click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Гнев всегда имеет причину. Как правило, она ложная. Аристотель
Лента памяти

ДЫРБУЛЩЫЛ НА ПОРОГЕ
https://lh3.googleusercontent.com/-Oh1hEsltXtc/Uni9Yq9MOEI/AAAAAAAACq8/RyOGo4bQUNU/w125-h160-no/o.jpg
Электрического звонка у нас тогда не было, был механический, вроде трамвайного, с приветливым призывом: «Прошу повернуть!» И вот, заслышав это дребезжанье, мы бежали открывать дверь. На пороге – сосед, знаменитый футурист, он бочком протискивается в дверь, снимает подобие пальто, знаменитую помятую шляпу и вместо «Здравствуй» какое-то бульканье – не «дыр бул щыл», конечно, но похоже – «брр-буль-буль»... Его рот полон чаем, он набирал его перед выходом на улицу, дабы горло не застудить (горло! как у тенора и соловья, он его берег!), и не глотал всю дорогу, благо недалеко, он жил рядом, на Мясницкой (тогда улица Кирова). «Мама дома?» (Ольга Ивинская – Ред.) И также бочком, зажав под мышкой знаменитый портфель с сокровищами, пробирается в мамину комнатку. Принес столь давно просимое ею издание «Бесов» с запрещенной  главой «У Тихона». Происходит обмен (или оплата? не знаю), и оба они появляются в столовой – пить чай.
Алексей Елисеевич Крученых. Мы звали его Круч, Кручка, Кручик, он часто забегал к нам «на огонек». В конце сороковых годов его познакомил с мамой Борис Леонидович Пастернак, и они вместе ходили на выступления БЛ (тогда редкие); помню их восторженные рассказы о читке перевода «Антония и Клеопатры» труппе актеров в театре ЦТКА, о вечере в Политехническом, потом на Потаповском это горячо обсуждалось.
Забегал «на огонек»... Но однажды этот «огонек» вспыхнул довольно опасно. Конец октября 1949 года. Я возвращаюсь из школы, уже вечер, я училась во вторую смену. В комнатах горит верхний свет, на вешалке – голубые околышки, шинели, тянет непривычным папиросным дымом, пахнет валерианкой... Идет обыск, маму уже увезли, «понятой» дворник сопит на стуле, испуганные домочадцы жмутся по стенкам, а на красном диванчике, в уголке, встрепанный, все время что-то бормочущий Крученых, наш Кручик. У присутствующих требуют удостоверения личности, документы, «бумаги». У Крученых при себе документов не оказывается. Глотая слова, торопясь, он объясняет, что он поэт, футурист, член ССП, друг Маяковского, вот, только что вышла книга «Крылатые слова», там есть его крылатое выражение «заумь». Он нервно роется в легендарном обтрепанном портфеле, вытаскивает книгу, тычет в абзац. Он страшно волнуется, кипятится, ибо, несмотря на внешнюю богемностъ, был невероятным педантом, свято соблюдал режим дня, а ведь уже 11 вечера! Он должен в это время принимать снотворное, он привык спать в собственной постели, он просто сосед, никакой антисоветской деятельностью никогда не занимался! Чекисты не интересуются крылатыми словами, грубо осаживают его, и он, в конце концов, ровно в 11, набирает в рот воды (соловьиное горло!) и устраивается на крохотном диванчике. В протоколе обыска (называется «рапорт») зафиксировано: «В квартиру пришли и были задержаны следующие лица: 1. Крученых А.Е., писатель...» Еще четыре человека, родственники и друзья. «Перечисленные лица допрошены и отпущены в 4.00 утра». Уж не знаю, каково ему спалось на узком продавленном ложе. После этой ночи о нем не было ни слуху ни духу. За четыре года маминого заключения я позабыла о нашем соседе – осторожный футурист не хотел рисковать, посещая наш зачумленный дом. Но вот мама вернулась – оттепель, надежды, возрождение забытых имен... И в пятидесятые годы Круч стал почти завсегдатаем Потаповского, уютным привычным гостем (пусть даже после его ухода мама и пересчитывала свои любимые поэтические сборники: не захватил ли что-нибудь мимоходом Зудесник?). Вознесенский в своих непонятно недобрых воспоминаниях пишет, что приход в гости Крученых «считался дурной приметой», что это был «упырь земли», «плесень времени», «оборотень»... Неправда, я, в ту пору школьница, его приходу всегда радовалась!
В знаменитом портфеле приносил маме заказанные книги – ведь этим жил! Вот и «Бесов» с запрещенной главой «У Тихона» - достал! Оставался ужинать. Ужин его был своеобразен: насадив на вилку «калорийную» булку, долго обжаривал ее над газом, так сказать дезинфицировал, потом вприпрыжку возвращался к чайному столу, протирал чашку своим платком, крошил эту булку в чай – и держал все это месиво во рту до ухода, да иногда и до дома своего доходил с булкой во рту, особенно в холодную пору. Был страшно мнителен. Азартно играл в карты. Играли они с мамой вдвоем, на деньги, в пятьсот одно, ставки были пустяковые, и хозяйка, и гость, вечно сидели на бобах. А меня однажды взял на ипподром, где он почему-то делал ставки за Асеева, как он объяснял, «лауреату Сталинской премии самому играть на бегах не к лицу». Мне дал рубль, чтобы я поставила не глядя, и моя лошадь выиграла! Его же – нет, и он раздраженно разорвал свой билетик на мелкие клочки.
Иногда, до ритуальной булки, пускался в воспоминания. Рассказывал о своих будетлянских триумфах. «И вот я беру стакан чая и выплескиваю в лицо партеру». Бабушка, со старомодными понятиями о поэтах, онемела.
Но скольким я ему обязана в своем литературном образовании! Умел заинтересовать, озадачить. Бывало, подкрадется бочком к столу, где я корпела над тетрадками: «Дитенок! (он так меня называл) А как там у Пушкина: чем меньше женщину мы любим, тем...?» Я, уныло: «Тем больше нравимся...» «Как же, стал бы Пушкин писать «меньше-больше»! ЛЕГЧЕ! Старики не говорили банальностей! А Ленский? Как написано о мертвом? «Недвижим он лежал и... был томный мир его чела». СТРАНЕН! То-то». Зная, что в доме у нас культ Достоевского, приставал с расспросами: «Назови имена сестер Епанчиных! Александра, Аделаида, Аглая! Гром барабанов, победный марш! И рядом – Настасья Филипповна. С начала романа ясно, что ее убьют, Анастасия – вечерняя жертва. И главный – Лев Николаевич Мышкин. Уже в этом трагедия. Читатель ждет, когда же лев съест мышку».
Когда я вышла замуж и Вадим поселился на Потаповском, Круч, гораздо реже, но забегал: «В чем разница между ритмом и метром? Как написана «Страшная месть»? Ритмом или метром?» Это уже к Вадиму, поэту.
«Даже роста он был дрянного», - пишет Вознесенский. (Не совсем понимаю, почему Андрей в своем тексте так ошельмовал старика. Насколько помню, в разговорах мы с ним всегда вспоминали Крученыха по-доброму). И не был он «Плюшкиным в лохмотьях». Сейчас, прожив много лет в Париже, я могу даже утверждать, что он был человеком стиля, мог бы быть консультантом в доме высокой моды. Да, одежда на нем была старая, потрепанная, с чужого плеча, но всегда чистая (он сам кипятил свои рубашки на кухне в кастрюле), элегантно помятая. Была полная законченность образа – это ведь и есть стиль. Ни одной детали нельзя было заменить, стиль разрушался: ни серой шляпы, ни стоптанных ботинок со шнурками, ни бурой вязаной жилетки, ни, разумеется, портфеля – потертый, без ручки, ни шарфа, хранителя горла, голоса. Думаю, о такой «потертости» мечтал бы ни один нувориш в Париже! И роста был «не дрянного» - среднего, худощавый, легкий, глаза по-молодому синели из-под ресниц, длинных, до старости пушистых. (Какой-то вспоминатель написал, что у Крученыха были черные цыганские глаза! Да это просто дальтоник какой-то!) Талантливый художник, он был наблюдателен, зорок в оценке женской красоты, иногда и ядовит. О маме, красавице, но любившей яркий макияж: «Вот Люся. Разрисуется как клоун и – молодец! Обнажение приема. А Манюся (мамина подруга, полька) - все подкрашено, подпудрено, подведено... Обман». Подростком я страдала, стыдилась своей худобы и угловатости. Он как-то мне объяснил: «Видела египетскую живопись? Египетских мальчиков? Опрокинутый треугольник, прямые плечи. Это ты. А есть треугольник на основании, силуэт маркизы. Это Зоя». (Моя подруга, за которой он ухаживал.)
Не раз, поссорившись с домашними, я ходила к нему ночевать. Ссоры были пустяковые, но кто в 15 лет не уходил из родительского дома в ночь, оглушительно хлопнув дверью? Подруги мои жили тесно, в коммуналках, некоторые даже спали на полу, «в очередь», а у Кручика была все-таки своя комната, жил рядом, и соседи, надо сказать, его любили, угощали пирогами (а он потом – меня), почтительно подзывали к телефону, либо оберегали: «Он не может подойти, принимает ванну». О комнате его уже столько написано и в стихах (Маяковский: «Комната – глава в крученыховском аде», скорее «ад в комнате»), и в прозе, что незачем повторяться. Спотыкаюсь о сковородки, почему-то стоящие у двери на полу. И ночью и днем горит тусклая лампочка, обернутая газетой, дневной свет не допускается (вредно для книг!), окно завешено желтоватой тряпкой, контуром напоминающей кальсоны. Он стелил мне на книгах, под голову тоже клался какой-нибудь том. Сам он спал у стены, не то топчан, не то солдатская койка; по-моему, простыней не менял, а просто клал сверху очередную смену, получался тряпичный слоеный пирог. Показывал нижний «пласт»: «Вот на этой еще Хлебников ночевал». Утром, тщательно умывшись и побрившись, звал к завтраку: «Дитенок, я тебе приготовлю какао». Споласкивал марганцовкой стакан (страшно боялся микробов!), толок в стакане концентрат (какао с молоком), приносил из кухни обжаренную «калорийку», мы завтракали. Нельзя сказать, чтобы комфортно, ибо на этом большом столе с трудом можно было найти несколько свободных сантиметров – все в пузырьках, жестянках, пакетах, странной посуде. «А кто из этой тарелки ел?» – я, показывая на почерневший осколок. «Думаешь, Блок? Нет, в последний раз – Солнцева». Ходила легенда, что у него в молодости был бурный роман с красавицей актрисой Солнцевой («Аэлитой»), якобы расстроившийся из-за того, что она хотела убрать у него на столе. Он этого не опровергал, даже иногда игриво намекал.
Б.Л. Пастернак с горькой иронией писал о моложавости Крученыха: «Я превращаюсь в старика,/ а ты год от году все краше». Да, с годами эта моложавость тускнела, редели волосы, выцветали глаза, но походка была все та же, вприпрыжку, также по-петушиному звонко звучал голос. Даже на старости лет, как Гете, влюбился в мою школьную подругу, славную, добрую девочку. Она была вечная второгодница, жила трудно, в огромной семье, училась плохо, но была большая фантазерка и очень любила читать. Мы обе, надо сказать, с радостью убегали из своих перегруженных страстями и жильцами квартир и сидели у него на книгах, он был нам сродни, неустроенный подросток. Кроме того, он водил нас в кафе – настоящий выход в свет для восьмиклассниц! Кафе – громко сказано, это была «стоячка» около школы-студии МХАТ, там он всегда брал для нас одно и то же: кофе с молоком в стаканах и блинчики с мясом. Этот его «роман» вызвал бурю негодования среди знакомых, ведь дело чуть до брака не дошло! Но брак не состоялся. В письме-«отказе» (оно потеряно), помню, он написал ей: «Дитенок, я слишком известен в литературных кругах»...
Даже у нас, молокососов, он брал автографы: а вдруг что-нибудь со временем из нас выйдет? На мое вялое стихоплетство отозвался сурово: все у тебя прилизано, складненько, грамотно. А вот у Зои (моя подруга) – ошибка на ошибке – как она в школе-то учится? Но в ее бессвязных обрывках есть что-то талантливое». Тут его глазу можно верить. Ведь он первый собрал (еще в 1914 году) и издал уникальную книгу, над которой столько слез восхищения пролил когда-то Вадик: «Собственные рассказы и рисунки детей», с соблюдением детской орфоэпической орфографии – как слышится, так и пишется! Чудо свежести и словотворчества. Наверное, и у Зои он нашел что-то подобное.
Но вспоминается и неприятное. Как-то была у нас в гостях моя любимая Ариадна Сергеевна, Аля Эфрон, сидела с вязаньем на диванчике, забежал Круч с очередной добычей. Она отбросила вязанье, решительно встала: «Нет, с этим господином я здороваться не буду!» и ушла в другую комнату. Он что-то забормотал, потоптался и быстро убежал. А ведь ее мать Марина Ивановна Цветаева написала когда-то (18 июня 1941 года) Кручу на их общей фотографии: «Спасибо за первое впечатление красоты здесь» - о посещении Кускова вместе с Либединской и Муром. Почему же Аля так отнеслась к нему? Выплыла какая-нибудь история с продажей цветаевских автографов? Или что-нибудь похуже? Мы с мамой растерялись. Было неловко.
Через сорок лет после его смерти я зашла во двор того дома, где он жил, где я сиживала на книгах. Улица, ставшая снова Мясницкой, знаменитое «Чаеуправление» в стиле китайского домика, тот же облупленный лев у входа в бывшее общежитие ВХУТЕМАСа, темная арка, ведущая во двор дома, где в квартире 51 на пятом этаже он жил до конца своих дней... Я никогда не бывала у него летом, двор не узнала, угадала лишь скамеечку, на которой он летом сидел и читал, пока еще мог спускаться. И показалось, что сейчас он выскочит из темной подворотни, как призрак Акакия Акакиевича «у Кукушкина моста» в своем обтрепанном пальто, вытащит из знаменитого портфеля какую-нибудь книжную редкость, забормочет, переливая во рту дыр бул щыл...
Как бы мне хотелось, чтобы ему поставили памятник! Прямо здесь, у выхода из этой мясницкой трубы-подворотни, такие, как ставят кое-где в Париже, Будапеште, Торонто, в городах, где хранят память о людях-легендах прошлого. В обычный человеческий рост, из темной бронзы, без постамента, прямо на тротуаре: он выскакивает на улицу, стоит, повернувшись бочком, одно плечо вздернуто вверх, в вечной шляпе, обмотанный шарфом, портфель под мышкой, надувает щеки (там чай!), острые кустики бровей топорщатся... И московские библиофилы могли бы около него назначать свидания. Он вообще был очень скульптурен, подарок ваятелю. Увы, на нынешней вульгарной и шумной улице, среди мерседесов и банков, под сенью чудовищного Лукойла, нет ему места. Только в нашей благодарной памяти.

Ирина Емельянова
Париж
 
РУКОТВОРНЫЕ СОКРОВИЩА

https://lh6.googleusercontent.com/-LYzf-ajaS40/UkleTipIaGI/AAAAAAAAClY/rMpw2BXzhcw/w125-h119-no/n.jpg

Нынешний год для Латышского общества Грузии «Ave Sol!» начался с неприятной новости – с дома на пр.Агмашенебели, 171 исчезла мемориальная доска, которую в 2000 году открыли министр иностранных дел Латвии Индулис Берзиньш и латышская диаспора Грузии своему знаменитому соотечественнику художнику Юлию Страуме. Наши поиски ни к чему не привели, никто из рабочих, производящих ремонтные работы здания, ничего об этой доске не знал. Пришлось искать дальше. Когда мы нашли руководителя этих работ, он нас уверял, что все скоро будет возвращено на место. Но не так-то было.
Посольство Латвии и, в частности, посол, госпожа Елита Гавеле, начали интересоваться этим зданием, поскольку в марте этого года исполнилось 20 лет со дня восстановления дипломатических отношений между Латвией и Грузией, и были запланированы торжественные мероприятия. А первая дипломатическая миссия Латвии в 1920-1921 годах работала именно в этом здании, Юлий Страуме выполнял обязанности консула.  Оказалось, что цветы возложить в этот день некуда, мемориальной доски нет.
Когда мы приехали на место в следующий раз, доски на здании по-прежнему не было, мы открыли парадные двери и на лестничной площадке начали искать мемориальную доску. С большим трудом в куче мусора мы обнаружили, что искали, и увезли доску для реставрации. К юбилейным событиям 11 марта 2013 года доску вернули на место, и ее украсили цветами и флажками Латвийской Республики.
Юлий Страуме в этом здании жил и работал, но это были последние годы его жизни в Грузии. Он покинул ее в 1924 году, прибыл в 1907 году.
Почти в те же юбилейные дни из Латвии пришла очень хорошая новость – один из ковров, сделаннный Ю.Страуме уже в Риге, признан сокровищем латвийских музеев. Портал DELFI.lv и Государственный музей искусства Латвии в этом году проводят проект «100 сокровищ музеев Латвии», группа экспертов изучает многолетнее наследие предметов искусства, представленное в музеях, и отбирает шедевры.
Ковер Страуме, который находится в Музее декоративного и прикладного искусства Латвии, занял почетное место среди сокровищ музеев под номером 43.
В 1999 году в Латвии отмечали юбилей художника – 125 лет со дня его рождения. Латышское общество Грузии «Ave Sol!»  присоединилось к этим событиям после того, как с нами познакомилась автор книги «Юлий Страуме. Художник» Лайма Клявиня. Вместе с ней мы изучили грузинский период биографии Ю.Страуме, как оказалось невероятно интересный. А потом провели конференцию в музее, который он создавал – Госмузей народного и прикладного искусства Грузии. На конференции была принята резолюция с просьбой об открытии мемориальной доски Юлию Страуме в Тбилиси.
Летом того же года несколько членов Латышского общества Грузии вместе с представителями грузинского общества Латвии «Самшобло» продолжили юбилейные мероприятия в Риге, на совместном торжественном мероприятии в Музее декоративного и прикладного искусства Латвии наша делегация фотографировалась на фоне ковра, выполненного по эскизу Ю.Страуме. Когда я нашла эту фотографию в архиве нашего общества, то подумала, что работа Латышского общества Грузии тоже стала составной частью истории, и вместе с Юлием Страуме мы причастны к укреплению латышско-грузинских отношений.
Юлий Страуме не был знаменитым и признанным при жизни. Когда читаешь его дневники и письма к жене, создается впечатление, что вся его жизнь была борьбой за выживание, он все время был в поисках рабочего места и заработка. Особенно это относится к рижскому периоду жизни. Где он только не работал – в школе учителем рисования, в тюрьме обучал заключенных ремеслу, в Дамском клубе знакомил с персидской техникой создания ковров, которую он хорошо изучил в Тбилиси, работая художественным руководителем мастерских при Кавказском кустарном комитете. Ковер, признанный сокровищем латвийских музеев, соткан именно в Дамском клубе Риги.
Юлий Страуме месяцами мог делать рутинную работу, по милиметрам копируя узоры кавказских ковров. В Музее народного и прикладного искусства Грузии хранится почти 500 единиц этих образцов. И они в опасности, это ведь бумага, в лучшем случае ватман, что говорит об их недолговечности. Было бы полезно, если Министерство культуры или какая-то другая организация задумались о переводе этого богатства в цифровой формат, ведь сегодня это уже не проблема. Нужно решение и воля. Может быть, и Посольство Латвии сможет что-то предложить.
И тут я подхожу к последнему событию, которое побудило меня соединить события этого года в один рассказ о Юлие Страуме (в будущем году исполняется 140 лет со дня рождения художника).
В мае 2013 года моим коллегой  по Тбилисскому госуниверситету им. Ив.Джавахишвили Сандро Нонишвили был издан  альбом «100 музеев Грузии», изданный на трех языках – грузинском, русском и английском. Я с трепетом открывала эту книгу и внимательно искала, где «наш» музей. Он находится под номером 11, и в тексте о нем три раза упоминается Юлий Страуме. Разве это не повод для гордости!?
После отьезда Ю.Страуме в Латвию в 1924 году, о нем вспоминали в 1925 году, когда на Всемирной ярмарке народного искусства в Париже ковер «МИРИ», который был создан в кустарных мастерских Тбилиси при непосредственном участии художника, получил золотую медаль. Награду получил и второй ковер, созданный там же – «Надироба» («Охота»).  Его создавали Ю.Страуме и Давид Цицишвили. А сегодня за коврами и ковриками в Латвии уже идет настоящая «охота» - Ю.Страуме стал модным.
В 2013 году есть еще одна причина вспомнить о Юлие Карловиче Страуме и Госмузее народного и прикладного искусства Грузии. Датой создания музея считается 1899 год. Но первая экспозиция официально была открыта 29 сентября 1913 года в парке Муштаид в здании, построенном для музея. Задачей его был сбор лучших образцов народного художественного творчества и кустарного искусства Кавказа. Особое внимание уделялось традиционным отраслям – ковроткачеству, ювелирному искусству, обработке материалов и национальным костюмам. Здесь же была красильная мастерская для окраски шерстяных, льняных и шелковых ниток, лаборатория по проверке качества красильных материалов. Музей одновременно представлял методико-практический центр развития кустарного промысла, с момента своего создания активно участвовал в международных выставках, демонстрируя образцы изобразительного искусства художников, которые не принадлежат к профессональным, но их работы всегда пользовались большим успехом.
Для Юлия Страуме Вторая Всероссийская сельскохозяйственная выставка в Санкт-Петербурге в 1913 году стала триумфальной. Он по поручению сенатора Эмануела Вотаци  был ответственным за отбор образцов кустарного производства и создание экспозиции мастеров Кавказа на этой выставке. Специально для этой выставки под его руководством  была создана коллекция серебряных ювелирных изделий, за которую он был награжден Золотой медалью. Губернатор Тифлиса за профессиональную работу при устройстве выставки наградил Юлия Страуме званием почетного гражданина Тифлиса. Копия документа о присуждении звания почетного гражданина Ю.Страуме и его супруге хранится в Архиве Латышского общества Грузии.
Мы надеемся, что осенью 2013 года в Тбилиси будет отмечаться столетие Госмузея народного и прикладного искусства Грузии, и намерены внести  свой  вклад в это событие. Эту статью я рассматриваю как заявку Латышского общества Грузии «Ave Sol!» на активное участие в будущих торжествах.

Регина ЯКОБИДЗЕ
 
НЕМЕРКНУЩИЙ СВЕТ ТВОРЧЕСТВА

https://lh6.googleusercontent.com/-6mJQWm47vDU/UicUVOfMCbI/AAAAAAAACjM/0AMeeoZKMIg/s125-no/q.jpg

Весть о кончине народного артиста Грузии, лауреата Государственной премии им. Руставели, профессора Тбилисской консерватории Тенгиза Амирэджиби глубоко опечалила музыкальную общественность Армении. Для меня же уход из жизни Тенгиза (Гизи) стал невосполнимой утратой. Из блестящего созвездия грузинских пианистов Гизи был, пожалуй, одним из самых близких мне по духу. Еще с давних времен знакомство с ним перешло в ту степень близости, которую допускали пространственная разделенность и редкие встречи. Но и при ограниченном общении мне с достаточной полнотой открылась духовная суть неповторимого артиста. Я кратко охарактеризовал бы его музыкально-личностный облик так: врожденная вельможность, аристократичность духа. Это качество его натуры выражалось, в частности, в утонченности, изысканности создаваемых им музыкальных образов, в обаятельной поэтичности интерпретаций. Мне, к счастью, довелось слышать игру Гизи в живом исполнении также в Ереване, по случаю юбилея нашей консерватории. Кроме вдохновенно исполненного скерцо №2 Шопена, восторг аудитории был вызван также темпераментной, яркой передачей благородного, героически-ратного духа грузинского танца «Хоруми».
Мое недостаточное приобщение к живому исполнительскому искусству Гизи было компенсировано целой серией дисков, которые он любезно подарил мне. Мы с наслаждением прослушали все записи в кругу нашей семьи. Помню, как он деликатно предупреждал, что некоторые из них были сделаны в период его тяжелого недомогания. После прослушивания я позвонил Гизи, поблагодарил и сказал: «Теперь так не играют». Этими словами я как бы выразил сожаление о том, что столь утонченная душевность, искренность и благородная элитарность искусства постепенно сходят с исторической арены, становясь чуждыми нашей действительности.
Поэтичная сущность артиста Гизи Амирэджиби проявлялась также в его педагогике. Будучи председателем госкомиссии выпускных экзаменов Тбилисской консерватории, я с интересом замечал реакцию Гизи на исполнение студентов. Высказывания его были, если можно так сказать, одухотворенно-афористичными. Как-то по поводу «шелестящих» фигураций в конце соль-минорной сонаты Шумана он взволнованно заметил: «Это словно рой звезд». В другой раз, после неудачного исполнения студентом, он сказал кратко: «Разговор не состоялся».
Гизи Амирэджиби был педагог, как говорится, от Бога. Его педагогика была замечательной не только в силу талантливости, но и по острой душевной привязанности к любимому делу и неустанной заботе о музыкальном росте своих питомцев. Мне также помнится, как на последнем (под моим председательством) госэкзамене Гизи перед выступлением своей студентки «открылся» мне в том, что работая с ней он не питал особой надежды добиться желаемого результата. Успокоив его, я стал внимательно слушать, и чем дальше, тем больше поражался самобытной проникновенности ее игры. Если не подводит память, она исполняла си-минорную сонату Шопена. Я от души поздравил Гизи за необычно высокое педагогическое достижение.
Должен отметить, что Тенгиз Амирэджиби был одним из тех выдающихся пианистов, в творчестве которых ярко очерчивалось величие грузинской фортепианной школы. И примечательно, что лучшие черты этой школы в его исполнительстве и педагогике нашли ярчайшее индивидуальное воплощение.
Несколько слов о личности. Гизи, если он принимал тебя в свой круг, бывал на редкость обаятельным. Но входить в его круг общения было возможно, если отношения строились по его принципу «приоритетности достоинства». Изысканный внутренне и внешне, он одновременно был душевным, простым и доступным для тех, кто придерживался уже упомянутого принципа. В этом смысле мне повезло. Как-то, знакомя меня с одной дамой, он представил меня: «Это мой духовный двойник».
Если бы мне довелось навсегда попрощаться с моим музыкальным другом, я бы обратился к нему с такими словами: «Дорогой Гизи, ты одарил нас неувядаемой красотой своего искусства. Мы все, в том числе и армянские музыканты, будем бережно хранить драгоценную память о тебе».

ВИЛЛИ САРКИСЯН
Пианист, заслуженный артист Республики
Армения, профессор Ереванской консерватории
 
БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ ОТ СОФИКО

https://lh3.googleusercontent.com/-2G9A0my8Nnc/UXpum4DZcTI/AAAAAAAAB4Y/K4zPFFQMTeE/s125/e.jpg

Софико Чиаурели была и остается легендой – как незабываемая актриса и неординарная личность. Уже пять лет, как ее нет с нами, и в день памяти актрисы 2 марта и накануне Дня матери в Большом зале Тбилисской филармонии прошла благотворительная акция-концерт Фонда Пааты Бурчуладзе «Иавнана». Фонд, основанный под лозунгом «Вместе спасем будущее» и направленный на оказание помощи детям и многодетным семьям, с самого начала его создания очень поддерживала Чиаурели. «Иавнана» не упустил возможности отдать  дань памяти актрисе необычным способом. На этот раз щедрые благотворительные дары Фонда шли от имени Софико. И, казалось, будто она слышала и чувствовала это. Нуждающиеся в помощи люди, в том числе многодетные семьи, получали то необходимое, без чего им не выжить. Грудному ребенку с соской во рту на руках у матери, окруженной своими детьми, вешали на шейку ленточку с ключом от новой квартиры, как бы давая благословение на счастливую жизнь. В числе вручавших ключи был старший сын Софико, Ника Шенгелая, который тоже участвует в работе Фонда.
Присутствие Софико ощущалось как-то сразу, еще при входе в зрительный зал,  вмещающий около 2 500 человек. Пространство под колосниками заполняли знакомые всем фотографии актрисы из фильмов, а огромная открытая сцена филармонии создавала впечатление интерьера, окружавшего актрису и в доме на Пикрис-гора, и на съемках, и в театре. Впрочем так оно и было изначально задумано автором сценария и худруком проекта Теоной Джорбенадзе, режиссером Гией Кития, художником Давидом Апциаури. В организации этого вечера участвовали многие. В первую очередь театр Марджанишвили, предоставивший костюмы Софико из ее спектаклей и элементы декораций. Акция прошла при поддержке Министерства культуры Грузии и мэрии Тбилиси.
Первое, что бросилось в глаза при входе в зал – стоящее на авансцене справа символическое разноцветное «древо желания» с притулившимся к нему велосипедом, а по краям сцены – два женских манекена в длинных платьях театральных героинь актрисы, и корзины цветов у ног. Цветы были по всей сцене. В центре стоял открытый рояль, готовый к работе, а за ним – пюпитр для оркестра. Правая сторона отдана большому дивану с креслами и висящим над ними абажуром из цветных тканей в духе Параджанова. На левой стороне другой уголок интерьера – высокий круглый столик-стойка со стульями, позади которых красовалась большая белая ширма, с набором прикрепленных шляп. Ну, как же без них – это любимое увлечение Софико, у нее дома была целая коллекция шляп, размещавшаяся над шкафами в узком коридорчике, ведущем в спальню. Но это было при жизни.
Теперь же на сцене лишь знаковые ассоциации – узнаваемый белый зонтик незабываемой Фуфалы, на фоне ширмы еще несколько театральных костюмов Софико, причудливым продолжением которых смотрелись ножки пюпитров для оркестра в глубине сцены за роялем. Пюпитры здесь абсолютно необходимы, ведь Государственный симфонический оркестр под управлением Николоза Рачвели будет не просто сопровождать выступления артистов и певцов, но задавать настроение этому благотворительному вечеру-концерту. Николоза мы знали давно как пианиста, дирижера, композитора Нику Меманишвили. Здесь он также был и автором музыкальной композиции, и выступал в качестве аккомпаниатора, а также пианиста-импровизатора, но при этом умудрялся оставаться действующим дирижером  оркестра, в составе которого был приглашенный солист Георгий Цагарели. И музыканты, кажется, не только понимали дирижера, но и чувствовали. Неудивительно, за дирижерский пульт он впервые встал в десять лет, и его имя в 1995 году вошло в книгу «Новые лица планеты».  Так что к многогранности таланта Ники нам не привыкать.
Открыл акцию-концерт основатель «Иавнана», Посол доброй воли Детского фонда ООН, оперный певец с мировым именем Паата Бурчуладзе. А дальше шла обширная концертная программа, и там главным действующим лицом была Софико, ее творческая и личная биография. На экране мелькали  фрагменты самых известных ее ролей в кино и театре, а всего их у актрисы более сотни.  И все ее персонажи разные – трогательные, надменные, задорные, трагические. Во всех ипостасях она была убедительна и непредсказуема. Ну, как можно сравнить девчонку из ее первого фильма «Наш двор» Резо Чхеидзе и Фуфалу, или неповторимые образы в фильмах Параджанова, включая сразу шесть персонажей в фильме «Цвет граната», один из которых мужчина.
Так как благотворительная акция проходила от имени Софико, то и вечер получился неординарный: конгломерат, казалось бы, несоединимого. Это было музыкальное представление вне жанров, здесь пели и танцевали солисты и ансамбли, шли кадры из  фильмов, звучали стихи, воспоминания коллег, семейные легенды о доме Чиаурели и даже дневниковые записи актрисы. И все это с элементами Театра.doc и экспромтными массовыми сценами. Например, символическое начало благотворительного вечера – под звуки музыки на сцену выскакивает стайка маленьких девочек в белых платьицах, они резвятся вокруг «древа желания» - танцуют, прыгают, тянутся к заветным веточкам и ленточкам, чтобы исполнились их мечты. И тут же перекличка с детством нашей героини: труппа Марджановского театра почти в полном составе разыгрывает яркую пантомимическую сцену из спектакля, посвященного создателю их театра Котэ Марджанишвили, воплощавшего идею театра-праздника.  Сподвижницей великого режиссера была мать Софико – Верико Анджапаридзе, чье имя включено в десятку самых выдающихся актрис XX века. Театр выбрал эпизод, когда в 30-е  годы прошлого века актеры-марджановцы едут на гастроли, они бегают и танцуют, спешат к поезду, мечутся в суматохе, но при этом каждый со своим характером и пластикой. Вот в такой мельтешне актерской жизни в те самые 30-е годы и появилась на свет новая звезда театра и кино Софико. О ней вспоминает ее одноклассница Нана Авалишвили, мы видим семейные фотографии, ее юность, кадры жениха и невесты из фильма «Иные нынче времена» с Георгием Шенгелая, в то время уже ее мужем.
На этом памятном вечере было много выступлений актеров театра и кино, которые работали с Софико и для которых она много значила. Эти люди не могли не придти: Кахи Кавсадзе, Буба Кикабидзе, Тенгиз Арчвадзе, Мурман Джинория, Тамар Схиртладзе, Джемал Гаганидзе, и появление каждого из них рождало свои ассоциации со славным прошлым грузинского кино и творчеством актрисы. К примеру, выступление Мурмана Джинория, читавшего на вечере стихи, конечно,  в сопровождении музыки, как это умеет делать Меманишвили, вызвало воспоминания о Театре одного актера «Верико», который создали Софико и Котэ Махарадзе в своем доме. И сразу всплыл в памяти актерский дуэт Мурмана и Софико в одной из последних ее работ в своем театре – «Королева-мать» М.Сантанелли – одна из лучших театральных ролей Чиаурели, где спонтанная импульсивность, взбалмошность героини оттеняли глубину ее внутренней трагедии. Она не боялась показаться некрасивой, смешной или чудаковатой, и это придавало образу абсолютную достоверность.
Самый большой всплеск эмоций вызвало выступление Нани Брегвадзе и Эки Мамаладзе, их дуэт звучал как признание в любви. Нани – ближайшая подруга и незаменимый для Софико человек еще с юности. На экране Чиаурели пела голосом Брегвадзе, и никому в голову не приходило, даже дети Софико не верили, что поет не она – настолько певица вживалась в образ. Чего стоили  с трудом сдерживаемые слезы Нани Брегвадзе, когда на экране появилась поющая и танцующая Софико в «Мелодиях Верийского квартала». Одновременно показывали запись процесса озвучения этого кадра. Мы увидели, как в тон-студии Нани пела, улавливая с экрана нюансы не только характера героини, но каждого движения вихрем танцующей Софико и ее артикуляцию. Такая тонкая проникновенность и абсолютное слияние и сейчас кажутся чем-то невероятным. После просмотра этих давних кадров Нани даже сделала маленькую паузу, чтобы справиться с волнением и продолжить выступление. Зрители оценили по достоинству и ее чуткость, и силу духа.
Не осталась в стороне и дочь Котэ Махарадзе, актриса и балерина Мака Махарадзе, близкий человек для семьи Софико. Она читала ее дневниковые записи, где Софико вспоминала историю любви с Котэ, и как иллюстрация к тексту в исполнении Нато Метонидзе звучала песня «Желтые листья» Гии Канчели. Он был другом Софико, и на вечере прозвучали несколько его пьес. А дружба началась  полвека назад с постановки «Ханумы» Роберта Стуруа на руставелевской сцене. Она откликнулась на просьбу режиссера и танцевала в финале знаменитый огненный «Кинтаури». На вечере об этом с экрана вспоминал с признательностью Стуруа.
Софико осталась в памяти не только грузинских коллег. Дом Чиаурели всегда был полон гостей и при жизни ее родителей, и потом, когда они с Котэ Махарадзе реконструировали дом и превратили его в дом-музей, дом-театр. Приезжающие в Тбилиси знаменитости обязательно приходили сюда. Я помню на этой сцене Ванессу Редгрейв, Евгения Евтушенко, Сергея Юрского.  Бывала в этом доме и Алиса Фрейндлих. В показанной на этом вечере записи, она говорила, какой замечательной актрисой была Софико на съемочной площадке и потрясающей хозяйкой в своем доме. Вспоминали о совместных съемках с Чиаурели также Армен Джигарханян и Леонид Куравлев, отмечавшие, каким поразительным человеком была Софико. Отклики коллег из России были записаны специально для этого вечера, потому каждый из них в конце своего выступления говорил о благотворительной акции от имени Софико и зачитывал номер телефона.
На вечере было много отдельных выступлений актеров нового поколения – Нино Бурдули, Эка Чхеидзе, Онисе Ониани, Кахабер Микиашвили и певцов –  Майя Джабуа, Нато Метонидзе, Лиза Багратиони, замечательное женское трио сестер Чохонелидзе. Выступали также ансамбли – порадовал зрителей старожил грузинской эстрады ансамбль «Швидкаца», интерес к которому со временем ничуть не угасает, и популярный не только в Грузии детский ансамбль «Басти-Бубу».
В программу благотворительной акции-концерта постоянно вклинивался Театр.doc, тот самый театр, который основан на подлинных текстах. Так вот, почти каждое выступление артистов заканчивалось чтением информации: называли организации  и частных лиц, сделавших перечисления в Фонд «Иавнана» с указанием конкретной цели – на детские дома или многодетным семьям, или отдельным нуждающимся людям. В течение этого вечера на сцене филармонии были переданы ключи от квартир четырем многодетным семьям, финансовая помощь была оказана 31 нуждающемуся студенту и 130 детям, потерявшим отцов в августовской войне 2008 года. Причем, откликнулись на эту акцию люди со всего мира. В этом году Золотой конь «Иавнана» был передан Дмитрию и Саиде Мчедлидзе, проживающим в Испании, и с первого дня активно поддерживавших Фонд.  
Во время вечера пришло новое срочное сообщение о тяжелом заболевании крови 24-летнего актера театра Марджанишвили Георгия Корганашвили, которому требуется дорогостоящая операция за рубежом по пересадке костного мозга.  С этой сцены прозвучала  просьба помочь спасти жизнь молодого актера. Благодаря этому сообщению, которое услышали не только в зале, но и все телезрители, люди откликнулись. Наверное, первым был Паата Бурчуладзе, внесший  1000 лари. Включилось и театральное сообщество. Так, русский театр имени А.С. Грибоедова и МКПС «Русский клуб» сразу объявили о проведении благотворительного спектакля «Холстомер. История лошади». Позже, когда спектакль состоялся, весь сбор от него пошел в помощь  Корганашвили.
Получается, что сегодняшняя благотворительная акция Фонда «Иавнана» работает на перспективу, а в целом – на помощь людям.                                                       

Вера ЦЕРЕТЕЛИ
 
ЧЕХОВ НАЧИНАЛСЯ ЗДЕСЬ

https://lh4.googleusercontent.com/-id44FouXh4M/UVq1IyrgSnI/AAAAAAAAB3I/PMk1F4UJvFE/s125/r.jpg

Не думала я, тогда школьница-старшеклассница, которой преподаватель литературы 56-й средней школы г.Тбилиси, Сергей Георгиевич Амзоев поручил подготовить доклад к чеховскому юбилею, что спустя годы окажусь в городе Таганроге, где родился и вырос великий писатель. Полюблю этот милый провинциальный город со старыми, из ХIХ века, колодцами во дворах, ажурными козырьками над крылечками, глазастыми домами с распахнутыми днем зелеными ставнями – настоящий «городок в табакерке», как называют его старожилы.
Вот в таком маленьком белом домике в три комнатушки родился 17 января 1860 года Антон – третий мальчик в семье купца Павла Егоровича Чехова и Евгении Яковлевны Морозовой, дочери торговца сукном. Этот маленький глинобитный домик на бывшей Полицейской, а ныне улице Чехова, нам всем дорог особенно. Здесь уже в 1910 году появилась мемориальная доска.
Тесненькое жилье живо передает интересы хозяев дома – религиозные: в каждой комнатушке – иконы; профессиональные – конторка со счетами – непременный атрибут торговли; начищенный до блеска самовар – символ домашнего уюта и гостеприимства; вязанные крючком белые скатерти; подзоры на кроватях; занавески на окнах – чисто, опрятно, красиво, ничего лишнего, и все своими руками (сестра хозяйки – Федосья Яковлевна, была отменной рукодельницей, и это все – ее лепта в быт семьи).
Торговал отец в своей лавке всем, что появлялось в Таганроге, но дневной доход был грошовый. Павел Егорович изо всех сил пытался быть коммерсантом, а по духу был эстетом, музыкантом, художником. И сыновья унаследовали его таланты. Дочь Машенька прекрасно играла на скрипке и фортепьяно, в будущем, отказавшись от личного счастья, полностью посвятила себя Антону, как позднее выяснилось, самому талантливому. А тогда... Сколько раз, глотая слезы и мучаясь из-за невыученного урока, Антон спускался в лавку, где в качестве приказчика взвешивал фунт сахара, заворачивал селедку в вощеную бумагу, лихо щелкал на счетах.
Вот и перешли мы плавно к следующему этапу жизни семьи. Сегодня это Гоголевский переулок, центр Таганрога.
«В то время, - вспоминал брат писателя Михаил, - мы жили в доме Моисеева, на углу Монастырской улицы и Ярмарочного переулка, почти на самом краю города... Над входом в лавку помещалась вывеска «Чай, сахар, кофе и другие колониальные товары», немного ниже – «Распивочное и на вынос». Это означало наличие при лавке погребка с сантуринским и водкой. Переезд сюда был обусловлен двумя причинами: появившейся железной дорогой и разросшейся семьей. Настоящий двухэтажный особняк. На втором этаже располагалось семейство, внизу – торговая лавка. Здесь можно было купить все что угодно: перец и фрукты, сельдь из бочки, сахар головами, редкие французские духи соседствовали с «конфетками», и те впитывали тонкий заморский аромат, от булавки до пуговицы для сюртука. Здесь же и сегодня, у стены, стоит столик, за которым неспешный покупатель мог заказать штоф водки и за стопочкой обсудить с хозяином последние газетные новости».
Посетителям музея представлена экспозиция старинного торгового помещения с прилавками, товарами, интересными предметами быта ХIХ века. Восстановлены подсобные помещения и жилые комнаты семьи Чеховых.
В лавке проходили разные посетители. Живой, наблюдательный мальчик, как губка, впитывал их повадки, манеры, разговоры... Он был блестящим импровизатором и быстро менял облик и интонации, становясь то чиновником, то профессором, то врачом или архиереем. Многие из них впоследствии стали прототипами его будущих героев.
Бережно хранят в музее, пожалуй, самый ранний автограф гимназиста 4-го класса А.Чехова, расписавшегося за отца в получении повестки о выборах купеческого старосты. В гостиной на стене – портрет мальчика в красном (так хочется думать, что это Антоша Чехов в костюме). Дети часто разыгрывали миниспектакли, и Николай Чехов, повинуясь художественному наитию, вполне мог нарисовать брата.
В гостиной на стене натюрморт с цветами. Так и видится…
...Спиной к окну, так, чтобы свет падал на полотно, с кистью в руке стоял старший брат Антона – Николай.
На письменном столе, в довольно широкой, как бы сплюснутой с двух сторон, вазе нежно светились розы, видно, недавно срезанные.
- Как здорово! - с восхищением воскликнул Антон, - как красиво! И как это у тебя так дивно получается... Как у настоящего художника.
- Сам не знаю, - ответил Николай, - прямо руки зачесались, так захотелось их нарисовать. Представляешь, в жизни через пару дней они завянут, а вот на бумаге, если нарисованы хорошо, будут долго! Вот я, если родители согласятся, уеду в Москву учиться на настоящего художника, а ты, Антон, как посмотришь на рисунок, меня вспомнишь...
- Не уезжай, Коля, - попросил Антон, - мне без тебя плохо будет.
Братья знали – Антон говорит правду. Сколько раз, бывало, набедокурит Антон, и справедливая отцовская расправа нависнет над ним, как дамоклов меч, а Коля что-нибудь такое скажет к месту, глядишь, угроза миновала. Но не всегда защита срабатывала: уж больно суров и непреклонен характер отца. Уж больно он горяч.
В столовой – старинная мебель, уникальные документы 1890-х годов: выданное П.Е. Чехову разрешение построить свой дом, свидетельство о награждении его серебряной медалью.
В то время в торговле тон задавали богатые греки. Чтобы попасть к ним на службу, надо было знать греческий язык. Поэтому Павел Егорович отдал сыновей сначала не в гимназию, а в греческую школу. Но обучение там было неважное, в 1868 году отец определил Антошу в гимназию.
Основанная в 1806 году Таганрогская мужская гимназия была одним из старейших учебных заведений на юге России. Сегодня здесь третий по счету музей Чехова (условно назовем его так) из музейного комплекса.
Дети в семье Чеховых всегда были предельно заняты: работа в лавке, спевки и репетиции в церковном хоре отнимали много времени, мешали учебе. А когда в Таганроге открыли бесплатные ремесленные курсы, где после занятий могли обучаться и гимназисты, Павел Егорович определил на курсы сыновей, полагая, что ремесла всегда дадут верный заработок: Иван учился переплетному делу, Николай и Антон – сапожному и портняжному.
На гимназию сил почти не оставалось, но надо было стараться и тут. Тем более порядки были весьма строгие, требования высокие, надо было соответствовать. А это не всегда удавалось.
С учащихся, что называется, глаз не спускали. «Глаз да глаз» за гимназистами был поставлен продуманно: окошечки, сделанные в дверях классных комнат наподобие тюремных глазков, позволяли надзирателям незаметно следить не только за учениками, но и за либерально настроенными учителями. Не раз отсиживал Антон наказание в холодном карцере, и только бой настенных часов помогал определять время. Часы до сих пор «живы», как «жив» и карцер – маленькая пустая квадратная комнатенка с одним оконцем, выходящим в вестибюль, и единственным стулом для нарушителя, чтобы «посидел – подумал».
Чехов учился средне. Законоучитель гимназии протоиерей Ф.Покровский, любивший Антона, тем не менее пророчил будущность только старшему сыну в семье – Александру. Но именно он наградил Антона смешным именем «Антоша Чехонте», которое впоследствии писатель сделал своим литературным псевдонимом.
Школьники, приходящие в музей на экскурсии, любят разглядывать парту, за которой сидел Антон и которая так не похожа на современную в школьном классе.
Именно в гимназии началось повальное увлечение братьев Чеховых театром, который был и остается гордостью таганрожцев.
Обычно Антон занимал галерку, и теперь об этом напоминает другая мемориальная табличка. «Театр давал мне когда-то много хорошего... Прежде для меня не было большего наслаждения, как сидеть в театре», - писал Чехов.
Покровский, к счастью, ошибся. В семье Чеховых состоялись один художник, один писатель, три преподавателя, один биограф, но тогда Антону «неблагополучные» слова о его будущем были как с гуся вода. Не раз его ругали за разгильдяйство, за манкирование обязанностями гимназиста.
В книге брата Михаила «Вокруг Чехова» говорится о том, что, уже будучи очень известным писателем, Антон вместе с петербургским адвокатом Коломниным, также окончившим курс таганрогской гимназии, послали протоиерею Покровскому в подарок серебряный подстаканник. Тот, польщенный, поблагодарил и попросил выслать ему свои сочинения. «Поброунсекарствуйте старику», - писал он (Броун Секар – изобретатель омолаживающей жидкости). Антон Павлович выслал ему свои «Пестрые рассказы», на заглавном листе которых стояло: «А.Чехонте».
Городская библиотека нам интересна тем, что Антон Павлович, уже будучи великим писателем, прислал сюда свое собрание книг.
Он считал своим долгом заботиться о городе, где родился и вырос, Таганрог отвечает ему взаимностью: заботливо бережет все, что связано с жизнью писателя.
Приезжайте в Таганрог, я буду вашим гидом!

Елена НАЦВЛИШВИЛИ
 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 9 из 12
Пятница, 23. Февраля 2018