click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Наша жизнь – это  то, что мы думаем о ней. Марк Аврелий

Ностальгия

НЕСГИБАЕМАЯ НОРА

https://lh4.googleusercontent.com/-HsjVtsbEbY4/VBAyHL6pBhI/AAAAAAAAE0I/HIjZXlcP3i8/s125-no/d.jpg

Наше знакомство, столь внезапное, неожиданное, могло никогда и не произойти, если бы не ряд предшествовавших ему счастливых случайностей. Когда в 2010 году в Москве в издательстве «Прозаик» вышла первая книга моих воспоминаний «Было – не было...», я подарил ее сценаристу и литератору Павлу Сиркесу. В 70-х годах он занимался в мастерской на Высших сценарных курсах, которой руководили мой друг кинодраматург Константин Славин и ваш покорный слуга.
Павел Сиркес со своей женой, известной нашей поэтессой Тамарой Жирмунской, уже давно живет в Мюнхене. И я понятия не имел, что, прочтя мою книгу, он опубликовал нечто вроде рецензии в одной из газет Германии, выходящей на немецком и русском языках. Это издание адресовано главным образом переселенцам из Советского Союза, «русским немцам», которых в Германии, говорят, около двух миллионов...
В своей рецензии Сиркес кратко упомянул историю моей семьи и моего дяди (брата матери) Эрнста Лампартера, талантливого инженера, одного из создателей первой в Грузии гидроэлектростанции «Загес», которая до сих пор снабжает электроэнергией Тбилиси. В 1937 году он был арестован и расстрелян.
Оказалось, что сразу после опубликования этих материалов с редакцией газеты связалась читательница из Кельна и сказала, что хорошо помнит Эрнста Лампартера, большого друга ее отца, который тоже был репрессирован, но остался жив. Павел немедленно сообщил мне об этом, и я был взволнован столь неожиданным «голосом из прошлого».
В ту весну и лето я находился на юге Германии, в Рейнской области, у друзей, работая над этой книгой. Узнав телефон незнакомки, я тут же решил позвонить ей в Кельн. И пока набирал ее номер, подумал: сколько же ей лет, если она помнит такое далекое время?
Тут в трубке раздался достаточно бодрый женский голос, назвавший сразу (как принято в Германии) свою фамилию:
- Пфайффер!
Поздоровавшись и представившись, я спросил, как ее величать. Она тут же, по моему не лучшему немецкому и фамилии, поняла, что я из России, и сразу перешла на русский:
- Зовите меня просто Нора. Отчество называть здесь не принято...
Оказалось, что она действительно помнила очень многое... И такие детали, которые придумать невозможно. Как с родителями часто ходила в гости к моему дяде, жившему неподалеку от них, на Плехановском проспекте, напротив Михайловской больницы, как любила рассматривать у него на веранде коллекцию диковинных кактусов, а по вечерам слушать вальсы, которые играл духовой оркестр в летнем парке Закавказского военного округа (ЗАКВО), примыкавшем к дому дяди Эрнста.
Вспомнила Нора и как они семьями ходили по воскресным дням на богослужение в лютеранскую церковь, расположенную почти рядом, на пересечении Плехановского проспекта и Кирочной улицы... Она даже пришлет мне потом фотографию этой строгой готической церкви, которую разрушили уже после войны, руками немецких военнопленных... Такое вот садистское наказание.
Когда Нора сказала, что ее отец Густав Пфайффер в течение двадцати лет был директором немецкой школы в Тифлисе, я сразу вспомнил, как все родители стремились устроить своих детей в эту образцовую школу, в которой учился мой старый товарищ, известный кинодраматург Анатолий Гребнев, и даже Серго, сын самого Лаврентия Берия.
В наше первое знакомство я не стал утомлять ее больше расспросами, но на следующий день она сама позвонила, попросила прислать мою книгу, о которой узнала, прочтя статью Павла Сирвеса. И поинтересовалась, сколько мне лет...
- Ну по сравнению со мной вы еще молодец!.. - А мне уже девяносто два... Но карабкаюсь дальше... Может, доползу и до столетия? - рассмеялась она. - У меня ведь серьезная закалка. Двадцать лет за полярным кругом, на Таймыре. Оттуда даже олени сбегают на юг... - И она снова, уже невесело, рассмеялась. Сказала: - Звоните мне, пожалуйста, и почаще...
И мы, что ни день, стали подолгу разговаривать по телефону. Нора не сразу поведала мне свою драматическую историю. Сперва только отдельные фразы, эпизоды... И достаточно сдержанно, скупо. Лишь постепенно я стал узнавать, что она пережила на своем веку...
Все светлое, доброе, радостное в жизни Норы оборвалось, когда ей исполнилось шестнадцать лет. Арестовали отца, а вскоре и мать. В Германии пришел к власти Гитлер, и после этого все немцы, в течение нескольких веков жившие и честно трудившиеся в России, попали под подозрение. С каждым годом число арестованных немецких «шпионов» все росло и росло.
Отца Норы Густава Пфайффера, одного из самых уважаемых людей в Тбилиси, несколько лет держали в Авлабарской тюрьме, бесконечно допрашивали, требовали признать, что он тоже тайный германский агент. И вдруг характер допросов странным образом изменился. Следователей стала интересовать знакомая Пфайффера, тоже немка. Она уже много лет жила в семье Лаврентия Берия, исполняла обязанности домоправительницы и воспитала его сына Серго, занималась с ним немецким языком, чтобы тот, уже учась в немецкой школе, еще лучше освоил его. Женщина эта стала близкой подругой жены Берия, почти родным для семьи человеком.
Эти неожиданные вопросы следователей насторожили Густава Пфайффера. И ему каким-то невероятным образом удалось передать из тюрьмы дочери, что затевается что-то против их знакомой немки, живущей в семье Берия. Он просил об этом немедленно ей сообщить.
Нора связалась с Серго, которого знала по школе, и тот, вероятно, тут же передал все отцу, занимавшему в те годы пост первого секретаря ЦК компартии Грузии, уже ставшему всесильным хозяином республики. Допросы Пфайффера в тюрьме вдруг прекратились, а вместо обещанного расстрела его приговорили к десяти годам заключения в лагере. И быстро выслали из Тбилиси.
Нора была убеждена, что чекисты готовили западню самому Берия, но их хитроумный план почему-то сорвался. Не нужно обладать способностями Шерлока Холмса, чтобы, сопоставив исторические факты, догадаться, что могло произойти тогда.
Шел уже 1937 год. На Лубянке воцарился палач Сталина Николай Ежов. Но хозяин вскоре понял, что «мавр сделал свое дело» и его пора убрать. И решил на его место назначить своего выдвиженца Лаврентия Берия, которому поначалу очень доверял. Слухи об этом из Кремля не могли не дойти до Лубянки. И видимо, Ежов решил опередить опасные для него события, попытаться скомпрометировать соперника в глазах вождя. Повод нашелся без труда. Чекистов уже давно раздражало, что в доме Лаврентия Павловича живет немка. И очевидно, созрел план: обвинить эту женщину в шпионаже, а Берия – в потере политической бдительности, поскольку немка могла выведать важные государственные секреты. И тогда песенка Берия была бы спета. Но Лаврентий чекистов успел опередить. Для этого достаточно было одного телефонного звонка Сталину.
В 1938 году Лаврентия Берия перевели в Москву, на первых порах – на должность заместителя Ежова (вот была для того «радость»). Вскоре Берия вселился в его кабинет, возглавив Наркомат внутренних дел СССР. Ежов покатился...
Все это я вспоминаю потому, что иногда в судьбы простых честных людей (в данном случае отца Норы) фатально вторгается большая политика со всеми ее гнусностями и грязью. И они становятся пешками в большой придворной игре.
А в жизни Норы произошли вскоре большие перемены. Она еще училась в Тбилисском педагогическом институте, когда пришла первая любовь... Она вышла замуж за молодого грузина Юрия, очень гордившегося тем, что был внуком католикоса Грузии Калистрата. Хотя религия в Советском Союзе влачила жалкое существование, в Грузии к ней всегда относились более уважительно. Потом произошло другое радостное событие: Нора родила сына Резо. Она ласково звала мальчика Бубой.
И тут война. Муж ушел на фронт, Нора молилась, чтобы он остался жив. И новая беда. 19 октября 1941 года из Москвы пришел приказ: немцев, состоящих на оперативном учете как «антисоветский элемент», арестовать, остальных в течение 24 часов выселить из Закавказья и направить в Казахстан и Сибирь. Слово «депортация» постарались заменить «переселением».
Насильственному переселению подверглось все немецкое население Советского Союза – около миллиона человек. Их высылали в дальние восточные районы страны с Украины и Крыма, из Поволжья и Северного Кавказа – из всех российских городов. Для оправдания этого беззакония была придумана чудовищная фальшивка. В указе Президиума Верховного Совета СССР за подписью М.И. Калинина говорилось: «По достоверным сведениям, среди немецкого населения Поволжья имеются тысячи и десятки тысяч (!) диверсантов и шпионов, которые по сигналу, данному из Германии, должны произвести взрывы в районах, заселенных немцами Поволжья». Выходит, что хотели взрывать свои села.
Но можно себе представить, как население страны, охваченное паническими настроениями из-за стремительного наступления германской армии, ненавидящее фашистов, отнеслось к этому правительственному сообщению о советских немцах – «предателях», которых, как змею, приютил у себя российский народ?
Нору оставили в Тбилиси только потому, что она была замужем за грузином, да еще фронтовиком. Но все ее братья и родственники через сутки были вывезены. При этом вышел приказ: все, кто попытается бежать, будут приговорены к двадцати годам заключения. Хотя фактически они и так попадали в условия ГУЛАГа. Всех мужчин отправили на «трудовой фронт» – они стали работать в шахтах, на рудниках на прокладке тоннелей и дорог, всегда под неусыпной охраной, их заставили жить в бараках и получать еду по арестантским нормам. Женщин загнали в глухие деревни – на полевые работы, фермы, ухаживать за скотиной, пасти отары. Все немцы, веками сроднившиеся с Россией, были фактически объявлены врагами.
Нора осталась совсем одна, с незадолго до тех событий родившимся ребенком да с беспомощным дедом, не поднимавшимся с постели. Потому его и «пожалели», не сослали с другими. И все было проблемой – питание для ребенка, отсутствие тепла зимой... Да и денег, конечно...
В эти трудные 1941-1943 годы Нору морально поддерживали только грузинские друзья-студенты. Они были «вольнодумцами» и слишком откровенно высказывались по поводу действий советского правительства, приведших к ужасным последствиям в первые годы войны. Поздней осенью 1943 года пришло неожиданное известие: муж Норы жив, но тяжело ранен и находится в военном госпитале в Барнауле. Вот куда завезли его!.. Именно в те дни скончался ее больной дед. Похоронив его и договорившись с родственниками мужа, что они на время возьмут на себя заботы о ее малыше (сыну Бубе шел уже третий год), она решила немедленно ехать к мужу, поддержать его...
Но в вечер перед отъездом за ней пришли чекисты. Когда они уводили ее, проснулся Буба и, не понимая, что происходит, сонно спросил: «Мама, ты куда?» Что она могла ему ответить?.. И чтобы он не испугался, сказала первое, что пришло в голову: «Я за елочкой, сынок... Я скоро вернусь». Но увидит ее Буба уже юношей – только через четырнадцать лет!
И начался путь Норы на Голгофу. Изнурительные ночные допросы, одиночная грязная камера, карцеры, унижения, следователь Маркаров, который говорил ей: «Если докажешь, что ни в чем не виновна, получишь десять лет. А так...» Он угрожал расстрелом.
От нее требовали признания, что она сообщница «антисоветских заговорщиков» - группы знакомой ей грузинской молодежи, среди которых самым юным был Чабуа Амирэджиби, потомок великокняжеской фамилии, в будущем – знаменитый грузинский писатель, автор романа «Дата Туташхиа», переведенного на десятки языков мира (в 80-е годы по этому роману сняли одноименный многосерийный художественный фильм, с огромным успехом демонстрировавшийся по всесоюзному телевидению).
Чтобы не подвести друзей, она долго отрицала свое знакомство с ними, но ничего не помогло. На закрытом процессе несколько обвиняемых молодых людей были приговорены к расстрелу. Чабуа Амирэджиби как самого юного «пощадили» – приговорили к двадцати пяти годам заключения, а к Норе как к матери маленького ребенка проявили особое «снисхождение» – приговорили к десяти годам лагеря и впоследствии – к десяти годам ссылки.
Норе даже казалось, что судья был благосклонен к ней.
- Грузины любят молоденьких красивых блондинок, - со смешком говорила она мне. - А я тогда была недурна собой. И когда уставала стоять часами во время судебного процесса, он говорил только мне: «Садытес, садытес...» И плотоядно посматривал в мою сторону.
И началась жизнь по этапу – в арестантских вагонах, на баржах по Енисею, в лагерных бараках с «урками», в брезентовых палатках – в любые морозы... Долбила кайлом мерзлую землю в Заполярье, разгружала баржи с углем, погибала в пургу... Потом посчастливилось устроиться работать в медсанчасть...
Но больше она вспоминала не зло, которое ей причинили, а добро – от таких же бедолаг, как она, русских и латышей, евреев и поляков... Они не раз спасали ее от смерти...
Когда отсидела свой срок в лагерях, помер Сталин. В ссылку Нора попросила направить ее туда, где теплее. И где находились ее родители, уже на вольном поселении. Но ее загнали в глухую казахскую степь, в маленький поселок.
Нора попросилась в местную школу преподавать немецкий язык.
- Ишь, чего захотела! Фашистскому языку учить наших детей! Пойдешь пастухом. Овец пасти!..
И Нора стала пасти отары. И этому ей пришлось научиться.
Но отвлечемся на момент от судьбы Норы, чтобы вспомнить, какие политические виражи делало советское руководство, как манипулировало судьбами целого народа – советских немцев. Обвинив их в 1941 году в поголовном предательстве, Президиум Верховного Совета СССР 13 декабря 1955 года своим решением, уже за подписью К.Е. Ворошилова, «смягчает» режим переселенцам и тем, кто был мобилизован на трудовой фронт. Теперь они выводятся из-под неусыпного надзора МВД, но им запрещено возвращаться в места их прежнего проживания, а конфискованное имущество не подлежит возврату. Так что наша Нора все еще не имела права вернуться в Грузию, к сыну (о муже я расскажу ниже).
Прошло еще около десяти лет, и 24 августа 1964 года советское руководство было вынуждено со скрипом признать вину перед немцами – гражданами СССР. В указе Президиума Верховного Совета СССР за подписью Микояна говорилось: «Жизнь показала, что огульные обвинения в отношении советских граждан немецкой национальности в активной помощи и пособничестве немецко-фашистским захватчикам были неосновательны, явились проявлением произвола в условиях культа личности Сталина».
Как хорошо, что все можно свалить на мертвого тирана. Но тут же опять ложка дегтя в бочке меда. В указе говорилось, что места прежнего проживания советских немцев уже заселены другими жителями, и, следовательно, нужно помочь немецким переселенцам лучше обосноваться там, где они оказались в 1941-ом. То есть, хотя запрет на возвращение и снят, но возвращаться немцам некуда...
Пройдет еще несколько лет, и новым указом Президиума Верховного Совета СССР, уже за подписью Н.В. Подгорного, советская власть наконец милостиво разрешит (через тридцать один год после депортации!) «снять все ограничения в выборе места в отношении немцев и их семей и разрешить пользоваться правом избирать место жительства на всей территории СССР».
Но поезд уже ушел... Когда в годы перестройки будет предпринята попытка воссоздать автономную республику немцев Поволжья в составе РСФСР, Саратовский обком КПСС быстро организует «протесты» якобы местного населения против этой идеи под лозунгами: «Лучше СПИД, чем немцы», а местный комитет партии «Родина» выступит с таким заявлением: «То, что не удалось Гитлеру в 1941 году, пытаются сделать сейчас с помощью Москвы».
Небольшая справка: на месте нескольких довоенных немецких колхозов-миллионеров теперь пустошь. К годам перестройки в Поволжье было загублено более 600 тысяч гектаров плодородной земли. Так стоит ли удивляться, что, видя такое к себе отношение (и не только в Поволжье), сотни и сотни тысяч советских немцев (как теперь их зовут, «русских немцев») вынуждены были покинуть свою родину и уехать на другую историческую родину – в Германию. И Россия потеряла огромное количество умелых, работящих рук.
Уехала и Нора.
Но вернемся к ее истории. Еще находясь на Севере, будучи каторжанкой, она получила из Тбилиси известие, которое буквально стало выстрелом в ее сердце – муж Юрий, вернувшись из госпиталя, решил не ждать ее возвращения и довольно быстро женился на грузинской девушке, которая вскоре написала Норе оскорбительное письмо.
Конечно, можно найти этому оправдание чисто житейское – ждать Нору надо было долгие-долгие годы, да и вернется ли она живой... А он молод и надо поставить на ноги Бубу, да и после ужасов войны и тяжелого ранения хочется наконец нормальной семейной жизни...
Все так. И все-таки не так... Ведь иные мужья и жены, превозмогая все, ждали годы и годы, чтобы соединиться с любимыми. Но, видимо, это был не тот случай, не та любовь... Словом, поэтическое заклинание поэта Константина Симонова в военные годы «жди меня, и я вернусь, только очень жди» не сработало.
Наконец, уже в середине 50-х, Нора освободилась и переехала в Алма-Ату. Доучилась в тамошнем университете и там же стала преподавать, а еще работать в местной газете и диктором на немецком радио – для немцев, сосланных в Казахстан. И стала писать стихи для детей, пользовавшиеся большим успехом у маленьких читателей. Она словно писала их для своего Бубы, выросшего вдали от нее. И без нее. Эта рана была еще тяжелее, чем измена мужа, который предал Нору, когда она так нуждалась в поддержке. Этого она не простит ему никогда.
А сын Резо, которого теперь уже неловко было звать Бубой, став юношей, решил поехать пожить у матери, которую, как видно, не мог забыть и тосковал по ней. Возможно, ему жилось несладко с новой семьей отца. И долгожданная встреча наконец состоялась в Ташкенте, куда он прибыл поездом. Какое потрясение испытала Нора, увидев его через столько лет! В первый момент она просто потеряла сознание. Но эта встреча буквально возродила ее...
Прошел месяц с момента нашего заочного знакомства, а мы по нескольку раз в неделю продолжали говорить с Норой по телефону. И тут я узнал еще об одной страшной беде, что обрушилась на нее, когда она была уже совсем не молода.
Нора так гордилась своим Ревазом! Ее сын вырос умным, порядочным, интеллигентным человеком. Было очевидным, хотя и с запозданием, влияние матери. Он окончил Тбилисский университет, увлекся немецкой литературой и философией. Видимо, сказалась его немецкая «половинка». Реваз стал ученым, доктором филологических наук, одним из самых авторитетных специалистов по творчеству выдающегося немецкого писателя, лауреата Нобелевской премии Германа Гессе, одного из самых читаемых авторов в Европе, в Америке и даже в Японии.
По творческому наследию Гессе часто проводятся научные конференции. В них принимал участие и сын Норы Реваз Каралашвили. У него была уже семья, росли дети – внуки Норы. В 1988 году Реваза опять пригласили в Германию, на семинар по творчеству Гессе. И именно там, на родине своих далеких предков, он внезапно умер. Немецкие врачи констатировали: секундная смерть, смерть от «крадущегося инфаркта».
«Умерло мое единственное счастье», - говорила мне Нора.
Она прилетела на похороны в Тбилиси. Сын лежал в гробу, как живой. Красавец. Ему было только сорок семь... Она сидела рядом, ничего не видя, не слыша. Вдруг кто-то положил ей руку на плечо. И долго стоял рядом. Это был Чабуа Амирэджиби, лучше всех понимавший цену этой потери Норы, той, что так стойко держалась когда-то в одной с ним группе «заговорщиков».
И все-таки Нора не сдалась. У нее остался внук, потом появились уже правнучки. Несколько лет она прожила в Москве, работала редактором в издательствах, печаталась в газетах. Но потом поняла: чтобы сбросить с себя груз тяжких воспоминаний, преодолеть тоску по умершему сыну, надо кардинально переменить обстановку. И в 1992 году она навсегда покинула страну, принесшую ей столько горя. В возрасте семидесяти трех лет она уехала в Германию, откуда несколько веков назад переселились в Россию ее далекие-далекие предки.
Я долго не знал, что Нора пишет стихи, что она начала их сочинять в Заполярье, в самые трудные годы... И конечно, не знал, что она известная немецкая поэтесса. Да, она всю жизнь писала их на языке своей семьи... Писала о пережитом. А когда освободилась, уже в Алма-Ате, тоскуя по сыну, как я уже сказал, она стала писать их для детей. Чудные, добрые стихи. Их стали печатать в немецких газетах и журналах, ставших после войны выходить в Казахстане, где проживали сотни тысяч депортированных немцев.
Потом их стали переводить и издавать и в Москве. А когда Нора переехала в Германию, ее чествовали в Берлине немецкие писатели. И стали уже там издавать сборники ее стихов. Прочитать мне что-нибудь по телефону она отказалась: «Я не Белла Ахмадулина. Не умею». Но потом прислала мне свой поэтический сборник. На обложке стояло название – на немецком и на русском: Zeit der Liebe – «Время любви».
Признаться, соотношение названия и возраста автора меня несколько смутило, и лишь потом я понял, как широко толковала она это слово – любовь к жизни, любовь к людям, любовь к близким... Даже страдая, люби!
Я наугад раскрыл одну из страничек этой книги и прочел:

Еще я не могу
Забыть свой день вчерашний,
Еще свою тоску
Мне всю измерить страшно,
И горе все со мной,
Им долгий путь отмечен,
Как лист перекидной
В неведомую вечность.

Как все просто, емко сказано ею о своей страшной судьбе! И я дочитал уже вслух:

Еще я не могу
Поверить равнодушью,
Еще я берегу
Бунтующую душу.
Нирвану я молю:
Как призрак не маячь,
Еще я жизнь люблю,
Еще люблю и плачу.

Ниже стояло: «Кельн, 20.01.1993. Перевод Бориса Дубровина».
Из других стихотворений в ее сборнике мне показалось очень личным вот это:

Гроза, удар
порывистого ветра,
ночной кошмар
на тыщи километров,
Гудит и воет бешеная ночь,
гроза, гроза,
всклокоченные тучи,
слепит глаза
блеск молнии летучей,
и снова взгляду
тьму не превозмочь,
и вдруг – как плеть –
неистовство желанья
к тебе лететь сквозь тьму и расстоянья.
Хоть Маргаритой на метле
к тебе нестись
и силой ведьмы
вырвать у судьбины,
чтобы все горе от тебя отринуть,
и пусть за это
жизнью заплачу!

Это было так чувственно, так эмоционально! Я перечитал всю книгу. На одной страничке был немецкий оригинал стихотворения, на другой – перевод на русский. Как я пожалел, что не знаю немецкий настолько, чтобы еще глубже ощутить силу поэтического дара Норы!
Позвонив ей, я высказал ей свое восхищение.
- Ну вам виднее... - скупо отозвалась она.
Тогда я набрался храбрости и спросил о втором стихотворении:
- Это была любовь?
- Была да сплыла... - так же скупо ответила она. Но после паузы продолжила: - Я была уже немолода. Все произошло так неожиданно, когда я встретила этого человека. В Грузии, куда я изредка приезжала. В Пицунде. Мне показалось, что он тот, кого я ждала всю жизнь. Ради него я переехала в Москву, знаете, последняя любовь бывает такой же сильной, как первая... Но все проходит...
Больше мы на эту тему не говорили.
Лето уже подходило к концу, когда она сказала мне:
- Вот вы уедете, а мы так и не повидаемся... И вы не увидите, как я тут обосновалась... За долгие годы моей бродячей жизни я наконец свила себе здесь уютное гнездышко. И очень его полюбила... У меня две небольшие комнаты с верандой... В одной из них диван специально для гостей. Приезжайте!
Я поблагодарил и извинился, что не могу приехать из-за больных ног. А друзья мои очень заняты.
- Жаль... - грустно сказала она. - Беседа хороша, когда глаза в глаза... Телефонный разговор – это совсем другое...
Потом я тысячу раз пожалел, что не попытался все же организовать эту поездку. Вскоре почтальон привез посылочку из Кельна. В ней было изготовленное рукой Норы грузинское лакомство хачапури и кипа фотографий.
- Хачапури – это вам в память о нашем Тбилиси, – говорилось в ее записке, - и фотографии, чтобы вы все-таки увидели, как я здесь живу.
На цветных снимках была представлена вся ее квартирка. Множество книг и фотографий на стене. И даже кожаный диван с пледом, который меня так и не дождался... Поражало целое море цветов повсюду. Самых экзотических. И я вспомнил ее рассказ о том, как даже в лагерном медпункте, в бараке, она умудрялась выращивать, как в теплице, свои любимые цветы.
Я обратил внимание на одну фотографию. Там под большим зеркалом на трюмо стояло много разной косметики. И я подумал: женщина всегда женщина, в любом возрасте. Судя по всему, Нора очень следила за собой, не хотела выглядеть неопрятной. Она была уже стара, но не собиралась становиться старухой. А душой она оставалась молодой...
Все то лето в каждом нашем разговоре она сообщала, что очень ждет внука Отара, что он должен приехать к ней в Кельн. Но все задерживают дела в Тбилиси, где он, специалист по дизайну, преподает в каком-то вузе... Да и летать очень дорого. Не по карману сегодняшней грузинской интеллигенции...
Когда я вернулся в Москву, я всю осень, зиму и начало весны звонил в Кельн. Наши разговоры с Норой обо всем на свете стали какой-то очень дорогой частью моей жизни. Но в начале апреля 2012 года Нора перестала подходить к телефону. Он был отключен. Встревожившись, я стал пытаться через немецких друзей как-то узнать, что с ней... Ничего не получилось. Наконец я достал телефон ее внука в Тбилиси. Позвонил. Подошла его жена и сказала: «Отара нет. Он улетел в Кельн. На похороны бабушки...» Это прозвучало так буднично и так для меня больно...
Уже потом я узнал, что врачи внезапно обнаружили у Норы рак горла. От операции она отказалась. Скоро она уже не могла говорить. Но сознание было ясным. Когда к ней в палату пришла знакомая, она взяла ручку и на листе бумаги написала: «Привет всем». Через несколько дней ее не стало.
Как благодарен я судьбе, что на самом излете ее жизни я имел счастье познакомиться с этой удивительной женщиной, подлинной героиней, так достойно и мужественно прошедшей через все испытания, выпавшие на ее долю. Прощай, Нора...

Борис ДОБРОДЕЕВ

 
ТИФЛИС! ТЫ ЖИВ ВО МНЕ...

https://lh4.googleusercontent.com/-zlkLTJPr83M/U9tjMS3zjFI/AAAAAAAAEpE/YH_im2S90bg/w125-h151-no/l.jpg

Гамлет Назарьян родился в  самом начале минувшего века в интеллигентной тифлисской семье. Получив дома начальное образование, он окончил затем одну из престижных гимназий столицы Кавказского края. Довольно рано он проявил удивительную способность к изучению языков: кроме родного, армянского, он быстро и легко овладел русским и грузинским, персидским и турецким. В гимназические годы к ним прибавились еще французский, итальянский и немецкий, а также мертвые языки – латинский и ассирийский. Влекли его также литература и история, поэзия Востока, особенно классика средневековой  Персии.
В родительском доме  на  Ольгинской улице нередко собирался цвет интеллигенции Закавказья, а также весьма известные люди из Центральной России. Здесь звучала классическая и народная музыка, исполнялись отрывки из спектаклей, читались стихи. Общение с  выдающимися деятелями культуры во многом способствовало эстетическому развитию юноши. Гамлет много читал, изучал историю живописи и музыки, прозы и поэзии Востока и Запада. И сам писал стихи, публикуя их в периодических изданиях Тифлиса. Уже много лет   спустя, на закате жизни, он набросал в тетради несколько отрывистых фраз: «Ранняя юность моя. Тифлис… Писал белые стихи. Для себя. Цикл был напечатан при помощи товарищей-полиграфистов. Тираж – 75 экземпляров. Маленькая такая  книжица.  Назвал я ее «Сны»… Все померкло в дряхлеющей памяти. Забыто. Решил восстановить по крупицам и записать. Так, для себя…

Ночь
Лунно в подлунной.
В полынных долинах
Покоится  
Лунная ночь.
И лани желаний,
Вытянув шеи,
Пьют
Аметистовый дождь.

Канал
Палаццо!
Палаццо!
Палаццо!
И вижу –
Вечер – немой гондольер –
Зажег
Закатной феерией
Кровавые окна дожей
И хрустальные руки каналов…

Вторым, после поэзии, увлечением был для него театр. Можно предположить, что тут сказалась наследственность – отец  юноши был страстным театралом и почитателем Шекспира: потому-то дети его были наречены именами персонажей английского драматурга – Гамлет, Лаэрт и Офелия. Несколько лет начинающий поэт совмещал высокое искусство со службой в армянской драматической труппе города в качестве суфлера, литературного сотрудника и актера.
В 1924 году, уже в советизированной Грузии, Гамлет становится студентом историко-филологического факультета недавно созданного Закавказского университета народов Востока (ЗакУНВ). В годы учебы он продолжает активно печататься, с энтузиазмом  романтика восприняв новую эпоху. Но вдруг,  за  несколько месяцев до получения диплома (в конце 1928 года), отлично успевавший студент, мало интересовавшийся прежде политикой и идеологией государства, вдруг вступил в конфликт с руководством учебного заведения: университет пришлось оставить. Но уже скоро деятельный и работоспособный  Гамлет создает при Наркомпросе Грузии этнографический ансамбль и становится его художественным руководителем.
С ранних лет влюбленный в страну древней  цивилизации, культуры и классической поэзии – Персию – тифлисский армянин стал подписывать свои публикации творческим псевдонимом «Иранцев», который на протяжении всей последующей жизни стал составной частью его фамилии и вошел во все  официальные документы. Молодой литератор, страстно мечтавший посетить сопредельную страну, начал публиковать свои сочинения в популярном тогда журнале «На рубеже Востока», редакция которого, вняв настойчивым  просьбам талантливого автора, и отправила Гамлета в желаемую командировку. Результатом этой поездки и явились две путевые заметки, опубликованные в этом журнале и подписанные псевдонимом «Иранцев».  
Позднее Г.Назарьян-Иранцев, заведуя методическим отделом Закавказского общества пролетарского туризма и экскурсий (ЗОТиЭ), много ездил по городам и весям  различных республик страны. Затем его пригласили занять должность заведующего литературной частью популярного в те годы  ансамбля музыки и песни  государственной филармонии под руководством композитора Ерванда  Сагаруни.
В годы сталинских репрессий, потеряв практически всю свою родню, Гамлет Аркадьевич был вынужден покинуть Закавказье. Проработав некоторое время в Куйбышеве художественным руководителем, лектором и администратором Пушкинского концертного ансамбля областного гастрольного бюро, он подготовил и провел   цикл различных мероприятий, посвященных 100-летию со дня смерти  великого поэта России.
В 1938 году его приглашают на Украину, и он до 1941 года  живет в Чернигове, где  возглавляет одновременно литературную секцию областного лекционного бюро,  художественную студию в местном Доме Красной Армии и в областной филармонии. В это же время Гамлет Аркадьевич  не только  печатает свои многочисленные статьи по проблемам литературы, культуры и искусства на страницах областных газет, но и читает лекции в городах  и районах области.
Об  «украинских» годах отца мне долгое время почти ничего не было известно. И только после его смерти, находясь на научной конференции в Оренбурге, я познакомился с местным писателем, довоенная юность которого прошла в Чернигове. Это случайное знакомство  и позволило мне узнать важные подробности биографии своего родителя. Как выяснилось, Леонид Большаков (так звали этого оренбургского писателя) в конце 1930-х годов был слушателем черниговской литературной студии, которой руководил Гамлет Назарьян. При прощании Леонид Наумович подарил мне свою книгу с трогательной дарственной надписью:
«Рубену Гамлетовичу Назарьяну  с   о с о б ы м  чувством!
Первым в моей жизни армянином – «эталонным» представителем своего народа, одним из  первых – для меня – людей   з а в и д н о й   к у л ь т у р ы  (помню его «речевые» уроки) был – с юности – «бесфамильный» (в моей памяти) Гамлет Аркадьевич. Теперь он обрел фамилию и это фамилия – та же, что и у Вас. Чту память Вашего отца, желаю счастья сыну и всему роду Назарьян.
18 сентября 1983 года. Оренбург»…

А затем была война. Подобно многим литераторам и людям искусства, отец  сражался идейно, будучи начальником политпросвета 26 Управления оборонного строительства (УОС) и руководя лекторской группой 6-ой Саперной армии, в состав которой входили писатели и журналисты, актеры и музыканты. Он выступал перед бойцами с циклом литературных сказов-композиций об Александре Суворове и Александре Невском, о легендарных богатырях земли русской, о славной истории государства Российского, о подвигах его сынов и о подлинном патриотизме…
После серьезного ранения и последовавшей затем демобилизации, Гамлета Аркадьевича направляют в Узбекистан, с которым будет связана вся его последующая жизнь. Здесь он неоднократно бывал и раньше, сопровождая группы туристов. Прекрасное знание персидского и турецкого языков позволило Гамлету Аркадьевичу в короткое время овладеть  близкородственными  им таджикским и узбекским, что в значительное мере способствовало быстрой адаптации уроженца Закавказья на новом месте. Сначала он (единственный беспартийный) в качестве одного из  ведущих лекторов Центрального лекционного бюро при ЦК КП республики, читал лекции и вел патриотическую пропаганду в тыловом Ташкенте, затем выезжал с лекциями во все области Узбекистана, одновременно создавая там филиалы вышеназванного бюро. Потом трудился последовательно в должности заведующего Бухарским областным лекторским бюро, консультантом по вопросам культуры местного облисполкома, преподавателем литературы и истории в ряде ВУЗов республики, сотрудником газет в различных областях Узбекистана. Он продолжал читать лекции, принимать активное участие в создании ряда музеев Узбекистана, вести литературные студии, организовывать народные театры, в которых сам был одновременно художественным руководителем, режиссером и актером. Без его участия не обходились и областные власти при организации декад литературы и искусства различных республик. Жизненный путь Гамлета Назарьяна завершился в Самарканде зимой 1980 года…
Предлагаемые сегодня вниманию читателей некоторые выписки и разрозненные записи разных лет сохранились в его домашнем архиве. Они были сделаны в разные годы и в разных ситуациях. Но где бы и в каких ситуациях не находился Гамлет Назарьян, он всегда с особым чувством вспоминал свое детство и юность, прошедшие в Тифлисе… Лучшие годы его жизни…
***
2 декабря 1958 г.
Не о малом, второстепенном, подчас ненужном и пустом, должен думать человек, а о главном. Когда ясно главное – ясно все и все устроится. Не работать – это значит умереть… Ничто на земле не требует к себе такого чистого отношения, как любовь и труд… Писать надо красками (живопись), и не только широкой кистью, но и тончайшим резцом (буйство красок и филигранность рисунка – это не парадоксально)…
Страшная штука музыка, страшная до слез! Человек живет, но умереть ему  когда-либо суждено (смерть не была бы страшной, не будь она отталкивающей). Человек без горячего сердца не может быть истинным художником. «Детство», «Отрочество», «Юность». Лучше не скажешь. Автобиографично? Нет, эпохально… Какой-то сумбур мыслей сегодня. Усталость…
Интересная статья в журнале «Театр». Хорошо бы систематически вести дневник, записывать изо дня в день все, что на ум взбредет…
Какая-то провинциальная сентиментальная девушка спрашивает тоном наигранного огорчения: «Почему любовь только в романах бывает?» В самом деле – почему только в романах?
Хочется хорошей музыки… Пришел он… грустный, нестриженный, с грязными ногтями и разбередил наболевшее сердце мне… Милый, милый! …Перечитывал Блока и удивлялся…  Диктор неправильно делает ударения, и это портит настроение. Бережное отношение к слову – одно из самых ярких выражений подлинного патриотизма. Позавчера смотрел цирк. Было немножко грустно, пахло смешанным запахом древесных опилок, краски и детства… Моего детства…
Тифлис! Город, любимый  город моего детства. Старею я, но ты, ты… Ты жив во мне! Каждый дом твой, угол, дерево твое, вода твоя и воздух… Тифлис!  Тифлис, город детства и счастья. Бессмертный город мира, столица прекрасной Грузии!  Город, который покорял, влюблял в себя, ассимилировал и связывал с собой навеки!
Не знаю почему, но воспоминания о раннем детстве всегда ассоциируются во мне с лимонадом Лагидзе – вишневым, грушевым, яблочным. Маленькие бутылочки с этикеткой, на которой изображена голова грузинки в национальном головном уборе – лечаки. Янтарный, рубиновый лимонад. Бьет в нос. Несравненные вкусовые качества, благоухание несравненных грушевых садов. Дерево и солнце Кавказа. Какой лимонад, какой букет! Что это – наивность детства или секрет производства?..
С тех пор прошли десятилетия, я пил фруктовые воды  в садах многих городов. Но нигде и никогда я такого лимонада не пивал. Нигде и никогда я не ощущал неповторимого вкуса и аромата  тифлисского  лагидзевского лимонада. Может быть потому, что это связано с воспоминаниями  раннего детства, а, может быть, это волшебник Лагидзе? А, может быть, и то, и другое: аромат карталинских  яблок, груш, вишен…
В киосках, где продают этот лимонад, посыпанные сахарным песком большие румяные пончики со сладким сливочным кремом, «тянучки», «ириски». Я до сих пор помню радужный запах пятикопеечных пончиков. И никакие шедевры кулинарии не сравнятся с этими грошовыми сластями!
Я читал французов, я общался с ними. Я хорошо знаю нравы Латинского квартала и разнообразие блюд многочисленных кафе Монмартра. Но я не знаю ничего тоньше, изысканнее и ароматнее, чем духаны Тифлиса! Духаны, подвалы, щедро расписанные рукой Нико Пиросмани. Зной. Ступени. Столетняя прохлада, напоенная запахом вина. Дощатый стол. Чьи-то руки устлали этот стол изумрудом виноградных листьев – в кабаке  они еще дышат девственным трепетом виноградных лоз. Вино, холодное,  ледяное и горячительное вино. Песни… Не молодящиеся старики, а молодые старики. Женщины. Органщики…
Огни, огни, огни… Будто титан, грузинский рыцарь Амиран Дареджани – овеществленный отголосок эллинского мифа о Прометее, поднялся на вершину горы и оттуда, с высоты, бросил на брега Куры неугасимые светочи радостей и дерзновений… Песенный, звонкий, сказочный мир моего детства…
Дудуки. Оровела. Лекури… Город мира (как Рим древних римлян). … Город веселый, но не легкомысленный. Город музыки, песен, город дружбы, который пронес через все свою мудрость и неистребимое жизнелюбие свое.
Метехи. Громады Метехи над мутным водоворотом Куры. Дворец пышных празднеств, тюрьма скорби и печали, музей. Здесь нет казней, нет лжи и обмана…
Подъемлем же  рог. Гаумарджос! И Мравалжамиер – как тост, как здравица, как благовест, как утверждение жизни, как сама жизнь! Мравалжамиер – и пусть произрастают колосья и травинки,  пусть звонко смеются и беременеют девушки, и пусть ликуют и мудреют  юноши…                                                                             

***
22 июня 1977 г.
Годами записывал я внезапно возникавшие у меня мысли, образы, картины. Записывал на клочках бумаги, на открытках – на всем, что попадалось под руку. Записывал, думая о том, что когда-нибудь все это пригодится мне для новелл, которые мечталось написать. И вот сегодня решил перенести все эти разрозненные отрывки, все эти «на ходу» записанные образы и метафоры сюда, в эту тетрадь.
P.S. Стараюсь делать это упорядоченно, систематизировать заметки,   сгруппировать   их вокруг конкретных  тем  и сюжетов.

К этюдам о старом Тифлисе.
1. Букинисты у ступенчатой ограды Александровского сада. Продавцы и покупатели. Физика Краевича и «Тайны мадридского двора». Старые учебники. Поэзия. Пинкертоновиана.  Сборники анекдотов о «восточных чэловеках». Блудливые гимназисты и порнография.
2. Тифлис. Панорама города. Смешение языков. Многоязычные людские толпы. Пестрота названий улиц и площадей. В них – история, география: улицы Паскевича, Гудовича, Лорис-Меликова, Елизаветинская, Головинский проспект, Михайловский проспект, Воронцовская площадь. Эриванская площадь, Аббас-Абадская площадь. А на окраине – Лермонтовская, Пушкинская, Чавчавадзе, Грибоедовская.
3. Сады – Муштаид (в названии отголосок персидского владычества). Александровский (в два яруса). Акации, струпья акаций. Скромно смотрящийся (стыдливо прячущийся в зелени) в пыльных кущах бюстик Гоголя в Александровском саду. Ботанический сад. Сады в Ортачала.
4. Архитектурный пейзаж Тифлиса. Памятник Воронцову (Толстой и Пушкин о нем). «Храм славы». Церкви. Сионский и Военный соборы. Больница  Арамянца, дом Зубалова, дом Мелик-Азарьяна, дом Арамянца (отель «Мажестик»).
5. Рестораны: «Анонна», «Над Курой» (или «Эльдорадо») с мрачной репутацией  и номера для проституток. «Ужины» до утра. «Бомонд», «Химерион». Восточный кабачок «Тилипучури».
6. Театры – Артистического общества, Казенный, Народный дом Зубалова, Грузинского дворянства. Их репертуар.  Театральные деятели.
7. Цирки Ефимова (Михайловский проспект), Ясиновского (Верийский спуск), братьев Танти (у Верийского моста). Клоун Диамо. Донато. «Четыре черта» под куполом. «Шари-вари» (своеобразные куверты прыгунов, головокружительный темп). Французская борьба. Арбитр Петр Елизаров. «Амплуа» борцов. Николай Вахтуров, Иван Заикин, Казбек Гора, Загоруйко, Клеменс – Климентий  Вуль, Вейланд Шульц, Жан де Колон, Саид Крахура  («индус» из Одессы или Житомира), Красная маска. Факир Бен-Али. Человек-аквариум. Бим-Бом. Гала-представление. Фокусники. Арраго – «живая счетная машина», мгновенно множивший,  деливший, извлекавший корни и возводивший в степени. Играет неврастеника, пускает мистику (желтое лицо, глаза). «Транс». Наитие.
Буфет. Проститутки. «Шашлычок, шашлычок, с бадриджаном шашлычок» - рефрен к куплетам кинто Месхишвили.  
Шпрехшталмейстер (инспектор манежа) казался недосягаемо счастливым человеком. Униформисты. Грабли. Гаснущие огни. И снова все после антракта залито светом. Яркие афиши с наездниками, клоунами, борцами. Непередаваемый запах цирка (опилки, навоз, пот и  другое).
Девица Марго по прозвищу «Аэроплан». M-le Margo. Проститутка (офицерская). Человечность в ней. Ее больная мать. Ее забота о детях… Она одна, одна. И чопорные  соседи глумятся над ней (судачат на всех этажах, отворачиваются демонстративно, ханжи), запрещают детям даже дотрагиваться до этой «швали».
8. Духаны (кабаки), расписанные щедрой рукой Нико Пиросмани. «Белая роза», «Райское место». Харчевни  с европейской и азиатской кухней. Песни, музыка, сазандари.
9. Ованес Туманян. Тихая Вознесенская улица. Изредка прозвенит игрушечный вагончик трамвая №3 бельгийского общества. Тихая, безлюдная улица. Двухэтажный домик поэта, прилепившийся к горе. И сам поэт – высокий, слегка сутулящийся. Добрые глаза, подернутые акварельной печалью, грустью. Просто, но изысканно одет. Он и дети. Его друзья. Он любил Грузию.
10. Грузинские песни. Книжные магазины с неизменными портретами Руставели в витринах. Благородство, мягкость и экспансивность грузинского характера. Грузинские крестьяне. Утренний  «мацони, мацони».
11. Мальчишки: «Халодни вада, тунелни вада!» Дарчо продает розы на Дворцовой площади, у пассажа, где мастерит фуражки кривой шапочник. Шарлатан из Одессы во фраке и цилиндре продает на Головинском проспекте панацею - средство от зубной боли. Работает «под американца».
12. Сын и жена известного архитектора. И сам он – выхоленный, высокомерный и брезгливый – мазал губы, когда … «возился с плебейскими мальчиками». На стенах его дома – живопись и графика.
13. Натюрморты на базаре: грузинский сыр. Фрукты. Чихиртма. Особо – пури – грузинский хлеб. Божественный запах  свежевыпеченного  пури!
14. Сололаки и Авлабар. Кладбище Ходжи ванк.
15. Кинто. Муши (хамалы). Шарманки. Розы и крикливо-яркие попугаи. Органщики с попугаями. «Сербиянки».
16. Мои родители. Детство. Радости и печали.  Жюль Верн. Майн Рид. Шерлок Холмс. «Побег в Америку». Школа. Учеба. Учителя. «Софьванна». На уроке Закона Божия: история с преподавателем и Каспийским морем.  И… «Вон,  негодяй» (описать попа).
17. Синематографы: «Лира», «Мулен-Электрик», «Палас», «Аполло», «Миньон» с портретами «королей русского экрана». Фильмы, которые здесь показывались: Мацист, пожирающий яичницу из десятков яиц, многосерийный американский детектив «Вампиры» с героем, пленявшим воображение, Ирма Вамп, Макс Линдер, ленты с неизменным  Глупышкиным, глицериновые слезы Веры Холодной и так называемые «видовые» картины.
Таперы и таперши в синематографах. Молодящиеся старушки (они пахнут кошками и сыростью). Пшюты (франты) с черными глазами и нафабренными усиками.
18. Ученик Ваксман  и его мать-прачка. У него в гостях. Подвал. Зеленые лица. Бедность из всех углов, но опрятность, любовь. Самоотверженность матери. Всегда опрятно  одет, но не по годам серьезен.
19. «Бедный ученик» Аристакесян.  Бадалян и Авазов.
20. Студия Србуи Лисициан.
21. «Тихий  Дети».
22. Литературная богема. Анемичный поэт  с бородой фавна писал: «Я искал тебя среди жемчугов... Лилейных плеч…» Наивен. Странен. Стихи о ландышах и ссылки на лириков – он идет мимо жизни и не видит жизни. Плаксивый, патлатый  поэт – преподаватель литературы. Его стихи, возбуждение и запах пота.
23. Писчебумажный магазин Матинянца, конфекцион братьев Альшванг, магазин бр. Миловых, роскошный ювелирный магазин «Соломон Кац», «Масло и молочные продукты» Чичкина, чай фирмы братьев К. и С.Поповых, караван-сарай Тамамшева (большой европейского типа пассаж на Эриванской площади по традиции сохранивший азиатское название).
24. Вывески, характерные для старого Тифлиса. Световая реклама шоколада «Эйнем». Серные бани. Воскресный базар-ярмарка. Извозчики. Чистильщики обуви. Кура. Мельницы на ней. Плоты.
25. Консерватория на Грибоедовской. А напротив – кулинарная школа «с отпуском вкусных и дешевых обедов на дом».
26. Окраины Тифлиса. Фабрика Адельханова. Лесопилки. Трамваи бельгийского производства, связавшие воедино все концы города – Ортачалf и Авлабар, Навтлуги и Вера, Дидубе и Сололаки. Телефонные станции при почтовых отделениях с неуклюжими эриксоновскими телефонами.
27. Гостиницы – «Гранд-Отель», «Ориант», «Отель Ной», «Кавказ», «Лондон». Меблированные комнаты и «семейные» номера.
28.  Армянский базар. Татарский майдан. Шайтан-базар. Дезертирский базар…
К сожалению, ни задуманные новеллы, ни «тифлисская» трилогия так и не были написаны, хотя отец многократно возвращался к своим замыслам. Причину этого следует видеть как в социальной среде, так и в нелегкой личной судьбе этого щедро одаренного человека.

Дополнение к задуманному роману
…Я пил вино. Пил отроком, робко касаясь чаши в кругу седоусых патриархов; пил юношей, расплескивая щедро неповторимую весну бытия; пил, шагая к порогу старости под горестным грузом несбывшихся надежд.
То пьянящее как прикосновение женщины, то золотое как расплавленный янтарь мечтаний, то густое и пахучее как настоявшаяся мудрость – лилось в мою кровь вино и вскипали в крови у меня безымянные страсти поколений, трудом и тленьем которых взращены виноградники  на этой древней земле.
Воинственным кличем ратников и бесстрастным голосом летописцев; безрассудностью бражничающего бродяги и скупой степенностью мудрецов;  ужасом бессмысленных разрушений и неукротимым гением созидания – клокотала в жилах пьяная кровь и стучалась в сердце многоликостью отзвучавших времен…
Тысячелетия… По древней земле этой прошли в беге дней ассирийские  пращеметатели и арабские копьеносцы, конница Дария и полчища Чингизхана, тяжеловесные легионы Рима и летящие колесницы эллинов, свирепые орды сельджуков, османов, Тамерлана…  
Народ. Свет и тени веков. Противоречия. Солнечные тропы и безысходный мрак столетий. И будто все это несешь в себе.
Судьбы страны и человека (историческая жизнь народа в веках, взлеты и падения, ошибки предков, горечь этих ошибок).
Он ведал (человек – в десятилетиях, народ – в веках) горечь чужого хлеба и отраду куска заработанного честным трудом. Он видел белозубые улыбки невест и гниющий оскал старости. Мудрость в рубищах нищеты и самодовольную тупость в парчовых одеяниях. Ликующую песнь за пиршественным столом и надрывный плач вдов над гробом. Цветенье миндаля и молчаливую скорбь листопадом тронутых садов. И еще, и еще. Как много видел, как много перечувствовал! И все это осталось в извилинах мозга, в глазах, в беспокойном сердце его!
Родина!  Пенные гривы твоих в каменных гривах неистовствующих рек. Неизреченная синь твоего неба. Голубые  озера. Ивы над водами как печальницы (странницы, девушки, истосковавшиеся по любимым). Обрушивались в неукротимой ярости водопады. Неумолчный рокот невидимого водопада. Мутные валы реки с вскипающей гневной пеной... Кровью столетий  омытые камни.
Ночь. Пастух играет на свирели. И на свирельный зов пастуха шла пугливой горной ланью дева, ловя биение собственного сердца (она шла по кремнистой горной тропе во мраке). Выси гор. В облаках скользящий месяц.
Облик пастуха. Бурка. Горы. Долы. И отголоски песни (эхо). И плывут облака как отара кудрявых ягнят (овец). Жизнь в веках, в прошлом должна была быть очень тяжела, чтобы труженик апеллировал к громадам гор.
Огромные сторожевые псы (волкодавы, любовь пастухов к ним). И орлы в небе (поднебесье). И студеные горные ключи (родники). И девушки с тонкогорлыми  кувшинами на плечах. И сквозь века (будто вода ручьев, пробивающая мшистые скалы) просачивающиеся предания глубокой старины…

Рубен НАЗАРЬЯН

 
ЕГО УДЕЛ – БессмертИЕ

https://lh3.googleusercontent.com/-sAcGX15QSds/U7Zn2CpiqTI/AAAAAAAAEiQ/ragGXV0gZf8/w125-h126-no/k.jpg

Справедливость требует признать, что классик грузинской литературы ХХ века, выдающийся поэт и исследователь, общественный деятель, зачинатель многих больших национальных дел, которые всегда завершал с успехом, Иосиф Гришашвили, к сожалению, все еще не оценен по достоинству.
В начале минувшего столетия совсем молодым поэтом, Иосиф Гришашвили внес новую струю в грузинскую лирику. Как сам он вспоминал, первые его стихотворные публикации появились в 1906 году. И сразу же привлекли к себе внимание читателей и критики, в которых уже никогда не было недостатка. Широкая популярность и всеобщая любовь обеспечили ему звание народного поэта. О его необычайной популярности свидетельствует хотя бы тот факт, что он устраивал литературные вечера вместе с Акакием Церетели, и это всегда было желанием автора «Цицинатэлы» и «Сулико». Известно, что сам юный Галактион Табидзе испытывал сильное влияние поэзии Иосифа Гришашвили, что отразилось на его раннем творчестве.
Велика роль Иосифа Гришашвили в осуществлении реформы грузинского стиха, которая произошла в начале ХХ века. Реформа позволила преодолеть устаревшие штампы, эпигонство, тормозящую развитие инерцию. Грузинская поэзия обрела европейский облик так, что не утратила своей самобытности.
Для того, чтобы дать читателю более или менее полное представление о заслуге и месте Иосифа Гришашвили в грузинской литературе, приведу несколько абзацев из предисловия известного исследователя грузинского стиха, доктора филологии Теймураза Доиашвили, предпосланного к двенадцатому тому «Антологии грузинской поэзии»: «Иосиф Гришашвили был одним из первых, кто высвободил грузинский стих из плена ритмико-интонационных шаблонов. Его «Романс», «Генацвале», «Наргизи» и другие произведения были новаторскими в поэзии 10-х годов. Он заново открыл и возродил музыкальность грузинского стиха, вернул стиху образный блеск, звуковое богатство рифмы.
Суть новаций Иосифа Гришашвили выразилась в содержательно-поэтической модернизации восточных мотивов. Это был опыт облачения пересаженного на грузинскую почву восточного начала в одеяние европейской культуры, что проявилось в таких его шедеврах как: «Триолеты на Шайтан-базаре», сонете «Мусульманка у Суры-Саркиса» и других, где в классических европейских формах разработаны мотивы восточной окраски».
Иосиф Гришашвили с юности полюбил таинственный мир театра. Дружеские узы связывали его с артистами, режиссерами, драматургами (он и сам писал пьесы), среди которых были такие яркие звезды, как Валериан Гуниа, Васо Абашидзе, Мако Сафарова, Нато Габуниа, Ладо Месхишвили, Нико Гоциридзе. Элисабед Черкезишвили, Шалва Дадиани, Сандро Шаншиашвили, Котэ Марджанишвили, Сандро Ахметэли, Вано Сараджишвили, Ушанги Чхеидзе, Нато Вачнадзе, Верико Анджапаридзе, Михаил Чиаурели, Сесилия Такаишвили, Васо Годзиашвили, Акаки Хорава, Акаки Васадзе, Серго Закариадзе... Не правда ли какая блистательная плеяда?
О молодом Иосифе Гришашвили особенно заботился Валериан Гуниа, который тогда редактировал и издавал свой журнал «Нишадури» («Нашатырь»). Он назначил поэта своим заместителем и вверил ему все редакционные дела (1907 г.). В 1908 году Иосиф Гришашвили начал работать суфлером в театре и одновременно исполнял второстепенные роли, как говорится, глотнул театральной пыли. Его любовь к театру не остывала до конца его дней. Этой любовью проникнуты статьи и рецензии И.Гришашвили на различные спектакли. Нельзя не отметить его книгу «В старом театре» (1948 г.), написанную профессионально, живо, с глубоким знанием материала. Интересную монографию написал он о достойном последователе Васо Абашидзе, наделенном многосторонним талантом комедийном актере Нико Гоциридзе (1924 г.), а также – об Элисабед Черкезишвили, на смерть которой (1948 г.) он написал и прочел в Дидубийском пантеоне волнующее стихотворение. Последнее слово великой актрисы было «театр».
Много сделал Иосиф Гришашвили для верной оценки деятельности выдающегося армянского драматурга Габриэла Сундукяна, чья пьеса «Пепо» в течение десятилетий с большим успехом шла на грузинской сцене и по сей день не утратила интереса. К песне для кинофильма «Пепо» он написал прекрасный текст, сразу же полюбившийся зрителям. Вообще на стихи И. Гришашвили создано немало прекрасных романсов.
Особо следует отметить заслугу Иосифа Гришашвили в переводе на грузинский язык прозы и поэзии классика армянской литературы Ованеса Туманяна.
Иосиф Гришашвили не оставил без внимания и детскую литературу. Наши дети и сегодня с увлечением читают его поэмы и стихи для детей и юношества, пронизанные тонким юмором и лиризмом.
Хорошо известно, что он был серьезным и принципиальным исследователем литературы. В отдельных случаях, когда он писал о жизни и творчестве того или иного писателя, он бывал очень эмоционален, что придавало его исследованию  особую эстетическую ценность. Для подтверждения этого достаточно почитать его очерки о Саят-Нова, об Александре Чавчавадзе и Авксентии Цагарели. У него был колоссальный опыт работы в архиве и безошибочное чутье, что отразилось в его многочисленных и разнообразных работах.
В богатом литературном наследии писателя совершенно особое место занимает блестящее исследование эссеистского типа «Литературная богема старого Тбилиси», в которой собраны драгоценные сведения о значительнейших представителях нашей городской поэзии – Саят-Нова, Иэтим Гурджи, Хазира, Бечара, Гивишвили, Скандар-Нова. А также уделено внимание менее талантливым и забытым ашугам, без которых нельзя воспроизвести полную картину тех времен.
Сам Иосиф Гришашвили был в долгу у городского фольклора. Он по-своему обработал не один его мотив, и в предисловии к этой неувядаемой книге, преисполненный благодарности, пишет о божественной силе вдохновения, которая подвигла вышедшего из ремесленнической среды поэта на создание столь привлекательной и живой летописи.
«Удивительна расцвеченная полнота старого Тбилиси!.. Течение времени раскрыло сердце этой тайны. Здесь, в глубине сердца Старого города возник естественный источник – чистый родник и начало волшебно прекрасной поэзии. Я испил из этого родника обеими горстями и горжусь тем, что в моих жилах бьет ключом его благодатная струя.
...
Я Тбилиси люблю.
Люблю эту древнюю колыбель поэзии, эту беззаботную богему, это трепещущее сердце Грузии... Это начало и конец моего сиротливого существования».
Следует сказать, что «Литературная богема старого Тбилиси» была переведена на русский язык талантливым литератором, переводчиком Нодаром Тархнишвили, опубликована в «Литературной Грузии», издана отдельной книгой в издательстве «Мерани» (1977) и сразу же стала библиографической редкостью.
Особый вклад писатель внес в грузинскую культуру как лексикограф, причем лексикограф, обладающий всесторонними знаниями. В конце прошлого века, а именно в 1997 году был издан составленный Иосифом Гришашвили «Городской словарь». Подготовленный к печати опытным текстологомего подготовила Русудан Кусрашвили. Эта книга сейчас является бесценным сокровищем нашей культуры. Небезынтересно, что взяться за этот труд писателю посоветовал патриарх   грузинской историографии Иванэ Джавахишвили. В заключительном абзаце аннотации книги сказано: «По своему историческому, этнографическому, литературному и фольклорному характеру «Словарь» уникален. А с лексикологической точки зрения он единственный как словарь единственного города – Тбилиси».
В книге собраны редчайшие сведения и факты, освещенные с разных сторон, поданные маленькими статьями. Непостижимо, как мог справиться с таким огромным материалом один человек!
В авторском вступительном слове, написанном лаконично, емко, читаем: «Тбилиси, как сердце Грузии, собирает вокруг множество незнакомых слов. Язык Тбилиси – энергичный, яркий. Часто тот или иной термин звучит на этом языке столь четко и пластично, что соответствие этого слова выражается сразу же. Тбилисский язык обладает тайной интонаций, и я вот тридцать лет тщательно собираю услышанные в Тбилиси слова, которых не найти ни в одном словаре...
Городской язык – жаргон (арго) рождается там, где живут остроумные люди, веселые, беззаботные, где царит неиссякаемая любовь к жизни и к человеку».
«Городской словарь» дает нам основание заявить, что Иосиф Гришашвили – прямой и достойный наследник гениального Сулхан-Саба Орбелиани, и идет по следу «Ситквис кона» («Букета слов») составленного человеком энциклопедического образования.
В 80-х годах прошлого века я вместе с моим другом поэтом Гиви Гегечкори работали над составлением шестнадцатого тома грузинской поэзии. Нам часто приходилось обращаться в дом-музей Иосифа Гришашвили, где нам очень помогал директор Нодар Григорашвили. Без хранившихся в гришашвилевском фонде текстов этот том не был бы полноценным. Работая там, мы поняли, каких трудов и средств стоило поэту создание этой библиотеки, уход за ней и какое богатство она представляет.
Много раз встречал я Иосифа Гришашвили в букинистических магазинах Тбилиси, откуда он выходил, нагруженный связками старинных книг и журналов. Это было одним из его любимейших занятий и отнюдь не мешало его плодотворной творческой деятельности. Напротив, неистребимая страсть обнаружить и приобрести редкое интересное издание придавала ему силы.
Общеизвестно было, какой феноменальной памятью обладал Иосиф Гришашвили. С одного прочтения он мог запомнить понравившееся ему стихотворение. Насмешкой судьбы кажется то, что к концу жизни именно эта фантастическая память изменила ему. В противном случае он, вероятно, оставил бы нам интереснейшую книгу мемуаров. Когда в 1951 году он переехал из своего любимого старинного района Тбилиси Харпухи на Вере, по соседству со мной, я часто его встречал. Тогда это мне казалось обычным делом.
Как-то раз, – было это за год до его кончины (1964), осенью, - я повстречался с ним в книжном магазине «Чирагдани» («Факел») - этот прекрасный магазин, к сожалению, стал жертвой рыночной экономики. Увидев меня, батони Иосиф обратился ко мне и спросил: «Ну-ка напомни, как фамилия писателя, который вместе с женой покончил с собой. Его книга издана на грузинском, а я никак не вспомню фамилию!» Я ответил – Стефан Цвейг, он улыбнулся, подошел к прилавку и тут же снова обернулся ко мне, растерянный – он тут же забыл фамилию Цвейга. Я приблизился к молоденькой продавщице, сказал, что надо было и попросил обслужить старого знаменитого поэта и, чтобы не смущать его, вышел из магазина. Это оказалась моя последняя встреча с ним. Я знал, что он тихо угасал, прикованный к постели.
Знал я и то, что последним его пристанищем станет пантеон на Мтацминда, на Святой горе и имя его заблистает еще ярче. Такова судьба истинных творцов, бессмертных сынов своей родины.

Эмзар КВИТАИШВИЛИ
Перевод Камиллы-Мариам Коринтэли



ИОСИФ ГРИШАШВИЛИ

Эпитафия

Да, закатится солнце мое, оборвется
дорога,
напечатают скромный столбец – десять
строк некролога.
Напечатают где-то в конце, под газетною
сводкой:
Он любил и любовь воспевал в этой жизни
короткой.

Да, любовь воспевал – не обман, не
вражду и не злобу,
Да, любовь воспевал и за мир он боролся
до гроба.
Значит стоило жить, значит дни мои зря
не пропали,
если имя мое ни вражда и ни ложь не
пятнали.

Если даже один кто-нибудь вдохновится
строкою моею,
Значит, правильно жил я,
и о прожитом я не жалею!

1954
Перевод Д.Самойлова


Прощание со Старым Тбилиси

Ты прочитал иероглифы,
и хроники тебе дались,
а видел ли, какой олифой
старинный выкрашен Тифлис?

Блуждая в шумных Сирачханах,
былого ярком очаге,
дивился ль бурдюкам в духанах,
и чианурам, и чарге?

И если к древностям забытым
и нежности тебе придам,
легко поймешь, каким магнитом
притянут я к его вратам.

И ты поймешь, за что нападок
я у поэтов не избег,
и силами каких догадок
я воскрешаю прошлый век.

Вот зрелище – глазам раздолье!
Но и следов уж не найти
ковровых арб на богомолье
с паломниками на пути.

Вино на кладбище не льется,
оборван на платке гайтан,
о чоху черную не трется
к дверям привязанный баран.

Исчез кулачный бой, амкары,
игра в артурму, плясуны.
Все это – достоянье старой,
давно забытой старины.

Я на спине лежу на кровле.
Рассвет огнем взрывает высь.
Мой слух далеким остановлен:
зурны разливы раздались.

Я жду мелодии знакомой
с конца дороги проездной,
но ветер, не достигнув дома,
ее проносит стороной.

Взамен шикасты – пара высвист
и частый стук по чугуну.
Напев, будивший вихрь неистовств,
как в клетке соловей, - в плену.

С кем разделить мою незванность?
Я до смерти ей утомлен.
Меджнун без Лейлы, я останусь
предвестником иных времен.

Тбилиси древний мой, не надо!
Молчу, тут сил моих предел.
Но будь в преданье мне в отраду
таким, как я тебя воспел.

Тбилиси древний мой, - сомненьям
нет доступа на этот раз.
Расстанемся и путь изменим.
Прощай! Будь счастлив! В добрый час!

1925
Перевод Б.Пастернака

 
Иные времена, иные нравы

https://lh6.googleusercontent.com/-YEEMibz0rZI/UicUT1LuyMI/AAAAAAAACi4/Yvd6XTL2qLY/w125-h93-no/n.jpg

Конечно же, в памяти моей запечатлены встречи с такими замечательными людьми, как художник Николай Чернышков с его прекрасными пейзажами Тбилиси, как коллекционер шарманок и  старинных музыкальных инструментов, колоритный типаж старого города Аркадий Ревазишвили. Во дворе его старого дома на Авлабаре жили медвежата в клетке. Он их отлавливал для дрессировщиков советских цирков. Ревазишвили играл чуть ли не на всех музыкальных инструментах своей коллекции. Его знали и уважали артисты цирка, к нему в гости приходил сам Иосиф Гришашвили и другие люди искусства. После его смерти коллекцию передали в Тбилисский музей музыкальных инструментов.
Я помню свои встречи, наполненные благожелательностью и обогащенные ценнейшей информацией с вдовой художника Василия Шухаева, художницей Верой Федоровной Шухаевой, с дочерью Тициана Табидзе, изумительным человеком Нитой Табидзе, с художницей Беллой Африкян-Цилосани. В течение многих лет она работала художником по костюмам для Государственного ансамбля грузинских танцев Ильи Сухишвили и Нино Рамишвили. Она принадлежала к известному роду Африкян. Ее отец передал в свое время в дар городу большой дом в Сололаки, где расположилась музыкальная школа.
Верная памяти своего мужа, известного ученого и художника Владимира Цилосани, Белла Ервандовна передала часть его личного архива в рукописно-мемуарный отдел Музея искусств Грузии.
На протяжении нескольких лет  я приходила в дом к известному в свое время в Тбилиси художнику и педагогу Леониду Николаевичу Потапову. Обладая исключительной памятью, он рассказывал мне о своей дружбе с Александром Бажбеук-Меликовым, Леонидом Склифосовским, Верой Белецкой, Зигой Валишевским, о встречах с Сергеем Сориным и Сергеем Судейкиным. З.Валишевский не раз рисовал его портреты, а один графический портрет большого формата в настоящее время хранится в фондах Музея искусств Грузии. Часть личного архива Л.Потапова также хранились в фонде рукописно-мемуарного отдела. Он содержит интересные сведения о художниках и художественной жизни Тбилиси, генеалогическое дерево художественной династии Бенуа (составленное впервые именно Потаповым), заметки о преподавании рисования. Многие грузинские специалисты высоко оценивали деятельность Л.Потапова – педагога (например, его ученик Автандил Варази).
Недолгим было мое общение с Эммой Лалаевой-Эдиберидзе, но помню мое удивление, когда в 1989 г. я впервые увидела ее работы, развешанные по стенам ее скромного жилища в старом тбилисском доме. Эта маленькая подвижная старушка продолжала писать картины не только реалистического жанра, но и в кубо-футуристической и супрематической манере. Это увлечение – дань памяти молодости.Она была ученицей Бориса Фогеля, Гиго Габашвили, Евгения Лансере и Иосифа Шарлеманя, очень любила творчество Ираклия Гамрекели. Она работала как театральный художник, дизайнер одежды, художник-мультипликатор на студии «Грузия-фильм», иллюстратор книг и грузинской периодики. Э.Лалаева-Эдиберидзе – это Александра Экстер или Любовь Попова грузинского изобразительного искусства. Недаром И.Гамрекели так ценил ее творчество.
После первой же встречи с художницей, я стала рассказывать о ней моим друзьям, коллегам, коллекционерам. Хотела устроить ее выставку в нашем  Музее искусств, написала о ней статью, опубликованную в газете «Советакан Врастан». Увы, немногие разделили мой восторг. Одним из тех, кто разделил мой энтузиазм, оказался мой друг, коллекционер и меценат Арчил Дарчия. В 2001 г. он устроил выставку работ Э.Лалаевой-Эдиберидзе с своей галерее «Старая галерея», а его дочь, искусствовед Кристина Дарчия, готовит диссертацию о творчестве этой не в полной мере оцененной художницы.
Иных уж нет, а те далече, но все они озарили меня своим присутствием в моей жизни. В 1964 г. я познакомилась с Эдуардом Гольдернессом, поэтом и переводчиком, потомком рода лорда Байрона. Он любил меня (увы, безответно). Благодаря ему, я полюбила творчество многих поэтов, у меня сформировался литературный вкус, определенные взгляды на жизнь. К сожалению, Э.Гольдернесс умер в 1967 г. Я очень переживала его уход и поняла, что героическая жизнь этого неизлечимо больного человека не должна остаться в безвестности. Я обратилась с письмом к известному в то время в СССР писателю и журналисту Евгению Богату. Он немедленно заинтересовался, приехал в Тбилиси, я передала ему материалы об Э.Гольдернессе. Результатом стала наша дружба и повесть «Удар молнии». Она несколько раз переиздавалась и не только на русском языке. Студенческий театр г.Омска поставил спектакль по мотивам этой повести. Спектакль был показан на Центральном телевидении благодаря актеру и режиссеру Ролану Быкову.
С Е.Богатом мы общались и переписывались вплоть до его смерти. Он был человеком отзывчивым и тонкого ума.
В 1971 г. в тбилисском издательстве «Мерани» под редакцией и с предисловием Гии Маргвелашвили вышел сборник сонетов и переводов Э.Гольдернесса. Дебют же молодого поэта состоялся на страницах журнала «Литературная Грузия» в 1961 г. с добрым напутствием Самуила Маршака.
В 1967 г., поехав с журналистским заданием от газеты «Советакан Врастан» на съемки фильма «Цвет граната» («Саят-Нова») в Алаверди, я познакомилась с Сергеем Параджановым. Окунулась в совершенно незнакомый мне мир. Сергей уговаривал меня сняться в каких-либо эпизодах фильма, но я согласилась появиться лишь в одном кадре (с Гоги Гегечкори). Возможно, моя статья стала одной из первых (или первой) в СССР о работе С.Параджанова. После его смерти я собрала большой материал о фильме «Цвет граната». Лишь в 2012 г. в Тбилиси была издана часть этого материала в виде книжки «Символы и образы в фильме С.Параджанова «Цвет граната»». Сегодня о выдающемся режиссере пишут много, а в его музей в Ереване приезжают не только специалисты, но и ценители творчества одного из 20-ти лучших кинорежиссеров XX века. Едва ли не ежедневно вспоминаю дни, годы, проведенные рядом с Сергеем. Как он был внимателен ко мне, как трогательно относился к моей дочери, как он пафосно выступил на защите моей диссертации в 1984 г. (а я выступала в его защиту во время суда над ним в Тбилиси).
В 1970-е годы я познакомилась с поэтессой Беллой Ахмадулиной и ее мужем, художником Борисом Мессерером, с Василием Катаняном (сыном В.Катаняна и Л.Брик). Однажды мы провели чудесный день на даче Параджанова в селе Дзалиси. Вместе с нами гостили кинорежиссер Георгий Шенгелая и актер Додо Абашидзе. Белла читала стихи, мы гуляли с ней по саду... Позже мы переписывались с ней по поводу Э.Гольдернесса. Она его ценила как поэта и человека.
Благодаря моей журналистской работе (в газетах «Заря Востока» и «Вечерний Тбилиси» и в журнале «Декоративное искусство СССР»)  я познакомилась с Еленой Ахвледиани, писала о ней, часто бывала в ее чудесном доме на вечерах, вернисажах. Никогда не забуду ее теплого и трогательного отношения ко мне. Бесконечно интересно мне было общаться, слушать рассказы художников Учи Джапаридзе, Серго Кобуладзе, Солико Вирсаладзе, Теймураза  Барнавели (сын Василия Барнова).
Замечательные отношения сложились у меня с армянским художником Минасом Аветисяном, с художником Оником Минасяном (он сыграл роль царя Ираклия Второго  в «Цвете граната»). Они любили приезжать в Тбилиси. Это были настоящие рыцари как в жизни, так и в творчестве. Оба погибли в расцвете сил, и это стало для меня огромной утратой.
Важной вехой в моей жизни стало знакомство с князем Никитой Лобановым-Ростовским. Он приехал в Тбилиси специально для того, чтобы познакомиться со мной, как с автором статьи о художнике Сергее Судейкине в журнале «Литературная Грузия». С тех пор он не перестает меня удивлять. Потомок древнего рода Рюриковичей, древнейших русских родов, геолог, банкир, меценат, коллекционер русской живописи (известной во всем мире), благороднейший человек, верный и добрый друг, он также открыл для меня новые духовные ценности. В 1983 г. в газете «Вечерний Тбилиси» была опубликована моя статья о коллекции Никиты Лобанова-Ростовского (в которой есть и работы Ладо Гудиашвили, Ираклия Гамрекели, Василия Шухаева, Кирилла Зданевича). Это была первая в СССР статья о знаменитой коллекции, и я очень горжусь этим.
Я благодарна судьбе за встречу с правнучкой царя Ираклия Второго, Ольгой Ивановной Ратишвили-Львовой. Аристократка не только по происхождению, но и по духу, умная, светлая, добрая, она много мне рассказывала о своих славных предках. Например, о своем отце Иване Ратишвили, который спасал российские сокровища во время революции 1917 г. Ленин величал его «товарищ князь». О.И. Львова сделала царский подарок: передала материалы семейного архива в фонд  рукописно-мемуарного отдела Музея искусств Грузии. После ее кончины, вот уже сколько лет продолжаются теплые дружеские отношения с ее дочерью Экой Львовой-Ройнишвили. Она – такой же искренний и благородный человек как и ее мама. Она передала музеям Грузии многое из семейного архива (картины, письма, мемориальные вещи).
Не могу не вспомнить Шалву Ясоновича Амиранашвили, директора Государственного Музея искусств Грузии. Под его руководством я проработала несколько лет в музее. Главное, чем он меня удивил, это – бесконечная любовь к музею, к своему делу. Это был патриот грузинской культуры и талантливый музейный деятель. Вспоминаю наши традиционные и известные во всем Тбилиси (и не только в Тбилиси) завтраки во время рабочего перерыва в библиотеке музея, с их неизменной хозяйкой, заведующей библиотекой Натальей Дмитриевной Сосновской. Кто только ни заглядывал на наши чаепития, сколько интересных людей, известных деятелей культуры. А сама Сосновская была большим знатоком книги, искусства, она была больше, чем библиотекарь для тех, кто ее знал. В немалой степени и она формировала мой вкус к книге и искусству.
Вахтанг Вуколович Беридзе. Этот выдающийся исследователь грузинского искусства, известный во всем СССР и во многих странах мира, директор Института грузинского искусства, воспитавший плеяду грузинских ученых-искусствоведов, - именно он, первый, оценил мои робкие попытки по исследованию некоторых аспектов грузинской культуры прошлого. Узнав от Нино Гогоберидзе (известный в Грузии искусствовед), что некая сотрудница музея искусств тихо, незаметно для других пишет об иконостасной живописи XVIII-XIX вв. в Грузии, Вахтанг Вуколович попросил меня придти к нему со своими черновиками. Я так и поступила, а через какое-то время он мне объявил, чтобы я продолжала свои изыскания, что это – тема кандидатской диссертации, а руководителем ее будет он сам. Он был внимательным, строгим, но доброжелательным руководителем. К тому же он взял меня под свою защиту от нападок некоторых недоброжелателей. В моей памяти Вахтанг Вуколович сохранится навсегда.
В лице Ладо Гудиашвили я увидела не только выдающегося художника, но и очень благородного, честного, доброго, деликатного человека. В общении с ним было очень уютно. Он много рассказывал из своего прошлого, я едва успевала за ним записывать.  Свои статьи о творчестве художника я всегда писала с большим воодушевлением и радостью. Очень доброжелательна была ко мне и Нина Иосифовна Гудиашвили. Вместе с Владимиром Давидовичем они охотно дали мне рекомендацию для вступления в Союз художников Грузии.
Несмотря на большую разницу в возрасте, мы очень дружили со Львом Николаевичем Склифосовским. Он работал в фотолаборатории Института истории искусств Грузии им. Г.Н. Чубинашвили. Был очень уважаемым человеком. Много рассказывал о своем знаменитом отце, художнике и основателе курсов живописи в Тифлисе и Батуми. Николай Васильевич Склифосовский воспитал не один десяток художников, которые вошли в историю грузинского искусства нового времени. Л.Н. Склифосовский был из рода знаменитого русского врача Н.В. Склифосовского, имя которого носит НИИ скорой помощи в Москве.
Судьба свела меня с Екатериной Александровной Яковлевой. Она приходилась внучкой Елене Давидовне Чавчавадзе (в замужестве за генералом Астафьевым). На протяжении семи лет ее воспитывала тетя, Нина  Чавчавадзе (вплоть до самой смерти в 1857 г.). Е.Д. Чавчавадзе — дочь Давида  Чавчавадзе и внучки царя Георгия XII, Анны Ильиничны, внучка Александра  Чавчавадзе и правнучка известного политического деятеля при царе Ираклии Втором и полномочного посла Грузии в России Гарсевана  Чавчавадзе и его супруги Мариам Авалишвили.  Их портреты (прижизненные), так же, как портрет Е.Д. Чавчавадзе-Астафьевой (работы художника П. Колчина) хранятся в фонде Музея искусств Грузии.
Е.А. Яковлева многие годы работала в Государственной публичной библиотеке. В годы Великой Отечественной войны работала санитаркой в тбилисском военно-морском госпитале. Она знала многих деятелей культуры Грузии и России. Паоло Яшвили, Валериана Гаприндашвили, Святослава Рихтера, Всеволода Рождественского. Очень живо, интересно рассказывала мне о своей бабушке, пересказывала мне ее воспоминания о Нине  Чавчавадзе. По моей просьбе записала для меня некоторые сюжеты, а в 1985 г. в газете «Вечерний Тбилиси» я опубликовала свою статью об этой удивительной женщине, скромно доживавшей свой век в одиночестве, в комнатке одного из итальянских двориков Старого Тбилиси.
Много интересного я узнала от Бабо Дадиани, матери нашего известного искусствоведа Георгия Масхарашвили. Кстати, ее невесткой была двоюродная сестра моей мамы Елена (Джута) Казиева. У Б. Дадиани были замечательные предки из известных грузинских родов. Одна из родственниц, Мери Шервашидзе, была посаженной матерью на свадьбе Бабо в 1921 г.
Б.Дадиани бережно хранила семейный архив со множеством старых фотографий, замечательно рассказывала и, несмотря на возраст, выглядела очень элегантно и почти царственно.
Имя Нины Васильевой знакомо тем, кто соприкасался с историей литературно-художественного авангарда 1910-1920 гг. Молодая поэтесса приехала в Тифлис из Петербурга в 1917 г. и сразу окунулась в бурную культурную жизнь города, стала активной участницей литературных вечеров, диспутов, заседаний. Она знала всех героев тех лет, с некоторыми дружила. В Тбилиси Н. Васильева вышла замуж за Дмитрия Петровича Гордеева, будущего грузинского исследователя и сотрудника Музея искусств Грузии. Высокая, статная, немногословная Н. Васильева жила одна, в безвестности. Лишь редкие знатоки тифлисского авангарда навещали ее и не без корысти: они уносили с собой уникальные издания тифлисского авангарда и другие бесценные материалы. К счастью, у Н.Васильевой еще сохранился архив мужа, который она по моей просьбе передала рукописно-мемуарному отделу Гос. Музея искусств Грузии. Н.Васильева умерла в 1979 г. в Тбилиси, в возрасте 90 лет.
Примером истинной женственности и элегантности являлась художница Назели (Назик) Ивановна Терьян. Ее портрет в широкополой шляпе и в перчатках можно найти почти во всех альбомах, посвященных Александру Бажбеук-Меликову. С ней я познакомилась во время сбора материалов о Бажбеук-Меликове. Назели Ивановна очень живо и охотно рассказывала не только о художнике, но и о многих других деятелях грузинской культуры. По моей просьбе она записала свои воспоминания, к которым я время от времени обращаюсь, а перед глазами встает образ светской, образованной, с утонченным вкусом Назели Терьян.
Очень живо и насыщенно проходили мои встречи с Папуной Церетели. Известный коллекционер, друг многих грузинских художников, поэтов, деятелей культуры, он поражал своей неутомимой энергией, нескрываемым любопытством, ежедневным поиском новых объектов для своей коллекции. Как на работу приходил он к нам в Музей искусств, по адресам художников и их наследников. Искал и находил. У П.Церетели была картина Нико  Пиросмани, которую он подобрал по кускам где-то на улице. Собиратель, он знал биографии художников, их моделей, историю создания картин. Словоохотливый, он часами мог восхищаться своими находками. Он и его милейшая жена были гостеприимными и доброжелательными хозяевами своего домашнего музея. Увы, после смерти  Папуны Церетели его коллекция распалась. Помню, какие-то предметы приобрел ныне покойный Шарадзе. Папуна Церетели был примечательной личностью и старожилом Тбилиси.
В 1989 г. в связи с подготовкой выставки «Братья Зданевичи» в Музее искусств Грузии, я  приехала в Париж. Гостила в доме Ильи Зданевича, у его вдовы Элен Дуар. Немотря на мой слабый французский и разницу в возрасте мы с ней сдружились и очень успешно работали над архивом ее знаменитого мужа, уроженца Грузии, поэта, писателя, издателя, друга многих знаменитых грузинских, русских и французских деятелей культуры. Достаточно назвать имена Михаила Ледантю, Михаила Ларионова, Эквтимэ Такайшвили, Пабло Пикассо, Роберта Делоне, Коко Шанель... Элен Дуар стала последней музой и женой Ильи Зданевича. Красивая, умная, благородная, добрая, - она сразу покорила меня. Она с большим интересом и уважением относилась к родине своего любимого мужа. Увидев мою бурную реакцию на обнаруженную в архиве тетрадь – дневник встреч Ильи с Пиросмани в 1913 г., которые многие годы считался утерянным, - Элен обещала подарить дневник и еще много других памятных вещей Музею искусств Грузии. Свое обещание эта благороднейшая женщина сдержала. Благодаря ей, мы теперь больше знаем и об Илье Зданевиче, и о Нико Пиросмани. Многим тбилисцам она запомнилась во время открытия выставки «Братья Зданевичи» в 1989 г., я же переписывалась с ней вплоть до конца ее жизни.
В парижском доме Элен Дуар я познакомилась с Бернаром Утье. Это уникальный по обширности познаний и областям работы ученый, известный в научных кругах разных стран. Филолог, лингвист, знаток редких, а также древних языков, в частности, грузинского, он постоянно, на протяжении многих лет приезжает в Грузию, публикует комментарии к древним текстам.  Он остается очарованным грузинской культурой, историей. Мы с ним дружим четверть века и в трудные 1990-е годы он поддерживал меня, как брат сестру. Еще задолго до знакомства, я видела Бернара в документальном фильме Реваза Табукашвили. Тогда он еще был монахом (окончил духовную академию), и меня всегда удивляло его перевоплощение в ученого, фанатично преданного науке.  В своем загородном доме во Франции, в Бургундии, он собрал богатейшую Кавказскую библиотеку, и здесь мы непременно беседуем с ним по-грузински.
Вспоминая других, не могу не сказать о моем покойном муже Константине Енгояне. Блестящий питомец МГИМО (второй выпуск, 1951 г.), о нем ходили едва ли не легенды в студенческой и преподавательской среде. Ему преподавали советский историк, специалист по истории Франции и российско-французским отношениям Альберт Манфред, а также знаменитый советский историк, член Академии наук СССР Евгений Тарле. Тарле однажды назвал К.Енгояна «юношей с профилем Цезаря». Котик вспоминал, как однажды Тарле принес на лекцию колпак Марата и чуть ли не со слезами на глазах рассказывал о нем. С Котиком учились те, кто потом стали известными журналистами-международниками, учеными, политологами. В него была влюблена дочь советского государственного и партийного деятеля Алексея Косыгина, Люся (позже она вышла замуж за их друга Джери Гвишиани. Котик вспоминал, что свадебное застолье возглавлял сам Косыгин). С Котиком училась и дочь маршала Георгия Жукова, Эра. Котик обладал уникальной эрудицией, феноменальной памятью, проницательным аналитическим умом. Он был независимым и, можно сказать, мудрым человеком. Несмотря на соблазнительные предложения работы в Москве, Котик, далеко не карьерист и не честолюбец, - вернулся в родной Тбилиси и долгие годы работал заведующим международным отделом в газете «Вечерний Тбилиси». Его публикации были известны во всем СССР. Он мечтал написать книгу о своем любимом герое Шарле де Голле (увы, в те годы это было невозможно). Котик мог давать удивительно точный анализ, предвидеть и прогнозировать политические и социальные процессы. Он очень переживал, наблюдая как образ жизни и мыслей вокруг делается все менее изящным, менее элегантным, и все более обыденным, вялым. Котик раскрыл мне неожиданный взгляд на мир, на человека, на смысл жизни, на великих мира сего -  мыслителей, писателей, поэтов, философов... И, в конце концов, Котик подарил мне великое наследство – нашу дочь Альду, которая вдохновляет меня и сегодня.
Я помню многих. Майю Плисецкую (ее божественный танец в «Болеро» М.Равеля и на вечере в честь нее у С.Параджанова), Вахтанга Чабукиани в роли Отелло на премьере балета А.Мачавариани в Тбилисском театре оперы и балета в 1957 г., легенду грузинского футбола Бориса Пайчадзе, Георгия Костаки (в его доме  впервые увидела шедевры русского художественного авангарда), Мераба Мамардашвили на вечерах у Ирины Каландадзе (племянницы Елены Ахвледиани), Арманда Хаммера (на выставке его коллекции в Музее искусств Грузии, когда он оставил мне свой автограф и рассказывал о своем собрании мне и моей подруге, известной грузинской тележурналистке Нане Гонгадзе), великого советского русского актера Евгения Леонова (мы сфотографировались с ним на память), Юлия Даниэля (известного советского диссидента, писателя, милейшего человека). Слушать его в диалоге с С.Параджановым можно было бесконечно. Помню Николая Двигубского, замечательного художника, известного по работе над фильмом А.Тарковского «Зеркало» и безвременно погибшего не так давно во Франции. Помню Тонино Гуэрра, которому так по душе пришлась Грузия, ее культура, кино и С.Параджанов. Не стереть из памяти многих...
Все те, кого мне посчастливилось знать, покоряли меня степенью своего таланта, общей культурой, аристократизмом духа и удивительной скромностью. Они гордились своим прошлым, своими корнями, славными предками и оставались достойными их памяти. Все они жили скромно, ничего не требуя, довольствуясь малым, вопреки жизненным невзгодам и иным ценностям жизни. Сохраняя память об ушедшем, они оставались свидетелями, знатоками и ценителями яркого, уникального города Тбилиси.
Историки, путешественники, поэты, художники всех времен и народов посвящали Тбилиси блистательные эпитеты и слова в превосходной степени. Славу Тбилиси надо беречь и сохранять. Наша память может служить охранной грамотой городу.

Ирина ДЗУЦОВА
 
ПО ЗАКОНАМ ЛЮБВИ

https://lh3.googleusercontent.com/-hv86KNRD7xE/UVq1HVjXvuI/AAAAAAAAB2U/6ETnfKv4TSQ/s125/k.jpg

О, Грузия, лишь по твоей вине,
когда зима грязна и белоснежна
печаль моя печальна не вполне,
не до конца надежда безнадежна.

Белла Ахмадулина 

Бывают такие моменты в жизни, такие встречи и совпадения, о которых  говорят с удивлением и трепетом: «Бог ведет!» И запоминают люди надолго эти встречи, и чтут такие совпадения наравне с чудом. А разве объяснишь чудо? Можно лишь склонить голову при  соприкосновении с ним, делающим нашу печаль неполной и надежду  – небезнадежной… 
И вот, всего-то несколько дат – уход, рождение, дни памяти… 
Январь  1837 года. Как будто вся Россия пришла в Санкт-Петербург  и встала  вдоль набережной Мойки,  провожая своего любимого Поэта. Но  поэты не умирают, великий Пушкин остался с нами навсегда и парит его душа над бескрайними просторами родной земли, осеняя ее своей любовью. 
Сикварули – так звучит слово «любовь» по-грузински…
Октябрь 1837 года. Далеко-далеко от Санкт-Петербурга, в Грузии родился мальчик Илья. Илья Чавчавадзе. И было суждено ему приехать в юности в Санкт-Петербург и прочесть стихи Пушкина и Лермонтова, и перевести их на родной язык…  И стать  великим грузинским писателем, борцом за свободу своей родины, выдающимся человеком, названным соотечественниками Отцом своего народа и причисленным церковью к лику Святых… И было суждено ему заслужить вечную народную любовь.  Сикварули…
Так органично это слово вплетается в строчки стихов великого русского поэта Беллы Ахмадулиной:

О, Боже, - я прошу – о, Гмерто!
Оборони и сохрани,
Не дай, чтоб небо помертвело
Свирельное сикварули –
вот связь меж мной и Сакартвело.

Белла Ахмадулина родилась весной 1937 года – через столетие после…
И вот еще даты, еще  совпадение – в 2012 – 175 лет со дня рождения Ильи Чавчавадзе и  75- летие Беллы Ахмадулиной …
Бесконечна ее нежность к городу на Неве:  Опять дана глазам награда Ленинграда…или Все б глаз не отрывать от города Петрова…
И город отвечает поэту восхищением. Весной в Санкт-Петербурге отметили юбилей  Беллы Ахмадулиной как настоящий праздник – в Фонтанном доме звучали ее стихи, прекрасно прочитанные актерами петербургских театров, длились воспоминания близких друзей, и, конечно, было много музыки, как и подобает на празднике.    
И вот осень. И день памяти – 29 ноября. День ее ухода. Два года нет с нами Беллы Ахмадулиной. Но поэты никогда не умирают насовсем – такая у них привилегия – оставаться  в своих стихах...  Поэтому скорбь, как бы она ни была велика,   никогда не может победить людей, отмечающих  дату ухода поэта. Так бывает всегда, так было в тот день – вот слезы, они горьки… А вот стихи – они же есть, они будут всегда, они бессмертны.
«А помните, как она тогда сказала?..» «А в тот день, на берегу, помните,  как она смеялась…» И опять звучат стихи. И музыка, конечно. И кто-то  улыбается, и слезы прячутся глубоко-глубоко.
Так и произошло в  мраморном зале Мраморного дворца на вечере, названном «Промельк Беллы». Звучала чудесная музыка, молодой актер читал страницы из воспоминания Беллы Ахмадулиной, Борис Мессерер рассказывал о счастливых мгновениях их долгой совместной жизни, а в завершении  мы услышали  живой голос Поэта – Белла Ахмадулина в предзимний холодный вечер читала стихи про черемуху... И холод отступал за кромку свершавшегося чуда, и Белла как будто стояла у микрофона  совсем рядом с нами...
И еще по одной  причине  печаль наша была печальна не вполне – День памяти Беллы Ахмадулиной совпал с «Днями Ильи Чавчавадзе в Санкт-Петербурге». И это стало свершившимся на наших глазах чудом. Дни великого классика грузинской литературы – в Санкт-Петербурге совпали с Днем памяти великого русского поэта Беллы Ахмадулиной, любившей Грузию всем сердцем. 

Она  бесконечно любила Грузию,  ее народ, природу  и поэзию. Скольких прекрасных грузинских поэтов она открыла русским читателям, в своем подвижническом труде переводчика.    
Белла Ахмадулина  щедро делилась своим поэтическим даром с переводимыми ею авторами, она  восхищалась звучанием грузинской речи, нежно и бережно прикасалась к грузинскому поэтическому слову. Она писала о работе над переводами с грузинского:     
Я старалась служить переводу, я упивалась переводом. Мне хотелось, чтобы дивная речь другого народа звучала на моем языке, чтобы она была удивительной.
А вот слова-открытие, слова-прозрение Андрея Битова:
Она переводила с любви, а не с подстрочника.
Повторяю вслед за ним, смешивая русские и грузинские слова: она переводила с сикварули.
Любовь Беллы Ахмадулиной к Грузии и огромное ответное чувство грузинского народа, которое ей довелось ощутить и которое согревало ее всю жизнь и даже  дольше земной жизни – это было, это есть на свете и никуда не денется, и растопит любые глыбы льда и разрушит любые стены…
Потому и возникают такие совпадения – по законам любви, рождающей поэзию.

Ирина АЛЕКСЕЕВА


ИРИНА АЛЕКСЕЕВА 

К «Снам о Грузии» Беллы Ахмадулиной


Мерани, в твоих крыльях скрыты сны
о Грузии любимой виноградной,
где виночерпий под лозой отрадной
со щедростью тифлисской безоглядной
наполнил кубки…

Где теперь они –
друзья по праведному  трепетному слову –
Отар, и Гия, и Галактион…
Тот несказанный, тот легчайший сон…
Мерани, о,  домчи же его снова!

Найди ту женщину, окутай, обнадежь
ее мечтой о Грузии далекой!
Там рядом с древней Мцхетой светлооко
цветут деревья… Им не одиноко
их ровно девять… Просто их найдешь…

Мерани, мчись! Там отдых долгожданный
и тень ветвей, ручей, прохлада, тишь…
И женщина… не к ней ли ты летишь?
Неси же к ней свой дар небесно странный…

Ты снишься ей?.. Но где она сейчас?
В каком саду, среди каких долин
дорога ей к белейшей из вершин,
быть может, знаешь только ты один…
Но ты  – безмолвен – покидаешь нас,

и только оклик за тобой вослед,
и только слышен шорох темных крыл…
И только память как ее любил
Светицховели животворный свет…

Но девять дэвов вслед за ней идут
и девять рощ зовут в свою прохладу
и девять солнц уже доступны взгляду
и, подчинясь таинственному ладу,
о ней – о Белле в Грузии поют

ветра, деревья, травы и ручьи,
Тифлис и Мцхета, и вода в Риони…
Мерани, что ж, кто твои крылья тронет,
наверно, руки обожжет свои…

Будь с нею тих – не обжигай – ни взглядом,
ни крыльями – она ко всем добра,
лишь доброта из-под ее пера
с утра до ночи, с ночи до утра
лилась и становилась домом, небом, садом,

тобой, прохожим, улицей, цветком,
гепардом, облаком, собакой,
развеянным, совсем нестрашным мраком                 
и бабочкой под белым потолком.

Добрее слова Беллы только слово
– ее – другое, вставшее за тем,
за первым, что уже известно всем,
и всем родня среди любимых тем
и Грузию обнять оно готово,

и «Сакартвело» тихо прошептать,
пространство, подчиненное любви:
«сикварули» - просвищут соловьи,
и все, что было,  будет здесь опять…

Здесь так заведено, чтоб сны сбылись,
по замыслу, звенящему упруго
одной любовью сомкнутого круга  
здесь в ночь идут, чтобы увидеть друга,
и друга посылает ночь-Тифлис,

и день-Тифлис сомнения стирает,
и нежит Беллу за отсутствие их,
она здесь пребывает в снах своих
и поводы для яви выбирает…

Она приемлет сны как волшебство,
как утешенье посреди ненастья,
как в празднике тифлисском соучастье,
и промельк ускользающего счастья
и влаги виноградной торжество…

Мерани, да, ты ведом ей, ты друг,
и долгожданный гость, и царь суровый,
так приоткрой над таинством покровы
коснись крылом ее нежнейших рук…

Пусть будет ей светло в Светицховели,
крещенья ангел охранит в пути –
чтобы смогла преодолеть, дойти,
и по дороге хрупкий слог спасти
и вырастить до слова, как до цели…

Слова растут, смыкаются в строку,
они сильны, они уже бессмертны,
и шепчет небу женщина: «О, Гмерто!»
на Мтквари вечно юном берегу…

15 мая – 23 июня 2012
(Запрудня – Париж – Женева – Лозанна)
 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 Следующая > Последняя >>

Страница 4 из 5
Воскресенье, 18. Ноября 2018