click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Богат не тот, у кого все есть, а тот, кому ничего не нужно.

Признание

ВОЗВРАЩЕНИЕ «HELLADOS»

https://lh5.googleusercontent.com/-lySmNbJsH1w/VQf4nNS6ZlI/AAAAAAAAFkY/OeAOVqKN0CY/w125-h121-no/d.jpg

У   же несколько месяцев в Театре киноактера им. М.Туманишвили с аншлагом идет спектакль «Hellados» по мотивам рассказов Нодара Думбадзе. Вроде, нет ничего необычного в том, что он в репертуаре одного из самых известных и любимых тбилисских театров. Есть только одно «но»: на большой сцене, там, где играли и играют большие мастера, на этот раз выступают юные воспитанники молодежной студии искусства, которая именуется «Фонд реабилитации больных диабетом подростков и детей-инвалидов «Арт-холл». И то, что билетами на спектакль следует запасаться заранее, говорит о невероятном успехе молодых артистов. Это – еще одна значительная победа их руководителя, инсценировщика и режиссера-постановщика спектакля, актера Туманишвилевского театра Гоги Пипинашвили, художника Шота Глурджадзе, композиторов Романа Рухиладзе и Важи Азарашвили а также старших партнеров ребят – Темура Гвалия и Наны Шония. То есть, всех, чья безграничная любовь к театру и к детям, чья самоотверженная многомесячная работа дарит публике незабываемые вечера. Под Новый год ребята еще раз порадовали зрителей, а присутствовавший на спектакле министр культуры и охраны памятников Грузии Михаил Гиоргадзе пообещал, что его ведомство возьмет под патронаж студию «Арт-холл», и будет всячески способствовать ее дальнейшему творческому развитию.
А все началось с того, что лет двадцать назад талантливый, фанатично любящий театр человек решил приобщить к искусству детей. Вроде, ничего особенного, но на дворе стояли трудные 1990-е, а молодой, но уже довольно известный артист Гога Пипинашвили задался целью скрасить существование детей, имеющих проблемы со здоровьем – в основном, страдающих диабетом и с ограниченными возможностями. Вселить в них веру в свои силы, проявить их скрытые возможности – этому служило начинание Гоги. Так возникла идея создать молодежный театр, где все, независимо от возраста, состояния здоровья, внешности и таланта, могли бы получить всестороннее культурное образование, обогатиться духовно. Этой целью Гога поделился со своим учителем и наставником, замечательным режиссером и человеком Михаилом Туманишвили, но, к сожалению, осуществить ее пришлось ему одному – к тому времени великий мастер театра скончался. Вскоре в Тбилиси появилась театральная студия «Арт-холл», молниеносно завоевавшая популярность. Сегодня она – самая успешная и известная «кузница молодых талантов».
Много перипетий пришлось пережить за эти годы арт-холловцам и их наставникам.  Для существования и дальнейшего развития студии требовалось (и требуется) собственное постоянное помещение, пригодное для репетиций, занятий и учебных спектаклей. Сколько раз приходилось кочевать с места на место, перенося с собой аппаратуру, сценические атрибуты, декорации, освобождая арендованное (за немалую сумму) помещение. Сегодня студийцы опять находятся в арендованном здании, но по-прежнему работают с максимальной отдачей и добиваются успехов, доказательство чему – спектакль «Hellados». В студии около 60 учеников, а было время, их насчитывалось более 120 – чем меньше арендованная площадь, тем больше ограничивается прием нового потока, хотя число желающих попасть в студию Гоги Пипинашвили увеличивается с каждым годом. Тем более приятно услышать заверения министра культуры. Проект, о котором он говорил, предусматривает встречи с актерами, писателями, режиссерами, деятелями культуры; экскурсии и познавательные мероприятия; проведение спектаклей в регионах республики и за пределами страны.
«Hellados» вернулся на сцену спустя 7 лет после первой постановки. Тогда спектакль, сыгранный предыдущим поколением студийцев, имел триумфальный успех – о таком мечтает любой «взрослый» театр и опытные артисты. На этот раз экзамен на мастерство сдавали новые студийцы. По словам Гоги Пипинашвили, у них поддерживается принцип: в любой постановке участвуют все новички, вместе со старшей группой, похвала и замечания делятся поровну на всех. И еще – в студии действует непреложный закон:  нет различий между красивыми и непривлекательными, сценичными и несценичными, здоровыми и не очень. Все равны, и главное условие – относиться с ответственностью к занятиям, уважать и поддерживать друг друга, жить единой дружной семьей, быть честным, справедливым, трудолюбивым.
…«Тетя Нина, Янгули вернулся!» - по лицу юноши текут слезы боли и горечи – морские волны вернули на родную землю друга, насильно увезенного в чужую страну. Плачет маленький Уча, не веря в смерть деда Гудули, плачет Янгули, навсегда расставаясь с родным Сухуми, друзьями, любимым и верным осликом Аполлоном… Дети не играют на сцене – они живут жизнью своих героев. Постановка спектакля осуществлена при содействии социального фонда «Древо жизни», которому руководитель студии очень благодарен, как друзьям, коллегам, родному театру, зрителям – всем, кто помогал ему все это время: «Я не претендую на звание режиссера, у меня есть своя профессия. Но я отдал студии все, что мог – здоровье, силу, знания, опыт… И если  смог задеть их чувства, заставил понять, какой живительной силой является для меня этот театр, эти ребята, то кроме благодарности мне нечего выразить».
«Очень волнуюсь – мои ребята ступили на помост театра, где много лет назад начинал я, - признался он перед началом представления. - Семь лет назад, когда я впервые поставил «Hellados», и  время, и поколение, и отношения между людьми были иными. Думаю, это – самый лучший спектакль нашей студии, тогда мы объездили с ним пол-Грузии и везде имели успех. Все эти годы очень хотелось восстановить постановку и вот, наконец, рискнул. Станет ли спектакль таким же близким и дорогим сердцу для них, каким был и остается для меня и моих друзей? Волнуюсь оттого, что не знаю, поймут ли сегодняшние зрители те благородные чувства, которыми проникнуто все творчество Нодара Думбадзе – дружба и верность, честность и преданность, любовь к Родине и толерантность, уважение к старшим и поддержка друга... Понять, как важно быть духовно богатым. Я всячески стараюсь разбудить эти святые чувства, к сожалению, постепенно исчезающие у молодежи».
Он лучше всех знает, сколько трудностей придется преодолеть этим юношам и девушкам, чтобы достичь совершенства, чем им придется пожертвовать ради сцены, с какими подводными течениями столкнуться, оказавшись в театральном мире. Поэтому он не ставит перед собой цели непременно сотворить профессиональных артистов – пусть сами решают. В студии изучают актерское мастерство, ритмику, хореографию, историю театра, искусства, пение, умение владеть речью, но для Гоги и других преподавателей более важно вырастить достойных людей с высокими моральными принципами: «Не беда, если не станут артистами, - зато научатся любить театр, искусство, возможно, проявлять себя на другом поприще. А вот настоящими людьми непременно будут».
Так или иначе, а большинство выпускников студии, уже «отравленных» театральным вирусом, выбирает профессию артиста и поступает в Академию театра и кино. Как бы ни сложилась их дальнейшая актерская судьба, благородные принципы, привитые в студии, будут сопровождать их на всем жизненном пути. Мне довелось присутствовать на занятиях в студии, наблюдать за взаимоотношениями ребят и педагогов, и с уверенностью могу заявить: такую атмосферу любви, доброты, отзывчивости, взаимопонимания и дружбы редко можно встретить. И, естественно, теплая, семейная обстановка положительно влияет на развитие воспитанников. Чувствуя заботу и внимание старших, они становятся сердечнее, добрее, благороднее.
Стоит взглянуть на счастливые лица ребят, их сияющие глаза, улыбки, и станет понятно, почему они бегут, сломя голову, в студию, не обращая внимания на погоду, болезни, позднее время, усталость и занимаются с таким усердием. Почему, несмотря на бесконечные финансовые, физические, житейские, моральные проблемы, наставники арт-холловцев – Гога Пипинашвили его друзья-единомышленники Лика Хунцария, Дареджан Джоджуа, Шота Глурджидзе, Темури Гвалия, Георгий Кикнадзе, Майя Канделаки, Дато Тавадзе и еще многие продолжают ценою больших усилий сохранять эту дружную семью.
С каким воодушевлением и мастерством, ни в чем не уступая старшим, играли и исполнители главных ролей Ника Гогичаишвили, Ираклий Кереселидзе, Сандро Кинцурашвили, Георгий Ломтадзе и все 36 участников спектакля – Тако, Саба, Като, Нини, Нуца, Ани, Саломе, Лука, Ника, Элене, Вато, Ираклий… Их много, и все – очень талантливые. Замечательное музыкальное и художественное оформление, оригинальная сценография – действие одновременно происходит на сцене и на экране – органично слившись воедино, привели спектакль к блестящему успеху. В вечер премьеры мнения высказали: Эльдар Шенгелая: «Никак не ожидал увидеть спектакль такого высокого профессионального уровня. Я поражен игрой этих ребят. Нет слов, чтобы выразить восхищение необыкновенной работой режиссера. Советую всем посмотреть этот спектакль». Виктор Пахморный, психиатр: «Давно не испытывал такой бури эмоций. Я потрясен. В этих детях есть талант, темперамент, тепло. Думаю, у вашего театра великое будущее». Роман Рцхиладзе, музыкант: «Никогда так не нервничал. Рад, что все прошло великолепно. Браво!»
…Прожектор постоянно высвечивает на сцене небольшое дерево и, словно символ продолжения жизни, листья тянутся к свету, солнцу… Однажды М.Туманишвили сказал своим ученикам: «Настоящие артисты всю жизнь летают». Маленьким птенцам «Арт-холла» еще предстоит взлететь, и надо сделать все возможное, чтобы они не теряли веру в будущее, чтобы долго продолжала жить и радовать зрителей студия «Арт-холл».


Додо АХВЛЕДИАНИ

 
ПААТЕ БУРЧУЛАДЗЕ 60

https://lh3.googleusercontent.com/-tLDpIVazsbU/VOwl2NiwbBI/AAAAAAAAFhE/XQWWyVfKTI0/s125-no/M.jpg

Выдающемуся басу современности 12 февраля 2015 года исполняется 60 лет. После окончания Тбилисской консерватории (класс Олимпия Хелашвили), стажировался в Милане
в театре Ла Скала у Джульетты Симионато и Эдоардо Мюллера. В 1981 году победил на Международном конкурсе «Вердиевские голоса» в Буссето (Италия). В 1982 году стал победителем Международного конкурса имени П.И. Чайковского. В 1985 году – победителем международного конкурса Лучано Паваротти. На международной арене дебютировал в Королевской опере Ковент Гарден в партии Римфиса («Аида» - Джузеппе Верди, дирижер Зубин Метта, партнеры Катя Ричарелли и Лючано Паваротти) В 1987 по приглашению Герберта фон Караяна спел партию Командора («Дон Жуан» В.А. Моцарта) на Зальцбургском фестивале. Под управлением Герберта фон Караяна также участвовал в исполнении Реквиема Верди и Реквиема Моцарта. В том же 1987 году стал лауреатом конкурса Марии Калас. Является обладателем приза Национальной академии Франции (2000 г.) и приза Штутгартской государственной оперы (2002 г). Паата Бурчуладзе является заслуженным артистом Республики Грузия и народным артистом Грузии (1986 г.), кавалером Ордена Чести, Золотого ордена Святого Георгия и Президентского ордена «Сияние». Он также является почетным гражданином Филадельфии, Афин, Одессы, Кутаиси, Цалки и Рустави. За популяризацию российской музыки Российская палата личности и Русская Православная церковь присвоили в 1998 г. Паате Бурчуладзе звание князя. Паата Бурчуладзе также является послом доброй воли при ООН и ЮНИСЕФ.
В 2004 г. Паата Бурчуладзе основал  благотворительный фонд «Иавнана», под эгидой которого состоялись десятки благотворительных концертов с участием звезд мирового масштаба не только в Грузии, но и в других странах мира – Израиле, Испании, Франции и др. В концертах фонда приняли участие Монсеррат Кабалье, Ферруччо Фурланетто, Мишель Крайдер, Долора Заджик, а также известные деятели культуры Грузии. Свой недавний концерт, посвященный 75-летию со дня основания танцевальный ансамбль Нино Рамишвили и Илико Сухишвили провел под эгидой фонда «Иавнана». Количество неимущих
многодетных семей, которым фонд купил квартиры перевалило за 100. Фонд вернул многих детей из детских домов в свои семьи, назначив детям стипендию, чтоб неимущие родители смогли их прокормить.
Кроме того фонд помогает певцам и молодым талантливым музыкантам, финансируя  их учебу, стажировку и участие в конкурсах.
Выдающиеся деятели культуры считают за честь принять участие в концертах фонда «Иавнана». Неоднократно принимали участие в концертах фонда такие талантливые и  замечательные музыканты как Кэти Мелуа, дирижер и пианист Ника Рачвели и руководимый им симфонический оркестр имени Евгения Микеладзе, пианист Александр Корсантия и другие.
Интересно, что всего этого могло и не быть.  Ведь в детстве Паату не раз выгоняли из детской хоровой капеллы, так как своим могучим басом он перекрывал всю капеллу и учителя считали его профнепригодным. А будучи абитуриентом он сперва поступил и затем успешно окончил строительный факультет Государственного политехнического института. Но судьбу не обманешь и она умелой рукой направляла на истинный путь его для исполнения того, что было ему предначертано при рождении. И не ошиблась. Мир получил блестящего певца, а общество и судьбой обделенные – своего верного защитника и помощника.

Реваз ТОПУРИЯ

 
ПОЧЕТНЫЙ КАХЕТИНЕЦ

https://lh3.googleusercontent.com/-OGr0OdZtHmw/VI6xbYBzD9I/AAAAAAAAFQs/phA-ed_VTB8/s125-no/j.jpg

Встречу с Владимиром Познером ждала с трепетом. Тщательно к ней готовилась. Но, как это обычно бывает с яркими личностями, разговор пошел совсем по другому пути. Познер вошел в конференц-зал бодрой уверенной походкой. Он поздоровался, пододвинул поближе большое кожаное кресло и сел в него поудобней, закинув ногу на ногу. Статному, спортивно сложенному, стильно одетому мужчине, сидящему передо мной, на вид трудно было дать 80 лет. Мы проговорили почти два часа. Говорили о многом – о современной журналистике, об отношениях Грузии и России, о социальных сетях. И чуть-чуть о политике.
- Владимир Владимирович, что вас связывает с Грузией?
- Ну вообще-то, я почетный кахетинец – я стоя выпил литр вина и съел за один присест 25 больших хинкали (улыбается). Впервые побывал в Тбилиси в 1977 году. Я приехал из Пицунды вместе с новым приятелем, грузинским журналистом, работавшим в «Комсомольской правде». Звали его Вахо Жгенти. Он разместил меня в шикарной тогда гостинице «Иверия». До этого я в Грузии не был. Вахо пригласил меня поужинать с друзьями. Не надо рассказывать вам, что такое грузинский стол. Там было человек двадцать. Я этих людей никогда в жизни не видел. И они меня тоже. Меня же никто не знал, потому что я работал на иновещание, на Америку, а иновещание называлось «могила неизвестного солдата». И вот эти люди стали произносить тосты в мою честь – что я хороший, что родители должны гордиться мной. А я ведь человек северный. Думаю – да что такое, они меня вообще не знают, первый раз в жизни видят, а говорят такую ерунду. Это продолжалось долго. Я становился все мрачней и мрачней. После ужина, когда мы возвращались в гостиницу, Вахо спросил меня, почему я такой мрачный. «Только не обижайся на меня, - признался я. -  Я думаю, что вы, грузины, ужасные лицемеры». «Почему ты так говоришь?» - обиделся он. «Послушай, эти люди никогда меня не видели, и, наверное, никогда не увидят. Как же они говорят такое про меня? Может, я последняя сволочь?», - спросил я. Вахо посмотрел на меня своими печальными грузинскими глазами и серьезно сказал: «Ну, во-первых, они знают, что ты мой друг, а это что-то значит. А, во-вторых, если ты и в самом деле сволочь, то о тебе никогда не говорили хорошо. Быть может, услышав все это, ты станешь лучше». И тогда я подумал – насколько это мудро и какой я идиот, что не понял этого раньше.
После этого я приезжал в Грузию не раз. У меня были близкие друзья, которых, увы, больше нет. Одним из них был мой друг Бадри Патаркацишвили. Да, он был мафиози, но… замечательный мафиози. Вы, наверное, слышали миллион раз, что я люблю Грузию. Но я слишком мало знаю ее, чтоб по-настоящему любить. Если б я знал язык, это бы многое изменило. Я довольно много путешествовал по стране, мне нравились люди, они разные в разных регионах Грузии. Мне очень не по душе те отношения, которые сложились между Россией и Грузией. Надеюсь, что даже я доживу до того, когда это изменится. А «я доживу» значит это должно быстро произойти. Все-таки мне 80 лет, это серьезный возраст.
- Сейчас вы признанный мастер, профессиональный журналист. В свое время проработали 15 лет на советском телевидении. Как вам тогда работалось?
- Журналиста называли «солдат идеологического фронта». А что делает солдат? Получает приказ и выполняет его. Если выполняет хорошо – получает награду, повышается в чине, может дослужиться до генерала, но все равно он получает приказ. А приказ заключался в следующем – разъяснять и продвигать политику партии и правительства. Но вы ошибаетесь, я не работал на советском телевидении. Я работал на иновещание, на Америку. И, конечно, я занимался пропагандой. Сидел в огромном здании, где девять этажей занимались только этим. Пропаганда – она какая? Она сообщает только то, что хочет сообщить. Другими словами, это в лучшем случае полуправда, а иногда и вовсе неправда.
- То есть его цель была – популяризировать страну за рубежом?
- Именно. Я пришел в иновещание в 1970 году и работал до 1985 года. Меня пустили на ТВ только, когда пришел Горбачев и началась гласность. Но это была уже журналистика – когда люди говорили правду. И то, я там недолго проработал, уехал в Америку. Знаете, работая на иновещание, я очень сильно верил. Я приехал в Советский Союз, когда мне было 19 лет. Мой отец, уехавший из СССР в возрасте 14 лет, проживший значительную часть жизни за рубежом, ставший там небедным человеком, по идейным соображениям решил вернуться в Советский Союз со своей женой-француженкой, которая никогда не была в СССР, моим братом и со мной, который тоже никогда не был в СССР и даже не говорил по-русски. Он меня воспитал с ощущением, что именно Советский Союз – самая справедливая страна. У него были поводы так думать. У меня была вера, что в этой стране пытаются построить другое общество, где нет бедных и богатых, где есть равенство и т.д. Потом я постепенно стал понимать, что ошибаюсь. Первым тяжелым ударом был 68-ой год и события в Чехословакии. И все равно я находил способ оправдать. Знаете, это как когда твой ребенок плохо себя ведет, ты все равно пытаешься объяснить. Было тяжело признаваться себе в том, что я неправильно верил, а значит, я занимался неправедным делом. Когда я пришел к этому выводу, я поклялся себе, что никогда не стану работать ни на какое государство, ни на какое правительство, что не буду работать в штате. И мне удалось это сделать. Возможно, если бы я не прошел через это, мои взгляды сегодня были бы другими. Так что все это очень непростая жизнь. И непростое нахождение ответов.
- Как бы вы оценили состояние российских СМИ сегодня?
- Я очень критическим отношусь к тому, что происходит со СМИ в России, да и вообще что происходит с журналистикой в мире. Я считаю, что ее все меньше и меньше. Есть отдельно взятые журналисты, но журналистики – мало. СМИ в России делятся на две группы. Одна – те, кто выходят на небольшое количество читателей, слушателей или зрителей. Чем меньше аудитория, тем свободней СМИ. Чем она больше – тем меньше свободы. Но даже те СМИ, которые критически относятся к власти, а они есть, - необъективны, потому что все рисуют только в черном свете. Не знаю, как в Грузии, к сожалению, я по-грузински не читаю и не понимаю, но, думаю, что похоже. В целом, СМИ в России необъективны. А так чтоб «вот вам информации слева, справа и с центра, а выводы делайте сами» - этого нет. Правда, я не знаю, где это есть. Я работал в Америке, часто сотрудничал с английскими и французскими СМИ – редкое явление ныне, когда есть стремление и задача информировать публику. Сегодня задача многих СМИ – уговаривать публику, заставлять ее думать определенным образом. Они считают, что у вас не хватит мозгов – не дай Бог, вы подумаете не так, как надо.
- Почему так происходит, на ваш взгляд?
- В каждой стране – свой ответ. В России это результат политики Кремля. Еженедельные совещания в Кремле с руководством главных каналов, на которых им объясняют, о чем надо говорить и как надо говорить, стали нормой. Иногда дело в самоцензуре, когда журналист, опасаясь потерять работу, не пишет неугодные материалы. И потом, я часто говорю, Россия – еще советская страна. И не только Россия. Люди, которые управляют страной, родились в Советском Союзе, ходили в советскую школу, были пионерами, комсомольцами, членами партии. Они сформированы другой системой. Потом они оказались в новых обстоятельствах. Но они пытаются решать проблемы теми мозгами. В этом сложность. Всегда говорю, что в России представление о свободе на самом деле представление о воле – что хочу, то и делаю, что хочу, то и говорю. А это полная безответственность. Потому что ты не отвечаешь за эти слова и действия. Кто самый безответственный человек? Раб. За него отвечает хозяин. А самый ответственный человек – свободный человек. Он отвечает за все. Поэтому, например, демократия в России нереальна пока, не знаю, как в Грузии. Люди не хотят отвечать. Нельзя сказать – завтра у нас начинается демократия. Она вот здесь (показывает на лоб). Это длинный период, пока человек начнет думать так: «Это моя страна, и я отвечаю за нее». Это важные вопросы, требующие публичной дискуссии, разъяснений.
- Когда вы поняли, что хотите стать журналистом?
- Мне очень повезло. Я никогда не собирался быть журналистом. Я собирался быть биологом, открывать тайны человеческого мозга. Когда после трех лет учебы на биофаке я решил, что я, конечно, окончу институт, но не буду биологом, думаю, это одно из самых главных решений в моей жизни, которым я очень горжусь. Было непросто, на меня оказывали давление, чтоб я все же стал биологом, но я понимал – это не мое. Так же как потом понимал, что переводить поэзию – тоже не мое. Наверное, хватило упрямства не заниматься не своим делом. Я случайно попал, и то не в журналистику, а в пропаганду, но все-таки поближе.
- В эпоху интернета на нас обрушивается очень много самой разной информации. Как определить, где правда, а где пропаганда?
- Трудный вопрос. Я лично ищу информацию в разных источниках. Как человек довольно опытный, складывая все это, делаю свои выводы. Кроме того, пропаганда все-таки довольно очевидная вещь. Хотя многие верят ей. Главное – хотеть знать правду. Потому что многим все равно. Людей надо воспитывать, начиная со школьной скамьи. Ведь и в школе говорят полуправду. Один из ярких примеров – Вторая мировая война, которая в разных учебниках изложена по-разному. Можно подумать, что речь идет о разных войнах. В Америке до сих пор есть молодые люди, которые считают, что СССР воевал на стороне Германии.
- В условиях конфликта журналист зачастую принимает одну из его сторон. Некоторые считают, что это нормально, что журналист – тоже человек, и ему не чужды интересы родины. А вы как считаете? Есть ли ситуации, когда можно оправдать пропаганду?
- Это принципиальный вопрос. Попробую издалека. Американец Дэниэл Эллсберг прославился в 60-е годы, во времена правления президента Л.Джонсона. Работая в одном закрытом учреждении, Эллсберг набрел на документы, из которых выходило, что инцидента в Тонкинском заливе не было, и что его выдумала американская разведка. Тогда шла война во Вьетнаме, и инцидент заключался в том, что якобы северовьетнамские торпедные катера напали на американский военный корабль, что дало право Штатам бомбить Северный Вьетнам – до того момента они бомбили только Южный. И вот все это оказалось обманом – никаких катеров не было. Эти документы потом получили название «пентагоновские бумаги». Эллсберг выкрал их и отнес в газету «Нью-Йорк Таймс». Газете нужно было решиться – публиковать их или нет. Если публиковать, то, так как война все еще идет, это колоссальный удар по США, по престижу страны и по президенту, который, выясняется, врал своему народу. После тщательного обсуждения «Нью-Йорк Таймс» все-таки напечатал эти бумаги, обнародовав их на весь мир. В результате президент Джонсон не стал баллотироваться на второй срок. Так вот, журналистика, как я ее понимаю, не знает патриотизма в большей степени, чем, скажем, врач, который идет по полю боя и видит раненого. Он не спрашивает, на чьей стороне тот воевал. Он спасает его жизнь – иначе он не врач. Получив информацию, журналист не рассуждает на тему, кому она хороша или плоха. У него нет возможности рассуждать – у него есть долг. Он должен эту информацию проверить, убедиться, что это правда и сообщить как можно более полно. Возвращаясь к вопросу. Во время войны журналист ничью сторону не берет, когда речь идет об информации – он сообщает. Иначе он занимается пропагандой, а не журналистикой. Таково мое абсолютное убеждение.
- Как считаете, существуют ли табу в освещении конфликтов? Есть ли вещи, которые с точки зрения этики нельзя показывать обществу?
- Вот вы сказали – этика. Мы сами определяем, что этично, а что нет. Все наши правила и представления – это то, что мы сами вырабатываем. Они зависят от нашей культуры, религии или отсутствия таковой. В разных странах разные представления об этике. Но, например, когда показывают, как человеку отрезают голову, по-моему, это неэтично – достаточно понимать, что это произошло. Когда самолеты врезались в башни-близнецы, не показывали, как люди выпрыгивали из окон. Потому что это не информация. Дело вот в чем: вы хотите информировать или вы хотите эмоционально воздействовать? Этот вопрос этики никто за нас не решит. Нет табу, кроме тех, которые мы сами устанавливаем. А если так, мы должны понимать, почему одно показываем, а другое – нет. Общепринятых правил нет. Нужно быть очень ответственным.
- Могут ли сегодня социальные сети конкурировать с журналистикой или даже заменить ее?
- Этот вопрос часто задается. Я остаюсь при мнении, что социальные сети – не медиа в истинном смысле этого слова. И когда наша Дума приняла закон о приравнении блоггеров с более чем 3 000 подписчиков к СМИ – это на самом деле делается, чтоб контролировать. Потому что тогда блоггер попадает под закон о СМИ. СМИ, где есть объективность, пользуются большим успехом. Беда в том, что этого мало. Сегодня думающие люди отдают себе отчет в том, что медиа неправдива. Они понимают, что СМИ им врут. Многие перестают смотреть телевизор, слушать радио и уходят в электронные средства. Но там же нет информации – там больше мнений и оценок. Это не профессиональная журналистская работа. Здесь вопрос такой – можем ли мы надеяться на то, что принципы журналистики будут уважаться и применяться в социальных сетях? Как это будет дальше развиваться, не могу сказать. Но мне кажется, эти два фактора – политика с одной стороны и деньги с другой – чрезвычайно негативно влияют на СМИ. Приведу пример. Я работал на американском телевидении семь лет, делал передачу с Филом Донахью. Был 93 год. В Америке тогда плохо относились к Японии, потому что она отказывалась импортировать американские автомобили. Так вот, мы сказали, что не надо ругать японцев – их машины лучше. Вот когда американцы будут делать машины не хуже японских, и их все равно не будут брать на японский рынок, тогда можно ругаться. Но наше ТВ было коммерческим. И среди наших рекламодателей была компания «General Motors», которая после этой программы свою рекламу сняла. Нас вызвал большой босс и сказал: «Вы что, с ума сошли?» - «Но как же? А свобода слова?», - возмутились мы. На что он ответил: «Свобода слова – на улице, а у меня в студии нет. Как я буду платить вам зарплату, если не буду получать рекламу?»
- Какие новости нужны современному обществу?
- А при чем тут это? Это то же самое, как, когда вы посылаете ребенка в школу, спросить, какую арифметику вы желаете или не желаете, чтоб он проходил. Есть новости. Есть важные вещи, которые происходят в мире. Это не вопрос – хотим мы их знать или не хотим. Другое дело, что, например, телевидение рассматривает информацию не только как политическую единицу, но и как финансовую – нам нужен рейтинг. Мы можем продавать свое рекламное время дорого. Поэтому мы соображаем, какие новости поднимут нам рейтинг. Это изнасилования, убийства, самосожжения... Народ хочет это смотреть? Конечно. Мне это напоминает один анекдот. Возмущенная женщина звонит в полицию и говорит: «Приезжайте немедленно, напротив моих окон в соседней квартире мужчина и женщина вытворяют Бог знает что!» Полиция приезжает, смотрит и говорит: «Простите, но мы ничего не видим». На что женщина отвечает:  «А вы на шкаф залезьте!» Спрашивается – есть у журналиста или СМИ ответственность за то, какую информацию они дают? Насколько она важная, правдивая, объективная? Это не простой вопрос. У меня был когда-то интересный спор с моим хорошим приятелем Леонидом Парфеновым. Он рассказывал, как проходил практику в Нью-Йорке, в телекомпании NBC. Тогда в Европе шли страшные дожди. В Праге река Влтава вышла из берегов, затопила и знаменитый Карлов мост XIV века и зоопарк, где утонул слон. Так что, журналисты NBC стояли на ушах, чтобы найти кадры утонувшего слона – они хотели с этого начать, чтобы привлечь внимание. На что Леня говорил: «Это понятно, но если мы всегда будем так поступать, то однажды люди начнут думать, что утонувший слон – важнее, чем утонувший мост XIV века».
- Вы не раз говорили, что считаете интервью одним из самых сложных жанров журналистики. Почему?
- Да, я считаю, интервью – самый трудный из жанров, и не только на ТВ. Но и самый интересный. Нет ничего занимательней, чем наблюдать за тем, как разговаривают два интересных человека. Были всякого рода сюрпризы и неудачи. Например, с Михаилом Жванецким, с Ваней Ургантом вышли неудачные программы. Я только потом сообразил, почему. Дело в том, что я их очень люблю. Они мои друзья. Я пришел к твердому мнению, что нельзя интервьюировать своих друзей. Потому что ты не можешь задавать им неприятные вопросы. А тогда все получается пресно.
- Как вы подбираете «ключики» к респондентам?
- Я насчет советов небольшой мастак. Рецептов нет. Это талант входить в человека, выходить на его волну. Могу только сказать, что если вы собираетесь с кем-то беседовать, то надо готовиться к этому. Надо как можно больше прочесть о нем, что он говорил  либо писал – чтоб вы могли почувствовать его. Надо с ним «пожить» - много о нем думать, смотреть его фотографии, вжиться в этого человека. Очень важен первый вопрос. Во-первых, потому что вы должны захватить внимание ваших зрителей. Знаете, в 20-х годах в России писаные красавицы носили прически, в которых волосы на лбу закручивались крючочком – они назывались «завлекалочками». Вот вам тоже надо завлечь, придумать «завлекалочку» для зрителей. А во-вторых, надо поймать респондента, сбить его с толку, чтобы вопрос был для него неожиданным. Надо очень подумать над этим вопросом. Если вы будете разговаривать как надо, то по ходу беседы он будет открываться.
- Берете интервью у людей, которые вам не нравятся?
- Конечно. Например, Александр Проханов. Мы просто настоящие враги. Во время передачи он сказал, что у меня красивый галстук и пообещал повесить меня на нем, когда придет к власти. Но он мне интересен. Он пассионарный, говорит блестяще, такими оборотами и образами. И потом он отражает определенное мнение. И он искренен. К тому же довольно влиятельный человек. Этим тоже интересен.
- Что бы вы назвали своим самым большим достижением в журналистике?
- Не могу сказать. Я люблю спорт, много занимался им и до сих пор занимаюсь. Я бы сказал, что мое достижение, это когда я пробежал 400 метров за 49,8 секунд. А в журналистике какое может быть достижение? Телемосты? Я ими очень горжусь, это то, что сыграло огромную роль в стране, но это делал не я один, а целая группа людей. Мне повезло, что именно я оказался человеком, который работал с советской стороны.
- Журналистом надо родиться или им можно стать?
- Я считаю, журналист не профессия, а образ жизни. Нельзя научить человека быть журналистом. Так же, как нельзя научить человека быть писателем. Можно научить его грамоте, он будет грамотно писать. Или рисовать. Я, например, не умею рисовать шар. Круг могу, а шар – нет. Этому меня, наверное, можно научить, но сделать из меня художника – невозможно. Это должно сидеть внутри. Журналист – совершенно особая профессия, она требует от человека особых черт. Да, надо родиться журналистом. Другое дело, что человек может никогда и не узнать, что он родился журналистом. И вообще я считаю, что может быть, одна из главных человеческих трагедий то, что большинство людей так и не знают, для чего они родились на свет божий. Школа не помогает человеку найти себя. А если ты не находишь себя, то ты никогда по-настоящему успешен не будешь.
- Недавно отмечали 200-летие Лермонтова. Кого бы вы назвали «героем нашего времени»?
- Если уж мы вспомнили Лермонтова, которого я, кстати, очень люблю, надо сказать, что герой его времени, Печорин, совсем нехороший человек. Он вообще очень похож на самого Лермонтова – сложный, довольно жестокий, порой холодный, наверняка, неприятный в общении, чуть-чуть с издевкой. Правда, Лермонтов писал о своем круге – это был довольно узкий круг тогда в России, когда все остальные были крепостные. Сегодня круг был бы другой. Мне кажется, пока героя нашего времени никто не написал. Но, я думаю, это будет малоприятный человек, которому важнее всего деньги, личное благополучие, чувство превосходства и некоторого шовинизма. Но ощущение, кто такой герой нашего времени, у меня есть. Думаю, у вас тоже оно есть. Вы же видите, кто пользуется наибольшим успехом, кто привлекает внимание. Вы сами можете найти ответ на этот вопрос.
- Что бы вы нам пожелали своим коллегам, грузинским журналистам?
- Один из авторитетов моей жизни Иосиф Давыдович Гордон, совершенно изумительный человек, близкий друг моего отца, отсидевший 17 лет в сталинских лагерях, который был мне как второй отец, как-то мне сказал: «Я очень вам желаю, чтобы никогда в жизни у вас не случилось так, что утром вы пойдете в ванную комнату и, увидев в зеркале свое лицо, вам захочется плюнуть». Вот я вам тоже этого желаю. Кроме здоровья и счастья, конечно.

Яна ИСРАЭЛЯН

 
ПОД ЗНАКОМ СОЛНЦА

https://lh4.googleusercontent.com/-p0YVCp4PLkI/VH1_-aIJ0EI/AAAAAAAAFLE/aChWcLJXNUs/s125-no/d.jpg

«Солнце – отец всякого совершенства
во Вселенной.
Его могущество безгранично на Земле».

Гермес Трисмегист, «Изумрудная скрижаль»


Вдохновитель грузинского символизма Григол Робакидзе создал в своих произведениях мир, по чувственной выразительности напоминающий японский театр «Кабуки». Его романы, действие которых происходит в Грузии начала ХХ века, воскрешают древность как зримый символ, как оправдание и объяснение происходящего.
Несмотря на то, что большую часть жизни писатель прожил в Германии, Грузия осталась для него воплощением «обетованного рая», а ее традиции – свидетельством бессмертия красоты и добра. Так, только в Грузии веранда с накрытым пиршественным столом может напоминать «корабль, плывущий в открытом море»: «Пировали грузины. Когда око зрит мир, солнце, горы, деревья, зверей, людей, то душа изливается радостью, желая воздать хвалу Создателю. Блаженно мгновение, когда ликующее сердце раскрывается другому ликующему сердцу. То, что грузин чувствует за пиршественным столом, это опьянение сердца». Более того, трапеза для грузина – своеобразный культовый ритуал, дар, приношение Богу: «Тамада, как бы совершая священнодействие, осушил азарпешу», «Гости ели так, как если бы исполняли обряд причащения». Подобные описания Григола Робакидзе напоминают древние мистерии Египта, во время которых жаждущие приобщались к таинствам божественного.
Что же дает Робакидзе возможность сравнивать, на первый взгляд, несопоставимые вещи – еду и поиски истины? Ответ на этот вопрос – в безграничной пластичности, немыслимой естественности проявлений духа грузинского народа, остающегося неизменным в своих качествах на протяжении веков. Нет существенной разницы между главной героиней романа «Меги», живущей в Колхиде, и легендарной Медеей. Изменились условия жизни, разные судьбы у Меги и Медеи, но характер – один. Обе существуют на пределе чувств, одинаково способные на все – вплоть до убийства – ради любви.
В произведениях Робакидзе грузин близок к природе, от нее он воспринял безграничную естественность. Сердце его – это чаша, «полная соков жизни». Описывая обычаи хевсуров, Робакидзе упоминает о культе «адгилис деда» - «матери края» (местности, места): Земля для хевсура – «существо многогрудое, с большим выменем». Природа у Робакидзе живая. В «Хранителе Грааля» он горы сравнивает с буйволами, пишет об «оке источника». Дома, расположенные на горах, кажутся ему курами на насесте. Любимые герои писателя умеют общаться с цветами, как с живыми существами. Они считают, что цель жизни – в растворении в Природе.
Один из самых привлекательных его героев – Леван из романа «Убиенная душа» - воплощение самой естественности. По нашим понятиям «он ничего не делает», он просто существует, не ставя перед собой определенной конечной цели. Но вся сила его примера именно в этом кажущемся безделье, которое олицетворяет собой незримую, но созидательную работу Природы. В нем все качества гармонично слиты и не требуют доработки, как в других людях. Поэтому он напрямую и легко общается с Богом, созерцая его проявления во всем, что есть на Земле: «Никакой профессией он не владел, да и не нуждался в ней. Радость жизни течет, как вода, как волна под лучами Солнца. Леван и был такой живой волной... Он просто жил и радовался жизни. Был представителем элиты, прекрасной человеческой породы. Тысячелетия делался отбор».
Вместе с Леваном впервые в роман ясно входит тема Солнца – символического образа всего творчества Григола Робакидзе, воспринимавшего его как «эманацию божества». Можно проследить, как во всем творчестве писателя, в любой характеристике – человека ли, чувства ли, движения ли души – Солнце – решающий ориентир. По его понятиям, оно неизменно сопровождает человека в жизни, следит за ним и помогает становлению в нем добра. Жермена де Сталь писала: «Когда мы устрашены мраком ночи, нас часто пугают не опасности, коими она подстерегает нас, а ее соприкосновенность всякого рода утратам и страданиям, коими она в нас проникает. Солнце же, напротив, есть как бы эманация божества, как бы сияющий провозвестник услышанной молитвы. Лучи его нисходят на землю не для того только, чтобы сопутствовать человеку в его трудах, но чтобы изъяснять природе свою любовь».
Но то, что по наитию ощутила мадам де Сталь, развернуто Григолом Робакидзе в целую философскую науку о Солнце, образ которого является для него самым возвышенным во Вселенной. Оно приносит ни с чем не сравнимую радость и силу жизни, если с ним установлен «личный контакт». Но это не то ощущение мимолетной радости жизни, которое сопровождает наши различные земные ощущения, солнечная улыбка всегда покрыта тончайшим покровом печали. Человек испытывает нечто подобное, когда слушает прекрасную музыку, уносящую его «далеко от земной юдоли».
Казалось бы, парадоксальна связь Земли и Солнца, не противостоящих, а как бы взаимо проникающих друг в друга. Но удивление пройдет, если мы вспомним о существовавших в прошлом зороастрийцах – языческих племенах, обожествлявших Солнце. Множество огнепоклонников было и в Грузии. Поэтому родина существует в романах Робакидзе «под знаком Солнца». (В действительности так и есть, Грузия находится под астрологическим знаком Льва – самого сильного огненного, солнечного знака). «В мироощущении грузин, - пишет он, - огонь является главным элементом. Жизнь есть горение... Отсюда основополагающее значение Солнца в нашем миросозерцании... Со времен Плотина мы знаем, что Око солнцеподобно. И Гете говорит: «Не будь око подобно Солнцу, оно никогда бы не узрело Солнца». Если спросить нашего крестьянина: «Что происходит с виноградом во время созревания?» - он тут же ответит: «Око входит в виноград». Да, буквально так. Разве это не гениально?»
Жить, считает Робакидзе, тоже нужно подобно Солнцу, то есть обладать «мужеством жизни», быть готовым к самоотдаче. В романе «Хранитель Грааля» писатель дает пример подобного огненного служения – Робакидзе называет своего героя князя Гиорги – «подлинным и ярко выраженным представителем грузинского духа...» и сравнивает его со святым Георгием, поразившим дракона зла. Диди Гиорги (Большой Георгий), как называли его друзья и знакомые, - потомственный грузинский интеллигент, глубоко и всесторонне образованный человек, посвященный в сокровенные знания Востока и философию Запада. Его дом в одном из благодатных уголков Грузии напоминает место паломничества, сюда съезжаются лучшие люди нации, чтобы пообщаться, посоветоваться друг с другом, приобщиться к высокой культуре духа. По ходу  действия романа судьба ставит Диди Гиорги в разные ситуации – он даже оказывается в застенках ГПУ. Но никто не в силах сломить его волю. Он одерживает нравственную победу над следователем Вельским, и его отпускают домой. Такой итог событий кажется не очень правдоподобным, но не будем спешить с выводами. Нет, Робакидзе не склонен ничего идеализировать, просто случай с Диди Гиорги слишком необычен. Это скорее не персонаж, не герой романа, а живое воплощение самой сути грузинской нации. Иначе откуда у него такое четкое, оформившееся знание границы между добром и злом, истиной и ложью, высоким и низким? Ему дано веками вырабатываемое знание вечной смены антиподов в Космосе, зрение его ясно и не замутнено  ничем – включая ложную национальную гордость. Более того, он предпочитает скорее принизить свой народ, чем петь ему дифирамбы, лишь тормозящие его развитие: «никто другой, как именно грузин, не склонен в такой степени к измене... Властелин может стать подхалимом, рыцарь – обманщиком. Щедрость грузина зачастую переходит в расточительность. Деградировавший грузин в состоянии натворить немало бед».
Робакидзе возлагает на своего героя роль духовного центра, от которого, как от Солнца, идут лучи к другим положительным героям его романов. Именно Диди Гиорги хранит до времени в своем замке чашу Грааля – мистический символ средневекового рыцарства, перенесенный писателем в Грузию начала ХХ века. По преданию, калика (священная чаша) была тайно вынесена из горной цитадели Монсегюра и спрятана. До сих пор никто не знает ее местонахождения. Так что Робакидзе имел полное право на собственные фантазии. Тем более, что культ чаши восходит еще к языческим кельтским, иберийским и гальским мифам. Е.И. Парнов в книге «Трон Люцифера» (М., Политиздат, 1985, с. 79) пишет: «...для одних Грааль – это сосуд, в котором Иосиф Аримафейский, упомянутый во всех четырех евангелиях, собрал  Христову кровь, для других – блюдо тайной вечери, для третьих – нечто вроде рога изобилия и скатерти-самобранки, а для сторонников эзотерической легенды Монсегюра – золотое изображение Ноева ковчега».
Чувствуя приближение смерти, Диди Гиорги передает чашу поэту Левану Орбели, о котором сам же говорит: «Он наделен благодатью». Применяя восточные термины, можно сказать, что князь Гиорги – гуру (учитель) для Орбели – чела (ученика). Между ними существует некая связь, некая преемственность, которая даже выше, чем привязанность отца и сына. Оба они обладают мистическим видением мира. Оба понимают друг друга без слов. Один из героев романа говорит о Леване: «Он живет в духовном пространстве абсолюта. Преходящее, правда, остается для него действительностью, но существует под знаком метафоры, притчи».
Но если Диди Гиорги выпала созидательная роль в жизни, то у Левана – ярко выраженное жертвенное воплощение. Цель и смысл его жизни – спасение Грузии, спасение Грааля. В романе режиссер Марджани (нетрудно прочитать аналогию с Котэ Марджанишвили (которого хорошо знал Робакидзе) ставит спектакль, в одной из его сцен сердце человека, пожертвовавшего собой ради спасения людей, несут в Священную рощу для освящения. Безусловно, эта тема Прометея относится к главному герою романа, тем более, что, по преданию, Прометей был прикован к Кавказским горам.
Левану и в самом деле удалось спасти Грааль. Это произошло в 20-х годах, во время восстания. Обладая практическим умом, Орбели точно рассчитал, что восстание будет задушено. Он отвечает своему другу Закаре, рассказавшего ему о подготовке к восстанию: «Конечно, надо, как Солнце, нерасчетливо  раздаривать себя, но сначала надо обрести в себе это Солнце». Как он сказал, так и случилось, но несмотря на предчувствие поражения, Леван до конца остался со своими друзьями, хотя у него была возможность покинуть родину. Глава о его смерти называется «Кор арденс», что по-латыни означает «Пылающее сердце». Как рыцари Монсегюра, группа восставших оборонялась от врагов в одном из замков. Когда не осталось надежды на спасение, Леван с друзьями унес Грааль из крепости и передал его в надежные руки. Как только это происходит, он, умиротворенный, умирает. Умирает без видимой причины, засыпает под дубом, прислушиваясь к извечно живущей в нем тоске, «зовущей его в даль». Казалось, что он заснул. Спасение было совсем близко, его товарищи собирались пересечь границу, но Леван не мог покинуть родину, словно перевоплотился в чашу Грааля, которая по завещанию Диди Гиорги, непременно должна была остаться в Грузии...

Анна ФАЛИЛЕЕВА

 
УНИВЕРСАЛЬНАЯ МАМА

https://lh4.googleusercontent.com/-1_H47Uyh118/VEo_9LCnknI/AAAAAAAAFBk/mehZJDj2GDo/s125-no/k.jpg

К ЮБИЛЕЮ АНАИДЫ БЕСТАВАШВИЛИ

 

Дорогая Ида!

Пишу это поздравительное письмо не только потому, что нас с тобой связывают долгие десятилетия искренней дружбы, но и потому, что я испытываю глубокое уважение к человеку, который всю свою жизнь строил дом участия, надежды и поддержки для тех, кому очень не хватало именно этого в одиночестве, полном людей.
Поздравляю тебя с замечательным днем рождения вместе с теми, кто тебя любит, ценит и осознает необходимость в тебе для каждого из нас, тем более, что мы живем в столь жестокой реальности.
Живи долго-долго, Ида, и будь все такой же молодой и красивой! Ты это заслужила своими бессонными ночами, усталыми глазами, натруженными руками, то есть трудом более тяжелым, чем любой труд, любая работа, какую только придумал Господь  для человека и которая является необходимейшей на этом свете, которой занимались и занимаются достойнейшие люди земли.
Еще раз поздравляю тебя со знаменательной датой!
С любовью,
Тамаз ЧИЛАДЗЕ

Юбилейное послание

Во время работы над переводом нашумевшей пьесы Отиа Иоселиани «Пока арба не перевернулась» мне врезалась в память реплика старика Агабо; уговаривая  сыновей задержаться в родном доме, он говорит: «Я прошу у вас всего два дня! Человеческая жизнь – два дня!..» Тогда мне подумалось, что это просто красное словцо, трогательная гипербола. Но вот сегодня, поздравляя свою давнюю знакомую с солидным юбилеем, я убеждаюсь, насколько прав был Отиа. Человеческая жизнь – два дня. Разве не вчера ты шла по улице Камо мимо Нахимовского училища к задушевной подруге Лили Бенашвили? Разве не вчера мы познакомились во Дворце пионеров, где, сбегая по лестнице, ты с досадой обронила: «Какие скандальные каблучки!»? Вчера, студенты филфака Тбилисского университета, мы слушали лекции патетичного Хуцишвили, ироничного Буачидзе и флегматичного Натадзе, а через открытые окна в аудиторию долетал рык льва из зоопарка за речушкой Вере. Вчера ателье на Земмеле поместило в витрине твою фотографию, и она висела долго после твоего отъезда в Москву, в Литинститут...
Впрочем, восприятие времени индивидуально: я встречал нестарых людей, которым жизнь казалась невероятно долгой, а годы юности неразличимыми во мгле. Потому-то для упорядочения такой капризной и неосязаемой материи, как время, изобретен хронометр и создан календарь. Из коего явствует, что Анаиде Николаевне Беставашвили 75 лет.
Фотограф из ателье на Земмеле создал прецедент, сделал почин; и впоследствии ты всюду была на виду, на первых ролях: в Литинституте, законченном с красным дипломом, в издательстве «Мерани», признанная незаменимым работником, в Союзе писателей Грузии, куда тебя приняли чуть ли не в 30 лет (к слову сказать, вместе с будущим президентом Звиадом Гамсахурдиа). Твоя работоспособность удивляла: десятки переведенных книг – беллетристика, эссеистика, драматургия, исторические хроники, авторские статьи и рецензии... У тех, кто знал переводчицу А.Беставашвили по перечню работ и заслуг, заочно складывался образ этакой седовласой железной леди, «синего чулка» преклонных лет; как же они бывали удивлены, когда видели перед собой молодую, элегантную и красивую женщину, склонную не только к интеллектуальной беседе, но и легкому кокетству. После окончательного переезда в Москву перечисленные достоинства дополнились еще одним – общественной активностью в области прав человека. Особенно велик был вклад в обустройство армянских беженцев из Баку и Сумгаита: в ту пору в либеральной тусовке и прессе у Иды даже возник любовно-уважительный псевдоним: «московская мать Тереза».
И вот, к 75 годам мы чествуем замечательного мастера художественного перевода, Заслуженного деятеля культуры Грузии, многолетнего профессора Литературного института им. Горького, выпестовавшего несколько поколений переводчиков.
Но, как друг с 60-летним стажем, я позволю себе внести в парадный портрет дамы несколько штрихов в ином ключе.
В «Анне Каренине» есть забавный эпизод, повествующий о том, как в приступе ревности Левин выставил из дома безобидного Васеньку Веселовского. Особенно уморительно этот эпизод выглядит в пересказе Долли, имевшей от отца дар смешно рассказывать, заставляя слушателей падать от смеха. (Если ты помнишь, В.Кирпотин высоко ценил мое знание фактуры романа). Уж и не знаю, от кого Ида унаследовала тот же дар, но ее слушатели тоже падали от смеха. Рассказов хватало, их рождала студенческая жизнь (чего стоил ужас на лице Т.Утехиной во время экзамена по грамматике, когда я разбирал глагол «наряжаться»!). Были среди рассказов и коронные номера, увы, утерянные для потомства. Например, история о том, как в стенном шкафу ее московской тетушки трое суток сидела милицейская засада, поджидавшая криминального отпрыска, а тетушка кормила их, поила чаем и время от времени выпускала в туалет. Или рассказ о том, как они с Аидой Абуашвили и нашим преподавателем ждали на бульваре перед Литинститутом студентов грузинской группы, и преподаватель в упор не замечал ни своих прелестных студенток, ни их модного прикида, ни смелого макияжа и причесок; он встрепенулся только, когда со стороны Пушкинской появились два брутальных обормота – я и Саша Котетишвили, оба нечесаные, небритые и похмельные. «Ах, какие парни! - всплеснул руками преподаватель. - Какие ребята! Настоящие грузины!» Советские студенты 50-ых годов, мы не догадывались о нетрадиционной ориентации нашего преподавателя, и только уморительный рассказ Иды приоткрыл шторку.
Кроме рассказов, Иде удавались примитивные по рисунку забавные шаржи. Помню «тройной портрет», набросанный на листке из блокнота: две ладненькие девичьи фигурки в вельветовых штаниках до колен (такие тогда были в моде); одна скуластенькая, с чуточку монголоидными глазами, другая кругломорденькая, лупоглазая, с ресничками, а между ними осунувшийся малый с треугольной башкой, в черном свитере, на кривоватых ногах. Подпись под рисунком гласила: «Аида страстная, Ида нежная и мученик Александр».
Другой шарж был посвящен персонально мне. Я в кресле (ракурс сзади), восседаю на книгах, на корешках которых выведено «Лев Толстой»; передо мной стопка бумаги, в руке авторучка, не забыта обозначившаяся на темени плешина размером с пятак. Подпись под рисунком была понятна не каждому: «Туху Эбаноидзе пишет роман». Я действительно писал студенческий роман, от которого уцелело пять десятков слов, но кто сегодня вспомнит, почему Туху? Так звали одного из героев блистательного иоселианевского «Звездопада», написанного в те годы; почему-то это имя ужасно смешило Иду. А словцо «роман» позаимствовано у Серго Ломинадзе, после 14 лет политзаключения угодившего в круг юных грузинских лоботрясов и с порога влюбившегося в горячую кахетинку, способную целый час без роздыха крутить хула-хуп. Помнишь его изящный шутливый экспромт и длинные серьги Аиды?

Приходила в длинных серьгах
Поводила бровью вкось,
Надевала что-то сверху,
Как посмотришь, так насквозь.
А в глазах резвятся демоны:
Я, мол, знаю, что к чему,
Я еще не то надену, мол,
А, быть может, и сниму...

Ах, Ида, Ида! А что же сегодня? Сегодня с нами нету ни дорогого Серго, ни милого Сашки Котетишвили, по прозвищу Князь, ни армянской княжны, доброй, беспечной Ляли Мелик-Нубаровой. Ни твоей Лили, ни моего Отии. Нету не только многих наших однокурсников, но даже твоих студентов. Шаржи, которые я так долго хранил, стерлись и истлели среди бумаг. А «Звездопад», написанный на 7-м этаже литинститутской общаги, давно включен в хрестоматии и школьные программы. Так что, если судить по вехам, времени все-таки утекло много...
Дорогая Ида, мне хотелось бы, чтобы штрихи на полях твоего парадного портрета хоть слегка облегчили груз и регалии юбилея на твоих плечах и напомнили то, что было вчера.
Желаю здоровья и благополучия тебе и твоей семье.
Дружески обнимаю.
Твой земляк и однокурсник. Автор «Брака по-имеретински» и других романов.

Александр (Саша) ЭБАНОИДЗЕ

Дочерние заметки

Анаиде Николаевне Беставашвили, неоценимому педагогу и переводчику грузинской литературы, критику, эссеисту исполняется 75 лет. Стареть никому не хочется, хуже этого может быть только одно – не дожить до старости. Но маму даже пожилой назвать нельзя. Не получается, и все. Что внутренне, что внешне, а может, это одно и то же.
Помню, в юности я таскала платья и костюмы из ее шкафа, она была стройной, как девочка. Эх, вот бы и литературные ее достижения примерить на себя, но до этого надо так дорасти и доработать! Одной жизни не хватит, мама и жила, и работала в две смены. Днем преподавала, вечером принимала гостей и студентов либо посещала всевозможные культурные мероприятия. Как правило, по личному приглашению – доставать билеты ей не приходилось. Писала и переводила она по ночам. Часов до трех ночи из комнаты родителей раздавался стрекот пишмашинки.
Теперь говорят, что первые часы сна не наверстаешь. Думаю, мама и тогда отмахнулась бы от этой мудрости – слишком велики были воля к самовоплощению, неспособность отказать просящим помощи, любовь к ученикам, внимательным, одаренным, ставшим членами семьи на многие годы: Вахтангу, Дине, Саше, Наташе, Иринке. И, конечно, к грузинской культуре: переведено около 50 книг и написано и опубликовано около 200 статей о литературе, кино, театре, живописи, проблемах художественного перевода, исторических и культурных связях.
Первое сознательное мое воспоминание – пожар в Малаховке, где мама какое-то время жила, уехав из Тбилиси и еще не имея квартиры в Москве. Брат был совсем крошкой, мне было года три, кажется, кто-то нас, завернутых в одеяла, держал на руках, отчетливо помню огненное зарево, всплывающее в памяти всякий раз при чтении тютчевского «Пламя рдеет, пламя пышет…» Мама была совсем молодая, но уже состоявшийся переводчик и притом красавица, так что пожару было что уничтожать – погибли рукописи, письма маститых друзей и воздыхателей. Об этом мама упомянула бегло всего один раз.
Люди с насыщенной жизнью редко оглядываются назад. Такой была и мамина мама, не вспоминала, например, военные годы, лишь мельком коснулась того факта, что управляла фабрикой, пока мужчины-руководители были на фронте. Одним из самых ранних маминых воспоминаний должна быть бомбежка моста, который бабушка, ей еще и тридцати не было, перебегала с маленькой дочкой.
Лето мама проводила у любимого деда в Нагорном Карабахе. Врач-подвижник, одержимый своим делом, он обожал внучку и исполнял малейшие ее капризы. Назвали маму в честь его любимой жены Анаит, погибшей в сорок один год из-за прогнивших перил балкона. Это была незаживающая рана, нам не раз рассказывали, какой прекрасной, умной, стильной была прабабушка. Что в имени? Что-то есть, должно быть.
Мамин отец был красив, шумлив, трижды женат, занимал видную должность.
И вот его посадили. Визиты в тюрьму… На фотографиях тех лет – серьезная худенькая, длинноногая девочка, огромными были только глаза и банты.
Глаза у мамы необыкновенные, о них ходили легенды. Ну, а когда в моду вошли мини-юбки, тбилисские парни, говорят, дежурили вдоль улиц, по которым мама шла на лекции. Мама уехала учиться в Москву, где было легче затеряться, но и там, думаю, не осталась незамеченной.
Ездить тогда, ясное дело, удавалось совсем не тем, кого очень ждали за границей. Но в Польшу мама все-таки попала и вернулась очарованная. Без сомнения, такой же эффект она имела на галантных аборигенов. Будучи совершенно европейской женщиной, мама увидела Европу только в конце восьмидесятых. А Пушкин не увидел вообще, и ничего тут уже не поделаешь.
Не помню, в Москве это было или в Тбилиси, но мама должна была встретиться с Сартром и Де Бовуар. Сознавая важность момента, мама решила привести себя в еще более божеский вид и… опоздала, разминулась с ними – парикмахер задержал. Репутация Сартра всем известна, так что можно сказать: пронесло, гораздо огорчительнее для меня невстреча с Де Бовуар.
Большую роль в становлении мамы как литературного переводчика сыграла Фатьма Антоновна Твалтвадзе. В Москве одним из ее учителей был Лев Адольфович Озеров.
Вернувшись из Москвы, мама поддалась чарам отца, художника с именем, имеющим еще и историческое значение. О нем рассказывают легенды другого содержания. Будто бы он один раз, раздраженный щебетом двух сидящих по бокам дам, одной из которых полюбились его усы, а другой – нет, сходил в ванную, сбрил один ус, уселся на прежнее место и попросил сменить, наконец, тему.
Родилась я, и Гоглик, мамин свекор, назвал меня в честь любимой сестры. У мамы были другие планы, и когда Гоглик после рождения брата прислал ей в палату записку «Поздравляю с сыном Евстафием (Эстате)», мама отписала: «Поздравляю с внуком Михаилом», в честь обожаемого деда, давшего имя основанной им в Нагорном Карабахе больнице. Тон записки убедил Гоглика. Лично мне имя Эстате больше нравится, чем мое, в Грузии Нин и так не оберешься. Но порядок событий не изменишь.
Отец, говорят, умел ухаживать. А вот за семьей ухаживать не мог и не хотел, это гораздо лучше получилось у москвича Володи, ставшего брату и мне папой, а маме – верной опорой. Он был инженером связи и в свободное время работал гидом, к чему имел редкий талант. Так они и познакомились, на теплоходе в поездке по Ладожскому и Онежскому озерам. Позже, в период их жизни в Иерусалиме, папа продемонстрировал это свое умение ненавязчиво делиться знаниями и мне, показывая местные святыни. Собранная им библиотека о русской архитектуре и иконописи по объему почти не уступала маминой литературной.
Чтобы мы знали (в моем случае: не забыли) грузинский, мама пригласила нас учить добродушного Карло, коллегу по Литинституту. Толку от уроков было мало, зато мы съездили в рачинскую деревню, где нас приняли, как родных. Потом у Карло нашли рак, грозили немедленным концом, если не ляжет на операцию. Он и ухом не повел и прожил еще лет семнадцать: московским онкологам невдомек, что у рачинца и опухоль бывает замедленного действия.
Нас с Мишей водили на кружки, частные уроки, в музеи, в парки. Собаку завести не давали, но двух цуциков, принесенных Мишей с промежутком в десять лет, на улицу выкинуть не смогли. Так и пестовали после нашего отъезда сварливого Бонифация, смесь лисенка с петушком, царство ему небесное. Всегда заступались за него, когда он сгоряча хватал кого-нибудь за ногу.
Мама постоянно кого-то устраивала: в институт, в больницу. После трагедии Сумгаита занялась хлопотами об армянских беженцах, которых в Москве отлавливали и отсылали обратно. Надо сказать, что в Комитете «Гражданское содействие» ведущую роль играли женщины: Виктория Чаликова, Лидия Графова, Светлана Ганнушкина и мама, а защитой прав человека занимались Галина Старовойтова, Валерия Новодворская, Анна Политковская. Эти годы стоили маме невероятного душевного напряжения. Что ни день, то новые рассказы очевидцев и свидетельства полного безразличия властей.
Часть лета, а иногда и зимние каникулы, мы проводили в Грузии. Верные друзья родителей, главным образом писатели и поэты, и мамина родня встречали нас, возили, угощали. Нужно ли говорить, что из Москвы мама везла любой доступный ей дефицит, никого не забывая, помня возраст и размеры детей и навещая престарелых подруг бабушки. Помню бесчисленные тбилисские квартиры, где я, не особенно скучая, ждала окончания визита у блюда нарезанных персиков; дом любимой тети Ады на Вере, где останавливалась мама, и мой приют – резную веранду и затемненную, прохладную квартиру тети Ляли, работавшей в литературной редакции и перевоплощавшейся дома в кулинара. Вылазки к братьям Чиладзе – живы еще были красивые старики-родители, посещения мастерской златокузнеца Манабы Магомедовой.
Навещали мы классиков, а принимали и угощали нас их жены, матери, сестры, музы. Вдовы Давида Какабадзе и Ладо Гудиашвили, Тинико Чиладзе, Дора Гегешидзе, Тамрико, продлившая своей заботой жизнь Чабуа Амирэджиби на много лет.
Мзия Хетагури и ее чудесная мама, известный цхинвальский врач, показали нам места и красоты, о которых теперь трудно вспоминать без боли.
Виктория Зинина и Роберт Кондахсазов, родители маминой студентки Динары, как-то взяли меня погостить в свой особняк на Авлабаре. Дивный Викин чай, благоуханное варенье, тонкий юмор и неповторимый мир картин Робика, написавшего меня, шестнадцатилетнюю девчонку, такой, какой я до сих пор пытаюсь стать, - всех подарков, сделанной мне мамой и ее друзьями прямо или косвенно, не перечесть. Среди них – и портреты руки Додика Давыдова, с которым у меня завязалась особая дружба с перепиской. Додик как-то решил нас побаловать и прислал с оказией головку сыра «гуда». Развернув упаковку, все шарахнулись, как от артиллерийского залпа: запах у сыра был, как в известном эпизоде из Джерома К. Джерома. Любителей не нашлось, и сыр пропал без вести, но Додика мы бурно благодарили, зная, каких денег стоила на базаре гуда. С тех пор он посылал нам ее ежегодно, и отвертеться было уже нельзя.
Мама приезжала в Грузию работать, но делала это как-то незаметно. Успевала побывать в редакциях (как тут не вспомнить компетентного и колоритного Марка Израилевича Златкина), забрать и вернуть рукописи и правки, посмотреть новые постановки Стуруа и Габриадзе.
Ее грузинские друзья и авторы, конечно, наведывались в Москву. На столе появлялись чача всех цветов радуги, гранаты, мандарины, ткемали и чурчхелы. Отар Чиладзе любил петь «Гори, гори, моя звезда». Акакий Васадзе («Какули») угощал частушками типа «На однооой ветки сидит попугай, на другооой ветки сидит ему мать! Таши, туши, таши, мадам попугай» и т.д. Мама не пела и не играла, а смогла бы, наверное – закончила музыкальную десятилетку.
Дружила она и с Дмитрием Алексанычем Приговым, которого я теперь перевожу на голландский, а в те годы и понятия не имела о нем как родоначальнике российского концептуализма. Для нас с братом это был «дядя Дима», а «тетя Надя» привезла нам из Англии серого ослика и красного медвежонка, им сносу не было, до сих пор красавцы.
В Петербурге у мамы была и есть несравненная Мариэтта Турьян, тоже родом из Тбилиси. И к ней на огонек тянулись ни на кого не похожие, талантливые, мудрые, щедрые люди, кое с кем я дружу и по сей день.
Зато с режиссером Андреем Хржановским мама подружилась благодаря мультфильму «Дети рисуют Пушкина», в котором фигурируют два моих рисунка. Счет, таким образом, приблизительно 30:1.
В Москве благодаря маме я не раз видела и слышала Рихтера, Окуджаву, Ахмадулину, Вознесенского, Городницкого. Литературная карта России четко вырисовывалась в Малеевке, Дубултах, Коктебеле, где подлинные писатели нередко жили дикарями, а апологеты Советской власти занимали главные корпуса.
По малолетству не запомнила Александра Галича, с ним родители очень дружили, навещали его и перед выездом из страны, когда это было весьма рискованно. О Галиче мама говорила с неизменным восхищением. Она обладала уникальной памятью на тексты, но стихи декламировала редко, а вот фрагменты песен Галича повторяла не раз. Рассказывала и забавные эпизоды. Так, Галич любил пофлиртовать, и жена его, не особенно по этому поводу беспокоясь, для порядка напоминала ему в присутствии юных поклонниц о необходимости приема несчетных, хладнокровно перечисляемых ею лекарств.
Как-то, приведя на ночь глядя со спектакля домой режиссера и добрую часть труппы, мама не обнаружила в холодильнике припасенной для гостей жареной курицы. Была ли она вообще? Может, померещилась ей просто? Оказалось потом, что один из домочадцев отъел половину и, подумав, через силу съел вторую, чтобы уничтожить улики. Мама переживала, а гости – ничуть: приходили в скромную квартиру на Рязанском проспекте не есть, а общаться. Новые стихи, такие, как «Давайте жить как на вокзале» Фазиля Искандера, я слышала и запоминала именно там. Пировать ходили к бабушке на Преображенку, где раз пять в году торжествовала кавказская кухня. Конечно, и там застолье как-то само собой переходило в литературную ассамблею.
Мама не раз говорила, что могла бы стать идеальной женой дипломата. Действительно, она, как никто, умеет поддерживать беседу за столом, не требуя внимания к себе и лишь изредка вставляя шутливые замечания. Чувство юмора у нее необыкновенное и мы к нему так привыкли, что увы, не записываем ее острот, а потом забываем. Перечитывая записки Чуковской об Ахматовой, умевшей сострить, а то и съязвить, я как будто слышу мамины меткие фразы. Как-то во время визита в Голландию (банкоматы тогда были еще в новинку) мы потеряли папу. Оказалось, он увидел один и не смог пройти мимо. «У Вовы всякий раз при виде этого устройства начинается пляска святого Витта», - уронила мама без тени улыбки.
Юмора не всегда хватает, чтобы скрасить неблаговидную действительность, войны последних декад и проводы в последний путь друзей и близких. От плохого настроения, как всегда, спасает искусство: фильмы Хржановского, спектакли Яновской и Гинкаса и неизменная папина готовность помочь во всем.
Читая на Фейсбуке мамины эссе, нередко, увы, посвященные ушедшим друзьям, таким, как Владимир Леонович, я всякий раз отмечаю точность ее пера (в переносном смысле, конечно: печатает привычный к компьютеру Вовик под ее диктовку) и любовь к этим людям и их творчеству, сквозящую в каждой строке и нигде не отдающую сентиментальностью. Дай-то бог, чтобы пореже приходилось писать о близких в прошедшем времени, а переводы с грузинского снова были в порядке вещей.
Оговорюсь, что писала я без малейшей претензии полностью осветить мамины заслуги перед советской и нынешней литературой. Такую ответственную миссию лучше доверить коллегам; мои заметки – дочерние, личные. Прости меня за это, читатель, и ты, мама, прости – масштаб лучше виден издали. Но ты и как читателю мне много дала. Все у нас было самое лучшее: детские стихи Эммы Мошковской, шотландские баллады в переводах Ивановского, песни Галича, письма Плиния-младшего – и твои статьи и переводы, живое доказательство того, что важность языка, или, как сейчас модно говорить, дискурса, все же в передаче того, что важно на самом деле.

Нина ТАРХАН-МОУРАВИ

Сокровища памяти

Интересный в этот раз День рождения получается… То есть, сам день рождения (не считая, что дата красивая, юбилейная), как день рождения. Но вот общий (общественный) фон… Тут два поколения, наше и Анаиды Николаевны, - как бы сходятся в точке отчаяния. Таково, по крайней мере, мое ощущение. И хочется воскликнуть вслед за поэтом: «Не может быть, чтоб жили мы напрасно!» Хотя, меньше всего это восклицание относится к Анаиде Николаевне.
Восклицание это, мне кажется, обращение к прошлому за поддержкой, потому что там, в той обратной перспективе – все было точно не напрасно. Именно это прошедшее дает опору в настоящем (но не знаю, распространяется ли оно в будущее). И этим прошедшим, питающим, поддерживающим настоящее, для меня остается вымечтанная однажды Грузия, воплощение которой удалось  для меня благодаря Анаиде Николаевне. Вот повод, по которому можно сказать: «Жизнь удалась» (мысленно добавляя: «несмотря ни на что»)…
И боготворимый Пастернак, и обожаемая Белла, и следующее поколение  грузинских пилигримов: Владимир Леонович, Илья Дадашидзе, Ян Гольцман, Юрий Ряшенцев – все они материализовались (или доматериализовались) благодаря несомненной и редкой удаче, подарке судьбы – литинститутскому семинару, которым руководили Лев Озеров (в этом году сто лет со дня его рождения) и Анаида Беставашвили. Потому что она делилась с нами всеми своими замечательными дружбами.
Благодаря этому семинару материализовались не только люди, но воплотилась и сама Грузия, путешествия по которой до сих пор остаются главными сокровищами памяти. Не говорю уже о другом воплощении – творческом. Вот думаю, что было бы (а, точнее, чего не было бы) в моей судьбе, не дай мне однажды Анаида Николаевна подстрочников стихотворений Отара Чиладзе… Не говорю уже о счастливой возможности читать и понимать эти тексты на грузинском (тут еще отдельная благодарность нашему преподавателю грузинского добрейшему Карло Хучуа).
Повторяя цветаевскую строчку «Господи, душа сбылась, умысел твой самый тайный» (и, надеясь, что сбылась), я никогда не забываю вспомнить, благодаря кому это случилось в моей жизни.
Сейчас все мы, ученики, намного старше той Анаиды Николаевны, которую (прекрасную!) в конце семидесятых увидели в Литинституте. Вот думаю, удалось ли кому-нибудь из нас стать хотя бы для одного-двух человек тем, чем стала для многих из нас Анаида Николаевна…  Как хочется верить, что мысль о том, какое огромное значение она имеет в наших жизнях – поддерживает ее.
В одной из книг, великолепно переведенных Анаидой Николаевной, а именно в «Исторических хрониках Грузии» Вахтанга Челидзе, есть строки о том, как крестьяне обрабатывали клочки земли на крутых склонах, привязывая себя к стволу дерева, чтобы не сорваться.  Необыкновенная метафора всей человеческой жизни. И за эту науку Вам тоже спасибо,  дорогая Анаида Николаевна!

Наталия СОКОЛОВСКАЯ

САМООТВЕРЖЕННАЯ СЛУЖИТЕЛЬНИЦА
ДОБРА И ЛИТЕРАТУРЫ

Невозможно подсчитать, сколько знаменитых грузин покинуло Грузию за последние десятилетия, и никто не посмеет сказать, что их отъезд не отразился на нашей и без того многострадальной родине.
Блестящий переводчик, литературовед, публицист, человек разнообразных достоинств, Анаида Беставашвили, как раз одна из таких. Но и после переезда в Москву ее внимание к грузинской  словесности не ослабло – она много переводила (в основном, избранные с художественной точки зрения произведения) и в то же время выражала свою личную точку зрения относительно некоторых грузинских писателей.
Перед глазами у меня встает ее молодость, период пребывания в Тбилиси. Анаиду Беставашвили я часто встречал в издательстве «Мерани», где она проработала несколько лет, будучи плодотворным переводчиком и ведя активную редакционную работу. Она отдала дань уважения гению Николоза Бараташвили, с большим вдохновением перевела личные письма поэта, которые стоят в одном ряду с его стихами. Познакомила русских читателей с мастерами грузинской прозы – Серго Клдиашвили, Демной Шенгелая, Константином Лордкипанидзе… А также с выдающимися шестидесятниками – Чабуа Амирэджиби, Арчилом Сулакаури, Эдишером Кипиани, Тенгизом Буачидзе, Гурамом Асатиани, Тамазом и Отаром Чиладзе, Гурамом Гегешидзе, Ревазом Габриадзе и другими. Тесно сотрудничала с Коллегией по художественному переводу и литератруным взаимосвязям, руководимой Отаром Нодия.
Следует отметить, что вместе со своим сверстником, другом юности Александром Эбаноидзе (главный редактор журнала «Дружба народов») Анаида Баставашвили окончила переводческое отделение Литературного института им. М.Горького. Их руководителями были Фатьма Твалтвадзе и Лев Озеров, чьи опыт и образцовая школа мастерства оказали на обоих благотворное влияние. Эту заботу они никогда не забывали.
Нельзя сказать, что дорогая нашему сердцу Анаида порвала связи с Грузией. Время от времени ей удавалось приезжать на родину. Вспоминаю лето семидесятых годов, когда она привезла на отдых в Квишхети сына и дочь, Нино и Михаила, который был на два года младше сестры. Я вместе с женой и маленькими детьми тоже отдыхал там, в фамильном доме Кипиани. Рядом жили сыновья Чабуа Амирэджиби, Куцна и Шалва, и дочка Отиа Пачкория, Татия, не намного старше их. Нино и Михаил играли вместе с ними, развлекались, иногда даже спорили. То лето и сегодня с большой теплотой и любовью вспоминает вдова Чабуа, наш замечательный поэт Тамара Джавахишвили. Тамара даже сказала мне: «Анаида сделала это для того, чтобы ее дети помнили доброту грузинской земли, не забывали родную среду». Я слышал, что Нино живет за границей и стала на редкость талантливой художницей (это и не удивительно, ведь она дочь своего отца – Реваза Тархан-Моурави). Уверен, она не оторвалась от родных корней, от грузинской тематики, хотя лично я не видел ее рисунков.
В самые драматичные для Грузии моменты Анаида Беставашвили всегда была рядом со своей родиной, была ее самоотверженной заступницей. Она незамедлительно осудила разгон мирного митинга 9 апреля 1989 года, выразила негодование по поводу жестокой расправы над безвинными молодыми людьми. Также остро пережила она трагедии в Абхазии и Шида Картли, когда темные силы обрушили на Грузию столько бед и посягнули на территориальную целостность страны.
Анаида Беставашвили – настоящий творец и гражданин – никогда не была сторонним наблюдателем за этноконфликтами и всегда сочувствовала несчастным, оставшимся без крова беженцам, неоднократно посещала «горячие точки» и поднимала голос против несправедливости и жестокости.
Недавно в журнале «Русский клуб» (№8) я прочел ее на редкость возвышенное прощальное письмо «Памяти друга», посвященное уходу выдающегося русского поэта и переводчика Владимира Леоновича. После Николая Заболоцкого никому не удавалось сделать так много, как Леоновичу, чтобы грузинская поэзия зазвучала на русском языке столь благородно. Анаида Беставашвили особо подчеркивает его безграничную любовь к Грузии и ту бесконечную печаль, которые он испытал в связи с событиями в Абхазии и Шида Картли. Лежа в Боткинской больнице, Леонович сказал ей: «Иногда мне стыдно, что я русский». И тут же она высказывает сожаление о том, что число таких порядочных людей, являющих собой лицо настоящей России, слишком невелико.
Анаида Беставашвили всегда с почтением относилась к Отару Чиладзе и Чабуа Амирэджиби. При их жизни отдавала свои тепло, любовь и горько оплакала уход обоих. Знаю, что она мечтала перевести последний роман Чабуа Амирэджиби («Георгий Блистательный»), но сломала руку и по причине тяжелой травмы эта идея пока осталась неосуществленной.
Несомненно, Анаида Беставашвили непрестанно думает об ушедших и живых друзьях, о детях и внуках, о литературе и поэзии, о благословенной Грузии. Пожелаем ей долгой жизни под этим небом, ей, светло улыбающейся, исполненной достоинства женщине, которая всегда дарит окружающим только радость и счастье.

Эмзар КВИТАИШВИЛИ  
Перевод Нино ЦИТЛАНАДЗЕ

ДЛЯ НАС С ИЛЬЕЙ ОНА – ИДА

Дружба на волне переводческой деятельности поэта Ильи Дадашидзе с писателем, переводчиком,  блистательным подстрочникистом грузинской поэзии Анаидой Николаевной Беставашвили с годами переросла в дружбу между нашими семьями. А где-то даже во влюбленность Ильи в Иду, тонкую, но не вызывающую ревность. В эту женщину трудно было не влюбляться.
Дружба была трогательной, как и все, что касалось этой замечательной, теплой, гостеприимной, заботливой статной красавицы АНАИДЫ. Я уже не говорю о таланте, уме и значимости ее как литератора.
Наши ежегодные приезды из Баку (где мы с Ильей ранее жили) в любимую нами Москву никогда не проходили без обязательного посещения теплого, по-кавказски гостеприимного дома на Рязанском проспекте. Здесь за грузинским столом, сдобренным бакинскими вкусностями, шло наше духовное обогащение от бесед с Идой.
И все это действо проходило с обязательным хлопотливо-внимательным присутствием любящего и преданного мужа Иды Володи (нашего Вовика) Лифшица и обаятельных детей Ниночки и Миши.
Прошли года. Многое изменялось и изменилось. Безвременно ушел от нас Илья. Но никто так не предан Илье, как Ида, она не забывает Илью, его исключительную дружбу, его поэзию, его семью. Она умеет не предавать, не бросать в беде и всегда ненавязчиво интеллигентно помочь.
Когда мы с ней готовили к изданию посмертную книгу Ильи, Ида, будучи редактором, выпестовала ее как любимого ребенка, делая это для Ильи, как для живого.
Дружить с Идочкой – это большая радость, честь и богатство. А общность взглядов на многое, происходящее вокруг нас – это и гордость. И пусть как можно дольше продлится этот прекрасный миг в нашей жизни. Я верю в то, что Илья на небесах спокоен за свою семью, потому что у нее есть Ида с Володей, а у Иды с Володей есть мы.
Долгие Вам лета, дорогая Идочка.

Ваша Ирина Дадашидзе

Несказанное несказанное,
или Слова запоздалые

Помню путь – от станции метро «Рязанский проспект» к дому Анаиды Николаевны. Эти несколько сот метров, такие знакомые, не раз хоженые… Почему-то в этот день всегда ярко светило солнце. Или мне так казалось, что оно светило – в ожидании встречи: каждый раз новой, каждый раз – заставляющей думать, почему-то – стыдиться за себя (потому что ты не такая, как хозяйка этого дома), прямее держать спину (потому что у той, к кому ты спешишь, горделивая  осанка), смотреть на мир шире (потому что у нее огромные, бездонные глаза), улыбаться идущим навстречу людям (потому что она обязательно улыбнется тебе), подбирать и выстраивать слова (потому что у нее удивительно красивая речь) и с каждым шагом все больше и больше проникаться хорошим отношением к себе самой – потому что та, встречи с которой ты ждешь, тоже ждет тебя. И делает это искренне и с любовью.
И с каждым шагом куда-то улетучивались неуверенность и свойственное юности самобичевание – я уже и сама верила в себя. Потому что знала – та, к которой я спешу по залитому солнцем тротуару – верит в меня. Потому что знает: если не удастся мне, то обязательно удастся ей – а она всегда рядом.
Всегда! Есть люди (их единицы!) для которых творить добро – одна из основополагающих потребностей бытия. Добро было в каждом ее жесте, в каждой фразе, даже в том негодовании, с которым она откликалась на несправедливость.
Ее можно называть по-разному – можно по имени-отчеству, можно «мамой Идой», можно – Учителем.  
Происходила это – в конце 70-х годов уже прошлого века. Время, описанное ретроградами и нонконформистами, «деревенщиками» и диссидентами, обывателями и бунтарями… Для меня это было время юности и добра. Потому что она была рядом. Всегда: в Литинституте – она открыла мне его двери; в профессии – она щедро делилась азами мастерства; в жизни – не было никого, кто мог бы понять так, как она. А потом мы (студенты семинара по переводу грузинской литературы) – увидели свои первые публикации, а вскоре – и вторые и последующие. Но – только номинально наши, на самом деле – это были тоже одни из ее многочисленных публикаций: потому что робкие пробы пера проходили обсуждения на семинарах, бережно и тактично редактировались, преображаясь в литературные тексты.
Это были годы, подверженные эпидемии добра…  
Потом наступили 90-е… Искорежившие судьбы, лишившие веры… И наступила пустота. Просто – ко всему прочему – ее не было рядом. Она продолжала делать добро, откликаться на литературные новинки и общественные процессы  в своих публикациях в газетах и журналах. Но она была далеко… И я не помню эти годы. Или не хочу помнить.
А потом – наступили времена, в которые появились люди (много, десятки тысяч людей), которым была нужна помощь – не абстрактная и умозрительная, не сочувствующая и «лирическая», а вполне конкретная и осязаемая, потому что они остались без крова, потеряли родных и близких, потому что им пришлось бежать из родных мест – просто потому, что они жили на своей земле, оказавшейся в одночасье чужой.  И прекрасный переводчик, литературовед, публицист, педагог, «красавица и умница» - занялась общественной и правозащитной деятельностью. Потому что человеку свойственно, как это нынче принято говорить – «удовлетворять потребности». У каждого они свои. У нее – (см. выше) – делать добро. Удивительное качество… Потрясающая жертвенность… Она писала письма в центральные газеты, обращалась в «компетентные» органы, была членом экспертного совета при Комитете по правам человека при Президенте РФ.  И просто предоставляла кров тем, кто вынужденно оказался вдали от «отчих берегов». Потому что – это была ее боль. Можно быть трибуном – гневным и праведным. Можно выслушать и протянуть руку помощи – реальной и конкретной.  Это трудно совместимые роли. Но не для нее. Она это делала столь же естественно, достойно, талантливо и красиво, как и переводила романы и повести своих любимых авторов.
И всегда вокруг нее были люди. Много людей. Не стану называть имен. Слишком они значимы – и для жизни страны, и для меня лично – для того, чтобы ограничиться скупым перечислением. Уверена: перо самой Анаиды Николаевны опишет их более достойно и зримо – ее талант, зоркий глаз, душевная щедрость, мудрость  и великодушие тому порукой.
А этот текст – лишь робкая, неуклюжая и «тщедушная» попытка выразить свое отношение к человеку, определившему мою судьбу. Простите, моя любимая, что в нем слишком много  моих собственных ощущений.  Но это ведь так в Вашем духе – отдавать себя ближнему.

Дина КОНДАХСАЗОВА
Дорогая мама Ида!

Мир постигается (если постигается) через себя, через собственный опыт. О чем и о ком бы мы ни говорили, мы так или иначе все равно говорим о себе.
Говорить о Вас означает для меня говорить о себе, о своей жизни, которая без Вас была бы совершенно другой, и – одна из немногих вещей, в которых я не сомневаюсь, - моя жизнь без Вас была бы хуже. Беднее. Тусклее. Прозаичнее.
В ней не было бы... и тут могло бы последовать перечисление событий и людей, которые сделали мою жизнь по-настоящему счастливой. Но я не хочу перечислять.
Кажется, это у Леоновича в стихах было:
«Есть ложный стиль – мемуарит,
Когда сидишь – воспоминаешь...»
«Воспоминать» тоже не хочется. Но есть вещи, о которых не забываешь никогда. Вы как-то рассказывали, что однажды в Тбилиси встретили на улице моего деда, который выгуливал своего маленького внука – меня – и явно гордился тем, что я помнил наизусть несусвестное количество стихотворений и песен, которые заучивали в детском саду. Но, как сразу выяснилось, не только в детском саду. Были и другие источники. Дедушка очень хотел продемонстрировать мои таланты и попросил меня что-нибудь спеть для Вас. И я запел – что-то блатное, или из одесского фольклора, причем запел с увлечением, и остановить меня дедушке оказалось очень нелегко. Было мне, наверное, года четыре. Или пять. И был у меня еще и другой дедушка, который был не столь строг в выборе репертуара, как этот.
Я этой истории не помню. Но если бы в тот день я знал, кто Вы и какую роль сыграете в моей жизни, я бы спел наверняка что-нибудь другое. Впрочем, тогда я еще не знал достойных Вас песен. И не уверен, что знаю их сейчас. Зато сейчас могу прочитать множество прекрасных стихотворений, которые узнал, полюбил и запомнил благодаря Вам.
Я помню другое. Когда я окончил школу в Тбилиси и поехал в Москву учиться дальше, моя мама поехала вместе со мной, чтобы поручить шестнадцатилетнего тбилисского ребенка заботам своих московских друзей. Это был второй самый прекрасный подарок, который мне сделала мама: первым была жизнь. Мама привела меня к Вам.
Она подарила мне новых родителей. Вы стали моей московской мамой. Я говорил – «московской», чтобы не обижать маму тбилисскую. (Потом, в Тбилиси, когда мы все собрались за столом у нас дома, мой тбилисский папа, со своим несколько специфическим юмором, спрашивал у Вашего Володи: «Послушай, Володя, если твоя Ида – московская мама моего сына, то кем она доводится мне?»).
На самом деле Вы стали моей универсальной мамой, без которой я просто не мог обойтись, - может, потому, что был инфантилен. Но думаю, что не поэтому: Вы создали вокруг себя совершенно замечательный мир, в котором были прекрасные, умные, талантливые люди. Общаться с другими Вам было неинтересно, и потому кое-кто за глаза укорял Вас в снобизме. Вы подарили мне этот мир. Не потому, что я этого заслуживал, - я был внуком своего деда и сыном своих родителей, Вы любили нашу семью и потому взяли меня под свое крыло. Но без Вас у меня бы этого не было. И еще много лет Вы оставались человеком, к которому я хотел бежать во всех тех случаях, когда необходимо бежать к маме.
И не только к маме. Вы сделали меня профессионалом. Ваши великолепные переводы Тамаза Чиладзе и других грузинских писателей были образцом и школой для Ваших учеников. И Вы всегда умели красиво и деликатно объяснить, как надо. И как – НЕ надо. Это, кстати, относилось не только к профессии...
И еще одно событие я помню всегда.
Это было почти четверть века назад. Мне исполнялось 30, я жил в Москве, и из Тбилиси приехала мама, чтобы отпраздновать мой день рождения. И в тот декабрьский вечер 1989 года в маленькой однокомнатной квартире в Лосинноостровской собрались мои ангелы-хранители – мама, Вы с Володей, моя тогдашняя любимая жена Нина, Володя Леонович с Раечкой и Юра Ряшенцев.
Я не помню всего, о чем мы тогда говорили. Через два месяца мы с Ниной уезжали в эмиграцию, все было решено, документы собраны, и в ту пору никто еще не знал, что нам суждено когда-нибудь встретиться снова, - ситуация в стране уже начала меняться, но именно неверие в серьезность этих перемен и побудила нас эмигрировать, и потому особых надежд на дальнейшее общение с оставшимися у меня не было. В этом я, к счастью, тогда ошибся, но в тот вечер мы прощались навсегда. И у меня единственный раз зашевелилось сомнение: а надо ли уезжать, надо ли расставаться с Вами, и с Леоновичами, и с Ряшенцевым... Было больно. Было страшно. Было безнадежно. И я говорил с Вами об этом, - не в тот вечер, позже. И Вы укрепили меня в решении уехать. И подарили на прощанье нефритовое кольцо – на счастье.
Это кольцо по-прежнему у меня на пальце. Я верю в то, что оно оберегало меня все эти годы и помогло не утонуть в двух эмиграциях и даже чего-то достигнуть. Но я не верю в нефрит (хотя кольцо очень красивое, и меня часто о нем спрашивают, - откуда оно, что означает выгравированный на нефрите знак). Я верю в силу Вашей любви и заботы.
Мама Ида, я мечтаю, чтобы Вы с Володей приехали ко мне на день рождения в этом году. И в следующем. И вообще, каждый год. Вы просто не имеет права болеть! Потому что, когда больно Вам, - больно мне. Ну да, все время «я», «мне», «меня»...
Но ведь я же не один такой. Когда больно Вам - больно многим хорошим людям. И многие хорошие люди радуются, когда Вам хорошо. Потому что мир, который Вы сумели создать, может, населен не очень густо, но это все-таки целый мир.
И для всех обитателей этого мира день Вашего рождения – очень важный праздник.
Мама Ида, будьте здоровы.
С днем рождения!
Всегда-всегда Ваш,
Саша БРАИЛОВСКИЙ

ГОЛОС, НАРУШАЮЩИЙ ГРАНИЦЫ

Анаида? Николаевна? Беставашвили? – имя, отчество, фамилия – всего из трех слов! В документы вписаны слова и номер паспорта, гражданство определенной страны..., но она особая личность – гражданка двух стран – достоинство грузинской культуры в России и русской культуры в Грузии. Она как сторож пространства, с обеих сторон без визы и полномочия «нарушает» границу, но ее невозможно задержать, как невозможно задержать и арестовать голос, пересекающий строго обозначенные на карте границы.
Вот кто она – ее светлость и наша гордость – Анаида Николаевна Беставашвили!
Мзия ХЕТАГУРИ

***
Анаиду Николаевну Беставашвили я увидел впервые в здании, где располагался Союз писателей Грузии, будучи студентом четвертого курса филфака Тбилисского университета. Незадолго перед тем отшумел республиканский семинар молодых писателей, в котором принимала участие и секция авторов, пишущих на русском языке. На семинаре ко мне отнеслись одобрительно, похвалив некоторые стихи и особенно отметив, что я стал активно переводить своих ровесников – молодых поэтов Грузии. И вот, спустя некоторое время, мне передали просьбу зайти в писательский особняк на Мачабели 13, захватив с собой десятка два стихотворений. Понятно, что я шел в недоумении, но весь пронизанный любопытством. Там меня провели в кабинет одного из секретарей СП, ответственного за работу с творческой молодежью. Не знаю, улавливаете ли вы, читая эти строки, иронию, с которой я произношу эти штампованные фразы советских времен, но в моей судьбе эта «работа с творческой молодежью» многое изменила. Я был представлен молодой и очень красивой женщине, как мне объяснили, руководительнице абхазско-грузинского семинара отделения художественного перевода Литературного института имени М. Горького. В основе происходящего лежал трагический случай: из жизни ушел молодой и невероятно талантливый студент Владимир Полетаев. Рано проявивший свое дарование, он был одинаково интересен как оригинальный поэт и как переводчик украинской и грузинской поэзии с не по возрасту крепкой рукой. Если бы Володя не ушел так рано из жизни, мы бы получили яркого поэта и выдающегося мастера художественного перевода. Учитывая, что в семинаре была большая группа студентов из Абхазии и остались лишь двое, представляющих Грузию, Надя Захарова и Вахтанг Федоров-Циклаури, Анаиде Беставашвили руководство института разрешило подыскать подходящего студента из Грузии, с чем она и приехала в Союз писателей республики. Там вспомнили обо мне в связи с прошедшим семинаром и регулярными публикациями в газете «Молодежь Грузии» молодых поэтов в моих переводах и пригласили на беседу с ней. Я робел, а эта особа, едва ли не моя ровесница – больше лет я ей не дал бы! - была уверенна и точна, задавая вопросы и комментируя мои ответы. Если мои стихи пройдут условный творческий конкурс, готов ли я перейти на третий курс Литинститута с четвертого в университете? Еще бы, удивлялся я, какие могут быть сомнения?! Но она дотошно продолжала расспрашивать – где родился, где рос, кто родители и так далее. Ее манера говорить негромко, с ровной интонацией, с постоянно присутствующей легкой иронией повергла меня в еще большее смущение. Она уехала, сообщив, что решение будет приниматься коллегиально – семинаром руководит не одна она, а также Лев Адольфович Озеров и Фазиль Абдуллаевич Искандер. Дней через десять я получил приглашение приехать в Москву – спасибо им, всем троим. Володя Полетаев! Я всегда помню, как это случилось! И если с небесных высот и с высоты своего таланта ты видишь это существо, которое являет меня, не суди строго моих строк, но хочу надеяться, что хоть в малой степени человеческим обликом я не очень подвел тебя. Наш Лев – красивая грива волос, мягкий баритон, водопад эрудиции, остроумец, сильный опытом литературного педагога. Искрометный, покоряющий блеском живого ума, мастер парадокса, обожаемый нами Фазиль. Тоненькая, с яркими светлыми глазами, негромко говорящая, лишенная всякой манерности аристократка, была всегда иронична, обаятельна, ничуть не пропадая на фоне этих двоих мужчин и с каким-то скрытым хулиганством не проигрывая им в остроумии! Это было счастье – слушать развеселую троицу, не сразу замечая и понимая того, с каким тактом преподносятся нам уроки не только литературного мастерства, но и достойного человеческого поведения! Но ее хватало еще и на внимание к каждому из нас – она вникала во все: быт, проблемы, обстоятельства жизни семей наших родителей, наши любовные переживания… То ли мамка, то ли нянька, а скорее – заботливая старшая сестра, на которой лежит ответственность за нас. И когда мы ушли, завершив пору студенческой безмятежности, она по-прежнему держала руку на пульсе наших судеб! Случилась и у меня полоса несправедливого поворота в жизни – остался без работы, без хоть какого заработка… Она была первой, кто подбодрил, поддержал, вытаскивая из скорлупы обиды, в которую хотелось спрятать себя! Звала в гости, наивно полагая, что я не замечаю, что единственной целью этих приглашений было желание накормить. Но какими были эти вечера в семейном кругу, где Володя, ее супруг, разделял с нею заботливость и неравнодушие старшинства надо мной, где со своими детскими радостями доверчиво приникали ко мне Ниночка и Мишка, ее замечательные дети! Позже, когда у меня возникла некоторая стабильность, она искренне признавалась мне: гора, мол, с плеч свалилась, когда пришло благополучие в жизнь Нади Захаровой, а то на душе было так неспокойно! Эмиграция в Израиль, возвращение в Москву – она тоже прошла сквозь годы испытаний, не меняя своего отношения к жизни, к людям, к коллегам. А мы оставались ее подопечными, как и семинар следующего поколения. Она тихо, издалека, ревниво и с пристрастием следит за тем, как складывается наша жизнь, - дорогая наша Анаида, нянька, мамка, а скорее – неравнодушная наша старшая сестра!

Даниил ЧКОНИЯ
(Германия)

***
Дорогая Ида!
С радостью и любовью поздравляю тебя с этой прекрасной датой. Я никогда не забуду тот то ли весенний, то ли раннелетний день (но не зимний и не осенний), когда я увидела тебя идущей по одной из комнат «Литературной Грузии» (мы тогда находились в Сололаки). Ты шла в изящном костюмчике из зеленой ткани, очаровательная зеленоглазая, элегантная, совсем молоденькая, в зеленоватых отсветах нашего сада.
Но мы не тогда познакомились с тобой.
Сколько весен и зим прошло с тех пор, сколько успела ты сделать, сколько талантливых переводов, сколько воспитала прекрасных учеников-студентов, аспирантов, которые любят тебя и несут твое тепло! Другой человек на твоем месте мог бы почтить на лаврах, но – не ты, Ида. И я от всей души желаю тебе много новых достижений, пусть трудных, ведь ты умеешь делать трудные дела так, будто это ничего особенного. Желаю тебе крепкого здоровья, душевного равновесия и всего, всего хорошего.

Камилла-Мариам КОРИНТЭЛИ

Все те же сны о Грузии...

Об Иде, как мы ее с нежностью называли в своей студенческой молодости, нельзя просто написать. Потому что пришлось бы рассказать всю свою жизнь, бравшую свои истоки из уст, прекрасных глаз и речи этой красивой женщины. Ведь она умела обаять, увлечь, влюбить – на всю жизнь. Не в себя, нет, - мы же тогда воспринимали ее как данное, как что-то нам полагающееся, не ведая, что нам выпала большая удача в жизни, что просто не бывает таких, как она. Влюбила она нас, имеющих весьма смутное представление о Грузии, в Грузию сразу и навсегда. Пеклась о нас, молодых и глупых, как о своих детях. Приглашала регулярно в гости, подкармливала нас, вечно голодных своих студентов. Не пропуская возможности поделиться новыми, только-только вышедшими на грузинском и в русских переводах книгами грузинских авторов. Подарила нам всю страну сразу, с ее древней культурой и литературой, подарила нам дружбы на всю оставшуюся жизнь. Рукой мастера подбирала, кого включить в грузинскую переводческую группу (до сих пор те мальчики и девочки мне самые близкие по жизни, как своя семья), кого чему научить, кому что показать. Подарила нам потрясающие поездки по Грузии – такое не забывается, помнится до конца жизни. Да и сейчас, уже на расстоянии, не забывает потчевать нас, литературных гурманов, всеми новинками в грузинской литературе.
Однажды, уже дома, в Болгарии, слушая, как мой муж, тоже ее студент, читает вслух стихи Маяковского, я, уставшая, только-только пришедшая с работы и крутящаяся вокруг нашей грудной дочки, расслышала от усталости только музыку стихов. Вот вам и ключ к Маяковскому. Ведь родился, вырос и учился он там, в Грузии любимой! И впитал навсегда звучания той речи, тех стихов! Вот и разгадка его «тонического» стиха, его новизны – это же грузинский, длиннющий стих, с его меняющимися ударениями, разбитыми в «лесенку», чтоб попроще читалось, чтоб не догадались, откуда все это взялось…  
Не в курсе я, не открыл ли кто-то еще тайну ритмики стихов Маяковского. Ведь для этого тому, другому, требуется всего лишь быть поэтом и любить оба языка и обе литературы. И чтоб у того, другого, тоже была Ида. А если же нет, пусть будет это мое маленькое открытие нематериальным подарком Анаиде Николаевне на юбилей. Потому что без нее у меня ни слуха, ни уха, ни сердца, ни любви, ни знания не было бы этих мне, по сути говоря, «не своих» литератур. А стали своими. По-настоящему. И все – благодаря ей одной.
Глубокий ей поклон!

Милена ЛИЛОВА


«Русский клуб» поздравляет со славным юбилеем Анаиду Беставашвили и желает всех благ!

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 9 из 16
Пятница, 21. Февраля 2020