click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Моя жизнь рушится, но этого никто не видит, потому что я человек воспитанный: я все время улыбаюсь. Фредерик Бегбедер
Признание

АНАТОМИЯ СТРАСТИ

https://lh3.googleusercontent.com/_41Gvwbs_iWXH_iMhMp7OhJPLV4Lv8915z0OOZQUjhUBS_d2xSQrSzDtDM5UmX0hvpM4YJvqJAfQ7z2grMF85pTuXiRHzOCTY1RodNlQnLyMu5WYdMcTVxjj5NQcehEnCYEyZrgY2UC6ZHfeRN1_x7xCq_P3S5o-xMQo0Mx28Ve4_A7BSDpEtmDarCRXqvtEJMhzdtSxhTUkVcAdb3c6o8C9EYFSpdphfjuzkGV7ceYuO0QjdYoaggGZuY2oNxL1lHqyliieGwbhiH6xslyTr2JsxFbE2WVtuGIWyiYc3Le43RuxvKE_bqnn8hhMKdJYAs2eqSB4cquIU2M0sHf-cSCdJ7st_eXoAkRsQwNY8XmClm6UIiTZCTMJNHLonBU8RvG9hUQjtrlJ72C1-D1WkVhaQuzBEEexEZCX0_bJLewAld0fP4Pjh9YeAeAe3mTSwgXWFf_-EbiRLwCT1hiJLIJ9ILcN_ykeUBR-2vCC1t6LqmxxTltdJzMPjIERApiArzm5ffKo_6RQOD6VJUkJjn0yEsd19L7G9Y6-OdGYHmOk17o7ToFp1z4y6Yig1tBfLKDQuX-m40Qx1x1g-NQX3OdJKnqNznU=w125-h124-no

В середине апреля нынешнего года было явление шедевра Бориса Эйфмана грузинской публике.
Завороженный балетом «Анна Каренина» на музыку Чайковского зал долго безмолвствовал, чтобы в конце второго акта взорваться нескончаемыми аплодисментами. Город заговорил об уникальности спектакля, причем не только бывалые тбилисские театралы, но и те люди, которые слово «балет» не произносили никогда в жизни.
Очевидно, что классический русский балет – лучший в мире! Это грузинская публика знает не понаслышке, но то, что происходило на сцене, было сверхновым русским балетом. И он был очередным витком, новой эпохой!
В свое время тбилисский зритель был избалован звездами балета мировой величины. Майя Плисецкая, Михаил Барышников, Максимова и Васильев, юные Павлова и Гордеев, Нино Ананиашвили и Андрис Лиепа и многие другие не раз блистали на сцене Тбилисского оперного театра имени З.Палиашвили. Публика была подготовленной. Она разбиралась во всех нюансах балетной техники каждого мастера и восторженно приветствовала даже знакомый поворот головы. В свое время с удовольствием тбилисский зритель «отведал» изящные мини-балеты Якобсона, чтобы потом насладиться ярким балетным пиршеством Баланчина.
Сегодня Оперный театр на новом витке. Та же мавританская роскошь отреставрированного театра. Вновь аншлаг... Прекрасная публика. Много известных лиц. Дамы в вечерних платьях, сидящие на ступеньках амфитеатра – и это нормально для истинных театралов. Юные студийки с лебедиными шейками, бегущие со стульями на ярусы, как только гаснет свет. Немного грустно от зрелища восстановленного занавеса, в памяти старый еще прекраснее. Не хватает звуков убаюкивающей настройки инструментов из оркестровой ямы под угасающую люстру: спектакль идет под фонограмму.
Но вот на сцене начинает происходить нечто совершенно новое, что невозможно потревожить аплодисментами. Кордебалет петербургского театра весь состоит из звезд. Перевоплощение происходит мгновенно. Солисты вышли за границу техники классического танца. Возможности их пластики беспредельны. Хореограф пишет их телами любые самые сложные произведения.
Литературных ограничений больше нет. Толстой, Достоевский, Шекспир, Булгаков. Что ни балет, то философский трактат. Тридцать лет Борис Эйфман отбирает в свою труппу лучших из лучших и выводит каждого за пределы личных возможностей. Каждый новый балет критики и публика воспринимают как оскорбление, а с годами признают шедевром. И каждый раз Эйфман проходит путь от «балетного диссидента» до «философа от балета».
Не миновала такая судьба и балет «Анна Каренина», поставленный в 2005 году. Сначала обвиненный в порнографии, а затем награжденный всеми известными балетными премиями.
Ставить «Анну Каренину» было очень рискованным экспериментом, поскольку предыдущий одноименный балет был создан Майей Плисецкой на музыку Родиона Щедрина и для звездного состава – Плисецкая, Лиепа (Гордеев), Фадеичев.
Тот балет был безупречен по красоте и близости к произведению Льва Толстого. Исторический профиль Майи и кружащийся снег заменяли любые декорации. Казалось, куда уж лучше?! Эйфман сделал не лучше и не хуже, он сделал по-другому!
Тема Анны Карениной – вечная. Для некоторых это роман-недоумение. Почему под поезд?
Увы, мир знает много юношеских самоубийств на почве несчастной любви, когда детям кажется, что мир рушится. Но женщина с нормальной психикой? Или в начале психического заболевания, когда еще окружающим незаметно? Борис Эйфман провел собственное исследование психики влюбленной женщины.
Весь спектр всевозможных оттенков переживаний разных влюбленных женщин он собрал в одном флаконе, перемешал и выплеснул на сцену в виде животрепещущей пластической материи – вибрации пространства. Пожалуй, рукописный текст не может быть выразительнее.
На сцене несколько раз появляется кровать, поскольку танцевать-исследовать станут все – страсть, половое бессилие, отчаянье, извинение, прощение, восторг, оргазм, раскаяние, охлаждение и т.д. Гиперяркие чувства всегда на грани самоуважения-самоуничижения, а потому безнадежны. Интеллект и внутренняя культура – усугубляют трагедию. Поэтому невыносимо тяжело смотреть на дуэты Анны и Каренина, глубоко чувствующих, умных людей, не сумевших дать счастье друг другу, и оказавшихся совершенно беззащитными против офицера Вронского. Но и Вронский оказывается затянутым в смертельную воронку страсти, пугается и бежит.
Безумная любовь всегда губительная ловушка, продолжает размышлять хореограф. Круговая детская железная дорога – символ такой ловушки. В начале спектакля в ней маленький Сережа катает игрушечный паровозик – это ловушка безумной материнской любви. В конце первого акта в нее бросается Анна, оставив мужа и сына. Но люди сильные, они справляются со всем, вырываются из любых ловушек. Справилась бы и Анна, если бы только не стала наркоманкой. Дело уже не в сыне, не в бросившем ее Вронском, и, конечно же, не в светском обществе. Они все отошли на второй план. Она борется сама с собой, с чем- то ужасным в своей голове – со своим безумием. И его она бросает под поезд.
Все это станцовано до мороза по коже выразительно. В картине наркотического опьянения Анны Эйфман явно сменил автора. Это уже не Толстой, а Достоевский.
Лилия Лищук – Анна Каренина – великая драматическая актриса. Ее техника и пластика уже не имеют значения, она просто умирает у нас на глазах.
Дмитрий Фишер – Каренин, получивший от Эйфмана «самую красивую породистую хореографию», Смоктуновский от балета. Достойный, а не жалкий в своем мужском одиночестве. Наименее интересен Вронский, хорошо танцующий то, что поставил хореограф. Особый восторг – кордебалет, бесконечно превращающийся из изысканной бальной публики в скачущих лошадей, пирующих офицеров, персонажей карнавала и наркотического бреда и, наконец, в механизм паровоза-убийцы.
Поскольку Борис Эйфман подает весь спектакль как некий любовный напиток, либо как новый роскошный аромат духов, то для него очень важен флакон. И таким потрясающим флаконом к балету являются декорации Зиновия Марголина, выполненные, как кружевная бронзовая колоннада Петербурга. На фоне которой трепещут красный, черный, голубой, белый и снова черный туалеты Анны. Безумно красиво и талантливо! После спектакля остается удивительное послевкусие – ощущение роскоши!
P.S. В день спектакля на грузинской сцене в Москве Борису Эйфману вручали премию «Золотая маска» за выдающийся вклад в развитие театрального искусства, а актерам его театра –  «Золотые маски» за лучшую женскую и мужскую роли в новом балетном спектакле «Up & Down» по роману Фитцджеральда «Ночь нежна».


Ирина МАСТИЦКАЯ

 
Обретя любовь в Тбилиси...

https://lh3.googleusercontent.com/pcmTsJvZala4_MMlbqnEdEcWB_VL7bIFffnKviDKN66EDDysft60W_F3BJ26gh5ymRNGBzJaZ4uHPFVaH35KikHOHmtkh9pflCAazNKtdnQsQ2X9Zxp_5SEevYRYdtagKspolKY2gynHNdFg4dWfr9_BvEuljQkTYmCf9YyVGNag0jU-hvCFXxEaSG13L4F0s_oqG1Uy_nUqVh0ihTCt3SYqObkHipMCS5GHB6CV2aGy9gxHOM3ubaqeR3tu2audwXleFnt6SDu65ADpJRzHSK8T8hphTDd1MsLRklwvRWo-ZoYvMTsaCwRN4o2QKVW4b6pH9bcrMAQ48PxS_lGQGK7NXZRwvPDcPZKAp-2cvK-yeI-PCkm5REMmMc5PwfMjtMAZEOqgq-2vRoUj8xZPKrZuVvF8VNypJ65aiCF-oP9QZrOCWK79JeznF5iLtCkeUuNHLuL9qP6p8lHV0HAdOHPw6aWSUotP9XnZ7ZcWkOYEKVvSVxMdZTUrWaSnjBYBl2eJ9FUK7LSR9dGRppNq5cl4Ed7ChoLybwCOP2OLJ9k-Od5LDtNnj8yZC2hPeDURsRfofkMOcAfuJJ-u7UQYFYWPdhKpPco=s125-no



…Мы были в Грузии. Помножим
Нужду на нежность, ад на рай,
Теплицу льдам возьмем подножьем,
И мы получим этот край.
Б.Пастернак

Моя вторая весна и четвертая встреча с Тбилиси. В первый визит я, пригревшись, в удобной позе эмбриона, находилась в маме. Пятилетней вернулась сюда, чтобы навестить бабушку с дедушкой (по папиной линии). Сохранилась фотография меня, восседающей на искусственном олене в парке Муштаид. Еле вспоминается май 24-летней давности-«выдержки» – отнюдь не терпкий, далекий и наивный. Я не приезжала в город, где родился папа, 24 года! В 91-м столица Грузии мне показалась сломанно-сломленной, пустой, растерянной. Помню Куру и ресторан над ней, в который нас пригласили родственники (застольями «теплый город» славился всегда!); разрушенные стены клиники и уставших врачей, стремившихся мне помочь. Помню, мне приснилось, что дедушка в Москве умер. Расплакалась. Проснулась. Хотела забыть увиденное во сне – не получилось. Вернувшись домой, услышала шепот еле сдерживающей рыдания мамы: «Кариночка, я сейчас скажу тебе кое-что, только ты обещай не расстраиваться сильно... наш дедушка умер ночью во сне». Первая по-настоящему взрослая новость, к которой я совершенно не была готова. А дальше все как у людей, переживших трагедию: слезы, запах сырой земли и еловых веток, охапки живых цветов и лютый, притаившийся где-то внутри страх. Мой тбилисский сон оказался вещим.
Двадцать четыре года прошли. Я выросла. Повзрослела ли – не знаю... Я снова в гостеприимном Тбилиси рядом с папой, который так долго звал и ждал меня. Лучший папа на свете! Это он научил меня надеяться только на себя, учиться всегда и везде, не унывать, помогать людям, вовремя питаться и высыпаться. Последние два пункта не усвоены мной до сих пор. Мне было некогда посетить родину папы: карьера, работа, учеба – ничего особенного в рамках Вселенной, но для моего мира все это набирало долгие годы центробежную силу.  
Впервые я увидела летний Тбилиси: августовский, пестрый, пропитавшийся ароматами фруктов, зелени, специй, раскаленный от раздухарившегося солнца. Меня «накрыла» ностальгия по местным красотам с горными ручьями и потрясающей кухней, внимание приветливых жителей: я соскучилась по атмосфере нежности и уюта за годы покорения тщеславной карьерной лестницы. Жадно «набросилась» на город и знакомых, которых не видела много лет: за месяц обошла самые красивые, важные места, познакомилась с интересными, талантливыми людьми, встретилась с приятелями. Подобно доброму кашалоту, я «поедала» впечатления от посещения музеев, пантеонов, театров, ресторанов, прогулок по старому городу, горам. А еще... здесь я обрела свою любовь – мужчину, с которым мне нравится делать все, даже молчать, всматриваясь в очертания Большой Медведицы на засыпающем звездном небе...
?Моя вторая весна в Тифлисе похожа на прохладное русское лето. Алыча цветет подобно сакуре, создавая розово-малиновые оазисы посреди строек, дивизионов машин. Храмы отряхиваются от ветреной затянувшейся зимы, подставляя купола пронзительным солнечным лучам. Грузия глубоко православная. Здесь так много крестящихся, молящихся, верующих. Я люблю бродить по городу, заходить в церкви за руку с любимым, слушать озвученные им увлекательные истории создания живописных полотен грузинскими художниками, иконописцами. Оказывается, мир сужается до размеров метрового круга, в котором только он и я. На этой миниатюрной планете так камерно-замечательно, так хорошо...
В Тбилиси все располагает к любви, даже воздух какой-то лирический... Они не обманывались:

На холмах Грузии лежит ночная мгла;
Шумит Арагва предо мною.
Мне грустно и легко; печаль моя светла;
Печаль моя полна тобою. (А.С.Пушкин);

Сны о Грузии – вот радость!
И под утро так чиста
виноградовая сладость,
осенившая уста. (Б.Ахмадулина);

…Я знаю:
глупость – эдемы и рай!
Но если
пелось про это,
должно быть,
Грузию,
радостный край,
подразумевали поэты… (В.Маяковский);

Земля далекая!
Чужая сторона!
Грузинские кремнистые дороги.
Вино янтарное
В глаза струит луна,
В глаза глубокие,
Как голубые роги. (С.Есенин)


Мне Тифлис горбатый снится,
Сазандарей стон звенит,
На мосту народ толпится,
Вся ковровая столица,
А внизу Кура шумит. (О.Мандельштам).

Я продолжаю писать стихи. Они уже не печальный настой, спасение от одиночества, крик души, а откровенный монолог, гармония в столбик, спустя годы возвращающаяся к эмоциональной хозяйке: 

...Парусинкой усну на широкой груди
Корабля волевого.
Ты меня не ругай: я ведь тоже учусь
Музой быть рулевого.

Меня впечатлило посещение Пантеона писателей и общественных деятелей Грузии, расположенного на склоне горы Мтацминда. К нему мы поднялись по канатной дороге. Одним из первых здесь был похоронен Александр Грибоедов, на чьем могильном камне высечено посвящение заботливой жены Нины Чавчавадзе: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя?» Пламенное беззаветное чувство навсегда объединило русского писателя и дочь поэта, князя А.Чавчавадзе. Трогательная история, смысл которой: смерть не есть забвение любви.
Тбилиси – город цветов! Повсюду за копейки (местные тетри) можно купить фиалки, гортензии, мимозы, ирисы, желтые тюльпаны. Я визжу, как поросенок, от счастья, когда неожиданно паркующийся и отлучающийся любимый через пять минут возвращается с декорированным со вкусом букетом – тогда душа моя сжимается от восторга.
Я с любопытством наблюдала, как 3 марта в День Матери юноши вышагивали по улицам с флористическими кулечками в руках: торопились поздравить главных своих женщин, подаривших им жизнь. В Грузии развит культ родительско-детской любви, который мне близок.  
Еще одно наблюдение: помимо ароматного лаваша, в «подвальчиках» города выпекается мамин хлеб в виде лодочек – «дедас пури». Он особенно вкусен, когда горячий и имеет хрустящие бока-корочки. Мамочка, я люблю тебя!
Грузины «отдают себя» самоотверженно, фанатично, страстно, будь то семья, родина или национальные блюда. Они приверженцы классической кухни, экспериментировать со святым не готовы. Хачапури и хинкали – «якоря»: однажды бросил – остался навсегда!
За восемь месяцев я побывала во многих концертных залах, консерваториях, театрах. В Грибоедовском гастролирующий «Евгений Онегин» Туминаса тронул до глубины души. Такого аншлага я не наблюдала даже на московских премьерных спектаклях! Театр марионеток Резо Габриадзе, его «Рамона», «Сталинград» виртуозны, с первых секунд просмотра овладевают сознанием. Резо уникален: только талантливый фантазер, с чистой детской душой мог создать сценарии к фильмам «Не горюй!», «Мимино», «Кин-дза-дза».
В детстве папа говорил мне: «Тбилисцы – особая нация». Сейчас я понимаю, что он имел в виду. Они не делят людей на своих и чужих; любят вкусно поесть, выпить вина; живут в «итальянских» многонационально-многоконфессиональных дворах; «день рождения справляют и навеки провожают всем двором». Тбилисцы чувственные, жизнелюбивые, с прекрасными чувствами юмора и стиля, музыкальные, озорные, влюбчивые, эмоциональные, патриотичные, гостеприимные. Они дирижируют, режиссируют, жадно пьют жизнь большими глотками. 
Это город художников и поэтов. Выставки «оживают» вдоль улиц, в парках – вдохновение здесь становится осязаемым.
Мне нравится гулять по проспекту Руставели, разглядывая прохожих в ультрамодных, ассиметричного кроя кардиганах, ботинках на массивных каблуках, «тельняжечном» трикотаже; заскакивать в уютное местечко, где продают знаменитую воду Лагидзе и хачапури. Обожаю слоеный квадратик и сливочно-шоколадный лимонадный микс. Любимый предпочитает «Лимонный».
Мы часто отправляемся с ним во Мцхета, чтобы впустить в себя чистый воздух и целительную тишину гор, а еще созидающую энергию рек Куры и Арагви, которые сливаются воедино у подножия храма Джвари. Здесь мой любимый впервые решительно и одновременно робко взял меня за руку, чтобы больше не выпускать – исполнил мое тайное желание. А ссыльный Лермонтов когда-то осуществил свое, вдохновившись природной роскошью Мцхета, – написал «Мцыри». Так бывает, что опала вдруг становится раем...
Если любовь имеет оттенки, то грузинская – пурпурная, цвета крови, пламени и коралла.

Мы с тобой, как двое дорвавшихся до истинного счастья бродяг, обдуваемы ветром: стоим свободные, обнявшись крепко, держимся за руки и благодарим Бога за любовь.  

Дни, как каштана листья,
Молча взлетают вверх.
Мой бездорожный ветер,
Ты мне дороже всех!

Фото автора


Карина Погосова

 
По закону вечности...

https://lh3.googleusercontent.com/QhRd5HJ6Uk165xU4BAhyf62Gdk1lZfdw5-1Rmwz6zGUG3FXMOXvYQUrsw_uDCB6c1xQ7j9_keF9kcGR9ST0zC_o-Og63e9HIIeKfiT0mAxOxRxAPhF1bNXdUBwxt-14iRMshdxHjSSrylsCu5rAVxvCjnwZfgSA8-y2DaadXSfjec3h8kiSx65k8Pk2b0jA26rAj5I1UeTKlI-TUY985CPvrA6fgAP2pShV-kKGrfxTmDI8WYEI47AlLv6bYJsyJmS7_n3AetaZ3zSzh6sAGpM_aTv1Ec5XbDjuZOJpd-T-0qCi5VnkwZNhw3is39HT-l6DBojJcpRQdRICezu7E3n20YDfDqEbSiqc-0PBJicihhLbijgFKZbi5lxxrJn3deupiQvkg_7l54PbZEgKW7i72tYj6USZLwjUaGzWLXwP1dKGkNAhKG-73yjkhH7-ei54vltJ5cZO2bWn1lZ0cz16XCUUyo0pMlKTeR8N0U_Us9szYL7GkQrFvv50Ymh5AnBd2xkC8azE-8CzNbWfRPOpEwSByT4SlhK76KVyjzBgfhbufukuohg0i1RgdmwU1l1BO=w125-h116-no

У всего есть свое содержание и свое название. Время все изменяет, но суть людей и жизни остается все той же. Правда, сама жизнь со временем кажется такой маленькой. Не короткой, а именно маленькой... Как парк Муштаид, представлявшийся в детстве гигантским. На самом деле и сегодня он – все тот же Муштаид. И город наш тот же, что когда-то. Правда, разросшийся, с новыми декорациями и лицами, но все равно, как и раньше, повсюду – базары, называющиеся теперь супер- и гипермаркетами. Опять все продается, покупается, люди торгуют, торгуются, хитрят, обманывают, жадничают, наживаются, что-то празднуют, поют, пляшут, нищенствуют, болеют... И решают все те же, старые, как мир, проблемы.
Меняются названия улиц, проспектов, площадей. А вот городские вывески – такие же важные или смешные, как когда-то. Только – принесенные другим временем и людьми. Я обратила внимание, что они, вообще-то, лучше всего отражают современность. Вот читаю: «Gemrieli pishka» или «Shashlik house», смеюсь, но почему-то не удивляюсь.
Еще в прошлом веке на городские вывески обратил внимание и посвятил им рассказ «Вывески Тифлиса» замечательный тбилисский писатель, драматург, художник, сценарист Агаси Айвазян. Он родился и вырос в Грузии, окончил Тбилисскую академию художеств, работал в прессе, дружил с моим дядей, частенько приходил в наш плехановский двор, вызывая радость его жителей. По его произведениям сняты такие фильмы, как «Хатабала», «Треугольник», «Айрик», «Как дома, как дела?» и многие другие, полюбившиеся зрителю. Вот как он говорил о себе: «О себе? – Цель всего на свете – вступать в контакты. Наивно думать, что играл я только ради игры и жил только ради одной жизни.
Сущность моя парадоксальная. С детства. В школе я – поэт, юморист, художник, в спорте – боксер, в музыке –скрипач, в театре и кино – сценарист и режиссер. 1925 года рождения, я в 17 лет – рабочий завода. В 20 лет – из рук в руки рабочие читали мой первый рукописный журнал «Алло» с моими текстами и графическими рисунками. Кредо жизни? – Мыслетворчество. Гармония формы и содержания. И постоянный труд». А любовь к родному Тбилиси, любование им проходит через все его рассказы, которые хочется цитировать:
«Чуть легкомысленным был Тифлис, чуть мудрым, чуть щедрым, чуть печальным... Самая большая и роскошная улица Тифлиса – Головинская... Если идти по узким, кривым и горбатым улочкам, поймешь, что у печали вкус вина, а время, подобно уксусу, выделяет из себя пузырьки воздуха... Посреди Тифлиса – Кура, на ней шесть мостов – Михайловский, Верийский, Мухранский, Авлабарский, Метехский и Мнацакановский... Вдоль берегов тянутся мельницы, дома, церкви, мастерские, школы, над рекой нависают тысячи труб. Из этих труб, в соответствии с настроением города, вылетают старые туфли, лохмотья, сломанные керосинки, ведра, бутылки, а однажды выскочил целый шкаф... С Авлабара видно все. Весь Тифлис с его закоулками: Шайтан-базар, Эриванская площадь, Мыльная улица, церковь святого Саркиса, Сион, греческая церковь, Коджор, Борчалу, Шавнабади... и Париж! С Авлабара видны тифлисские свадьбы и похороны, болезни и сны... Видны беды Тифлиса. И если кого-то уж очень охватит тоска, то с Авлабара ему станет виден винный погребок Саркисова, где опьянеть стоит один абаз... В Сололаке говорят по-армянски, в Вере-по-грузински, на Дворцовой площади-по-русски, на турецком майдане – по-персидски, в Киричной – по-немецки, на Авлабаре – по-авлабарски!.. На Авлабаре были церкви, в Шайтан-базаре – мечети, на Авлабаре была восточная баня, в Шайтан-базаре – персидские бани, на Авлабаре потрескивал аппарат синематографа, в Шайтан-базаре, позвякивая колокольцами, вышагивали верблюды. Авлабар и Шайтан-базар объединяла расположенная на скале Метехская тюрьма, а чуть дальше, если пройти немножко по берегу Куры, начинался Ортачальский рай – места для пирушек... Словом, хочешь – в церковь иди, хочешь – на базар, хочешь – в баню, хочешь – в тюрьму... Тифлис был веселый город... Китайцы показывали во дворах фокусы – глотали огонь, итальянцы пели «бельканто», играли на мандолинах и гитарах... Настоящие итальянцы и китайцы мало-помалу перевелись или просто стали тифлисцами... В Тифлисе были кахетинские вина всех цветов радуги, ереванские абрикосы и тавризский виноград сами собой ложились в корзины, черная тута искрилась на подносах кинто... В Тифлисе была индийская хурма, корица, гвоздика, восточный сироп, кальян... и все эти запахи витали над городом, смешивались, объединялись и становились волшебным облаком – облако это кружило над Авлабаром, Шайтан-базаром, над улочками Нарикалы, потом делалось дождем, и этот пахучий разноцветный дождь сыпался на землю...  Женщины были в шелку, переливались ожерелья, поблескивали украшения... С Авлабара были видны зелено-голубые глаза мадам Соломки, белоснежные ноги мадам Сусанны, гордая грудь калбатоно Мэри, вздымающаяся, как фуникулер... Звуки дудуков расстилались над Тифлисом, как просторная скатерть на щедром столе. Сила этих звуков заставляла раскачиваться кресты на церквах, словно то были ивы... В Чугурети улочки кривые и такие извилистые, запутанные, что даже солнце плутает там долго-долго. Чтобы выбраться на большую улицу, люди поднимались наверх, потом спускались, и все – мимо тифлисских дворов. Тифлисский двор не строили, его выдумали фокусники, потом щедрые карачохели обмазали его чихиртмой и бугламой, полили вином и обмели пучком душистой травы-тархуна. Тифлисский двор, как старая мысль, тих и спокоен: на балконах ковры, посреди двора – водопроводный кран... Дворы будто народились один от другого: большие и маленькие – все одного племени, все на один манер...»
И по всему городу – вывески, вывески, вывески: на крупных и солидных предприятиях, больницах, дверях кабачков и парикмахерских, мелких лавчонках, соответственно, солидные или смешные. Вот такая, над дверью духана: «Танцую я, танцуют все, хочиш сматри, хочиш не». Или вывеска в Шайтан-базаре: «Барев, кацо, добри человек». Вывеска в Сирачхане: «Больница частная, венерическая. Лечим все болезни, имеем пиавки». Вывеска в Сололаке: «В духане Гога аппетит бога». Вывеска на Авлабаре: «Душа рай, дверь открывай, не стучай». Вывеска в Клор-тахе: «Вини погреба, кахетински Акоба, пьем до гроба и даже в гроба». Или – «Загляни, дорогой», «Сам пришел», «Сухой не уезжай», «Войди и посмотри», «Симпатия», «Тили пучури»(«Маленькая вошка»), «Не уезжай, голубчик». Вывеска в Дидубе: «Скори файтон, весоли Антон, иду вагзал и обратон». Любая замызганная улочка имела свою вывеску, и вывеска эта открывала улицу, освещала ее...
Все рассказы Айвазяна очень похожи на картины Пиросмани с их наивностью и, в то же время, простой житейской мудростью. И во всех вывесках – тогдашних и сегодняшних, в людях нашего города, во дворах, улицах есть тот закон вечности, который вывел Нодар Думбадзе: «Душа человека во сто крат тяжелее его тела... Она настолько тяжела, что один человек не в силах нести ее... потому мы, люди, пока живы, должны стараться помочь друг другу, стараться обессмертить души друг друга: вы – мою, я – другого, другой – третьего, и так далее до бесконечности»... И у Айвазяна – свой закон вечности: «Мир, он весь из одного вещества: и камни, и горы, и воздух... Все на свете переходит одно в другое. Кончается дерево – начинается воздух, кончается воздух – начинается камень, за камнем – мох, за мхом – лягушка, за лягушкой – вода... Кто знает, где он начинается, человек, и где кончается. Нет пустого пространства. Поэтому, когда здесь один вспоминает что-то грустное, где-то там, за версту, загрустит и другой. Заговорит здесь шепотом чья-то боль – живущий за горой ее услышит...»
Вот так и передается из поколения в поколение тифлисская душа.Что это такое лично для меня? Это когда не ты живешь в своем городе, а твой город живет в тебе. Такой душе понятен этот «закон вечности», и в ней продолжают жить суть и колорит, язык и юмор нашего города, как бы он не изменялся и как бы не изменялись названия улиц, площадей, магазинов... Главное, чтобы было настроение беззаботно гулять по любимым улицам, чувствовать эту любовь, читать вывески и улыбаться.
23 марта моему любимому писателю и замечательному тбилисцу Агаси Айвазяну исполнилось бы 91.


Анаида Галустян

 
МУХАМБАЗ ДЛЯ ДУДУКА

https://lh3.googleusercontent.com/kyqy0I0A1C6BV1nw7pzgl4HvywsZKxDu2v5TRNsKXaFDtpwBTlp83bLAT5ro_DFudgm8CqOEXr2TyfnkKfiqkUY66kzZmmAm19e_JmlWTJcpCYyPNJLHKwAbFaK-7pjhk_yL0IOOsThJenL2fQKtOvQrR5nqDCry7sWCJNTtQ7COISCZE9lHCdrf867FKrDBljmNP6v7oeh8zHRv1eexNKbw9FA4fk_OEBfV-TsM28eZnqN0PBjNQVJ3kPVvHp7tZFqPfqYANWy1JNs469__guFBvRINuEroWpc2dS45lnnJTX0Y1X-F89Sht2IZqbplEgA1tseFG7wHt-vCO7xlN5WvtLccG77mlfp0bABkY017tdAqLbo0A4SfcJiSE0nwX8q46zN54AMQnOOxr_JPWEYf1RAK0RSEsa3p2tLnvDNbD4tSOk2LB7lFeLxXRFvoJBXIXjdIJ8nzz6JhLcPnJBkMET3bYGB6LT5mH-TVWk9oxLkp9r7y8LknK1sGJth4L0sV9vFZOMlQwhDEMUf9Z3bGfMraaPXqkwMAGbN0mCdfMORwLyZ895vMEVAr_WQtMfUS=s125-no

Эта комната, и особенно ее дверь, безликая и темная, в запасе воспоминаний дудукиста Багдо Горголаджянца были словно в той жизни... Где находилась дверь, на какой улице? Хоть бы была подальше, но ведь в том-то и дело, что была в Тифлисе... Хоть бы была не в Тифлисе, а в самом деле в той жизни, но вот поди же ты – та жизнь Багдо была для него тоже в Тифлисе. Как не сойти с ума: эта жизнь – в Тифлисе, та жизнь – тоже. И порой Багдо путал – в какой жизни он играет на дудуке?
И хоть бы узнать, где эта комната и дверь в этом маленьком Тифлисе. И постараться бы, чтобы даже звук его дудука не нашел это проклятое место. А дудук бывал повсюду; запыхавшись поднимался вверх по Сирачхане, потом разудало танцевал на помолвке в Авлабаре, потом спускался вниз, в Чугурет, скорбел над мертвецом Пепан, потом входил в Пески и объяснялся в безнадежной любви кокетливой, с родинками Кетеван, сжимал сердце в пригоршню и выжимал кровь, и не было большего счастья, чем когда его вздох добирался до ушей красавицы, когда хоть одно «ох» доходило до сердца прекрасной. Потом он спускался в подвал «Симпатия» Аветика Шихинова, говорил о непонятном мире и о той жизни, пьянел, приходил в Харпух и ложился в постель...
И всегда страх был с Багдо, с дрожью вступал он даже в свой родной Харпух. Как появилась вдруг перед ним эта дверь, а за ней – эта комната? И весь наружу Тифлис – с его любовью и ненавистью, песней и плачем, – этот Тифлис прятал в себе дверь и комнату, в которой Багдо Горголаджянц был жалким изгоем, последним в мире человеком, даже и не человеком – всего лишь звуком дудука в образе человека.
Дудук открывал двери, его звали на свадьбы, на кладбище и даже в баню. Одного боялся Багдо – как бы не открыть дверь этой комнаты. И у ноги был страх, она шагала нетвердо. Люди говорили – он на дудуке играет, только о дудуке и думает, потому не видит землю, потому боязно ему ходить. Откуда им было знать, что на одной из тифлисских улиц есть прячущаяся за замшелой вуалью лет дверь, а за ней комната, где очень давно (Багдо и сам не знал, когда) стоял голенький ребенок, бедный, несчастный Багдо, и на его жалкость было направлено множество взглядов – насмешливых и благожелательных, иронически-улыбчивых и заботливых: «Откуда появился на свет этот щенок, горсть костей, этот глупый Багдо, который будет жить в Тифлисе и играть на дудуке?» И мяли его нежные косточки, приспосабливали к кособоким улочкам Тифлиса, поворачивали так; и сяк его ноги, руки, уши, брови.
«Может, вовсе и не было этой двери, этой комнаты? Может, она существует лишь на карте моего мозга?» – утешал себя Багдо и с полузакрытыми глазами вдувал в дудук свой страх, покачиваясь, ходил по шумным улицам.
Но однажды в Круглом квартале между монотонных звуков дудука неожиданно открылась длинная улица, полезла под ноги, повела, повела и... в ее проклятом конце появилась знакомая дверь, за которой была ироническая благожелательность и насмешливая забота. И Багдо в ужасе повернулся и побежал, кое-как выбрался из кошмарного полусна, спустился по улицам и очутился в Харпухе. Люди смотрели вслед бегущему Багдо и ничего не понимали. Да и как могло им прийти в голову, что он убегает от какой-то двери? Тифлисские двери были просты и понятны, на каждой что-то написано, нечто определенное и точное, узаконенное обществом: «Банкирская контора Придонова», «Тифлисский полицмейстер Алхасов В.М.», «Князь Качкачашвили Ю.К.», «Мещанская управа Хурутян А.М.», «Ювелир Еганов Т.Т.», «Частный поверенный Ахназаров В.К.», «Нотариус Бахутов И.В.», «Акушерка Тухарели», «Торговый дом Африкяна», «Хатисов, городской голова», «Адвокат Чурчелишвили Ч.Ч.», «Братья Сейлановы»...
Но эта бредовая дверь Багдо Горголаджянца не имела надписи, была гладкой и находилась за густой пеленой.
Прошло несколько дней, и Багдо уже не мог вспомнить, где находилась дверь. Круглый квартал был круглым, и ведь с какой стороны ни войди в него, ты бы не выбрался из круга, так откуда же появилась эта длинная улица и злополучная дверь? И Багдо уже не стал заходить в Круглый квартал. Его звали, говорили: «Есть свадьба, приходи, сыграй».
Но Багдо лишь приниженно и уклончиво пожимал плечами.
Прошло несколько недель, и однажды вечером, когда в Авлабаре ныл дудук Багдо, звуки вновь полетели по очень знакомым улицам и потащили за собой Горголаджянца, вывели ею на незнакомую улицу, в конце которой шел дождь и во влажной печали смутно наметилась опять та же дверь, снова та же дверь... Багдо, охваченный страхом, повернулся и опять убежал, и с этого дня перестал ходить уже и в Авлабар.
Он дул в свой дудук теперь в Песках, где все было на виду, улицы – короткие, дворы выходили на Куру. Багдо был обеспечен, его желания скромны, воображение исчерпано. И с тем, что печальная тень двери встретила его и здесь, уже ничего нельзя было поделать, дальше было уже некуда. Дудук задрожал, прилип к губам. Багдо растерянно посмотрел по сторонам – где он, где он? Потом убежал, побежал и бросился в Куру. Около Турецкого майдана его вытащили рыбаки. И с этого дня Багдо ногой не ступал в Пески. Его дудук играл только в чайханах Шайтан-базара для худых отощавших терщиков-кисачи, которые охлаждали чай, размеренно дуя на блюдечки... Багдо брал Тифлис под свои закрытые веки, заключал его в звуки...
«Эй, чудак Багдо, что заставило тебя распахнуть свои веки, что ты собирался увидеть? Ведь конец света далеко, а конец дудука под самым твоим носом. Эх, болван Багдо, так тебе и надо!..» – выдохнул в порыве самоуничижения Багдо и, вскочив с места, бросился вон из подвала и удрал, потому что из-под полуприкрытых век он заметил новую улицу, а в конце ее – ту злополучную дверь. Ушел Багдо и из Шайтан-базара
Потом дверь появилась в Ортачале, преградила ему путь в Анчхате, и Багдо убежал и из Анчхата. И под конец свой же брат Тифлис почти кончился для Багдо, и кособокий облик его замаячил в одном лишь Сололаке. Дудук попал в окружение звуков рояля и скрипки. Как сирота смотрел он на белые, украшенные ангелами окна, откуда вылетали на улицу трели пианино и клавесина, еще теплые, дышащие паром.
Багдо съеживался около швейцара или сапожника и в узкое отверстие дудука выдувал свою дрожь и холод.
А в одну из зимних ночей вновь пришла та же беда – в одном из сытых переулков Сололака открылась дорога и вновь вдали появилась эта дверь. Ничего не поделаешь, не осталось в Тифлисе места, и он убежал, поднялся на гору Махат.
Тифлис был далеко, кругом ни души, а дудук был у него за пазухой. И вдруг неизвестно откуда перед ним появилась дверь, реальная, ощутимая... Прямо перед носом, с заснеженным порогом. И уже не было исхода для замотанного дудукиста Багдо Горголаджянца. Он улыбнулся: «Значит, и на горе тоже ты? Что ты хочешь этим сказать? Что ты предназначена мне? И что столько времени потратила на какого-то кособокого дудукиста Багдо Горголаджянца?»
Усталый Багдо смирился, успокоился, подумал о жизни: «Яйца выеденного не стоит все это», вытащил из-за пазухи свое единственное имущество – дудук, приложил к губам, и залихватская трель пролетела над Тифлисом, потом он открыл дверь и вышел...
Да только вошел или вышел? Сам не понял, и небу не ясно...

Перевод Дж. Карумян


Агаси Айвазян

 
ТРИУМФ ГРИБОЕДОВСКОГО ТЕАТРА

https://lh3.googleusercontent.com/K1o75XRYM8IlwpYbzPgeUs5hiH-0p8yCYkeZRxtH7axwp6_aYNBn0xhCmBKTO2Fw6fVfEjLHe0CB3a8kUdMFQ5R7h1-V2roPN99ALMch4EDhpm_1hVihRuud2COXFtUJw-JO-HcdHqzE95VR-OxHWfnNqdDHAxroNmSfLhyYwQKnEugFG1zzdRVyTDPvM-aVRCLUIh-HF2OXQjBtrBbFm_5WNvNlZeUKwnMqfheXN9p1QZYnKy6wit8Nc_XFNDZUAi1KJLO0kKLvofkNM6_1p5jMvDcjJ46tSH92F5gpttAODqb1aAx6xormQvFO71eQvuQtSOZ5XRscPYqxVQYeR6SZ0wKoyhr5tFIr2uRckZr1_QQ5Nw-7aTLXumD0euP1NhO3fw_WsG_9IUOLjR0boDiw1U-L3JRX_DkWiUiYF4WX5M3Cjonr8TKhhgwdxOv9wHiYP9i6089W-sDIj56swIlPlkyo2uhYqWeOJFWSJtjIxiOr0XXe3XBaGegsOzQC-xGsXlWSOTi5JJXoZOV9Hmk-p01tddGFdcbX4dM2lGiwJOsw5otLUKBSLQk7qyLPBSZ6=w125-h92-no

Самый успешный театр Грузии в 2015 году – Тбилисский государственный академический русский драматический театр имени А.С. Грибоедова. Таково решение Национальной ассоциации театральных критиков и Национального центра исследований современного театра.
Лучший спектакль года – «Ревизор» Н.В. Гоголя в постановке художественного руководителя грибоедовцев, лауреата Государственной премии Грузии и премии имени Котэ Марджанишвили Автандила Варсимашвили, который признан лучшим режиссером года. За этот же спектакль лучшим актером назван Аполлон Кублашвили, лучшим признано и музыкальное оформление «Ревизора» Элисо Орджоникидзе.
И еще. Грибоедовский театр – самый посещаемый и самый гастролирующий, а его 170-летие признано самым значимым театральным событием года.

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 5 из 14
Понедельник, 10. Декабря 2018