неведомой южной горной стране, знакомой только по стихам Лермонтова. Нестор приносит Лесе поэму Шота Руставели, которая приводит молодую поэтессу в восторг. Она предлагает преподавать Нестору французский язык, чтобы он обучил ее грузинской грамоте. К взаимной радости «сделка» состоялась. Несомненно, молодые люди были увлечены друг другом, но романтические отношения между ними не сложились. Тем не менее юношеская привязанность оставила глубокий след: подаренный Нестором  маленький кинжал  Леся хранила до конца жизни.  В Грузии  Леся убедилась, что такие черты Нестора как благородство, душевная отзывчивость характерны для многих представителей народа, ставшего для нее родным по духу.
В Тбилиси Леся и Климент приобрели достаточно много приятелей в среде творческой интеллигенции, но особенно сблизились с педагогом Шио Читадзе, разработавшим собственную систему обучения. Вместе они пережили революционные события 1905 года, обсуждая столкновения между рабочими и  полицией, выступления студенчества и гимназистов. Затем Леся уехала на родину, а через год Читадзе трагически погиб в результате теракта в июле 1906 года. Из окон гимназии неизвестные экстремисты бросили бомбы в полицмейстера (Мартынова). Здание гимназии было занято солдатами, во время штурма инспектор гимназии Читадзе был зарублен казаками в помещении своей служебной квартиры. Жена Шио Читадзе, узнав о случившемся, приняла яд.
После тяжелых событий 1905 года и наступившей  реакции, Леся окончательно  утвердилась в своей бунтарской позиции. В ее произведениях однозначно звучит призыв к борьбе против царизма, за независимость Украины. Заметим,  неизвестно как бы трансформировались ее взгляды на революцию  после 1917 года – преждевременная кончина накануне эпохальных катаклизмов избавила ее от кошмаров Гражданской войны, голода, разрухи, террора, вынужденной эмиграции.  В 1907 году Леся пишет драматическую поэму «Кассандра». Автор достаточно явно дает понять, что под поверженной Троей она подразумевает Украину, а в трагическом образе провидицы прослеживаются аллюзии автобиографического характера. В украинской литературе тему Трои использовали и Котляревский, и Шевченко, и Франко, проводившие параллели между судьбами Трои и Украины. Однако только у Леси Украинки гордая и непокорная «Фебова дева» становится центральным образом. Как и ее героиня, Леся испытывает душевные муки от того, что она не обладает силой, которая помогла бы прислушаться к ее  призывам.  Вот что говорит о себе Леся в одном из писем: «Я не могу давать советы, а лишь понимать и сочувствовать, нет, даже предчувствовать, – только мои предчувствия мне никогда ни в чем не помогают…».
После очередного назначения Климента, в 1909 году чета переехала в Кахети.  Из Телави Леся пишет в письме подруге: «Величественный белоголовый хребет Кавкасиони виден верст на сорок, в ясные дни и лунные ночи он просматривается настолько четко, что становится жутко».
В Телави хранят память о пребывании в городе Леси. В парке Надиквари ей установлен памятник. На стенах двух домов висят мемориальные доски. В одном из таких домов, где супруги занимали напоминающую клетушку комнатку, долгое время находилась городская больница, теперь здесь ученики музыкальной школы разучивают гаммы. Возможно, что когда-нибудь здесь откроется мемориальный музей Украинки, однако пока это только в планах украинской диаспоры и посольства Украины в Грузии.
Исследователи, пытавшиеся воссоздать подробности о жизни Леси Украинки и Квитки в Грузии, располагали весьма скудными сведениями и черпали информацию в основном из писем писательницы. С помощью телавских старожилов выяснилось, что супруги  также снимали квартиру за символическую плату в доме учителя и литератора Михаила Амонашвили. На фасаде одноэтажного дома на улице Ахвледиани (ранее – Карла Маркса), 35  также установлена мемориальная доска.
В распоряжении жильцов были три комнаты и большая  гостиная с фортепиано, которая очень скоро превратилась в литературно-музыкальный салон и стала центром общественной жизни местной интеллигенции. Сохранились записи, что частыми гостями необычных квартирантов были брат хозяина  Вано Амонашвили, семья Ираклия Яралашвили, Георгий Козманашвили, основатель первого музыкального училища в Телави Закария Чхиквадзе, Мартин Яралов, Вано Пааташвили, которому Леся подарила вышитые своими руками сорочку и носовые платки. Благодаря дружбе с меценатом Чиджавадзе, который в своем селе Кисисхеви  постоянно устраивал концерты грузинской народной музыки,  Климент Квитка серьезно увлекся изучением грузинского фольклора.  В доме сохранилось фортепиано, на котором играл Квитка, возможно, что клавиш инструмента касались и пальцы Леси. Пианино досталось новым владельцам дома семьи Манчараули от потомков Михаила Амонашвили, которые продали дом в начале 60-х годов прошлого века. В этом доме Леся создала несколько поэм. В письмах домой она писала:  «Мы занимаем четыре комнаты, из них одна совсем без печки служит кладовкой, другая страшно холодная (в ней пять окон и все на север)… мы обжили только две, в них довольно тепло, если держаться подальше от окон. Правда, местный климат позволяет терпеть подобную архитектуру. Большинство дней здесь светит солнце, которое сквозь окна нагревает дом (только к вечеру становится довольно прохладно), ветер бывает редко и то – западный, нехолодный». Погода в Телави разочаровала гостей – зима выдалась снежной, весна слякотной. Леся жаловалась, что снег им уже «обрид», что такая погода плохо действует на их самочувствие. В ноябре того же года, не желая больше рисковать здоровьем, Леся и Климент отправились, как перелетные птицы,  вдогонку за летом в Египет. За тридевять земель  от родины Украинка создает драму  «Боярыня»,  основанную на историческом материале – о борьбе гетмана  Дорошенко с Москвой за освобождение украинского народа.  Драматическая поэма «Боярыня» имела нелегкий путь к читателю, была опубликована уже после смерти Леси  – в 1914 году. В советские времена произведение оказалось под запретом и было издано только в 1989 году.
В Грузии Квитка получил назначение в Кутаиси. В 1910 году в Кутаиси Леся и Климент поселись сначала на Тифлисской улице, в доме Хабурзаниа. Потом переехали на Козаковскую. Здесь вечные скитальцы счастливо прожили лето, занимаясь каждый своим делом. Климент разбирал судебные иски. Леся погрузилась в воспоминания детства. Окрестности Кутаиси, утопающие в таинственных лесных чащах, напомнили ей сказки и легенды о мистических обитателях Полесья.  Всего за несколько дней сказочные образы воплотились в поэтическую «Лесную песню», которая стала ее лебединой песней. Фантастическая «Лесная песня» с успехом выдержала за свою вековую историю десятки театральных постановок, была трижды экранизирована, легла в основу мультипликации и различных клипов.
Приведем восторженные строки письма Леси к матери о Кутаиси, они не требуют перевода: «Тепер я буду в самiй Колхiдi жити, бо саме Кутаiсi  i те саме мiсце, де аргонавти золоте руно здобували на рiчцi Рiонi, що в давнину носила назву «золота», бо в тi часи був там золотий пiсок…». Однако через год опять пришлось сниматься с только-только обжитого места и перебираться в имеретинскую глубинку, в Хони. Не иначе, что кто-то бдительно следил за тем, чтобы супруги долго не засиживались на одном месте и не создавали вокруг себя кружка радикально настроенных интеллигентов.  Леся не жалуется, описывая свое новое жилье «трохи трущобку», она подчеркивает, что домик окружен «богатым садом, есть просторный зеленый двор, на горизонте живописные горы». Нетронутая природа  Хони неожиданно напомнила Лесе родные волынские просторы около Ровно. Она пишет матери о своем новом месте – «або як Колодяжне. Одне слово – кавказьке велике Колодяжне». В письме Леся также сообщает, что чувствует себя вполне хорошо, только ноги болят, ни словом не говорит о развивающейся болезни почек, которая прибавила ей новые мучения. Жалеет Кленю, которому «не по душе юриспруденция, а работы слишком много, особенно в сезон созревания молодого вина, повинного во многих преступлениях местных людей». Хонский период заканчивается в январе 1912 г. Супруги вернулись в Кутаиси и обосновались в переулке Джаиани. Последней кутаисской квартирой стал дом  семьи Чхеидзе. Здесь Леся создала одно из самых своих выдающихся произведений «Каменный властелин».  Дон Жуан у писательницы отличается от героев, созданных Гофманом, Мольером, Байроном или Пушкиным. Он держится гордо, стремится к свободе и следует искреннему зову своего сердца. Такой герой мог появиться только на сломе эпох, неслучайно это произведение под названием «Искушение Дон Жуана» было экранизировано опять-таки в переломный момент истории, в 1985 году. В Кутаиси Леся начала свое последнее большое произведение – драматическую поэму «Оргия».
29 июня состояние Леси стало с каждым днем ухудшаться. Врачи посоветовали перевезти ее в Сурами, который славится исключительно сухим и целебным воздухом. Климент послал телеграмму матери; встревоженная состоянием дочери Ольга Петровна приехала в Кутаиси уже 4 июля. Леся оставалась верна себе и через несколько дней продиктовала ей проект новой драмы «На берегах Александрии».
Одна за другой приехали младшие сестры. Все понимали серьезность положения Леси,  но надеялись, что сурамский  воздух сотворит чудо. Недолгий путь от Кутаиси до Сурами преодолели поездом. Со всеми удобствами Лесю устроили на даче, принадлежавшей  железнодорожнику Папава, в районе Зиндиси. Из окон комнаты видна была  Сурамская крепость.  Лесю окружили заботой и уходом, при ней круглосуточно находились ее сестры Ольга и Исидора, местная жительница София Цуцкиридзе,  постоянно заходил врач Д.Пашиков.
Теперь улица, где сняли дачу для Леси, носит ее имя. К сожалению, сам дом пришел в упадок, хозяева давно покинули жилище, окна забиты досками. Памятная доска на стене сохранилась, она напоминает о печальных событиях более вековой давности. В последние дни июля Леся при помощи родных еще могла выходить на балкон, просила почитать ей вслух, еда оставалась у ее изголовья нетронутой, сестры подносили к ее устам стакан с боржоми. В первый день  августа она угасла. Проводить писательницу под колокольный звон вышел весь город. Сурами с почестями проводил писательницу в последний путь на родину. Похоронена Леся Украинка в Киеве, на старом Байковом кладбище.
По современным опросам, Леся Украинка вместе с Тарасом Шевченко и Богданом Хмельницким входит в тройку самых знаменитых украинцев. Климент Квитка пережил любимую на сорок лет. В 1917 году он издал фотоскопическим способом двухтомник «Народные мелодии с голоса Леси Украинки». Благодаря ему голос Леси сохранен для потомков.


Ирина ВЛАДИСЛАВСКАЯ

 
ТИФЛИССКИЕ АВАНГАРДИСТЫ В «ЭНЦИКЛОПЕДИИ РУССКОГО АВАНГАРДА»

https://i.imgur.com/wwa0bfV.jpg

1917-1922 годы – период расцвета тифлисского авангарда. В этот период в Грузию спешила российская творческая интеллигенция, бежавшая от революций, от голода и большевистского террора. Местные и приезжие – художники, поэты, писатели, музыканты – были связаны общими творческими устремлениями и крепкой дружбой. Вместе они делали из Тифлиса некий духовный приют. Так Тифлис стал «фантастическим городом».
Поэзия и изобразительное искусство расправляли здесь крылья. Здесь придумывали новые мифы и символы. Эрудиты и стилизаторы усваивали достижения символизма, забавлялись футуризмом и с головой погружались в творческие искания. Здесь декламировали стихи, читали доклады, устраивали диспуты, проводили выставки произведений самых разных художественных направлений. Молодые бунтари от искусства поддались волне нового, жаждали своих путей в искусстве, отвергали рутину и консерватизм. Равнодушных не было.   
Одни находились под влиянием итальянского футуризма, французского кубо-футуризма и других «измов», другие оставались «верны» старым мастерам и народному творчеству. «Трамвай выбивался в Европу из Майдана», заявлял поэт Игорь Терентьев в стихотворении «Тифлис» (1918 г.). Владимир Маяковский провозглашал: «Сегодня все футуристы!» (статья «Капля дегтя», в сборнике «Взял», 1915 г.). Футуризм соперничал с символизмом литературной группы грузинских поэтов «Голубые роги», созданной в 1915 г. и укреплял за Тифлисом славу «маленького Парижа» и культурного центра Южного Кавказа. В то же время, в 1910-1920-х гг. Тифлис сохранял традиции патриархального восточного города.
Тифлисские футуристы имели еще один повод для гордости: как писал в газете «Новый день» (Тифлис, 1919, №10) анонимный автор футуристической «декларации», «национального гения Грузии – Нико Пиросманашвили – открыли и спасли футуристы: художник Михаил Ле-Дантю, поэт Илья Зданевич и художник Кирилл Зданевич». Они – первооткрыватели, собиратели и популяризаторы картин Пиросмани.
Участники тифлисского авангарда – братья Зданевичи, Давид Какабадзе, Ладо Гудиашвили, Ираклий Гамрекели, Александр Бажбеук-Меликов, Зига Валишевский оставили неизгладимый след не только в грузинском искусстве, задав ему определенную траекторию развития на годы вперед. Они были «идеологически» связаны (хотя и непродолжительно, эпизодически) с русским авангардом. Им посвящены словарные статьи в четырехтомной «Энциклопедии русского авангарда», изданной в Москве в 2013-2014 гг. усилиями российских искусствоведов Андрея Сарабьянова и Василия Ракитина. Во вступительной статье они комментируют термин «русский авангард», подчеркивая, что, помимо главных творцов этого направления в искусстве, сотни художников по всей Российской империи были так или иначе связаны с авангардом, учились и работали в разных городах страны. Так грузинские художники оказались в ареале русского авангарда.
С 1910 г. Д. Какабадзе учился и работал в Петербурге. В Тифлис вернулся в 1918 г., когда Грузия стала независимой демократической республикой. Какабадзе был увлечен кубо-футуризмом: его привлекал в нем поиск новых форм. Однако Какабадзе отказывал футуризму в завершенности, без которой, как он полагал, не может быть великих произведений. Художник считал необходимым изучение жизни и быта грузинского народа, и на этой стезе, придерживаясь классических традиций, он вошел в историю грузинского искусства.
Л. Гудиашвили жил, учился и работал в Грузии. В 1919-1925 гг. учился в Париже. Его трудно назвать футуристом, но он создал свой неповторимый художественный стиль, в котором определенный модернизм сопряжен с декоративностью в традициях национального искусства.
Творческая деятельность А. Бажбеук-Меликова началась в 1917 г. в Тифлисе. А учился он в 1911 г. в студии В.Н. Машкова в Москве, затем до 1913 г. был вольнослушателем в Петербургской Академии художеств. Его интерес к авангарду – скорее дань моде, хотя он активно участвовал в футуристических акциях и выставках. Мастер создал картины образной живописи и придерживался этого стиля всю жизнь.
Ираклий Гамрекели получил художественное образование на Курсах живописи и рисования Н.В. Склифосовского и Б.А. Фогеля в Тифлисе. В 1920-х гг. он состоял в группе футуристов «41°», но с 1930-х гг. художник вернулся к реалистическому искусству и, помимо оформления спектаклей для тифлисских театров и кинофильмов, он создавал станковые картины.
В 1911 г. в Тифлисе Илья Зданевич прочитал манифест итальянских футуристов Филиппо Маринетти. В том же году юноша поступил на юридический факультет Петроградского университета и с блеском окончил его в 1916 г. Здесь он сближается с апологетами русского авангарда, вырабатывает (совместно с Михаилом Ларионовым, Кириллом Зданевичем и Михаилом Ле-Дантю) новую теоретическую концепцию: «всечество». После открытия Пиросмани в 1912-1913 гг. в своем поэтическом творчестве И. Зданевич ориентируется на народное искусство и борется против академизма и рутинности в искусстве. В 1917-1920 гг. в Тифлисе он активно сотрудничает с Алексеем Крученых и Игорем Терентьевым, издает свои драмы, написанные в стиле литературного приема «заумь». В 1920 г. он эмигрирует в Париж.
Старший брат Ильи – Кирилл Зданевич учился на Курсах живописи и рисования Н.В. Склифосовского. В 1910 г. он уезжает в Москву, потом в Петербург и становится активным участником художественной жизни северной столицы, одним из лидеров «всечества», иллюстрирует книги русских поэтов-футуристов. В 1912 г. К. Зданевич возвращается в Тифлис. Здесь он с энтузиазмом участвует в деятельности футуристов. Становится членом группы «Синдикат футуристов» и «41°» в 1921 г. В конце 1920-х гг. и в 1930-е гг. он часто ездит в Москву, сотрудничает с ЛЕФом, театрами и издательствами.  В 1959-1963 гг. попеременно живет в Тбилиси и Москве. В 1963 г. ему было присвоено звание заслуженного деятеля искусств Грузии.
Почти одновременно авангард зародился во многих странах, и так же одновременно, хотя и по разным причинам, закончился. Национальные оттенки тифлисского авангарда придали своеобразие авангарду в целом, как явлению культуры ХХ века.
Включение имен тифлисских авангардистов в «Энциклопедию русского авангарда» – важный этап на пути полноформатного изучения грузинского литературно-художественного авангарда. Скрупулезное и вдумчивое исследование этого оригинального и значимого явления в истории искусства первой половины ХХ в. еще предстоит осуществить.


Ирина Дзуцова

 
ОЛЕГ ПАЛЬМОВ: «ГЛАВНОЕ – ЧТОБЫ ТЫ БЫЛ СВОБОДЕН»

https://i.imgur.com/MoGQcrc.jpg

«Вы все пишите и пишите, а ваш друг все не едет и не едет» – самая, пожалуй, известная цитата из киноролей санкт-петербургского артиста Олега Пальмова в образе почтмейстера в культовом фильме Игоря Масленникова «Собака Баскервилей».
Но Олег Пальмов известен гораздо большим, чем участием в классическом сериале о Шерлоке Холмсе.
Итак, мой уважаемый собеседник родился 20 ноября 1945 года в Свердловске (ныне Екатеринбург), в семье, эвакуированной из Ленинграда. Отец, доброволец-ополченец, лейтенант Константин Ильич Пальмов, после тяжелого ранения на Пулковских высотах, попал в госпиталь в Перми на Урале, а потом – в Свердловск, где долгое время потом работал заместителем директора Театра юного зрителя. Затем ушел в резинотехническую промышленность,  был заместителем директора завода РТИ в Свердловске, после  работал на заводе «Красный треугольник» в Ленинграде.
Жизнь в послевоенном Свердловске была очень нелегкой, ощущалось влияние войны, обескровившей страну. «Две шоколадных конфеты, принесенные отцом с работы, – это было что-то... Однако, благодаря своим родителям, никаких лишений я не испытывал, – рассказывает артист. – В Свердловске я помню себя лет с четырех-пяти. Мы жили в бывшем купеческом двухэтажном доме. Двор был закрыт воротами, калиткой, это я живо помню. Во дворе мы собирались ватагой, зачастую ребята сидели на лавочках, а я все время что-то рассказывал, изображал. Теперь, когда я занялся жанром моноспектакля, я понял, что «впал в детство» – это такая своеобразная рифма с моим детством».

– Как и когда вы попали в Ленинград, Олег Константинович?
– В 1964 году я окончил школу в Свердловске и приехал в Ленинград. Так получилось, что я приехал значительно позже, чем завершились вступительные экзамены в ЛГИТМиК.

– Но как же вы попали на курс?
– Я приехал с письмом от моего отца к Народному артисту РСФСР Леониду Федоровичу Макарьеву, будущему мастеру нашего курса. Дело в том, что когда-то мой отец в Ленинграде, в так называемом Дворце культуры Пищевиков (кстати, он и сейчас существует, находится на улице Правды) занимался в самодеятельности. И Макарьев «приглядывал» за этой молодежью. Хотя это и было весьма наивно, отец написал письмо Леониду Федоровичу. И с этим письмом я пришел к нему домой. Полчаса не мог заставить себя нажать кнопку дверного звонка, но все-таки решился. И он принял меня как истинный интеллигент – отнесся внимательно. В результате визита Леонид Федорович назначил мне, практически, экзамен. Я показывался, меня смотрел сам Макарьев и его педагоги. Они достаточно тщательно «просмотрели» меня и предложили без всяких прав – без общежития, без стипендии, – стать «кандидатом в студенты». А после первой сессии, через семестр, перевели в студенты.

– Удивительная практика...
– А у меня часто бывали весьма нестандартные зигзаги в жизни.

– Через четыре года вы окончили ЛГИТМиК...
– Да, в 1968 году. И уехал работать в Красноярский Театр юного зрителя. В те времена еще существовала система распределения. Мои родители – астраханцы, и меня распределили именно в Астрахань. Ситуация была подневольная – распределение, и вперед! Отрабатывай то, что на тебя потратило государство за то время, что ты учился. Надо было на три года ехать туда, куда тебя направляли. А я отказался, что тогда было весьма непросто сделать, вызвал некоторый шок, и даже скандал. Но я ведь не просто отказался, я уехал в более сложную ситуацию, в том числе и в житейском смысле – в Сибирь, Красноярск. Красноярский ТЮЗ в те времена уже  славился в стране, там была своеобразная ленинградская «пробная лаборатория». Очень многие ленинградские выпускники уезжали в Красноярск. В частности, до нас там работали известные режиссеры Исаак Романович Штокбант,  Геннадий Михайлович Опорков, под началом которого я потом служил в Ленинградском театре им. Ленинского комсомола, и Лариса Ивановна Малеванная, ныне Народная артистка России. Эти люди и создали тот театр. А мы приехали, когда они уже уехали из Красноярска, и поднимали театр заново.

– Как же так получилось? Режиссеры уехали, а труппа приехала?
– Нет, приехал новый главный режиссер – Юрий Мочалов. Некоторые оставались и от той труппы, которая была при Исааке Штокбанте. А нас, с макарьевского курса, в труппе было трое –  Владимир Шагин, Маргарита Журавлева и я. Владимир и Маргарита, к сожалению, уже покинули нас.

– Сколько лет вы работали в Красноярске?
– К сожалению, недолго. Я бы работал больше – там была прекрасная практика. Да и спектакли отличные. Мы первыми в Союзе сыграли спектакль по пьесе Александра Вампилова – «Прощание в июне». У меня была главная роль – Николай Колесов. Обо мне даже писали тогда в журнале «Театр». Потом был спектакль «Полоумный Журден» по Михаилу Булгакову, который поставил Юрий Мочалов. Там у меня была небольшая, но очень хорошая роль слуги Брендавуана. Я с удовольствием ее осилил и играл. «Питер Пэн» Джеймса Барри, там я играл злодея, предводителя пиратов Капитана Крюка. Потом была встреча с очень хорошим прибалтийским режиссером Израилем Шаевичем Пеккером. Он поставил спектакль по дивной повести Павла Нилина «Жестокость». И в нем я играл главную роль – Веньку Малышева. В известной советской экранизации повести эту роль совершенно замечательно исполнял Георгий Юматов. Я думаю, у нас был очень недурной спектакль, я бы даже сказал – очень хороший. Достаточно острый, резкий, как и сама повесть. Но потом, так сложились семейные обстоятельства, я должен был уехать в Свердловск и находиться  там какое-то время. А затем вернулся в Ленинград.

Одна из главных ролей Олега Пальмова в советском кино – образ поручика Василия Дибича в четырехсерийной экранизации романа Константина Федина «Необыкновенное лето» (режиссер Григорий Никулин, Ленфильм, 1979 г.). После поражения России в Первой мировой войне измученный пленом и голодом поручик царской армии возвращается из немецкой дисциплинарной крепости для «особо непокорных» Кенигштейн на родину, в приволжский город Хвалынск. На каждом шагу он сталкивается с непонятными реалиями новой России. И в этом пути его накрывает нервный срыв. Придя в себя в госпитале в Саратове, Дибич принимает решение встать на сторону большевиков. Сюжет, вполне понятный для литературы и кино СССР.

– Фильм «Необыкновенное лето» считался очень важным идеологически. Кандидатуры исполнителей главных ролей утверждали не на Ленфильме, а в Госкино, в Москве…
– Тогда я работал в Театре Ленинского комсомола в Ленинграде, и на меня обратила внимание ассистентка режиссера Любовь Власенко. В те времена ассистенты режиссера, вторые режиссеры – это были очень важные, очень мощные профессии, то, что нынче называется «кастинговые люди». В те времена они метались по всей стране, выискивали актеров и действительно открыли очень много прекрасных актеров. И, если бы не они, эти актеры не получили бы такую высокую оценку, не стали бы известными... Я уже не помню, каким образом, но Любовь Власенко нашла меня и пригласила на фотопробы. И они были очень хорошими. После этого была кинопроба. Все эти пробы отправили в Москву. И меня утвердили. Это было совершенное счастье! Фильм называется «Необыкновенное лето», мы и снимались все лето в Пскове и Псковской области. Потом, уже осенью, – павильонные съемки в Ленинграде.

– Сейчас, в новых реалиях, осталось для вас что-нибудь важным в том образе, в той стране?
– Я не знаю, насколько образ моего поручика был важен в той стране, в Советском Союзе. Но для меня, безусловно, – очень важен. В нем была очевидна человеческая трагедия. Этот человек ушел на фронт Первой мировой войны из одной страны, а вернулся в другую, и совершенно не мог понять – что происходит? В этой роли было что играть. Конечно, время поистерло воспоминания, но я вспоминаю период съемок с большой нежностью и удовольствием.

– Вернемся в день сегодняшний. Вы приняли участие в проекте продвижения «Антологии грузинской поэзии» в русских переводах, вышедшей в российском издательстве «Либрика». Почему?
– Ну, от работы вообще не отказываются. Тем более, в такой области. Тем более что я питаю истинную приязнь к Грузии. Мне очень нравится грузинское искусство – и  кино, и театр, и живопись. Это очень высокая культура, и, конечно, мне было интересно.

– А почему вы выбрали стихотворение Симона Чиковани «Задуманное поведай облакам» в переводе Беллы Ахмадулиной?
– На душу легло. Вот такой короткий ответ.

– Кто еще из грузинских поэтов и писателей вам интересен?
– Мне трудно ответить, но по сю пору у меня хранится книга, которую в госпитале после ранения подарили моему отцу, помимо ореховой трости – отец был ранен в ногу. «Витязь в тигровой шкуре» Шота Руставели. Я читал и перечитывал ее с детства, и сейчас она хранится в моей библиотеке. И это, конечно, незабываемо. А если вам интересна моя точка зрения о грузинском кино и театре...

– Конечно...
– Сразу же приходят на память  грузинские короткометражки! Их любили все, и все цитировали. Ими засматривалась вся страна. Конечно, фильм Тенгиза Абуладзе «Покаяние» произвел на меня очень мощное впечатление.  И, безусловно, грузинский театр. Я видел спектакли Роберта Стуруа на гастролях театра Руставели в Ленинграде, на сцене БДТ – «Ричард III» и «Кавказский меловой круг». «Ричард III» – это потрясение. Рамаз Чхиквадзе, который играл роль Ричарда, – несомненно, гениален. И по смыслам, и по исполнению этот спектакль просто грандиозен! Чего только стоит сцена, когда герои дерутся на мечах, натянув на себя карту мира. Дерутся два честолюбца, а весь мир ходит ходуном. А уж сцена, когда Ричмонд, поразивший Ричарда, поднимается по деревянной лестнице на эту своеобразную вышку, вышку власти, и на ходу, за несколько шагов превращается из милого молодого человека в монстра и обращает к залу уже не лицо, а страшную рожу… И тогда невольно думаешь – может быть, лучше бы остался тот, Ричард?!  Потом, великий Серго Закариадзе, фильм «Отец солдата». А Георгий Данелия? А Вахтанг Кикабидзе? А Резо Габриадзе? Недавно я посмотрел его гениальный мультфильм «Знаешь, мама, где я был?» Золотая жила!

– Вы были заняты в знаменитом  спектакле театра Советской Армии «Человек для любой поры» по пьесе Роберта Болта, репетировали с легендарным Владимиром Зельдиным, а играли с Игорем Ледогоровым...
– Да, так получилось. Я работал там всего один сезон и был занят только в одном спектакле. Я отношусь к этому театру с великой благодарностью, нежностью и почтением. Он снится мне до сих пор. У меня там все сразу сложилось, ко мне очень хорошо отнеслись, и я много хорошего получил в этом театре. Что же касается Владимира Михайловича Зельдина, там была такая история: в назначении было два актера – Владимир Зельдин и Игорь Ледогоров, тоже прекрасный артист. В те поры он был очень популярен, много снимался. Я уже не помню, в силу каких причин Владимир Михайлович не сыграл премьеру. Он вышел из спектакля, и все дальнейшее мое взаимодействие было только с Игорем Ледогоровым. Этот спектакль поставил прекрасный режиссер Ион Унгуряну из Молдавии. Он был тогда в фаворе, известен на всю страну. Я получил прекрасный опыт, и роль была дивная, и, как мне кажется, спектакль  удался. Владимир Зельдин даже подписал мне афишу: «Быть может, театр Советской Армии станет для Вас родным домом». К сожалению, этот театр для меня буквально таковым не стал, но остался в моем сердце. Недаром он мне снится.

– А что же роль Ричарда Рича из этого спектакля? Ведь он редчайший негодяй, который внутренне оправдывает один за другим все более и более гадкие свои поступки и от мелкого чинопочитания доходит до откровенного предательства...
– Ричард Рич – человек, который заложил душу дьяволу. Он изначально был готов на эту сделку. Подспудно. Это карьерист, человек, обожающий деньги, очень любящий материальную жизнь. Он быстро заложил душу дьяволу. Для этого понадобилось совсем немного. Об этом же ему сказал и Томас Мор: «Идите, станьте учителем, вы в опасности». А Томас Мор был проницательным человеком. Он точно «сфотографировал» Ричарда Рича, поставил ему верный диагноз.

– Кого вообще интереснее играть – положительных или отрицательных героев?
– Это вопрос извечный и вечно сложный. Я не знаю. Все зависит от того, каков материал, драматургия. В отрицательном герое почти всегда есть, что делать, что искать. А положительная роль бывает настолько «голубой», что не за что зацепиться.

– Вы 15 лет проработали в БДТ...
– Большой драматический театр имени Горького был для меня очень полезным, зачастую тяжелым опытом. Очень непростой театр со сложившейся труппой блистательных актеров. Было трудно пробиваться. Иногда нас, по мере надобности, вводили в спектакли, которые ставились на «звезд». Евгений Лебедев, Кирилл Лавров, Олег Борисов, Олег Басилашвили, Николай Трофимов – это же не имена, это изумруды! Например, в спектакле «Пиквикский клуб» я играл с Николаем Трофимовым – великим артистом. Меня ввели в спектакль на роль адвоката Додсона после ухода из жизни замечательного Вадима Медведева. Моим партнером был прекрасный артист и не менее прекрасный человек Андрей Толубеев. Вечная память…

– Правда, что на этот ввод вас и предложил Андрей Толубеев?
– Эта история осталась для меня загадочной. Я так и не знаю, кто меня тогда пролоббировал. Но, слава Богу, что это было, потому что опыт просто колоссальный. Я играл тогда бок о бок с нашими великими актерами. С Георгием Александровичем Товстоноговым я тоже поработал вживую, и это тоже огромный опыт. Под его обаяние, под его шарм попадаешь мгновенно, и даже не думаешь сопротивляться, а наоборот.

– Сейчас вы – автор, режиссер и исполнитель многих литературных моноспектаклей, в том числе о Пушкине и Лермонтове. Что вам лично наиболее интересно в них?
– Два гения. Безусловно, оба, в большей или меньшей мере, – свободолюбивые люди, с огромным чувством собственного достоинства, понятиями о чести и совести. Эти понятия сейчас в дефиците, к сожалению. Для меня, например то, что Михаил Лермонтов написал не очень ловкое, вполне юношеское стихотворение «На смерть поэта» достойно бесконечного уважения. И ведь потом он приписал еще «А вы, надменные потомки...» – это же беспрецедентно храбрый поступок. За который, собственно, он и поплатился. И этот поступок был поворотным в его судьбе.  Из блестящего гвардейца, служившего в Петербурге, казалось бы, о чем мечтать? – он стал поручиком Тенгинского полка, потом вообще – командиром «спецназа», вместо раненого Руфина Дорохова. Как мы помним, это тот самый Долохов из «Войны и мира». Его солдат называли «пластуны» – это практически спецназ, солдаты, собранные из разных родов войск, из казаков – кого только там не было, в этом отряде. Дорохов,  когда был ранен, порекомендовал на свою должность именно Лермонтова. И Лермонтов и ел из одного котла со своими солдатами, и спал на земле. Он был очень храбрый воин. Еще в студенческие годы меня потрясло его произведение «Валерик». Оно вошло потом в мой спектакль о Лермонтове «Я знал, удар судьбы меня не обойдет». Валерик – это река, при которой случилась страшная битва между русскими и горцами. Тогда погибло колоссальное количество людей с обеих сторон. Там есть такие строки: «Хотел воды я зачерпнуть. / И зной и битва утомили / Меня, но мутная волна / Была тепла, была красна». Сдуреть же можно! Вот так говорил Михаил Лермонтов. И я к нему отношусь с величайшим почтением. Совсем не так давно мне стало отчетливо явственно: в 1837 году погиб Пушкин,  в 1841-м – Лермонтов. С разницей – почти ничего. И это, конечно, колоссальная национальная трагедия, катастрофа.

– А Александр Сергеевич? У вас о нем два спектакля...
– О Пушкине написано все. В одном из моих спектаклей «Я вас любил, я вас люблю...»  он представлен более светлым, недаром в спектакле присутствует целиком его дивная повесть «Метель». Вот там я очень упираю на его чувство собственного достоинства, чувство чести, которые он всю жизнь оборонял всячески, от чего подчас и случались его многократные дуэли, в которых он никого не ранил и не покалечил, а обычно стрелял, как тогда говорили «на воздух». В то время как по нему стреляли, и не раз. Второй спектакль «Выстрел» – преддуэльная история с Дантесом. Прочитав уйму литературы и все проанализировав, я попытался выразить свою точку зрения о том, что произошло. Я абсолютно не верю в измену Наталии Николаевны, совершенно не верю. В каком положении тогда оказался Пушкин! Недаром он тогда так преобразился внешне, что сестра, увидев его, просто ужаснулась. Он был обречен  на эту дуэль, иначе ему было не выпутаться из этой истории, иначе ставились под сомнение честь жены, честь его самого, и честь его как первого поэта России. И это не «ой, красота, я – первый поэт России, пресмыкайтесь передо мной,  ха-ха-ха!». Все дело в том, что это накладывало на него колоссальную ответственность.  

– Сейчас очень популярна версия, что барон Геккерен затягивал историю с дуэлью, пока для Дантеса изготавливали кирасу.
– Да ерунда это все. «Фейки», как теперь говорят.  Единственное, что возможно – пуля попала в пуговицу на мундире. А это было не фабричное производство, каждая такая кавалергардская пуговица изготавливалась вручную. На офицерских мундирах это тоже была своеобразная защита. А Дантес на дуэли был в форме. Но и это скорее вымысел. Все же Пушкин раненый  попал в руку противника,  и кавалергард упал. Пушкин был блестящий стрелок и не сомневался, что уложит Дантеса. Еще и потому что у того это была первая дуэль, а у Пушкина их было тридцать, плюс-минус. Он отлично знал, каково это – стоять под пистолетом.

– А как вы относитесь к бродящим сейчас по интернету рассказам о том, что старшая дочь Дантеса Леони-Шарлотта, которая глубоко почитала русскую культуру, узнав, что ее отец был убийцей Пушкина, попыталась разорвать с ним отношения, а тот поместил ее в психиатрическую лечебницу?
– Никак не отношусь. Я не очень в это погружаюсь. Что-то читал, но не придал значения. Вы знаете, погрузившись в это дело, я был так зол на Дантеса, я его так не воспринимал... В те поры  он был очень поверхностным молодым человеком. Прав был Лермонтов, когда написал: «Не мог понять в сей миг кровавый, / На что он руку поднимал!» Он не знал русского языка, не знал русской литературы. Такой был, простите за вульгаризм, хлыщеватый тип.

– Бретер?
– Бретер – это все-таки другое. Это Руфин Дорохов, это Федор Толстой-Американец. Можно еще вспоминать, их было достаточно. Бретер – это синоним дуэлянта. А Дантес – типичный гвардеец из иностранцев. Он действительно понятия не имел о русском языке – так, заучил несколько фраз, без которых нельзя было обойтись, например, при несении службы в эскадроне.  Его научили его же однополчане. Эти фразы он использовал и только. Но по-русски не знал ни бельмеса.

– Моноспектакль – один из самых трудных жанров. Большие объемы текста,  постоянный переход из одного образа в другой. Я видела на вашем сайте фрагмент спектакля «Гений антракта», посвященного родоначальнику этого жанра, Ивану Федоровичу Горбунову. На протяжении нескольких минут вы исполняете беседу не менее чем пяти персонажей…
– Тут посылка простая. В 1996 году я расстался с БДТ. Тогда никто ниоткуда не уходил – зыбкие, тяжелые времена. В это же время, параллельно, у нас с Ларисой Малеванной был свой театр, как мы его называли, «Театрик».  

– Муниципальный театр на Васильевском острове под руководством Ларисы Малеванной?
– Да. Но нам никогда никто из власти не помогал, несмотря на название. Скорее, мешали. Ну, бог с ними, время прошло... Так вот, надо было жить дальше. Я подумал и начал работать над моноспектаклями. Первым был спектакль «Узнаю, тебя жизнь, принимаю!» –  в нем два блестящих рассказа Ивана Бунина «Солнечный удар» и «В Париже». Моноспектакль видоизменялся, но все же я свел в нем Ивана Бунина с Александром Блоком, с частью его цикла стихотворений «Заклятие огнем и мраком». В таком виде моноспектакль существует и сегодня. С этого я и начал. А  потом возник Сергей Есенин, которому в этом году 125 лет. А Ивану Бунину – 150. И пошло-поехало...

– Вы выбрали образ действий вроде бы легкий – без ответственности за коллектив, за здание театра…
– Вы сказали очень точно – без помещения, особенно, когда ему требуется комплексный, капитальный ремонт. Без коллектива.  Более того, раньше у меня были фонограммы к иным моноспектаклям, но и от них я отказался. Даже от звукооператоров. Постоянно приходилось исполнять  какой-то ритуальный танец вокруг нужных людей. Осточертело. Тем более что в спектаклях много стихов, а стихи, так я считаю, та же музыка. Так что лучше быть одному. Другой вопрос, тяготы во многом упираются в прокат. Трудно самому быть своим агентом. Вот это вопрос вопросов. А в том, чтобы учить текст, создавать характеры – какая сложность? Это моя профессия. Это радость для меня, это всласть. Я – характерный актер, и во всех своих моноспектаклях стараюсь подчеркивать характеры – это же здорово, интересно. И это работа – нормальная, любимая работа.

– Но все же простите за наивность, как вы все это заучиваете? Раскрашиваете разными цветами на распечатках?
– Нет, разве что в своей внутренней палитре. Здесь – такой характер, а где-то – другой. Кто-то подвыпивший, кто-то картавит, а этот – заика... Как все это вытащить, как показать? Это и есть актерская сущность. И, конечно, все продумано. И это труд.

– Да, да, я очень хорошо помню: тот сел, тот встал, этот свистнул, и у всех персонажей разная пластика, а из реквизита – один стул. Магия!  
– Верх истории – это, конечно, импровизационное состояние. Это хорошо в любом деле, но в актерском – особенно. Когда ты свободен, ты можешь сделать все, что угодно. А когда «законопачен», очень трудно работать вообще, в любой профессии. В актерской это просто наиболее показательно.

– Вы – театральный педагог, автор собственной учебной программы «Школа речи и актерского мастерства для свободы общения». В чем она состоит?
– Суть ее я уже обозначил – то самое «импровизационное состояние». Надо добиваться именно его. И неважно, в какой профессии. Главное – чтобы ты был свободен. И тогда все удается.

– И вы умеете этому научить?
– Для этого есть набор инструментов, который перечислен в моей программе. Меня очень часто спрашивают: «А что ты делаешь в этой программе?» Я отвечаю: «Придите и посмотрите».

– Давайте, попробуем так. К вам приходят студенты, зачастую уже состоявшиеся люди. Когда вы знакомитесь с ними, о чем говорите, что обещаете? Вы же должны объяснить, чему их научите?
– Нет, ничего не объясняю. Я просто вступаю в контакт, задаю вопросы, отвечая на которые они втягиваются в процесс. Главное, чтобы люди хорошо говорили, чтобы визави или аудитория не напрягались, слушая их. При этом – были свободны.  Например, что является, пожалуй, самым главным инструментом в любой профессии?  Это «внимание и концентрация». Без этого не будет ничего. Эти качества надо воспитывать. Иногда они включаются помимо тебя, но надо крепко поработать. Уже потом это переходит в опыт. Я предлагаю своим студентам то, чем сам владею, и что сам исповедую. Иногда это длится семестр, иногда – год. Один из учеников со мной пять лет, уже окончил аспирантуру, но продолжает заниматься. И играет сразу две роли в спектакле «Дракон» по пьесе Евгения Шварца, которую мы сейчас ставим.

– В год 75-летия Победы вы приняли участие в радио-проекте «Письма с фронта», для которого за два дня записали 40 из 75 реальных писем фронтовиков. Сорок реальных писем от очень разных людей – убежденного комиссара, партизана перед казнью, танкиста, умирающего от ран после последнего боя, сибирского пасечника, тюменского старика, уставшего от войны… Проект реализовывался в крайне сложной ситуации – апрельский пик пандемии, общественная растерянность, самоизоляция. Запись даже не была студийной, насколько я знаю. Расскажите подробнее, пожалуйста.
– Год 75-летия Победы важен для меня. Мой отец, лейтенант Константин Пальмов, был добровольцем, воевал в рядах народного ополчения, был  ранен под Ленинградом. И я не мог не почтить этот год своим моноспектаклем «Пьем за яростных, за непохожих!». Но вмешалась пандемия. Какие спектакли, когда закрылись даже камерные залы? И тут появилось федеральное агентство REGNUM со своим предложением принять участие в проекте «Письма с фронта». Я благодарен за то, что меня пригласили в этот проект. Да, действительно, в нем я записал 40 реальных писем фронтовиков. И да, действительно, не в студии. Это происходило в весенний разгар этой чумы, пандемии COVID-19, и к этому моменту уже обозначили карантинные меры. Планировалось, что письма будут записываться на студии «Радио Россия – Санкт-Петербург», но, увы!  Однако – святой совершенно человек – Татьяна Анатольевна Трубачева, автор, ведущая и редактор программ радиоканала «Пулковский меридиан», очень прониклась этой идеей. Два дня подряд она приезжала ко мне домой, и, сидя за моим журнальным столиком, мы записали эти 40 писем на два голоса на ее микрофон… Святая тема. Письма пронзительные. Но главное – я это делал с большим желанием.

– Агентство REGNUM тогда смогло организовать вещание «Писем с фронта» через громкоговорители в Центральном административном округе Москвы. И это было очень впечатляюще – в пустой и притихшей Москве весь день 9 мая звучали «Письма» в вашем исполнении и исполнении наших сотрудников, наших старших детей. Это производило очень сильное впечатление. Прохожие в Голутвинской слободе останавливались и махали нам руками с противоположной стороны Водоотводного канала, люди открывали окна или просто выходили на улицу, чтобы послушать.
– Не сомневаюсь. И дорого бы дал, чтобы увидеть это своими глазами. Но в мае, в силу известных причин, приехать в Москву не было никакой возможности. Повторю, главное, что в этом проекте все работали с огромным желанием. Без желания никогда не получается ничего. Через желание человек появляется на свет.  


Анна НАВОДНИЧАЯ

 
ТВОРИТЬ БЛАГО

https://i.imgur.com/awJJ26S.jpg

Слово «банк» имеет совершенно однозначное происхождение – от итальянского слова «banco». В древние времена так называлась скамья, на которой менялы раскладывали свои монеты. И назначение банка – определенное. Он создается, чего уж тут скрывать, с одной-единственной целью: получать прибыль. При этом почти всем банкам далеко не чужды как спонсорство, так и благотворительность.
И все-таки масштаб спонсорской и благотворительной деятельности банка ВТБ и в спорте, и в культуре, и в социальной сфере поистине поражает.
Посудите сами – банк поддерживает  здравоохранение, помогает пожилым людям, сиротам, инвалидам, сотням детских больниц, проводит теннисные турниры «ВТБ Кубок Кремля», оказывает поддержку раллийной команде «КАМАЗ-мастер», Третьяковской галерее, Большому театру, Пушкинскому музею, театру «Мастерская Петра Фоменко», Русскому музею, Эрмитажу, Мариинскому театру, при помощи банка осуществляются выставочные проекты, проходят театральные премьеры, создаются художественные фильмы…
В октябре 1990 года Банку ВТБ исполнилось 30 лет. Легко себе представить, какое количество поздравлений, а главное – слов искренней благодарности получил юбиляр в свой день рождения. Их сотни! В том числе – от Союза «Русский клуб» и Театра имени Грибоедова.
Вот уже 15 лет, как Банк ВТБ оказывает поддержку «Русскому клубу», а через него – Русскому театру Грузии. Это помощь не просто ценна. Она – бесценна. Десятки великолепных проектов «Русского клуба» были осуществлены при поддержке ВТБ. А Грибоедовский театр жив и по-прежнему радует своих зрителей прекрасными премьерами во многом благодаря именно этой поддержке.
Если бы мы решились рассказать обо всех проектах, которые были реализованы нами в сотрудничестве с ВТБ, то этой теме пришлось бы, пожалуй, посвятить отдельный номер журнала «Русский клуб». Поэтому напомним лишь о некоторых из них.
В 2014 году Союз «Русский клуб» начал издавать книжную серию «Русские в Грузии». Серия не имеет ни аналогов, ни прецедентов, она – первая и единственная на сегодняшний день. Это первый опыт систематизированного освещения богатейшей истории пребывания в Грузии выдающихся российских деятелей искусства, науки, литературы, достойных благодарной памяти потомков, своего рода историческая энциклопедия русско-грузинских культурных связей, наш поклон великим русским, отношения которых с Грузией строились по старому, но верному, испытанному веками принципу – любовью за любовь. ВТБ поддержал издание книг, посвященных наместнику на Кавказе М.С. Воронцову, писателям и поэтам Александру Пушкину, Александру Грибоедову, Льву Толстому, Владимиру Маяковскому, Николаю Гумилеву, Осипу Мандельштаму, Михаилу Булгакову, Максиму Горькому, Евгению Евтушенко, театральным режиссерам Владимиру Немирович-Данченко, Георгию Товстоногову, Леониду Варпаховскому, актерам Павлу Луспекаеву и Наталье Бурмистровой, художнику Василию Шухаеву, оперному певцу Федору Шаляпину.
В 2014 году «Русский клуб» отметил 200-летие со дня рождения М.Ю. Лермонтова. В свет вышла книга-билингва «Мцыри/mwiri», в которой, наравне с оригинальным текстом, приведены переводы поэмы на грузинский язык, осуществленные классиком грузинской литературы Ильей Чавчавадзе и известным переводчиком Давидом Гачечиладзе. Издание проиллюстрировали молодые тбилисские художники Мзия Мчедлишвили и Арчил Кухианидзе. Книга была презентована на торжественном вечере-приеме, в программу которого вошли: симфоническая поэма Отара Тактакишвили «Мцыри» в исполнении симфонического оркестра под управлением заслуженного деятеля искусств Грузии, лауреата Государственной премии Грузии Реваза Такидзе; поэма «Мцыри» на русском и грузинском языках в исполнении заслуженной артистки Грузии Людмилы Артемовой-Мгебришвили и артиста Кахи Микиашвили; художественная композиция «Мцыри» – рисунки на песке в исполнении художницы Нонны Гиунашвили; вальс из балета «Маскарад» Арама Хачатуряна, хореограф-постановщик – Давид Метревели; романсы на стихи М.Ю. Лермонтова в исполнении ансамбля «Форте», художественный руководитель – композитор Нуца Джанелидзе; выставка репродукций картин М.Ю. Лермонтова. Замечательный был вечер, настоящий праздник!
При поддержке ВТБ Театр имени А.С. Грибоедова осуществил постановку целого ряда спектаклей: «Золушка» Е. Шварца, «Снежная королева» Г.-Х. Андерсена, «Буратино» А. Толстого, «Ревизор», «Игроки» и «Шинель» Н. Гоголя. Спектакли заняли прочное место в репертуаре театра, пользуются большим зрительским интересом и собирают неизменные аншлаги. Добавим, что на Международном театральном фестивале «Встречи в России» в Санкт-Петербурге «Ревизор» был назван «сенсацией фестиваля», а «Шинель» – триумфально представлена в Федеральной программе «Большие гастроли» в гг. Нижний Новгород, Владимир, Казань, Йошкар-Ола, а также на сцене московского театра на Малой Бронной.
В 2015 году нам удалось провести грандиозное празднование 170-летия театра Грибоедова (в этом году, увы, пандемия помешала отметить 175-летний юбилей Русского театра Грузии). Поздравить старейший русский театр зарубежья приехали десятки выдающихся театральных деятелей, руководители русских театров со всего мира. В числе почетных гостей юбилейных торжеств были Народный артист СССР Василий Лановой, Народный артист СССР Олег Басилашвили, Народная артистка России Ирина Муравьева. В те же дни в Тбилиси, на площадке Грибоедовского театра, прошел I Всемирный конгресс русских театров зарубежья, состоялось открытие Музея Грибоедовского театра.
А сколько великолепных вечеров мы провели благодаря поддержке ВТБ!
В 2016 году Союз «Русский клуб» и Благотворительный фонд имени Микаэла Таривердиева отметили 85-летие со дня рождения композитора Гала-концертом «Запомни этот миг» в Тбилисском оперном театре. И вот на сцене, где в 1949 году   состоялся дебют композитора, вновь зазвучала его музыка. Оркестром Тбилисской   оперы дирижировал заслуженный артист России Александр Поляничко. За фортепиано   солировали обладатель Гран-при I Международного конкурса молодых пианистов Grand  Piano  Competition Сандро Небиеридзе и заслуженный артист России Алексей   Гориболь. В исполнении сопрано Термине Зарян прозвучала моноопера «Ожидание». А всеми любимые песни из фильмов пели легендарное трио «Меридиан» и грузинские исполнители и артисты. Стоит ли уточнять, что зал подпевал, а после – долго не отпускал участников гала-концерта со сцены! «Мне очень дорого то, что в Тбилиси Микаэла Леоновича не просто помнят, а любят, – обратилась к публике вдова композитора, музыковед Вера Таривердиева. – Вы знаете, само слово «Тбилиси» вызывало в нем какое-то особое чувство.  Он мне его передал. Тбилиси меня понял и принял. И уже никогда не отпустит. Я буду сюда приезжать, несмотря ни на что».
К 90-летию со дня рождения Народного артиста СССР Эльдара Рязанова в Театре Грибоедова прошел вечер-концерт «Музыка жизни», в котором приняли участие Народная артистка России Светлана Немоляева, Народный артист СССР Эльдар Шенгелая, Народная артистка СССР Нани Брегвадзе, Народная артистка Грузии Гуранда Габуния, заслуженная артистка Грузии Ирма Сохадзе и другие звезды эстрады и театра. Каждый зритель получил подарок – сборник стихотворений Эльдара Рязанова «Любовь – волшебная страна», изданный «Русским клубом».
В 2018 году мы праздновали 80-летие со дня рождения Владимира Высоцкого. В концерте «Мне есть что спеть» приняли участие звезды театра, кино и эстрады Грузии и России. В рамках концерта прошла презентация двух книг, посвященных великому поэту и артисту: очередное издание из серии «Русского клуба»  «Русские в Грузии» и книга «Высоцкий в Грузии», выпущенная издательством «Либрика» (Россия) при деятельном участии Союза.
Осенью прошлого года в Тбилиси прошли Дни российского кино и Вечер памяти Марлена Хуциева и Георгия Данелия. В Грузию прибыла замечательная «киносборная» под предводительством Вячеслава Шмырова, киноведа, продюсера, художественного руководителя и генерального продюсера кинофестиваля «Московская премьера». В вечере-концерте на сцене театра Грибоедова участвовали актеры Станислав Любшин, Валентина Титова, Дмитрий Харатьян, Елена Коренева, режиссер Галина Данелия-Юркова и другие. Какие овации гремели в зале! В большом зале с тремя ярусами лож не было ни одного свободного места. На показах российских фильмов – полные залы.
Думается, даже этого перечня хватило бы любой организации для того, чтобы гордиться сделанным. Но это – лишь малая часть того, что мы реализовали в содружестве с ВТБ и, конечно, того, что надеемся осуществить в будущем!
С огромной душевной радостью поздравляем Банк ВТБ с тридцатилетием! Желаем юбиляру процветания, благоденствия, новых достижений и побед на блистательном пути, который всегда направлен только вперед!
И будьте уверены – в нашем лице вы всегда найдете верного соратника, благодарного друга и надежного партнера.
А наши с вами проекты, неизменно вызывающие большой общественный интерес, серьезный резонанс и восторг публики – лучшее тому доказательство.

 
«СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК» САЛОМЕИ АНДРОНИКАШВИЛИ

https://i.imgur.com/eWxgXyd.jpg

«Женщины ее породы рождаются раз в столетие,
нарочно для того, чтобы быть воспетыми и
увековеченными».
Аветик Исаакян


Легендарная дива, муза Серебряного века, блистательная красавица, будившая воображение поэтов и художников, Саломея Андроникашвили прожила жизнь, полную приключений и невероятных событий, дружбы с лучшими представителями русской и грузинской интеллигенции. Остроумная, красивая, с изысканными аристократическими манерами, обладавшая отменным вкусом и чувством юмора, Саломея была признана властительницей дум и первой красавицей петербургского общества.

***
Саломея (Саломе) родилась в Тифлисе в 1888 году, в семье грузинского князя Николая Захарьевича Андроникашвили. Саломеей ее назвали в честь грузинской святой Саломе Уджармской, а не библейской Саломеи, как многие полагали.
Родословная древнейшей грузинской фамилии Андроникашвили восходит к византийскому императору Андронику Комнину, матерью которой была грузинская царевна Ката (Катаи) Багратиони, дочь Давида IV Строителя. Андроник в юности во время правления императора Мануила посетил родину матери и был радушно принят там двоюродным братом – Георгием III, пожаловавшим ему «города, крепости и земли в Кахети». После смерти Андроника, преследуемые новым правителем его дети бежали в Грузию, где в то время правила царица Тамара. В Грузии потомки Андроника были достойно встречены и обласканы. В 1204 году царица Тамара отвоевала Трапезунд и посадила там правителем внука Андроника – Алексея. По одной из версий, другой внук императора Андроника стал родоначальником грузинского рода Андроникашвили, который царем Ираклием II был включен в список владетельных кахетинских князей. В грузинских летописях Андроникашвили упоминаются с XVI века. Представители этого рода занимали епископские кафедры в Бодбе, Алаверди, Некреси, Ниноцминда и Рустави.
Отец Саломеи князь Николай (Нико) Андроникашвили (по матери Джорджадзе) окончил Лесную академию в Москве и работал главным экспертом Кавказского комитета по защите от филлоксеры, позже занимал должность главы города Батуми. Близко знавшие князя Николая Андроникова единогласно утверждали, что он был мягкого нрава и очень хорош собой. Мать Саломеи – Лидия Плещеева была внучатой племянницей известного русского поэта А. Плещеева. По долгу службы Николаю Андроникову приходилось часто ездить по разным городам. В одну из таких поездок в Петербурге он познакомился с будущей супругой. Красивый стройный грузин с приятными манерами произвел на Лидию Плещееву неизгладимое впечатление. Она была старше Николая и замужем, но влюбившись, оставила мужа и поехала с ним в Грузию. Всю жизнь они прожили в любви и согласии, были вместе вплоть до кончины Николая (1947). У них было трое детей – старшая Саломея (1888г.), Мариам (1892 г.) и сын Яссе (1893), жизнь которого трагически оборвалась в 1937 году.
«Мать моя русская (Плещеева) была женщиной удивительной, незаурядной. Воспитывались мы в русских традициях. Отца любили, любовались им, но он в нашем воспитании никакого участия не принимал. Я – старшая, выдалась меньше русской. И хотя физически – в отца, нравом и характером очень похожа на мать. Сестра Машенька (Маруся) гораздо более грузинка. Яссе, брат – половина на половину. Все мы трое были близки и дружны...» (Из письма Саломеи к Папуне Церетели, 1970 г.).
После окончания университета младшая сестра Маруся вышла замуж за экономиста Т. Шарашенидзе и стала работать в Институте географии в Тбилиси. Судьба брата Яссе оказалась трагичной. Юрист по образованию, он увлекся театром и все время проводил в созданном им в Москве Молодежном театре. Женился на петербурженке Е. Вахтер, от которой имел сына Константина, в начале революции вместе с матерью эмигрировавшего в Париж. Яссе остался и был репрессирован, расстрелян в 1937 году по обвинению в шпионаже. Саломея невольно оказалась виновницей его гибели. Находясь в неведении относительно судьбы своих ближайших родственников и беспокоясь за них, в 1934 году она через знакомого французского журналиста послала Яссе письмо, которое стало поводом для его ареста. Революционные власти давно приглядывались к князю Андроникашвили, имевшему связи с представителями высших слоев царской России и случай представился – письмо из заграницы. Семья надеялась, что он жив, но в 1954 году стало известно, что он был расстрелян.

***
Юную Саломею Андроникашвили вместе с кузиной Тинатин в 1906 году отправили в Санкт-Петербург поступать на Бестужевские курсы и наняли им комфортабельную трехкомнатную квартиру в престижном районе города на Мойке. Юные грузинские красавицы с аристократическими манерами сразу оказались в центре внимания петербургского общества. Они стали активными посетителями литературных салонов Петербурга, общались с выдающимися представителями творческой интеллигенции.
В Петербурге в литературном салоне произошло знакомство Саломеи с легендарной личностью Зиновием Пешковым, старшим братом соратника Ленина Якова Свердлова. Отказавшись от своей веры и приняв православие, он стал приемным (крестным) сыном писателя Максима Горького (Пешкова). Биография его настолько фантастична, что кажется выдуманной. Влюбившись в юную красавицу, Зиновий предложил ей руку и сердце. В будущем прославленный генерал французской армии, друг и сподвижник президента де Голля тогда был беден и мало известен. Правда, молодой человек был красив, пользовался успехом у женской половины, но этого оказалось недостаточно. Вмешались родители, особенно активно противилась этому браку мать Саломеи, и ее убедили в бесперспективности такого замужества. Отвергнутый Зиновий уехал в Америку, но по воле случая спустя годы они вновь встретились.
Саломею в 18 лет выдали замуж за Павла Семеновича Андреева – преуспевающего чаеторговца, имевшего в Питере несколько магазинов вдовца с тремя детьми, вдвое старше нее. В браке родилась единственная дочь Саломеи Ирина, в будущем баронесса Нольде, активная участница французского сопротивления. Брак, основанный на голом расчете, оказался недолговечным. Слишком уж разные интересы и устремления были у супругов, Саломею влекло к светской жизни, к литературной богеме, Андреев же интересовался в основном своим бизнесом, хотя занимался благотворительностью, построил школу в Скреблово. На вопрос о муже писательницы Ларисы Васильевой, навестившей Саломею в Лондоне, она отвечала, что «внешне он был крупный, русский, по своему красивый, несколько хмурый». Летом всей семьей они ездили в Скреблово, где у Андреева было имение, прекрасный дачный особняк с великолепным садом. «...Место чудное, большой дом, а в парке маленький домик с террасой и кухней. Я его облюбовала для себя и поселилась там отдельно. За стол садились двадцать человек – дети Павлика, мои и его родственники... Лето шло весело». Несмотря на описанную картину семейной идиллии, чувствуется некое отчуждение между молодыми супругами – «облюбовала в парке маленький домик и поселилась отдельно». После рождения дочери они еще больше отдалились. Андреевы жили раздельно, но не разводились. Павел Андреев жил на 2-ой Рождественской улице, а Саломея Николаевна снимала квартиру на Васильевском острове. Доподлинно не известно, что послужило поводом для официального развода, но по одной из версий Андреев стал ухаживать за кузиной Саломеи – Тинатин, а потом и за ее младшей сестрой Марией. Тинатин вскоре вышла замуж за Сергея Танеева, брата Анны Вырубовой, любимой фрейлины последней российской императрицы. Между супругами были и так напряженные отношения, а такое оскорбительное поведение мужа возмутило ее, и она подала на развод. Защищал интересы Саломеи известный петербургский адвокат Луарсаб Андроников, отец братьев Андрониковых – выдающегося физика Элевтера Андроникашвили и известного исследователя творчества А. Пушкина и М. Лермонтова Ираклия Андроникова. С его помощью она смогла отсудить шикарную петербургскую квартиру и солидное финансовое обеспечение, позволяющее ей содержать литературный салон, заниматься благотворительностью и вести светский образ жизни.
Саломея держала литературный салон, собиравший замечательных поэтов, музыкантов, писателей, художников – Осип Мандельштам, Сергей Рафалович, Надежда Тэффи, С.С. Мокульский, Илья Зданевич, Генрих Нейгауз, Сергей Прокофьев, скрипач Павел Коханский, пианист Александр Боровский, Артур Лурье, Михаил Кузмин, Сергей Маковский, А. Смирнов, художники Василий Шухаев, Александр Яковлев, Сергей Чехонин, Николай Радлов, Сергей Судейкин и др. Саломея стала моделью и музой художников и поэтов Серебряного века. Многие известные поэты и художники посвящали ей стихи, рисовали ее портреты, Илья Гинзбург сделал скульптурные слепки ее прекрасных узких кистей рук, один из которых был уничтожен в Лондоне во время бомбежки, а другой экземпляр, оставленный ею в особняке, как и многие предметы, затерялся в революционном Петербурге.
«Украшением синих вторников (вечеров), как всегда, была Саломея (Андроникова) – не писательница, не поэтесса, не актриса, не балерина и не певица – сплошное не. Но она была признана самой интересной женщиной нашего круга. Была нашей мадам Рекамье...», – писала популярная в то время петербургская писательница Надежда Тэффи. В России фамилию Саломеи Андроникашвили произносили на русский манер – Андроникова.
Дружбу с ней искали, о любви мечтали. В Санкт-Петербурге Саломею называли ласкательным именем «Соломинка». Влюбленный в нее поэт Осип Мандельштам посвятил ей одно из лучших своих стихотворений под названием «Соломинка». Саломее посвящение, несмотря на его популярность, не очень нравилось. Отмечая музыкальность стихов, она говорила, что это «пустые стихи, и непонятно, какое они имеют к ней отношение. Саломея по общему признанию имела отличный вкус, прекрасно разбиралась в поэзии, была умна и с ее мнением считались, но на этот раз мнения разошлись со многими ценителями прекрасного. Однако следует принимать во внимание тогдашнюю обстановку, увлечение мистическими литературно-философскими направлениями, где главное место было отведено эротике и таинству Смерти. В связи с этим вызывает интерес статья кандидата филологических наук Л.Г. Пановой – солидное исследование, посвященное стихотворению «Соломинка» (Л. Панова «Уворованная Соломинка»: к литературным прототипам любовной лирики Осипа Мандельштама ).
Соломинка
Когда, соломинка, не спишь в огромной спальне
И ждешь бессонная, чтоб важен и высок,
Спокойной тяжестью, – что может быть печальной, –
На веки чуткие спустился потолок,
Соломка звонкая, соломинка сухая,
Всю смерть ты выпила и сделалась нежней,
Сломалась милая соломка неживая,
Не Саломея, нет, соломинка скорей!
В часы бессоницы предметы тяжелее,
Как будто меньше их – такая тишина!
Мерцают в зеркале подушки, чуть белея,
И в круглом омуте кровать отражена.
Нет, не соломинка в торжественном атласе,
В огромной комнате над черною Невой,
Двенадцать месяцев поют о смертном часе,
Струится в воздухе лед бледно-голубой.
Декабрь торжественный струит свое дыханье.
Как будто в комнате тяжелая Нева.
Нет, не соломинка – Лигейя, умиранье, –
Я научился вам, блаженные слова.

2
Я научился вам, блаженные слова: /Ленор, Соломинка, Лигейя, Серафита. /В огромной комнате тяжелая Нева, /И голубая кровь струится из граната. /Декабрь торжественный сияет над Невой. /Двенадцать месяцев поют о смертном часе. /Нет, не соломинка в торжественном атласе /Вкушает медленный томительный покой. /В моей крови живет декабрьская Лигейя, /Чья в саркофаге спит блаженная любовь. /А та, Соломинка – быть может, Саломея, /Убита жалостью и не вернется вновь!
О. Мандельштам, 1916
В том же году влюбленный О. Мандельштам посвятил Саломее «Мадригал»:
Дочь Андроника Комнена,
Византийской славы дочь!
Помоги мне в эту ночь
Солнце выручить из плена,
Помоги мне пышность тлена
Стройной песнью превозмочь,
Дочь Андроника Комнена,
Византийской славы дочь!

Саломея была активной посетительницей популярного литературно-артистического кабаре «Бродячая собака» в Санкт-Петербурге, славу которого составили громкие и популярные имена – А. Ахматова, Н. Гумилев, К. Бальмонт, Вл. Маяковский, И. Северянин, В. Хлебников, О. Мандельштам, М. Кузмин, А. Лурье, А. Аверченко, С. Судейкин, Ал. Толстой, Н. Тэффи, Н. Кульбин, балерина Т. Карсавина и др. Стены «Бродячей собаки» были разрисованы Сергеем Судейкиным.
В арт-кафе «Бродячая собака» Саломея познакомилась и подружилась с выдающейся русской поэтессой Анной Ахматовой (увековечившей это артистическое кафе в стихах «...Все мы бражники здесь, блудницы...» и «Да, я любила их, те сборища ночные...»).
Наступала бурная революционная эпоха и блистательный Серебряный век русской культуры постепенно угасал. Ветер истории разметал его представителей по разным странам. На смену им приходило новое поколение с другой эстетикой.
Январский день. На берегу Невы
Несется ветер, разрушеньем вея.
Где Олечка Судейкина,увы, Ахматова, Паллада, Саломея?
Все, кто блистал в тринадцатом году –
Лишь призраки на петербургском льду.
Вновь соловьи засвищут в тополях,
И на закате, в Павловском или Царском
Пройдет другая дама в соболях
Другой влюбленный в ментике гусарском...
Г. Иванов

В 1917 году разошлись пути Ахматовой и Саломеи. Вновь встретились они спустя полвека в Лондоне. Саломея с близкой подругой баронессой Марией Будберг, литературным секретарем и музой М. Горького, навестила гостившую в Англии поэтессу в отеле «Президент». Встреча получилась эмоциональной и ностальгической. Саломея пригласила Анну к себе в гости и через несколько дней Ахматова нанесла ей ответный визит. Несмотря на то, что ностальгия по старому Санкт-Петербургу с его яркой артистической жизнью охватила старых подруг, Саломея говорила, что у них «было ощущение, что годы не прошли, что они только недавно расстались... Вся наша «дружба» длилась всего несколько месяцев... Но тяготение друг к другу было ясно и обе мы пронесли через 48 лет память сердца и встретились здесь (в Лондоне) в 65 году как близкие. Той зимой Анна подарила мне свои стихи... с дарственной «В надежде на дружбу». Состоялась она только в памяти» ( Из письма Соломеи Андрониковой к М.М. Кралину от 4-6 марта 1973 года). На прощание Ахматова подарила Саломее автограф посвященного ей еще в 1940 году стихотворения.

ТЕНЬ
Всегда нарядней всех, всех розовей и выше,
Зачем всплываешь ты со дна погибших лет?
И память хищная передо мной колышет
Прозрачный профиль твой за стеклами карет.
Как спорили тогда – ты ангел или птица!
Соломинкой тебя назвал поэт,
Равно на всех сквозь черные ресницы
Дарьяльских глаз струился нежный свет.
О тень! Прости меня, но ясная погода
Флобер, бессонница и поздняя сирень
Тебя, красавицу тринадцатого года,
И твой безоблачный и равнодушный день
Напомнили, а мне такого рода
Воспоминанья не к лицу. О тень!
Анна Ахматова

Анна Ахматова всегда тепло отзывалась о Саломее, интересовалась ее судьбой. Известный философ и писатель Исайя Берлин пишет в своих вспоминаниях: «Она (Ахматова) спросила меня о Саломее Гальперн, урожденной Андронниковой, с которой была знакома еще в Санкт-Петербурге перед Первой мировой войной. Эта знаменитая красавица, блиставшая в светском обществе остроумием и привлекательностью, находилась в дружеских отношениях со многими художниками и поэтами того времени. Я услышал от Ахматовой (собственно, я это уже знал), что Мандельштам, влюбленный в Саломею, посвятил ей одно из лучших своих стихотворений. Я был близко знаком с Саломеей Николаевной и ее мужем Александром Яковлевичем Гальперном и рассказал о каких-то фактах их жизни, их окружении и взглядах... Ахматова вновь заговорила о Саломее Андронниковой (Гальперн), ее красоте, обаянии, незаурядном уме, о вечерах в кабаре «Бродячая собака», о представлениях в театре «Кривое зеркало»... (Исайя Берлин. «Встречи с русскими писателями в 1945 и 1956 годах»).
После развода с мужем Саломея стала встречаться с влюбленным в нее поэтом и драматургом Сергеем Рафаловичем, который окружил Саломею и ее дочь любовью, вниманием и заботой, посвящал ей стихи, мотивы которых использовал О. Мандельштам в посвященных Саломее стихах (Л. Панова, 2009).
... Ты не царевна Саломе
И не Христова Саломея
Уста казненного лобзать,
Коснуться девственной Марии.
Нет, на тебе иной стихии
Неизгладимая печать.
Ты внучка пышной Византии
Душой в отца и сердцем в мать

С. Рафалович жил на две семьи, работал в Париже в офисе своего тестя, но каждый год несколько месяцев проводил в России. Рафалович забрал Саломею с дочерью Ириной в Алушту, в Крым, где она жила на даче А.А. Смирнова, принадлежащем родителям его жены. На даче в это время жили Осип Мандельштам, Сергей Радлов с женой, Шухаевы, Константин Мочульский и Виктор Жирмунский. По вечерам мужское поэтическое сообщество устраивало вечера поэзии, читали новые стихи, устраивали дискуссии по поводу модных литературных течений. Ко дню именин Саломеи 16 августа совместными усилиями Константин Мочульский, Осип Мандельштам, Сергей Радлов и Виктор Жирмунский написали и поставили посвященную ей шуточную пьесу «Кофейня разбитых сердец, или Савонарола в Тавриде». А в это время назревали революционные события. Влюбленный в Саломею адвокат Александр Гальперн, обеспокоенный судьбой Саломеи, прислал ей тревожное письмо, что Николай Второй отрекся от трона, в Петрограде стало опасно и ни в коем случае туда не стоит возвращаться, настоятельно советовал ей ехать к родителям в Грузию. Она последовала его совету и вместе с дочерью и бонной поехала к родителям. Но на пути в Грузию случилось непредвиденное, она оказалась в Харьковской тюрьме – ее задержали воинственно настроенные большевики, и жизни Саломеи угрожала реальная опасность. Но тут вмешался его Величество Случай. Помощь пришла неожиданно от бывшего поклонника Саломеи Зиновия Пешкова, который, как оказалось, в это время работал во французском представительстве при меньшевистском правительстве Грузии. Случайно узнав об опасности, угрожавшей Саломее, он послал своему приемному отцу пролетарскому писателю Максиму Горькому срочную телеграмму: «Отец! Звони Ленину, Троцкому, хоть Карлу Марксу, но спаси из харьковской тюрьмы Саломею Андроникову». Саломея была освобождена и смогла продолжить путь. Через несколько дней счастливый Зиновий уже встречал Саломею на тифлисском вокзале.
В Тифлисе Саломея жила с 1917 по 1920 год, встречалась с грузинскими и русскими писателями и поэтами, бежавшими из революционного Петрограда в гостеприимную Грузию. Саломея и в Грузии вела активную богемную жизнь, организовывала литературные вечера, вместе с Сергеем Городецким (представителем знаменитого «Цеха поэтов») и Сергеем Рафаловичем издавала литературно-поэтический ежемесячный журнал «Орион». Очарованные Саломеей Тициан Табидзе и Паоло Яшвили писали ей стихи-признания в альбом, который, к сожалению, сгорел вместе с чудесными акварелями П. Лукомского и Ивана Пуни в Лондоне, когда в дом Саломеи, во время войны попала бомба. Талантливый грузинский писатель, яркий представитель грузинского поэтического объединения «Голубые роги» подарил ей автограф своих стихов, посвященных библейской Саломее:
«Офорт» ...
...Кровавый хмель гранатов зноя
Зовет всех женщин на разгул.
И слышен, слышен темный гул
Любовных помыслов нагноя.
Горит тигрица Саломея:
В садах у дикого куста,
Зовя любовь: янтарно млея
Целуя мертвые уста.
Григол Робакидзе

На одном из литературных вечеров в Тифлисе разговор зашел о выдающихся поэтах Серебряного века русской поэзии. Наша бабушка княгиня Александра Авалиани-Абашидзе, бывшая большой поклонницей Александра Блока, поинтересовалась у Саломеи, правда ли, что она стала музой знаменитой «Незнакомки». В Петербурге Саломею считали адресатом одного из самых прекрасных стихотворений короля поэзии Александра Блока.
Саломея рассказала, что она действительно в то время гостила в Озерках, в пригороде Санкт-Петербурга, в любимом месте отдыха петербуржцев. Озерки получили свое название от расположенных там Суздальских озер. Поселок этот несет историческую нагрузку – здесь был убит Георгий Гапон, сюда ездил лечиться Григорий Распутин. Отстав от сопровождавших ее друзей, Саломея решила заглянуть в местный ресторанчик, где неожиданно встретила Александра Блока. Такие неординарные поступки, несовместимые со статусом светской львицы, были вполне в авантюрном характере Саломеи, любившей рискованные приключения. Достаточно вспомнить ее полеты на аэроплане, которые долго будоражили весь Петербург. Несмотря на имевший место в действительности факт встречи с поэтом в Озерках в захолустном ресторане и проявленный Блоком интерес, Саломея никогда не утверждала, но и не отрицала, что она была музой, вдохновившей поэта на «Незнакомку». Однако многое говорит в пользу этой версии. Несмотря на то, что Александр Блок был окружен целой армией боготворивших его поклонниц, музой в основном была его жена Людмила Менделеева. В случае Незнакомки, по признанию самого поэта и его близкого окружения, музой была случайно встреченная поэтом в пригородном ресторане незнакомая очаровательная молодая леди. По воспоминаниям Саломеи, переданных нам бабушкой, можно воссоздать картину встречи поэта с незнакомкой и историю создания творческого шедевра.

***
Пригород Санкт-Петербурга, дачный поселок Озерки. Вечерело. Последние лучи солнца еще освещали фасад здания. Вдруг двери ресторана распахнулись и в зал вошла высокая стройная молодая леди, мгновенно приковавшая к себе взоры мужчин. Когда она вошла в зал, стоявший там гул от пьяных голосов внезапно смолк, наступила тишина и все уставились на нее, гадая, каким ветром могло занести сюда, в этот ресторанчик изысканную молодую леди. Не обращая внимания на устремленные на нее восхищенные взгляды, прекрасная незнакомка направилась к столику у окна и заказала шампанское. Сидя в одиночестве, изредка окидывая взглядом зал, она медленно потягивала божественный напиток. Среди очарованных красотой и заинтригованных притягательной таинственностью незнакомки был знаменитый русский поэт Александр Блок, оказавшийся в непосредственной близости от прекрасной леди.
Подняв глаза, незнакомка (Саломея) встретилась с устремленным на нее восхищенно-отрешенным взглядом «сероглазого короля». В ту пору Блок переживал личную драму – его любимая жена Людмила, дочь всемирно известного ученого Дмитрия Менделеева, влюбилась в близкого друга Блока – в поэта Андрея Белого и между ними возник роман. Боготворивший жену Блок был потрясен, не мог писать, казалось, у него иссяк творческий запал. Страдая и стараясь утопить горе в вине, уединялся в пригородном ресторане-забегаловке, где его никто бы не искал. Появление таинственной красавицы в этом ресторане вывело его из забытья, заставило встряхнуться, разбудило творческое воображение поэта, вдохновив на создание одного из самых прекрасных его стихов. Поэт начал что-то лихорадочно писать на клочке бумаги, изредка вновь бросая на нее восхищенные взгляды, как бы пытаясь запечатлеть в памяти образ прекрасной леди. Но настолько велик контраст между действительностью и мечтой в образе прекрасной незнакомки, что поэт, скорее его лирический герой, не уверен: прекрасная незнакомка – это сон, красивая мечта, плод его затуманенного вином сознания или реальная картина. Слишком уж несовместимы прекрасное видение и захудалый провинциальный ресторан с пьяными местными жителями.
Возбужденный, окрыленный надеждой поэт возвращается домой и читает любимой жене написанные в пригородном ресторане на смятом листке бумаги стихи о прекрасной незнакомке. Об этом эпизоде рассказал в своих воспоминаниях присутствовший при этом поэт Андрей Белый (виновник его страданий). «Незнакомка» Александра Блока стала символом Прекрасной дамы Серебряного века и ознаменовала новый переходный этап в творчестве поэта. Несмотря на то, что таинственность, мистические элементы символизма все еще в большой степени присутствуют в стихах поэта, в его творчестве уже наметились реалистические мотивы. Приводим ту часть стихов, которая непосредственно связана с появлением в провинциальном ресторане Прекрасной незнакомки.

НЕЗНАКОМКА

...И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.
И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна,
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.
И веют древними поверьями
Ее упругие шелка
И шляпка с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.
И странной близостью закованный
Смотрю за темную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.
Глухие тайны мне поручены,
Мне чье-то солнце вручено
И все души моей излучины
Пронзило терпкое вино.
И перья страуса склоненные
В моем качаются мозгу,
И очи синие бездонные
Цветут на дальнем берегу.
В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине
А. Блок, 1906 г.

Действительно, прекрасная поэзия. Анна Ахматова восторженно писала о стихах: «великолепно это сплетение пошлой обстановки с дивным ярким видением».
В 1921 году советская власть докатилась и до Грузии и здесь стало опасно – международные организации стали свертывать свою деятельность в Грузии. Артур Лурье пишет жене Ирене Грэм, что с Саломеей «приключилась шальная романтическая история, когда член Французского представительства в Грузии (Зиновий Пешков – авт.), сватавшийся к ней еще до ее брака, предложил ей прокатиться в Париж за шляпками». Саломея неожиданно согласилась поехать с ним «как настоящая аристократка, ни о чем всерьез не думала». Позже она говорила, что не может простить себе, что «совершила глупость, покинула родину в тяжелый час». Тогда же она ни о чем не думала и поехала с ним, оставив дочку на попечении родителей, не ведая, что навсегда покидает родину. Через год ее подруга Александра Меликова привезла к ней в Париж ее дочь.
Осуществилась давняя мечта Зиновия, они стали жить вместе, но не спешили официально оформлять свои отношения. Через два года они разошлись, но на всю жизнь сохранили теплые дружеские отношения. Он отовсюду присылал ей письма, неизменно оканчивающиеся словами любви: «Целую тебя от всего сердца и от всей моей старой и любящей тебя души».
Несмотря на просьбы друзей, Саломея отказывалась писать мемуары, но Зиновию удалось уговорить ее. Когда она наконец решилась засесть за мемуары, придя к Зиновию обсудить кое-какие детали, вдруг узнает, что накануне Зиновий неожиданно скончался. Завершилась полная опасностей и авантюр фантастическая жизнь Зиновия Пешкова, знаменитого французского генерала, друга и соратника президента де Голля. Париж хоронил Зиновия Пешкова как своего национального героя. Калантаров в посвященной ему статье писал: «Таких пышных похорон во Франции не было, наверное, лет 200» («Книга судеб» Иностранного легиона).

***
В Париже Саломея поселилась в районе Елисейских полей на улице дю Колизе, стала работать редактором в престижном журнале мод издателя Вожеля, вышла замуж за давно влюбленного в нее адвоката Александра Гальперна, который будучи секретарем Временного правительства был выслан из России, поселился в Париже, а позже переехал в Лондон. В Париже Саломея продолжала вести светскую жизнь, устраивала литературные вечера, встречалась с русскими и грузинскими поэтами, писателями и художниками – Ладо Гудиашвили, Ильей Эренбургом, Алексеем Толстым, Жаном Кокто, Полем Элюаром, Коко Шанель, Ильей Зданевичем и др.
Безнадежно влюбленного в нее еще в Петербурге художника, поэта и писателя Илью Зданевича всю жизнь связывали с Саломеей теплые дружеские отношения, он посвящал ей стихи, рисовал ее портреты. Их дружба продолжилась и после переезда Саломеи в Лондон. Своего сына Шалву он послал учиться в Лондон под ее присмотром. Следует упомянуть о той роли, которую сыграл И. Зданевич в жизни гениального грузинского художника Нико Пиросмани. Вместе с братом Кириллом и художником ле Дантю он пытался помочь безвестному тогда грузинскому гению, организовал выставку его работ, написал о нем статью в парижском журнале, сделав его имя достоянием европейского общества, собрал коллекцию его работ, которую его брат Кирилл (художник) продал государственному музею, сохранив тем самим наследие великого грузинского художника от разграбления. Илья Зданевич любил говорить, что он «открыл миру мир уникального художника Пиросмани». Илья Зданевич сотрудничал с Коко Шанель, создавал для нее эскизы тканей, был директором фабрики Шанель, писал для нее проекты... Требовательная Коко Шанель доверяла ему, ценила его вкус и его работы. Зданевич познакомил Саломею со своими друзьми Жаном Кокто, Полем Элюаром, Соней Делоне, Тристаном Цара и Коко Шанель. Думаем, что Саломея устроилась редактором в модном французском журнале издателя Вожеля не без его помощи.
В Париже Саломея познакомилась с русской поэтессой Мариной Цветаевой и между ними завязалась дружба. Марина с семьей жила в ужасной бедности. Великая поэтесса не смогла найти достойной поддержки у русского зарубежья, в этом не последнюю роль сыграла Зинаида Гиппиус, с которой у Марины не сложились отношения. Саломея буквально спасла Марину и ее семью от голодной смерти. Она длительное время финансово поддерживала ее, помогала распространять билеты на ее встречи, входила в «Комитет помощи Цветаевой».
«Эмигрантская моя жизнь освещена Цветаевой, встречами с нею. Я сразу полюбила ее. Надо сказать, ее мало кто любил. Она как-то раздражала людей, даже доброжелательных. Мы познакомились в начале 20-х годов. Эмигрантские круги ненавидели ее независимость, неотрицательное отношение к революции и любовь к России. Я тоже ни от чего не отказывалась, но я была материально независима от них, а для Марины были закрыты журналы и газеты. Ей намеренно не давали заработать копейку. Я никогда не видела такой бедности, в какую попала Цветаева. Я же поступила работать к Вожелю в модный журнал, получала тысячу франков в месяц и могла давать Марине 200 франков» (Л. Васильева «Саломея или Соломинка, не согнутая веком»). Кроме того, она посылала ей и ее дочери Але старую одежду, обувь и необходимые ей бытовые вещи. Марина с благодарностью писала ей «очень вас люблю» и называла себя в письмах ее «иждивенкой». Сохранилось довольно обширное эпистолярное наследие, свидетельствующее о той поддержке, которую Саломея оказывала поэтессе.
Особо хочется отметить последнее письмо поэтессы, этакое поэтически восторженное послание к Саломее с выражением бесконечной благодарности: «Милая Саломея, письмо не кончается, оно единственное первое и последнее от меня к вам (во всем охвате – Вашем, которое знаете только Вы)... Милая Саломея. Лучше не отвечайте. Что на это можно ответить? Ведь это не вопрос и не просьба – просто лоскут неба любви. Даю его Вам – вы ответ на все целое, которое в том (уже – там!) сне дали мне – Вы. Знаю еще одно, что при следующей встрече – через день – или через год и день (срок для найденной вещи и запретный срок всех сказок!) – на людях,одна, где и когда бы я с вами не встретилась, я буду ( внутри себя) глядеть на Вас иначе, чем все эти семь лет глядела, может быть, вовсе потуплю глаза – от невозможности скрыть – от безнадежности сказать». Саломея передала дочери Марины Цветаевой Ариадне Эфрон несколько десятков писем, а та с согласия Саломеи Андрониковой передала их в Центральный архив литературы и искусства.
Андроникашвили (Гальперн) в Париже активно занималась благотворительностью, привлекая к этому своих друзей. Узнав, что в Ленинграде нигде не выставляется и бедствует художница Зинаида Серебрякова, с помощью верного ей Зиновия Пешкова Саломея добилась ее переезда во Францию. Она способствовала эмиграции художников Савелия Сорина и Сергея Судейкина, чем, думаем, спасла их от неминуемой гибели. В парижской квартире Саломеи жили супруги Шухаевы, Судейкины, Меликова. В Париже были созданы знаменитыми художниками почти все ее портреты (Шухаев, Яковлев, Серебрякова, Петров-Водкин и др.).
Муж Саломеи А. Гальперн работал в предвоенные годы при английском посольстве в США и был в курсе всех происходящих в мире событий. Оценив угрожавшую Европе опасность военных действий, он предложил Саломее с дочерью переехать из Европы в Америку, где было безопасней. Однако дочь Саломеи Ирина отказалась уезжать. В Америку Саломея поехала с внуком Филиппом. До того они жили врозь, она в Париже, он по долгу службы в Англии, изредка встречаясь. В 1945 году Гальперн получил назначение в Лондон и семья наконец воссоединилась, обосновавшись в Лондоне в прекрасном старинном особняке на Челси-Парк Гарденс. В Лондоне она продолжала вести светскую жизнь, дружила с вдовой премьер-министра Уинстона Черчилля Клементиной, с знаменитым актером и режиссером Питером Устиновым, с представителями русской эмиграции. Неожиданно для всех Саломея выпустила французскую кулинарную книгу, включив туда и рецепты грузинской кухни, которая сразу стала раритетом. По этому поводу она шутила: всю жизнь думала была музой, а оказалась кухаркой. В Лондоне она посетила выступления грузинских танцоров ансамбля И. Сухишвили, которые привели ее в восторг, наполнив гордостью за родину, понравился ей также замечательный грузинский фильм о Пиросмани. Однако она с сожалением отмечала, что до Лондона информация о культурной жизни Грузии редко доходит.
Муж Саломеи Александр Гальперн всю жизнь любил и ценил Саломею, признавая ее исключительность, давал жене полную свободу, заботился о ней, баловал, создавая условия для комфортной жизни. Об этом свидетельствует его трогательная забота о ее будущем, когда в конце жизни он обанкротился и вынужден был продать свой шикарный особняк. Покупателю дома, знаменитому писателю и философу Исайе Берлину он выставил условие, чтоб его жена могла жить там до конца жизни. Саломея овдовела в 1956 году, но продолжала жить в шикарном особняке до самой смерти согласно соглашению. Благодаря племяннику Константину, сыну Яссе, Саломея поддерживала письменную связь с родственниками, а позже смогла встретиться и пообщаться со своей сестрой. Константин Андроникоф, так он был известен во Франции, окончил Сорбонну, пользовался большим авторитетом в обществе, работал переводчиком и советником Шарля де Голля, с которым приезжал в СССР в 1967 году. Тогда Константин выразил желание поехать в Грузию повидать своих грузинских родственников, что крайне удивило властные структуры СССР, так как они не могли даже представить, что у советника президента Франции могли быть родственники в Грузии (И. Оболенский). Константин принимал участие во время переговоров в Париже Леонида Брежнева и Жоржа Помпиду в 1973 году, позже работал в аппарате у Жискара д` Эстена. Саломея до конца жила активной духовной жизнью, не зацикливалась на прошлом, интересовалась современной литературой, была в курсе всех новинок в области искусства и литературы. Даже на такого циника как писатель Э. Лимонов своим умением достойно держаться в столь преклонном возрасте она произвела такое впечатление, что он посвятил ей рассказ «Грузинская красавица, вдохновлявшая поэтов». Навещавший Саломею сын Константина, Марк отмечал, что несмотря на солидный возраст, она хорошо держится. Андроникова трезво смотрела на жизнь, понимая, что нельзя жить вечно. Прощальный прием Саломея устроила в день своего 90-летия. На юбилейном вечере в ответ на тост одного из гостей она сказала, что прожила интересную жизнь и ни о чем не жалеет, трагедия ее старости в том, что ее желания не совпадают с ее возможностями и пришло время расстаться. Единственное, о чем она жалела, что «совершила глупость, оставив родину в трудный момент». Жизнь Саломеи Андроникашвили была сплетением разных, в основном счастливых случайностей, определивших ее невероятно интересную Судьбу. Жизнь складывается из (неведомо кем генерируемых) случайных событий, которые выстраиваясь в цепочку, определяют нашу Судьбу. «Жизнь – без начала и конца. Нас всех подстерегает Случай» (А. Блок). К Саломее Андрониковой его Величество Случай и Судьба были благосклонны.
Майским вечером 1982 года завершился долгий Серебряный век блистательной Саломеи Андроникашвили. Лондонская «The Times» и почти все зарубежные русские газеты сообщали, что скончалась «последняя из самых блистательных женщин, которым довелось быть современницами расцвета Серебряного века русской поэзии, Саломея Андроникова, одна из самых известных красавиц той эпохи. Она славилась умом, обаятельностью, остроумием». Прах ее согласно завещанию был развеян над Трафальгарской площадью. Все свое состояние она завещала своей дочери. Магия красоты не исчезает, она хранится в портретах Саломеи, которые она завещала Грузии и России.


Медея Абашидзе

Элеонора Абашидзе

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 2 из 18
Вторник, 26. Октября 2021