click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Моя жизнь рушится, но этого никто не видит, потому что я человек воспитанный: я все время улыбаюсь. Фредерик Бегбедер
Лента памяти

НИСЛАУРИ

https://lh6.googleusercontent.com/-9GOKH-mJicE/U6KkrABnCbI/AAAAAAAAD_c/HKQ6LnOIQsY/s125-no/m.jpg

Третий день Нислаури ни с кем не разговаривает. На рассвете выйдет из дому, закинет за плечо топорик и, не поев, отправляется в лес. Что он там делает, никому не известно, да никто и не осмелится следить за ним. Возвращается он, когда совсем стемнеет. Сбежит по освещенной луной тропинке прямо к дому, закинет топорик под навес и повалится ничком на тахту. До самой полночи не смыкает глаз.
Отец не спрашивает его ни о чем. Мать тоже молчит. Только встанет утром пораньше и тоже отправится бродить по соседним деревушкам, разбросанным по склонам окрестных гор в надежде найти подходящую девицу на выданье, чтобы, не откладывая, сыграть свадьбу и тем избавить сына от закравшейся в его душу тоски. И хотя догадывается она, что дело не только в этом, ходит без устали, внимательно приглядываясь к встречным девушкам. Не нравится ей ни одна: та толстая, эта худая... Но разве можно судить мать за то, что все они кажутся недостойными ее сына: другого такого красавца, как Нислаури, не сыскать на всем белом свете!
Впервые я увидел его три дня назад. Усталый и голодный, я медленно брел  к  деревне. Возле одного из домов я еще издали заметил двух стариков: мужчину и женщину. Увидев меня, они о чем-то переговорили между собой, подошли к забору и, не отрываясь, стали смотреть в мою сторону. Я спустился с пригорка, и, по мере того как приближался, перед моими глазами вырастал небольшой, но еще не ветхий дом, загон для скотины, в котором бродили несколько свиней и теленок, и, наконец, старик со своей старухой.
Глухая, заброшенная деревня. «Передохну здесь денька два или три, а потом отправлюсь через Клде-карский перевал», - подумал я.
В этих местах редко увидишь новых людей и поэтому каждый прохожий здесь – гость и пока еще считается подарком судьбы. Принять его у себя – большая радость для хозяина.
Вот они мне и обрадовались...
Старик вынес из дома кувшин, подал его старухе, и та немедленно отправилась за свежей водой к роднику. Старик снова вошел в дом, откуда раздался скрип открываемого стенного шкафа и звук переставляемой посуды. Вскоре он вышел, поставил под навесом низенький столик и трехногий табурет, сел к столу и принялся нарезать тонкими аккуратными ломтями кусок домашней ветчины.
- У нас в горах, считай, все деревни опустели: разъехались люди кто куда... В нашей только две семьи и остались... Мы со старухой, да повыше нас на самом краю живут муж с женой, и сын у них взрослый...
Старик встал, поднес ладонь ко лбу, словно заслоняясь от солнца, и крикнул вверх в сторону деревни:
- Нислаури-и-и! Нислаури-и-и!
- Эгей-эй! - отозвались оттуда.
- Нислаури-и! - повторил старик.
- Не пришел еще, нет!
- В лесу ходит,  должно  быть... - проговорил старик, но на всякий случай переспросил: - Так не приходил?
- Нет, не-е-т!

Солнце уже зашло. Сгустились сумерки. Корова подошла к воротам загона и замычала. Теленок негромко ответил ей.
На дикой груше устраивались на ночлег куры.
Старуха вернулась с родника, сняла кувшин с плеча и принялась разводить огонь в каменной печи, по-здешнему – камине. Потом она вошла в дом и прикрыла за собой дверь. Зажгла в комнате свечу, а через некоторое время появилась во дворе в новом головном платке.
- Э-эй! - немного погодя крикнул старик.
- Э-эй! - отозвались сверху.
- Не пришел?
- Нет еще!
Старуха подоила корову, отвязала теленка и пустила его во двор. Теленок стал тыкаться мордой в мягкое, опустевшее вымя и жадно глотать с трудом добытое молоко.
Под навесом в камине уже пылал огонь. Стало тепло и уютно.
- Ты позвал Нислаури? - спросила старуха.
- Позвал, а как же! Конечно, позвал! – рассердился старик и досадливо махнул рукой.
Уже совсем стемнело. Ущелье окуталось мглой, где-то на краю деревни завыли шакалы. В небе над самой головой монотонно гудел самолет. Трещали поленья, и в кастрюле с тихим шипеньем закипало молоко.
- Нислаури! - позвал старик.
- Эй!
- Не вернулся?
- Пришел!
- Скажи, пусть к нам спустится!
Старуха накрыла низенький столик скатертью. Расставила тарелки с домашней ветчиной, соленьями, крутыми яйцами, творогом и сыром. Подала горячее, с толстой пенкой, молоко.
- Ты позвал Нислаури? - снова спросила старуха.
Старик нахмурился, с шумом выдохнул воздух и сердито покачал головой: мол, старуха немного туга на ухо стала.
- Куда же он девался? - не успокаивалась та и теперь уже сама крикнула в темноту: - Нислаури, где ты?
- Идет, идет, - послышался издалека женский голос.
- Что? - переспросила старуха.
- Идет, говорит! - громко крикнул старик прямо ей в ухо.
Старуха улыбнулась и, кивнув головой, засуетилась вокруг стола: аккуратно расставила глиняные миски и налила в них горячее, прямо из кастрюли, молоко.
Все уселись за стол.
Старик говорил, а жена его, сложив руки на животе, не мигая глядела ему в рот. Иногда она растягивала губы в улыбку и недоуменно смотрела вокруг: «уж не надо мной ли он смеется?», но вскоре успокаивалась и сидела, не сводя с мужа неподвижного взгляда и боясь шелохнуться, чтобы не упустить нить разговора.
Пес во дворе пролаял несколько раз и замолк. Послышались шаги. Старик привстал.
- Пришел! -  радостно сообщил он.
Старуха закивала головой и подкинула дров в огонь.
Из темноты в освещенное пространство под навесом шагнул парень лет восемнадцати. Его высокая, плечистая фигура говорила о недюжинной силе. Большие черные глаза на удивительно красивом лице блестели, отражая горевший в камине огонь. Он остановился, посмотрел на нас и сдержанно произнес:
- Здравствуйте.
- Садись, Нислаури.

Парень сел. Старик не сводил с него влюбленного и какого-то молящего взгляда. Радость сквозила в каждом движении старухи, она металась от стола к камину и обратно, подкладывала парню сыр, яйца, хлеб... Как и остальным, она поставила перед ним стакан для вина.
Нислаури сидел за столом, не зная, куда девать свои длинные руки; это его смущало, но держался он с достоинством, лишь изредка глубоко вздыхал, словно его широкая грудная клетка не умещалась в тесной одежде, и испытующе поглядывал на нас.
Позади дома, возле которого мы сидели, простиралась ночь – темная, безлунная, и только усыпанное звездами небо серебристой пылью клубилось в вышине.
Старуха обошла столик, остановилась за спиной у Нислаури и положила руки ему на плечи.
Передо мною словно ожила старинная фотография: старик, сидящий на трехногом табурете, рядом с ним за низеньким столом примостился огромный парень с широким, загорелым лицом, красиво очерченными губами и изогнутыми, сросшимися на переносице бровями, за спиной у парня – сухонькая старушка с печальными глазами и новеньким платочком на голове.
- Выпьем за нашу Грузию! - торжественно произнес старик и поднял стакан.
Нислаури молча кивнул головой.
Старуха не расслышала тоста, но на всякий случай кивнула головой и улыбнулась.
Я выпил.
Нислаури по-прежнему молчал и, казалось, вообще не собирался разговаривать.
- Пей, парень! - старик протянул ему стакан.
- Рано мне чачу пить, - нахмурился Нислаури.
Старуха замахала рукой: не заставляйте, мол, его пить. И снова, положив руки ему на плечи, застыла с улыбкой умиления на лице.
- Ты куда путь держишь? - спросил меня старик.
- В Клдекари.
- А потом?
- Оттуда в Ркони пойду.
Нислаури молча смотрел на меня.
Старуха взяла с полки несколько луковиц и положила их на стол. Старик поднял стакан:
- Выпьем за нашего гостя!
Нислаури кивнул головой, но пить опять не стал.
Старик протянул стакан жене. Старуха ласково посмотрела на меня, пригубила чачу и вернула стакан мужу.
В небе упала звезда. Откуда-то снова послышалось гудение самолета. Огонь в камине притих и скоро угас совсем. Над низеньким столиком поплыли сумерки.
- Нислаури, Нислаури, - послышался женский голос с горы.
Парень встал. Голова его почти уперлась в балку навеса. Он молча протянул мне руку. Дойдя до лестницы, обернулся, словно хотел что-то сказать, но передумал. Я догнал его у калитки, и он шепотом спросил меня:
- Ты из города?
-Да.
- Спокойной ночи.
И ушел, точно растворился во тьме. Только негромко хлопнула калитка.
- Нислаури, Нислаури, - неслось сверху.
- Ушел, ушел, - отозвался старик.
Где-то залаяла собака и умолкла.
Под навесом стало совсем тихо. Старик разлил чачу по стаканам. Старуха ушла в дом. Покосившись на дверь, за которой она скрылась, старик сказал мне:
- Выпьем за  Нислаури, пожелаем ему хорошей жизни!.. Из всей деревни здесь только две наши семьи остались – мы со старухой да его родители... Единственный сын у них... Если он уйдет, мы тоже не останемся... Что тут без него делать? А он все в сторону города поглядывает... Восемнадцать лет парню исполнилось, как его удержишь?
Старуха постелила мне постель. Я лег. Сквозь открытое окно в комнату лилась прохлада. Высоко надо мной серебрилось звездное небо...
Старики похрапывали. Некоторое время я боролся с дремотой, потом уснул.

***
На другой день я встретил Нислаури у реки. Раздевшись догола, он нежился на песке. Горячее солнце жгло его крепкое, мускулистое тело. Издалека заметив меня, он приподнял голову и, не отрывая от меня взгляда, ждал, пока я подойду.
- Когда поедешь в Клдекари?
- Вот денек отдохну...
Повернувшись на спину и прикрыв глаза ладонью, он помолчал.
- А ты бывал в Клдекари? - в свою очередь спросил я.
- Бывал... раньше...
- А сейчас куда ходишь? Что-то не видно тебя...
- Хожу... - неопределенно ответил он, потом вдруг сел и сказал: - Вон за той горой есть еще одна... Если подняться на ту  гору, будет видна дорога... Только очень далеко она... По той дороге с утра до вечера автомобили едут...
- Ну и что?
- Ничего. Просто  смотреть  интересно. - Он  опять откинулся на спину и положил руки  под голову: - В конце нашего ущелья есть деревня одна...
- Знаю.
- Там всего три семьи осталось.
Он неожиданно рассмеялся.
- Чего ты?
- Девчонка у них есть...
- Любишь ее?
- Люблю? Еще чего выдумаешь!
Он вдруг вскочил, потянулся всем телом и прыгнул в воду.
Долго плескался, разбрасывая брызги во все стороны, фыркал, как тюлень, и бормотал что-то себе под нос. Наконец вышел на берег и уселся рядом со мной.
- Послушай, - он задохнулся от смеха. - Та девчонка... Ну, та самая, о которой я тебе сказал... Она – хромая!
Он вдруг помрачнел, встал и, не говоря ни слова, побежал к деревне.

***
На третий день, бродя по склонам, я решил проведать Нислаури.
Когда я зашел к ним, парень еще не вставал. Солнце стояло высоко, пора было завтракать, а он и не думал подниматься. Нислаури лежал на полу, завернувшись в бурку, из-под которой в разные стороны торчали его длинные ноги. Мускулистая шея покоилась на продолговатой подушке-мутаке. Открытые глаза безо всякого выражения блуждали по потолку.
Мать пыталась заставить его подняться. Она уже убралась в доме, полила земляной пол под навесом и теперь подметала. То и дело звучал ее рассерженный и немного удивленный голос:
- Вставай, парень, вставай!
Из загона донеслось ржание лошади. Во дворе кудахтали куры.
- Вставай, весь мир уже на ногах, люди разбогатеть успели! - пыталась она расшевелить его шуткой.
- Вставай, слышишь, тебя конь зовет!
- Вставай, господь бог пряники раздает, опоздаешь!
- Вставай, твой отец уже третью вязанку дров из лесу притащил!
- Вставай, неужели не проголодался?
- Вставай, а то водой окачу!
- Вставай, солнцем голову напечет!
- Да что же это такое с ним?
Мать ушла на огород полоть грядки. Солнце поднялось выше. Пушистые цыплята попискивали вокруг наседок. Из загона доносилось хрюканье, мычание, ржание...
- Пора вставать, парень, - громко сказал я.
Нислаури лениво потянулся и словно нехотя встал. Зевнул, ополоснул рот холодной водой из кувшина. Быстро оделся, схватил топорик и вышел за ворота.
- Ты когда идешь в Клдекари? - крикнул он мне с дороги.
- Завтра.

***
Больше я не встречал Нислаури. В ту ночь я спал крепко. Проснулся поутру и тут же услышал далекий женский плач. Он доносился оттуда, где, как мне казалось, стоял дом Нислаури. Я вскочил и огляделся. Вокруг никого не было. Мои старики, как видно, уже куда-то ушли.
Я бежал по пустым деревенским улочкам, и плач становился все громче. Тревожно лаяли собаки, мычали коровы.
- Ушел, - дрожащими губами сказал мне старик, которого я встретил возле каменной ограды.
Я не ответил.
- Как ты думаешь, вернется?
Женщины молча плакали.
Отец Нислаури, сидя на корточках перед домом, тесал бревно.
- Балку под  крышу  готовит, - пояснил  старик и махнул рукой, - а кому она нужна теперь? Георгий...
- Чего тебе? - не поднимая головы буркнул отец Нислаури.
- Оставь, кому она теперь нужна?!
Георгий словно не слышал, он продолжал тесать, аккуратно снимая слой древесины острым топором.
Женщины плакали.
...Когда я вышел на Клдекарскую дорогу, из деревни до меня уже не доносилось ни одного звука. Я поднялся на перевал и в последний раз бросил взгляд на деревню перед тем, как она совсем исчезла из виду.
Некоторое время я еще думал о людях, которые там остались, но потом мысли мои приняли другое направление, и я стал думать о предстоящем путешествии.
Завтра я уже буду в Тедзамском ущелье, а оттуда рукой подать до Ркони.
В золотистом осеннем одеянии встретит меня древний храм...

Тамаз Бибилури
Авторизованный перевод Л.ГРОМЕКО

 
ИЗ «ГРУЗИНСКИХ ТЕТРАДЕЙ»
https://lh5.googleusercontent.com/-LnimG5U3aOA/UxcTb6LMOsI/AAAAAAAADEc/yMaFF2z88Ck/s125-no/k.jpg
ТБИЛИССКИЕ ДВОРИКИ
Маленькие тбилисские дворики образованы маленькими, притулившимися друг к другу, старенькими домами.
Жизнь в них не всегда удобная, тесноватая и шумноватая, чересчур многобалконная, слишком откровенная. Всем двором переживают дворики семейные неурядицы, разучивают гаммы, обсуждают политику, телепередачи, цены на рынке, играют в нарды и шашки, в ловитки и кошки-мышки. На одних общих веревках сушится белье. Ничего не утаишь – ни обеденного меню, ни плохого настроения, ни нового поклонника.
Бегал по двору малыш, драли его за уши кому не лень. Смотришь – он уже парень, усики пробиваются над губой. Двор провожает в армию солдата. Девочки становятся невестами. Во дворе свадьбы. Уходят невесты в дома, где квартиры с удобствами, лифтами и мусоропроводами. Но не все уходят. И появляются во дворе новые дети. Становится еще тесней. И в каждой семье ждут: вот получим квартиру в новом доме...
Получают, конечно, с течением времени...
А старые домики идут на слом. Бог с ней, с этой экзотикой, с этими пристроечками, верандочками, шаткими лесенками, с мелочными кухонными ссорами и толкотней. Но только одного, только одного бы не утратить, созданного жизнью в этих двориках: человеческой сплоченности, умения спрятать все обиды и дружно броситься на помощь, если с кем-то что-то стряслось. Не забыть бы этого, не потерять бы по дороге в новые квартиры со всеми удобствами...

ТБИЛИСЦЫ РАЗГОВАРИВАЮТ
Нет, тбилисцы не молчальники. Что делать? Если хочешь общаться с людьми (а тбилисец хочет, хочет!) - надо разговаривать. Одними взглядами и междометиями не обойдешься.
Тбилисец разговаривает несколько повышенным тоном. Это от темперамента. Иногда кажется, что он хочет разорвать собеседника в клочья. Ничего подобного. Он просто слегка разгорячился, и это так же быстро проходит, как и началось.
Тбилисец обращается к человеку мягко, ставя впереди фразы непереводимое ласковое слово «генацвале» (если говорить по-русски, то «дорогой»).
Тбилисец разговаривает на многих языках. Грузин говорит по-русски, русский – по-грузински, армянин и по-русски, и по-грузински. Грузинским и русским владеют тбилисские поляки, азербайджанцы, евреи, ассирийцы, курды, греки. Ученый-лингвист мог бы создать трактат о богатом и сочном тбилисском жаргоне!
Но что стоит в разговоре тбилисца на недосягаемой высоте – это мимика, жест. Словно бы не доверяя воздействию слов, тбилисец дополняет сказанное движением рук, сверканием глаз, работой всех своих мышц. Как же иначе, если рассказывается нечто чрезвычайное, уморительное, потрясающее, словом, в высшей степени значительное? А для тбилисца значительно все, что происходит.

ЛЕСТНИЦЫ
Дома лепятся по склонам и террасам. Улицы горбятся и виляют в соответствии с запутанным рельефом. От одного проспекта до другого рукой подать, но их разделяет острый, как пила, непроходимый хребет. Впрочем, что значит, непроходимый? Проделали в нем брешь, построили улицу и прошли!
Тбилиси все время напоминает людям о скалах, горах, диких травах, все время что-то показывает из окна или с улицы, не дает скучать глазам...
А что в это время происходит с ногами тбилисцев? Карабкаются на подъемы, пружинят на спусках... Хорошо, что есть лестница! Что бы делали тбилисцы без лестниц самых разнообразных конструкций и конфигураций – спиральных, как стружка, зигзагообразных, старых и узеньких, прямых и широких?
Лестницы соединяют верхние и нижние улицы, поднимают пешеходов на возвышенность,  спускают их в подземные переходы. Есть в городе лестницы, ступени которых стерты ногами многих поколений граждан. Есть современные движущиеся лестницы-эскалаторы в метрополитене. Есть лестницы-вагонетки, скользящие по канатам вверх-вниз. Они перебрасывают тбилисцев с проспектов в горные парки, из одного городского района в другой.
Когда-то гениальный наш предок сбил из досок первые перекладины, вырубил в скале первые уступы для ног. С тех пор лестницы приглашают нас на свои ступени...
В шестидесятых годах прошлого века справочник тифлисского Статистического управления сообщал: «Тифлис быстро продвигается на пути благоустройства. Мощенных площадей в Тифлисе – 5, немощенных – 5. Улиц мощенных 56, немощенных 156...»
В шестидесятых годах нашего столетия в Тбилиси около 2 000 улиц протяженностью более 800 километров. Асфальтовое покрытие в городе составляет более 5 000 000 квадратных метров. На улицах Тбилиси более 52 тысяч деревьев – целый лес!

ПРОСПЕКТ РУСТАВЕЛИ
Что в нем, в этом не самом длинном, не самом стройном, но самом любимом в городе проспекте Руставели? Ряд давно обжитых помпезных зданий со следами титанической борьбы разных архитектурных веяний и эпох? Классика, Мавритания, национальная многобалконность, конструктивизм 30-х годов, современное многоэтажье? Старые кариатиды на фасадах и новенькие, сделанные под старину базальтовые тумбы и стелы в скверах? Шумные птичьи базары в громадных платанах, бросающих па тротуары пятнистую тень? Что-то во всем этом есть, какой-то праздник свободных пропорций, какой-то рассказ о влияниях и самобытном, о том, как в разное время и по-разному складывались здесь понятия об удобствах и красоте.
И в этих, уже самих по себе любопытных берегах течет любопытная и пестрая толпа, в которой можно встретить все – от буйного темперамента до кокетливой апатии, от банального пижонства до галантности времен испанских идальго...
Что же нужно всему этому на Главном проспекте? Нужны магазины и театры, кафе и музеи, салоны с сувенирами, гостиницы и концертные залы, экзотические подвальчики-кабачки, картинные галереи и билетные кассы... Здесь деловые люди, шагающие из одного официоза в другой, здесь – дети, устремляющиеся в свой Дворец, рабочие расположенных на проспекте типографий, связисты, артисты, писатели, журналисты... Приветливый взмах руки, дружеские объятия, медленная поступь седого человека, взволнованного воспоминаниями, свидание влюбленных, заразительный смех молодости, встречные потоки у станций метрополитена... Человеческая река течет в одном оживленном, приподнятом, но неторопливом ритме. А может быть, в этом и есть ответ на поставленный вначале вопрос – что в нем, в этом не самом длинном, не самом стройном, но самом любимом проспекте?

НА ГРИБОЕДОВСКОЙ
Вся музыка собралась в этом доме на Грибоедовской – сонаты, арии, сюиты, хоралы... Набито, как в старой музыкальной шкатулке, вырывается из каждого окна, звенит в ушах прохожих. Чудесный, милый дом на Грибоедовской!
Его построили на средства, собранные от концертов А.Рубинштейна плюс некоторые частные пожертвования. Великий русский композитор приезжал в Тбилиси в 1891 году. В то время Тбилиси был уже весьма музыкальным городом. Здесь уже десятки лет существовала опера. М.Ипполитов-Иванов основал первое в городе музыкальное училище. И наезжал в Тбилиси к своему брату П.Чайковский.
Чайковский нежно любил этот город. Письма полны восклицаний: «Вспоминаю Тифлис как какой-то сладкий сон!», «Смертельно хочу побывать в Тифлисе!»... Он считал, что его оперы играются здесь более, чем где-либо. И советовал композитору А.Аренскому поселиться в этом крае, богатом «всякими художественными стимулами»...
Останавливался П.Чайковский у брата, под горой Мтацминда, на нынешней улице Чайковского, много и жадно бродил в одиночестве. Ипполитов-Иванов свидетельствует, что именно здесь зародились у Чайковского «Спящая красавица», «Иоланта», «Пиковая дама»...
И еще был влюблен в этот город Ф.Шаляпин. Голодный, оборванный, доведенный до отчаяния, встретил он здесь людей, принявших горячее участие в его судьбе. Отсюда, с подмостков Тифлисской оперы, начался его актерский триумф.
А что же дом на Грибоедовской? Долгие годы он был музыкальным училищем, в котором, кстати, выросла и Розина Левина, будущая учительница Вэна Клайберна. В училище делал свои первые педагогические шаги Захарий Палиашвили – создатель классических национальных опер «Даиси» и «Абесалом и Этери». Сюда, как на огонек, съезжались обученные в России грузины композиторы и исполнители. Работал первый поборник музыкального просвещения в Грузии Хута Саванели со своими помощниками А.Мизандари и К.Алихановым. В этом доме звучал неповторимый тенор Вано Сараджишвили. Полвека назад здесь открылась консерватория.
И если сейчас на других континентах, далеко от Тбилиси, слушают грузинскую профессиональную оперу и симфоническую музыку, если радуют людей грузинская эстрадная песенка или прекрасная исполнительница из Тбилиси – все это потому, что есть дом на Грибоедовской. И потому что он есть, в Тбилиси любят приезжать музыканты со всего света. Музыкантам очень нужно, чтоб их умели хорошо слушать...

ЛИЛОВЫЕ ЧЕРНИЛА  
Они только что отчаевничали, сидя на широком тифлисском балконе, возле большого медного самовара. Он ушел в свою комнату и сел за стол. Как-то все странно и необычно. Он должен написать о Раде и Лойко. Так настаивает Александр Мефодиевич, говорит, что надо пробовать, что нельзя зарывать в землю талант. Он никогда ничего не писал, разве что только стишки, но это ведь не серьезно!
Он долго ходил по комнате, расстегнув косоворотку. Душная сентябрьская ночь глядела в окно. Как же было в ту ночь, у моря, когда старый цыган рассказал ему историю любви двух сильных и свободных людей?
Он снова подошел к столу, макнул ручку в чернильницу. Ого! Александр Мефодиевич заправил чернильницу доверху новыми чернилами! Никак думает, что я буду писать роман?
Это развеселило его, сдвинуло что-то с мертвой точки, рука снова потянулась к чернильнице, и на бумагу легла первая фраза:
- С моря дул влажный и холодный ветер, разнося по степи задумчивую мелодию плеска набегавшей на берег волны и шелеста прибрежных кустов...
Через несколько дней из типографии, что на углу Головинского проспекта и Лорис-Меликовской, выбежала стайка мальчишек и с криками: «Кавказ»! Покупайте газету «Кавказ»! - бросилась врассыпную. В номере было все то, что обычно бывало – и о драках, и о холере, и о спорах из-за наследства. И на последней полосе, подвалом:
- С моря дул влажный и холодный ветер...
Над рассказом стояло заглавие, набранное «кучерявым» двенадцатипунктовым шрифтом –«Макар Чудра». А в конце подпись: «М.Горький». Да, он придумал себе такой псевдоним. Он стоял на углу, возле типографии, с пачкой только что купленных газет, читал и перечитывал... Еще бы! В первый раз на газетном листе! И кто он? Мелкий конторский служащий Тифлисских железнодорожных мастерских, еще недавний бродяга, замысливший исходить своими ногами всю Русь! А все этот великолепный человечишко Александр Мефодиевич Калюжный, который упорно толкает его на тернистый, сладкий и горький писательский путь...
Несколько дней ходил он в опьянении и именно в эти дни, тихо открыв свою тайную тетрадь для стихов, записал в нее:

Живя ощущениями новыми.
Исполненный новыми силами,
Сие знаменуя – лиловыми
Отныне пишу я чернилами...

СТАРАЯ УЛИЦА
Старый Тбилиси образовывался долго и сложно, в разные времена – по-разному. Неизменным было лишь то, что он всегда старался улучшить свою фасадную сторону – центр. Окраина же создавалась хаотично, в черных латках пустырей и свалок, расползаясь по кривым швам маленьких улочек.
Между тем, именно здесь, на окраине, жили люди, чьими руками создавались все материальные ценности города. Эти люди строили дворцы, перекидывали через реку мосты, кормили и одевали горожан. По неровным, крутым улочкам собирались они на сходки. Порой эти улочки наполнялись ярким и красивым движением, становились грозными и суровыми в дни массовых стачек, ловкими и бдительными, когда по ним шныряли сыщики...
Жила улица старый городской окраины и делала большую историю. Живет и сейчас. Только ее выпрямили, укутали асфальтом, обсадили зеленью. И Тбилиси в этих местах выглядит совсем иным: лишен присущей ему парадности, как бы отвернулся от блеска своих центральных проспектов, устав улыбаться, обвораживать...
Так и на лице человека, когда ему кажется, что на него уже никто не смотрит, можно прочесть, что он совсем не так уж беспечен, как казалось поначалу, что он тих, скромен и порядком натружен в делах.

ВЕРИКО
Днем на репетиции. Вечером – играет спектакль. Сегодня ее раздирает ужас отвергнутой любви, завтра верность любимому толкает на безумный шаг. Она наслаждается и ненавидит, тихо страдает и негодует, отрекается, умоляет, изнывает. Тонны эмоций. Шквал страстей! И смерти. Смерть матери, смерть блистательной куртизанки, смерть героини. Сколько раз умирала на сцене трагедийная актриса, народная артистка СССР Верико Анджапаридзе, захлебнувшись от рыданий, упав как подкошенная, погаснув как свеча!..
Пятьдесят лет на сцене и в кино. И публика идет в театр имени Марджанишвили на Верико, хотя ей там приходится плакать, а не смеяться, тяжко волноваться, а не благодушествовать. Притягательна сила крупных страстей. Неподкупны человеческие симпатии к настоящему мастерству.
Каждый город имеет любимый проспект, любимую песню, любимую актрису...

Ия МЕСХИ
Фото Исаака Тункеля
Тбилиси. 1970
 
ГРУЗИНСКИЕ МОТИВЫ ЗАРУБЕЖЬЯ
https://lh6.googleusercontent.com/-8lLsPPliTXo/UxcTcuYERLI/AAAAAAAADEU/PSNNt3hHq74/w125-h126-no/l.jpg
Одна, но пламенная страсть

Вероятно, нет необходимости представлять на страницах журнала «Русский клуб» Никиту Дмитриевича Лобанова-Ростовского. Имя его знают в Грузии. Он не раз бывал в Тбилиси, знаком с грузинской культурой и ее представителями. Еще в 1982 году Лобанов-Ростовский передал Музею искусств Грузии портрет Саломеи Андроникашвили работы Зинаиды Серебряковой. Портрет этот муза многих знаменитых поэтов и художников завещала Грузии. С.Андроникашвили дружила не только с самим Никитой Дмитриевичем, но и с его матерью и дядей Вырубовыми.
В 1983 г. грузинский читатель познакомился с Никитой Дмитриевичем как с известным в мире коллекционером русской театральной живописи на страницах газеты «Вечерний Тбилиси».
Н.Лобанов-Ростовский, князь, прямой потомок Рюриковичей, родственными узами связан с А.Фетом, И.Тургеневым, Ф.Тютчевым. Среди его предков – известные российские военачальники, министры, собиратели – истинные патриоты России.
Н.Лобанов-Ростовский – геолог по образованию, но также экономист, банкир, консультант, меценат, общественный деятель, коллекционер. Гражданин США, он живет в Лондоне. Но он – истинно русский патриот. Личность и сама жизнь князя – феномен новейшей русской истории и культуры. Свою уникальную коллекцию русской театральной живописи (1880-1930-е гг.) он начал собирать еще в 1950-е гг. Искал и находил работы А.Бенуа, М.Шагала, М.Ларионова, Н.Гончаровой и многих других великих русских живописцев. Он был знаком с некоторыми из них, с их семьями, собирал биографические и творческие сведения о художниках. Грамотно, самоотверженно, с огромной любовью, в сочетании со вкусом и интуицией Н.Лобанов-Ростовский собрал коллекцию из более чем 1000 подлинных шедевров 176 авторов, а также богатейший справочно-информационный материал. Это – эскизы, плакаты, афиши, книги, письма, портреты...
Коллекция содержит примеры практически всех художественных стилей: от символизма до футуризма, от кубизма до модернизма.
С 1967 г. Н.Лобанов-Ростовский активно пропагандировал русское искусство на примере своей коллекции по всему миру, издавал альбомы, устраивал выставки, писал о художниках, не раз дарил музеям и архивам бесценные материалы и картины. Коллекция Н.Лобанова-Ростовского – многонациональная. В ней представлены произведения русских, украинских, армянских, грузинских, еврейских, прибалтийских мастеров.
В 2013 г. Н.Лобанов-Ростовский (при содействии известного специалиста по русской культуре, профессора Джона Боулта и с участием Ольги Шаумян) издал «Шедевры русской театральной живописи. 1880-1930» в двух томах, на английском языке.
Концепция дизайна книги принадледит самому Н.Д. Лобанову-Ростовскому. Множество черно-белых и цветных иллюстраций и обширные тексты дают замечательно полную картину истории театральной живописи Серебряного века, «Мира искусств». Здесь собраны сведения о художниках, художественных объединениях, выставках, режиссерах, список всех спектаклей Сергея Дягилева, полная библиография (вплоть до 2011 г.) по русскому искусству (общая и тематическая), а также словарь и указатель имен.
Отдельная глава посвящается художественному авангарду Украины, Грузии и Армении. Хотя Москва и Петербург были несомненными центрами художественной активности и арбитрами вкусовых пристрастий и в 1910-1920-е гг., авторы текста признают важным и значительным творчество таких южнокавказских художников как Ладо Гудиашвили, Мартирос Сарьян, Георгий Якулов, пришедших к модернизму из иных культурных ареалов. В 1917-1922 гг. одним из центров деятельности художественной (и поэтической) богемы России стал Тифлис. Тогда Ладо Гудиашвили, братья Илья и Кирилл Зданевичи познакомились и подружились со многими русскими братьями по духу, совместными силами оформляли спектакли, расписывали стены артистических кафе-клубов, читали доклады, устраивали выставки, поэтические вечера.
Совершенно верно в тексте отмечено, что Ладо Гудиашвили появился со своим индивидуальным стилем через изучение национальных традиций грузинской фрески, миниатюры, церковной архитектуры, будучи при этом знаком с последними русскими и западными художественными идеями. Причину его успеха авторы двухтомника, без сомнения, видят в том, что художник никогда не терял связи с корнями своей родины.
В первом томе энциклопедии даны цветные иллюстрации эскизов художников Кирилла Зданевича, Василия Шухаева, Александра Шервашидзе, Ильи Зданевича. Конечно, здесь мы находим строчки о Жорже Баланчине (Баланчивадзе), как о выдающемся хореографе современности. Определенное внимание уделяется работам Л.Гудиашвили, М.Сарьяна, В.Шухаева (вместе с А. и Н.Бенуа) в кабаре «Летучая мышь» Н.Балиева в Париже (1920-1927 гг.), а также работе А. Шервашидзе у С.Дягилева в 1926 г.
Во втором томе (каталог-резоне) помещены иллюстрации театральных эскизов Кирилла Зданевича 1919 г. Художник упоминается и как один из первооткрывателей живописи великого Нико Пиросмани.
Илья Зданевич также упоминается как открыватель и неутомимый пропагандист творчества Пиросмани. Помещен портрет И. Зданевича (возможно, работы Зиги Валишевского) 1919 г. Здесь же – иллюстрации афиш лекций И.Зданевича (в 1918 г. в Тифлисе), посвященных итальянскому футуризму, дается обзор художественно-литературной жизни Тифлиса 1910-х годов.
Во втором томе энциклопедии художники Георгий Якулов и Соломон Телингатер, уроженцы Тбилиси, позже работавшие в Москве; Евгений Лансере, который в 1922-1932 гг. преподавал в Тбилисской Академии художеств; Василий Шухаев, с 1947 г. живший в Тбилиси и также преподававший в Академии художеств. В данном томе представлена афиша выставки «Мишень» (24 марта – 7 апреля 1913 г. в Москве), на которой впервые экспонировались работы Н.Пиросмани (рядом с произведениями К.Малевича, М.Шагала, М.Ларионова, Н.Гончаровой, М.Ле-Дантю, К.Зданевича и др.).
Выдающийся русский художник Сергей Судейкин представлен в указанном томе репродукциями нескольких своих работ. Не забыт авторами и тифлисский период творчества художника, например, его участие в выставке «Малый круг» в мае 1919 г. в Тифлисе. Указана картина С.Судейкина «Карнавал жизни» (на тему одноименного спектакля, поставленного в 1915 г. в Москве). Она хранится в Гос. Музее искусств Грузии.
В каталоге-резоне дана краткая биография художника Ираклия Гамрекели, основная библиография о его творчестве, и представлены пять иллюстраций эскизов театральной живописи 1924 г. к постановке «Мистерии-Буфф» (режиссер – Котэ Марджанишвили). Авторами отмечена деятельность И.Гамрекели как члена группы художников и писателей H2CO4, и как художника-постановщика в Тбилисском драматическом театре им. А.С. Грибоедова в 1930-1940-е гг.
Ладо Гудиашвили представлен не только биографической справкой и фотопортретом 1970 г., но и иллюстрациями трех эскизов костюмов (1922-1923 гг.) грузинских танцовщиц и акварели 1924 г. «Недалеко от Тифлиса».
Здесь также интересны иллюстрации эскиза костюма для грузинской танцовщицы (1915 г.) художника А.К. Богомазова, афиши о вечере футуристов в тифлисском Казенном театре в 1914 г. с участием Давида Бурлюка, Василия Каменского и Владимира Маяковского.
Немногие знают, что Наталья Гончарова создала эскизы костюмов к балету «Шота Руставели» (в 4-х актах) на музыку Артура Хонеггера, Александра Черепнина и Тибора Харсани, в постановке Сержа Лифаря, и с художественным оформлением А.Шервашидзе. Балет был осуществлен в 1946 г. в театре Монте-Карло. Одна из акварелей – эскиз костюма Тариэла – воспроизведена на страницах каталога-резоне.
Изданный двухтомник по сути является максимально полной энциклопедией русской театральной живописи, охватывающей более чем пятидесятилетний период времени. Его содержание, дизайн, структура, высокий профессиональный уровень, полиграфия впечатляют и специалистов, и рядового читателя. Не случайно и то, что энциклопедия впервые издана на английском языке, являясь, таким образом, доступной для широкого интернационального читателя обширнейшей информацией о шедеврах коллекции Н.Д. Лобанова-Ростовского.
Эта книга – открытие для художественных кругов многих стран и культур. Отрадно, что среди них – произведения и грузинских художников и тех, кто волею судьбы, в той или иной степени связал свою жизнь и творчество с Грузией, с Тбилиси.

Вспоминая «грузина в Париже»

Имя нашего соотечественника Ильи Михайловича Зданевича достаточно хорошо известно не только в Грузии, но и в России, и во Франции, а также в литературной и научной практике многих других стран.
Он родился в Тифлисе в 1894 г., в семье потомка ссыльного поляка М.А. Зданевича и грузинской дворянки В.К. Гамкрелидзе. Умер Илья Зданевич в 1975 г. во Франции и похоронен на грузинском кладбище в Левиль-сюр-Орж.
Об И.Зданевиче много писали при его жизни, но еще больше после его ухода. О нем пишут книги, статьи, организовывают выставки, посвященные его творчеству. Творческое наследие И.Зданевича рассыпано по фондам различных музеев (Гос. Музей искусств Грузии, Русский музей в Санкт-Петербурге, Помпиду-Центр в Париже, Национальная бибиотека Франции и т.д.) и по частным собраниям.
На родине И. Зданевича, в тбилисской прессе, отмечали 100-летие, и 110-летие, и 115-летие со дня рождения человека, чье имя вошло в историю литературно-художественного авангарда Грузии, России и Франции и навечно связано с именем великого Нико Пиросмани, открывателем и пропагандистом творчества которого был И.Зданевич.
20 апреля 2014 года исполняется 120 лет со дня рождения этого замечательного поэта, прозаика, дизайнера книги, исследователя древнехристианской архитектуры, издателя, пытавшегося конструировать новый мир и новое искусство и до конца жизни остававшегося преданным несравненному искусству Н.Пиросмани.
Заслуги И.Зданевича несомненны и подтверждаются все возрастающим интересом к его яркой фигуре. Доказательство тому – книга «Дада по-русски», вышедшая тиражом в 300 (!) экземпляров в 2013 г. в Белграде (Сербия) на русском и английском языках. Редактор-составитель – профессор Корнелия Ичин. Сборник включает хронологию жизни и творчества поэта (составитель – Франсуа Мерэ, пасынок И. Зданевича, от его последней жены и музы Элен Дуар), а также 15 статей известных специалистов из разных стран мира: Луиджи Магаротто (Италия), Юрий Герчук (Россия), Татьяна Никольская (Россия), Вера Фабер (Вена-Киев), Валерий Гречко (Токио), Михаил Мейлах (Франция) и др. Грузию на страницах сборника представляет Мзия Чихрадзе со статьей «Тбилисский авангард и Илья Зданевич» (на английском языке).
Благодаря тематике и сюжетам статей, посвященных творчеству И.Зданевича и тифлисскому литературному авангарду, сборник в целом можно воспринимать как юбилейный, приуроченный к 120-летию со дня рождения нашего соотечественника.
Все представленные статьи раскрывают новые грани его творчества. Внимание читателя наверняка привлекут статьи «Футуризм и веeичество в теоретических работах Ильи Зданевича» (Е.Бобринская), «Илья Зданевич: от итальянского футуризма до драматической пенталогии» (Л.Магаротто), «Грузинские реалии в прозе Ильи Зданевича» (Т.Никольская), «К лингвистико-психологической характеристике зауми Ильи Зданевича» (В.Гречко), «Илья Зданевич – адресат стихов Бориса Поплавского» (К.Ичин) и другие. Хронология жизни и творчества (Ф.Мерэ) достаточно обширно иллюстрирована документальными фотографиями из семейного архива семьи Элен Дуар.
Важно, что в данном сборнике тифлисский период творчества И.Зданевича (связанный с объединениями «Синдикат футуристов» и «41°») представлен как наиболее полный в изобретенной им версии художественной теории веeичества. Важно утверждение, что коллаж не случайно стал одной из самых популярных техник среди художников этих объединений именно в Тифлисе. Здесь, в родном городе Илья Зданевич приобрел навыки, необходимые при типографском наборе заумных произведений, благодаря которым позже в Париже он утвердился как один из самых блестящих создателей livres de peintre (по выражению Л.Магаротто, т.е. «книг, созданных художником»). По этому поводу Виктор Шкловский писал в свое время: «Типографская сторона в произведениях Зданевича – одно из любопытнейших достижений в современном искусстве».
Репутация И.Зданевича как грузина не только по месту рождения и грузинским чертам характера (артистизм, щедрость) устойчива давно, с эпохи его юности и вплоть до последних дней его жизни во Франции. «...Я сам – грузин», - утверждал И.Зданевич. Отрадно, что Т.Никольская и другие авторы сборника помнят об этом и напоминают нам вновь и вновь.
Неотъемлемой составляющей жизни и творчества И.Зданевича от Тифлиса до Парижа было его искреннее и страстное увлечение живописью и личностью великого Нико Пиросмани. И тем не менее, в сборнике неоднократно подчеркивается этот факт. Для современных исследователей это по-прежнему остается важным в контексте общего (но и противоречивого) художественного мировоззрения И.Зданевича.
В 2013 г. исполнилось 100 лет русскому футуризму: листовка «Пощечина общественному вкусу» вышла в начале 1913 г., но самым радикальным апологетом кубофутуризма в Петербурге оказался 18-летний И.Зданевич, приехавший сюда из Тифлиса, где уже в 1912 г. он выступал на диспутах, выставках, в печати.
Один из авторов сборника (В.Фещенко) полагает возможным более полно реконструировать раннюю деятельность И.Зданевича по множеству неопубликованных документов, хранящихся в фонде И.Зданевича (Отдел рукописей Русского музея, ф. 177) в Русском Музее (Санкт-Петербург). Обидно, но эти документы должны были бы храниться в Гос. Музее искусств Грузии. Пока музей вел переговоры об их приобретении с семьей Кирилла Зданевича, Русский музей опередил нас и за более привлекательную для наследников цену закупил архив. Обидно и то, что по признанию вышеупомянутого автора, «дадаистский (т.е. парижский – И.Д.) период творчества И.Зданевича описан значительно лучше и полнее, чем ранний петербургский – тифлисский».
Пересказать сюжеты разных статей сборника «Дада по-русски» невозможно. Просто он должен быть в научной практике грузинских исследователей. В целом же сборник дает представление об Илье Зданевиче как одном из ведущих и ранних теоретиков футуризма и заумной поэзии. А его интерес к поискам нового в языке и искусстве, интерес, не покидавший его на протяжении всей его жизни, зародился в юности в Тифлисе. С того момента, когда художник Борис Лопатинский в 1911 г. привез с собой из Парижа манифесты Филиппо Маринетти и дал их почитать юному гимназисту, подражавшему тогда поэтам-символистам. В том же 1911 г. Илья Зданевич стал популяризатором футуристического учения в Тифлисе, Петербурге и Москве. Об этом напоминают нам авторы сборника и об этом должны помнить мы, соотечественники Ильи Зданевича.

Футуристическая книга. Юбилей

Альбом-каталог «Взорваль» (Москва, 2010 г., тираж 3 000 экземпляров, издательская программа Правительства Москвы) – стильно оформленная книга, главный герой которой – книги. Она посвящена 100-летию русской футуристической книги.
Некоторые из них известны читателю, другие – малоизвестные или вовсе неизвестные. А потому задача составителей «Взорваль» - ознакомить нас с художественным оформлением и концептуальным решением русской футуристической книги первой четверти XX в. Последние годы эта тема находится на пике интереса к ней в России и за ее пределами. Современных исследователей и просто заинтересованных людей привлекают лингвистические, литературоведческие и культурологические аспекты футуристической книги.
Издательская деятельность российских поэтов-футуристов начиналась и протекала не только в Москве и Петербурге, но и в Тифлисе. Их книги, сборники, альманахи, журналы и манифесты хранятся в музейных фондах, библиотеках и в серьезных частных коллекциях. Сегодня это – раритеты (учитывая также и их небольшие тиражи), и библиографическая редкость.
Альбом-каталог «Взорваль» подтверждает, что русская футуристическая книга – неотъемлемая часть истории литературно-художественного авангарда России и Грузии. Тифлис никогда не оставался безразличным к творчеству многих и многих деятелей культуры, которые теми или иными узами и в той или иной степени были связаны с грузинской землей, гостеприимной и любвеобильной, щедрой на дружбу и отзывчивой.
Данный альбом – это часть и культурной памяти Грузии, а потому следовало бы и нам направить внимание к более пристальному изучению и сохранению этой памяти, хотя бы в виде монографии или обширного сводного научного каталога. Следовало бы составить полный список и научное описание книг, изданных поэтами-футуристами в Тифлисе в первой четверти XX века.
Необходимо серьезное исследование о том культурном периоде, в котором тесно сплелось творчество грузинских поэтов и художников и их русских собратьев. Подобная книга, вне всяких сомнений, обретет своего читателя, заполнит лакуну в истории грузинской культуры. Она должна быть осуществлена именно в Тбилиси, в городе, который в свое время приютил и обласкал гонимых ветром революции и гражданской войны в России. Они покинули родину, чтобы переждать лихолетье, сумели не растерять себя здесь, в городе, где звучали стихи на всех языках, вплоть до заумного.
Великолепный пример этой полифонии – трехъязычный сборник «Фантастический кабачок» - Софии Георгиевне Мельниковой», ставший высшей точкой тифлисского литературного авангарда 1910-х годов. В нем помещены стихотворения Дмитрия Гордеева, Кара-Дарвиша, Василия Катаняна, Алексея Крученых, Ильи Зданевича, Григола Робакидзе, Тициана Табидзе, Паоло Яшвили, Игоря Терентьева в художественном оформлении Кирилла Зданевича, Зиги Валишевского, Ладо Гудиашвили, Александра Бажбеук-Меликова, Игоря Терентьева и Натальи Гончаровой.
Альбом-каталог «Взорваль» назван так по одноименной книге поэта Алексея Крученых, изданной в Петербурге в 1913 г. с иллюстрациями К.Малевича, Н.Гончаровой, Н.Кульбина и О.Розановой. В нем более 400 иллюстраций 96 футуристических изданий из коллекций М.Л. Либермана и И.Н. Розанова (ныне они хранятся в фондах Гос. Музея им. А.С. Пушкина и Гос. Музея им. В.В. Маяковского в Москве). М.Л. Либерман был искусствоведом, обладателем уникальной библиотеки, лично был знаком со многими поэтами и писателями, обладал обширными познаниями в области истории русской литературы.
И.Н. Розанов – ученый и библиофил. Его уникальная библиотека (10 000 единиц хранения) включала издания с 1730 г., среди них – первые издания Г.Р. Державина, М.В. Ломоносова, Н.М. Карамзина, 32 прижизненных издания А.С. Пушкина и многие другие раритеты с автографами и посвящениями их авторов (А.Блока, А.Белого, В.Брюсова, С.Есенина и т.д.) собирателю.
Альбом-каталог состоит из трех разделов: авторские сборники, совместные сборники и коллективные издания. Здесь даны описания книг в алфавитном порядке по авторам, сведения об иллюстрациях, содержании и отличительных особенностях книг.
Из тифлисских изданий в альбоме описаны и воспроизведены (обложки и иллюстрации) книги Алексея Крученых, Василия Каменского, Татьяны Вечорки-Толстой, Ильи Зданевича и, конечно же, сборник «Фантастический кабачок» - Софии Георгиевне Мельниковой».
Не все именитые современники воспринимали футуристов и их деятельность. К счастью, время все расставило на свои места. В наши дни футуристическая книга все больше привлекает внимание, пробуждает любопытство и подтверждает определенную степень ее влияния на последующее искусство книги, вплоть до наших дней.

Ирина ДЗУЦОВА
Доктор искусствоведения
Париж
 
CУДЬБА КАК КИНОФИЛЬМ

https://lh5.googleusercontent.com/-dSlgZN03ZPM/UuoNBrrkH0I/AAAAAAAADBc/HNfkj5XfzSI/w125-h98-no/h.jpg

...И небо развернулось пред глазами...
Когда судьба по следу шла за нами,
Как сумашедший с бритвою в руке.
Арсений Тарковский

Предстоящее знакомство волновало: не каждый день общаешься с человеком, которому сто лет. Представлялась больная, немощная, прикованная к постели старушка. Но все оказалось иначе. Меня ждала, любезно согласившись на встречу, женщина с гладким лицом, ясными, задорными глазами, широкой улыбкой, сильным, хорошо поставленным голосом, красивыми руками с маникюром...
Она попросила свою помощницу Ненси посадить ее, пригласила меня сесть и искренне рассмеялась вопросу, как она живет: «Живу вот так, как видите. Мне сто лет!» Она помолчала, отвела взгляд куда-то в прошлое, словно оглянулась на свою жизнь. И оказалась такой талантливой рассказчицей, что ее история, похожая на кинофильм, воспринималась не ушами, а глазами и воображением. «Я, Маргарита Михайловна Аствацатурова, родилась 14 апреля 1911 года в Тбилиси, на Судебной улице в семье адвоката...»
Это была типичная тбилисская интеллигентная семья с достатком. Жила она в большой и светлой квартире с чудесным видом на Мамадавити, двор же смотрел на Классическую улицу (Леси Украинки) и Головинский проспект (Руставели). Семью обслуживали кухарка, нянечки для троих детей, лакей. Отец, Михаил Павлович, получил образование в Москве и был одним из лучших адвокатов Тифлиса. Мать, Елена Минаевна Меликян, образованная женщина, и балы посещала, и была практичной домохозяйкой. Помимо Маргариты, в семье росли два старших мальчика – Георгий, ставший известным инженером-железнодорожником и уехавший в Москву, и Павел – талантливый музыкант. Семья была гостеприимной и очень артистичной, в доме все время музицировали, декламировали стихи, пели, здесь часто бывали в гостях Ованес Туманян, Геворг Башинджагян, Арцруни Джрбашян и другие замечательные люди.
В двухлетнем возрасте у Маргариты обнаружилось страшное заболевание – туберкулез костей, девочка почти не могла ходить. И после долгих расспросов родители отвезли ее в клинику швейцарского городка Лезен, где доктор Ролье успешно практиковал новый метод – гелиотерапию, лечение солнечными лучами. Мать была вынуждена оставить ее там с няней-немкой, так как лечение должно было быть длительным. Солнце и воздух южного склона Альп пошли ребенку на пользу. Но часть процедур была болезненной, и Маргарита на всю жизнь запомнила их, невозможность ходить и тоску по родным. А еще траурные процесии, проходившие мимо клиники – шла Первая мировая война, и нейтральная Швейцария хоронила солдат, которых в нее привозили с тяжелыми ранениями. Вдобавок ко всему няня сбежала с каким-то бравым воином.
Приезжавшая мать не могла оставаться так долго, как этого хотелось девочке. Все жалели вечно плачущего ребенка, особенно соседка по комнате – француженка Жанин,  которую часто навещали родители. Она делилась с подругой конфетами, игрушками и книгами, обучила ее азам французской грамоты, и скоро Маргарита стала забывать русский. Следующее яркое событие, оставшееся в памяти, - толпы армянских беженцев, спасшихся от турецкой резни и заполнивших Швейцарию. Для них создавались приюты, это обсуждалось и не могло не произвести впечатления на чувствительного ребенка. А затем – революция, которая окончательно изолировала девочку от родителей. Потеряв прежний достаток, они не могли ни платить за лечение, ни привезти ребенка через закрытые границы. И все равно была  радость – лечение помогло, Маргарита встала на ноги.
Таких детей, оторванных от родины, было семеро, над ними взял шефство Красный Крест, и всех перевезли в клинику попроще. Но общение с доктором Ролье и его семьей не прервалось, девочка сохранила в душе тепло этих людей. Узнав о ее национальности, работники Красного Креста перевезли ее сначала в приют беженцев, а затем – в Женеву, в армянскую общину. Она пошла в школу, начала писать стихи и публиковать их в местной газете. А родители все это время добивались разрешения на возвращение ребенка. В 1925 году границы приоткрыли, и матери удалось вырваться в Швейцарию. «Я вернулась домой, где все показалось чужим. Радости отца и братьев не было конца, все старались окружить меня заботой, лаской, любовью. Мне нужно было заново привыкать к семье, учиться иметь родных и изучать языки. Я знала только французский. Меня спрашивали: «Как тебя зовут?» Я отвечала на французский манер «Рита» - и все смеялись над моим картавым «р».
Но все это ничего по сравнению с теми метаморфозами, которые стали происходить вокруг и с семьей. В 30-х годах напротив их дома начали строить здание ОГПУ, а с другой стороны – внутреннюю тюрьму. Мать Маргариты брала театральный бинокль, смотрела на строительство и ужасалась: «Что за глубокие подвалы строят в этом здании!» Некогда светский квартал приобрел новое содержание, семья «проклятых буржуа» была выселена на Пески. Но матери удалось добиться разрешения жить в другом месте, в трех маленьких комнатках во дворе сололакского дома, где состоялась наша встреча. Дом некогда построил врач Каламкаров, и комнаты во дворе, как и во всех старотбилисских домах, предназначались для прислуги. По сути это была типичная коммуналка, где тоже расселили семьи чекистов. Но вокруг жили родные, друзья, много приятных людей.
Диковатая, не знающая дома и семьи девочка доставляла немало хлопот домочадцам, не желая за собой убирать, мыть посуду и стирать свои платочки, которые она выбрасывала под кровать. Ее называли enfant terrible (ужасным ребенком). А на смену детству пришла юность и нужно было думать о своем месте в жизни. «Что мне с тобой делать?» - говорила мать. Но делать нужно то, что умеешь и любишь. И Маргариту определили на высшие курсы иностранных языков, где она оказалась самой юной ученицей. После предварительного собеседования ее знания оценили как блестящие и позволили учиться. Диплом дал право заниматься частными уроками. Один из первых уроков прошел в семье знаменитого хирурга, академика Григола Мухадзе. Его невестка Екатерина была сестрой Сандро Ахметели, знаменитого режиссера Руставелевского театра. Маргарита занималась с ее детьми, и именно в этой семье произошла судьбоносная встреча с Георгием Ахметели, братом Сандро и Екатерины, за которого она вышла замуж. Молодожены соорудили себе крохотную, в восемь квадратных метров комнатку в сололакском жилье родителей Маргариты. Там они провели шесть счастливых лет.
Георгий Ахметели был сыном священника, бывшим офицером царской армии, имел инженерное образование и профессионально занимался мотоспортом. Он одним из первых участвовал в мотопробеге Тбилиси-Москва. Его жена научилась стенографировать, работала в разных конторах, затем на киностудии, где записывала знаменитого режиссера Михаила Чиаурели. Появились интересные знакомства, сложился круг друзей. «Это было лучшее время моей жизни», - говорила она. Но годы были темные и страшные. По городу рыскали закрытые машины, стали исчезать люди. После конфликта с Берия арестовали и в 1937-м расстреляли Сандро Ахметели, Георгий был готов к самому худшему, даже приготовил вещмешок со всеми необходимыми вещами на случай ареста. Но взяли его лишь в 1942-м. «Время было тяжелое, военное, голодное. Я носила передачи в тюрьму – все, что удавалось достать. Бывало, сварю лобио, воду пью сама, а зернышки несу Жоржику». Георгия обвинили в антисоветской пропаганде и отправили на 10 лет в исправительно-трудовые лагеря. А осенним вечером 1943 года, прямо на улице, после собрания на киностудии, задержали и Маргариту Михайловну.
Начались бесконечные, мучительные допросы, число сокамерниц все время сокращалось – некоторых приговаривали к расстрелу. По иронии судьбы это была та самая внутренняя тюрьма, строительство которой когда-то так ужасало ее мать. В ней Маргарита Михайловна провела год, и крики истязаемых людей преследовали ее всю жизнь. А потом – бывшая губернская тюрьма в Ортачала, там условия были полегче. «Я ничего не умела – ни шить, ни лопату держать. Знала только французский! Меня спросили, умею ли я шить. «Умеет, умеет!» - ответила вместо меня Нора Пфейфер, дочь директора немецкой школы при кирхе. И спасла от отправки на тяжелые работы». Однако  шить Маргарита Михайловна так и не научилась, с работой не справлялась, засыпала в ночной смене, плакала. Но надсмотрщица за взятки прощала мелкие погрешности, и взяткой стали продукты, которые приносили брат Павлик. А Маргарите оставались  маленькие кусочки сахара, сложенные в спичечный коробок...
Потом политзаключенных вывезли в лагерь под Иркутском. «Нас везли 3-4 дня и ночи товарным составом вместе с бандитами, преступниками».
Осудили ее по статье 58-10 на десять и 10 лет (за «болтовню», за хранение книги по истории партии на кухне, за то, что в доме не было портрета Ленина и за то, что она не принимала советскую власть, считая ее палачом интеллигенции). Отсидела она «от звонка до звонка», проживание в Тбилиси запретили, поселиться надо было в Рустави. Но снова мать бросилась на помощь и добилась ее возвращения домой. Муж вернулся из лагеря больным и искалеченным. Но и Маргарита, и Георгий были уже другими людьми – подавленными, погасшими, духовно и физически обессиленными. История их любви осталась в другом, лучшем времени и не имела продолжения. Очень скоро Георгий умер.
В 1959 году Маргарита Михайловна получила реабилитацию с полным возвращением имущества (от которого ничего не осталось). Прошел и этот – самый страшный период жизни, нужно было жить дальше. И снова помог французский язык,  постепенно пустота в жизни и в душе стала наполняться людьми, их интересом к ней, вниманием, сочувствием, общением. Яркая, эмоциональная, открытая, умная, начитанная, с большим чувством юмора, она обладала особым шармом, талантом притягивать к себе, физическое нездоровье сочеталось в ней с какой-то мощной силой, идущей изнутри. Эта сила ощущалась и с первых же минут знакомства. «Она оставалась женственной и в глубокой старости», - вспоминает одна из ее учениц, реставратор Нина Китовани.  «Она была удивительным явлением в жизни каждого пришедшего к ней. Как пролетевшая комета, которая оставляет незабываемое впечатление, - добавляет музыкант Ирма Лазарашвили. - Я приходила к ней по вечерам, чтобы морально поддержать, но получалось так, что чаще она меня поддерживала советом».
После того, как Маргариту Михайловну сбил автомобиль, у нее деформировались и  без того больные кости, она не могла выходить на улицу. И все 30 лет, которые провела дома, она могла часами сидеть, принимая гостей или занимаясь с учениками, и держалась так, что никто бы не подумал, что перед ним инвалид. Единственное, что у нее оставалось – французский язык, и не счесть ее учеников,  разбросанных судьбой по миру. «Она была абсолютной альтруисткой, - вспоминает Ирма Лазарашвили, - ее никогда не интересовала материальная сторона. Она преподавала всем желающим за удобную для них плату».
Уже лежа в постели, она любила, когда ей читали вслух книги на французском, и ей очень понравилось, как пишет Иветт Зграгген. Она  попросила связать ее с этой швейцарской писательницей, они познакомились и общались по телефону, а Зграгген посвятила один из своих рассказов Маргарите Михайловне, в точности воссоздав картины ее жизни в Женеве, улицы, армянскую общину, где жила девочка. И это не единственный подарок судьбы. Одна из учениц Маргариты Михайловны, вышедшая замуж в Швейцарии, увидела в телефонной книге фамилию Ролье. Трубку взяла младшая дочь врача Сюзанн, с которой Маргарита Михайловна дружила в детстве. Она  так разволновалась и обрадовалась, что приехала в Тбилиси. После 60 лет разлуки подруги нашли друг друга и больше не теряли связи. Приезжали и дочь, и внуки Сюзанн. А еще о Маргарите Михайловне узнал французский журналист Режис Жанте, живущий в Грузии и женатый на грузинке. История тбилисской женщины, верной французской культуре, так его впечатлила, что он захотел привлечь внимание своих соотечественников. Сам старался помочь, дружил с ней, а из Франции к ней стали приходить письма и подарки. А однажды на пороге ее дома появился гость, который специально приехал, чтобы с ней познакомиться. «Он снял комнату на улице Чонкадзе и целыми днями сидел у нас, беседуя с Маргаритой Михайловной», - вспоминает Ненси Геленидзе, ухаживавшая за Маргаритой Михайловной, когда та стала беспомощной. Ей приходилось не только ухаживать за одинокой, больной женщиной, но и бегать по разным инстанциям, добиваться помощи, собирать с миру по нитке. По мере возможности все старались помочь – и бывшие ученики, ставшие друзьями, и соседи, просто знакомые, работники посольства Армении.
Маргариты Михайловны не стало 17 ноября 2011 года. Любящим ее людям этот уход дал ощущение законченной, а не прерванной жизни. Она оставила память о своей необыкновенной судьбе, полной трагических событий и короткого счастья. А еще – французский язык, добрые воспоминания и сололакский дом с истертым порогом...

Анаида ГАЛУСТЯН

 
«СВЕЧЕЙ НА ИКОНАХ ОТБЛЕСКИ БЛЕКЛЫЕ…»
https://lh3.googleusercontent.com/-8e2UZD272Oo/Uo9IlryLEuI/AAAAAAAACuo/EhUox135Dp8/s125-no/g.jpg
Это эссе посвящено кинорежиссеру Андрею Тарковскому и художнику Тенгизу Мирзашвили. Тому периоду в жизни выдающихся мастеров искусства России и Грузии, когда судьба свела их в творческом союзе – в работе над постановкой спектакля по пьесе У.Шекспира «Гамлет» в Москве, в Театре имени Ленинского комсомола.   

С этой строки Галактиона Табидзе я и начну, пожалуй, свой рассказ о щемящей душу ностальгии по «празднику, который всегда с тобой». По каждому, кто был причастен к вечному, как тогда казалось, празднику единства творческого горения, взаимной поддержки, уважения и любви русских и грузинских художников слова, кисти, театра, кино…
Ностальгия – коварная штука. Она может оказаться расслабляющей иллюзией для людей, живущих воспоминаниями. Но может стать и действенным оружием, охраняющим вековые духовные ценности.
Однажды мои добрые друзья Тамаз и Отар – с нежной любовью и огромным уважением произношу имена писателей братьев Чиладзе – предложили сделать подстрочники нескольких, на мой выбор, стихотворений Галактиона для одного из своих московских приятелей, поэта-переводчика. Что может быть приятнее, подумала я, и, сняв с полки любимый томик в красном шелковистом переплете, открыла его наугад. На тоненькой, пожелтевшей от времени страничке оказалось небольшое стихотворение немыслимой красоты. Карандаш как бы сам собой, без моего участия, начертал на чистом листе:

Вся в черных шелках ты, словно элегия,
Склонила колени, подобно ангелу.
Свечей на иконах отблески блеклые
Мерцают мечтою Микеланджело…

Музыка призрачной лирики Галактиона обрамляет в моем сознании и феноменальный финальный кадр фильма Андрея Тарковского «Ностальгия». Помните? По скользкому мелководью ирреального бассейна крадется пугливыми шагами русский писатель Горчаков – актер Олег Янковский с горящей свечой на ладони. Мечется вспугнутый прерывистым дыханием огонек. Словно эту картину описывал Осип Мандельштам: «…И Гамлет, мысливший пугливыми шагами». Что-то бредовое бормочет про себя русский эмигрант. Заклинает пламя гореть. Не чадить. И свет свечи возносит ввысь его молитву. За все живое. За тех, у кого болит душа от ностальгии.
Драматическая история этого фильма Тарковского легла в основу моего очерка о великом режиссере, опубликованном в журнале «Сабчота хеловнеба» вскоре после скандала на Каннском фестивале, и последовавшего за ним решения Андрея Арсеньевича не возвращаться в СССР. Говорили, что советский член жюри предпринял неимоверные усилия, чтобы главный приз фестиваля не был отдан его соотечественнику. Но к тому времени интерес во всем мире к творчеству Тарковского был уже столь велик, что злоключения с «Ностальгией» вызвали прямо противоположный эффект. 10 июля 1984 года на пресс-конференции в Милане Андрей Тарковский объявил о своем решении не возвращаться в СССР. На родине запретили показывать его фильмы в кинотеатрах, упоминать его имя в печати. Однако на радикальные меры – лишение Тарковского гражданства – чиновники так и не решились. Друзья и единомышленники всеми мыслимыми и немыслимыми способами старались поддержать художника в изгнании, сохранить его высокое эксклюзивное творчество, как достояние русского народа. И в этом смысле, в то время и в той ситуации, обнародование моего очерка в солидном грузинском журнале было, без преувеличения, личным человеческим и профессиональным подвигом главного редактора «Сабчота хеловнеба» Тамаза Чиладзе, одного из благороднейших представителей грузинской интеллигенции.
Мысленно возвращаюсь к тем удивительным временам, к семидесятым годам, когда в Москве толпы простаивали морозные ночи напролет, чтобы попасть на спектакли Анатолия Эфроса и Юрия Любимова, пробирались в окраинные клубы, чтобы посмотреть фильмы «второй» категории, которой советские чиновники клеймили чуждое им, противостоявшее идеологии системы и безликим стандартам соцреализма авторское кино Тарковского. А московские журналисты, взволнованные творчеством самобытных художников, которым было суждено сказать новое слово в искусстве, носились от одной редакции к другой, требуя, возмущаясь, умоляя опубликовать восторженные всплески эмоций. Но средства массовой информации были глухи и немы.
И вот именно в то время мне выпали честь и удача несколько лет сотрудничать с редакцией грузинского журнала «Сабчота хеловнеба». В качестве московского корреспондента журнала я писала о наиболее значительных событиях в культурной жизни столицы. И, естественно, выбор того, что действительно представлялось истинным достижением современного русского и, как тогда считалось, всего советского искусства, был непосредственно связан с позицией главного редактора. Каким же обласканным судьбой и наделенным несметными богатствами Крезом чувствовала я себя тогда, прилетая в Тбилиси и предлагая журналу свои очерки об этих событиях, нет – явлениях. Прекрасно понимая мое волнение и неуверенность в возможности их опубликования, Тамаз пригласил к себе в кабинет своего заместителя, замечательного писателя и переводчика Нодара Джалагония, и попросил его: - Пожалуйста, переведи сам лично. Ставим в номер.
Спустя немного времени я получала в Москве несколько экземпляров красочного глянцевого журнала и мчалась к героям своих очерков. Какое это было счастье видеть в их глазах удивление и радость при созерцании ярких фотографий из своих спектаклей и фильмов, больших статей, пусть на незнакомом языке – ведь на последних страницах журнала давались аннотации на русском, да к тому же я всегда аккуратно пришпиливала к обложке копию машинописного оригинала.
- Неужели в нашей стране издаются такие красивые журналы и находятся такие отчаянные главные редакторы, что публикуют ваши «оды» на мои спектакли? - искренне удивился Анатолий Васильевич Эфрос при первом появлении статьи о нем, листая двадцать с лишним страниц, посвященных его театральным шедеврам.
- Тамаз Чиладзе не просто редактор! - взвилась я тогда почему-то, - он, они оба, Отар и Тамаз, такие же замечательные писатели, как вы режиссер – и ничуть не хуже…
Брякнула и похолодела от ужаса – стоит взъерошенная пигалица перед обожаемым ею гением русского театра и несет черт те что. Но надо было знать безграничную доброжелательность и чувство юмора Анатолия Васильевича.  Он рассмеялся, протянул мне руки, крепко пожал мои похолодевшие от сознания собственной дерзости пальцы и с чувством произнес:
- Обожаю грузин! - И пригласил ходить на свои репетиции. Они стали для меня настоящей школой. Ни в одном из учебных заведений я не получила столько новых достоверных целостных представлений об искусстве, о жизни, о благородстве.  
Так искреннее стремление Тамаза Чиладзе всегда поддержать все по-настоящему яркое, свежее, необычное в искусстве, распахнуло передо мной дверь служебного входа Театра на Малой Бронной. И только ли эти двери! На мой звонок, когда я представлялась корреспондентом грузинского журнала, охотно и с радостью откликались все самые неприступные и занятые личности.
Ничего удивительного не было и в том, что с Андреем Тарковским я познакомилась не где-нибудь, а в Тбилиси. В тот солнечный апрельский день, казалось, весь город устремился на просмотр его фильма «Андрей Рублев». Режиссер, не отошедший еще от бурных баталий при сдаче (но так и не принятой тогда) картины на родном «Мосфильме», был обескуражен, мне кажется, не только повышенным вниманием к своей персоне, но и самой публикой – в переполненном зале сидели элегантные, по-европейски раскованные и улыбчивые люди. Хрупкий, с болью в грустных глазах, с воинственно торчащими усиками, Тарковский удивленно внимал бурной овации, которую обрушила на него публика после финальных кадров фильма.
- Как в Италии! - дивился тогда Тарковский. До сих пор для меня остается загадкой, как удавалось тбилисским кинематографистам устраивать многолюдные, публичные, а не «партийно-келейные» просмотры новинок мирового киноискусства, не выпущенных в прокат…
Недавно в одной из книг воспоминаний о Тарковском обнаружила любопытнейший эпизод из его студенческой жизни в мастерской Михаила Ромма во ВГИКе. Оказывается, одной из первых актерских работ Тарковского на учебных показах была роль старого князя Болконского из «Войны и мира» Л.Толстого. Удивительна точность разгадки мастером-наставником характера формирующейся личности первокурсника. Горделивый снобизм аристократа в лучшем смысле этого понятия. Импульсивная, взрывная непримиримость к малейшему нарушению канонов чести и достоинства, стойкость в защите собственного мнения.
Высочайшая планка эстетической желательности, обостренная чуткость к чистоте стиля и вкуса часто прорывались в резких, желчных высказываниях Андрея Тарковского. Он был беспощаден в оценке творчества советских коллег-режиссеров, не принимал прямолинейности их позиций. На вопрос – есть ли вообще, по его мнению, в нашей стране хорошие кинорежиссеры, он неизменно отвечал: - Есть! Сережа Параджанов и Отар Иоселиани.
Ментальность и форма самовыражения большинства остальных были ему чужды.
Судьба распорядилась так, что в последние месяцы жизни в Париже рядом с умирающим в одиночестве Андреем Тарковским были, неизменно поддерживая морально и материально, Отар Иоселиани и вдова друга по шальным годам на Большой Каретной – Марина Влади…
Категоричность подобных выпадов не означала небрежения великого режиссера к культурным ценностям своей родины. Он стремился создать новый язык кино, наполненный глубиной и прелестью русской поэзии и музыки, русской философской мысли. Как этого добивались на своей почве близкие ему по духу мастера мирового киноискусства Годар, Бергман, Антониони, Куросава. Свою профессию кинорежиссера он так и определял, как «высокое искусство, где-то между поэзией и музыкой»…
Сырой, дождливой осенью 1975 года в театральных кругах Москвы пронесся слух, что известный мастер кино Андрей Тарковский начинает работу над театральной постановкой «Гамлета» Шекспира в Театре имени Ленинского комсомола у Марка Захарова.
Избалованная вхожестью на репетиции Эфроса и оценившая значимость непосредственного погружения в процесс творческой работы художника, я стала строить фантастические планы проникновения в святая святых – на репетиции Тарковского. Мой иде-фикс представлялся всем окружающим абсолютно невыполнимым – Андрей Арсеньевич категорически исключал присутствие посторонних на рабочей площадке, а журналистов и подавно.
…Дождь все лил, не переставая. На улицу не хотелось выглядывать даже из окна. И неожиданно раздавшийся звонок в дверь заставил нас вздрогнуть – что должно было вынудить человека «прогуляться» под таким ливнем? На пороге двери обнаружили насквозь промокшего, в легкой курточке, с живописными завитушками на непокрытой голове самого что ни на есть настоящего Чубчика, радостно улыбающегося и, как никогда, соответствующего своему ласковому прозвищу. Всеобщего любимца тбилисской и московской творческой интеллигенции, замечательного художника и широко эрудированного знатока истории, литературы и теории искусства Тенгиза Мирзашвили.
Привычным жестом вытащив из-за пазухи полиэтиленовый пакет, Тенгиз протянул каждому персонально свои «визитные карточки» - небольшие, чуть больше формата А-4, маслом писанные картины.
Чтобы не мешать мужскому разговору, я тихо ретировалась на кухню под предлогом приготовления кофе и погрузилась в созерцание пейзажа в характерной, сугубо мирзашвилевской глубинно-густой, коричневато-карминной тональности.
Удивительной магией обладают эти небольшие, но такие сочные, насыщенные теплым светом заходящего солнца картины Тенгиза. Они словно разрастаются во сто крат по масштабу, открывая перед мысленным взором колдовскую панораму дивно красивых пейзажей Грузии, помогая постигнуть безбрежность мироздания на маленьком отрезке холста…
Вдруг меня как током ударило громко произнесенное имя – Андрей Тарковский. В доли секунды пулей влетела в комнату и, не веря своим ушам, стала вникать в смысл спокойной речи Тенгиза.
- На этот раз я надолго приехал, - как ни в чем не бывало вещал он, - месяца два точно придется провозиться с декорациями. Но до этого еще далеко. Пока что мы с Андреем ночи напролет говорим о Шекспире.
В дневниках Андрея Тарковского нашла запись от 20 января 1976 года: «В театре сегодня окончательное дораспределение ролей на «Гамлета»… В четверг — первая репетиция. Двигубский не мог участвовать в подготовке макета декорации к началу февраля, и я вынужден был (к радости, т. к. нашелся талантливейший и тончайший Тенгиз Мирзашвили из Тбилиси) отказаться от Н. Двигубского. В конце апреля надо выпустить спектакль. Успею ли? Пьесу следует очень сократить по понятным причинам, и мы с Тенгизом нашли, кажется, принцип, по которому это следует делать. Есть неплохие идеи насчет Кровати. Насчет Мышеловки, исполненной одним Гамлетом, выбрасывания сцены трехкратной клятвы на мече (Дух! - Клянитесь!) и сцены-пролога с 1-м появлением Тени и проч.»
«Какой умный! – восхитилась я про себя прозорливости Тарковского, - заполучил классного художника и сценографа, к тому же знает, конечно, что Тенгиз, не будь он художником до мозга костей, запросто мог бы читать университетским «зарубежникам» лекции о Шекспире».
Мало было Чубчику ночных дебатов с Тарковским, тут еще я ринулась демонстрировать свои познания в области классической драматургии, ибо просветителем в этой сфере для нас, студентов первого выпуска русского отделения факультета журналистики Тбилисского университета, был блистательный профессионал, профессор Отар Георгиевич Джинория. Не мудрствуя лукаво, доходчиво объяснила Чубчику, что долг настоящего друга семьи обязывает, просто требует от него решительных действий по «внедрению» меня в группу наблюдателей за процессом материализации на сцене шекспировского творения.
- Попробую, - обреченно ответил Тенгиз, - но ничего не обещаю. Ты наверно не хуже меня знаешь, как Андрей дергается от журналистов.
- И не надо про журналистов, - пробормотала я, - придумай что-нибудь интереснее.
В тот вечер мы услышали из уст Тенгиза Мирзашвили самую вдохновенную из всех возможных лекций о Шекспире. Полностью погруженный в напряженный процесс работы с Андреем Тарковским, наш друг подарил нам частичку этого живого творческого пламени. От внутреннего волнения Чубчик то и дело вскакивал и начинал мерить широкими шагами нашу небольшую комнату, периодически натыкаясь на препятствия в виде телевизора, кресла и главного украшения квартиры – пушистой кошечки-трехцветки Холли, которая не сводила с него мудрого взгляда. Мой вопрос о том, как же сочетается дуэт яркой, совсем молодой тогда красавицы Маргариты Тереховой – Гертруды и иного плана потрясающей актрисы Инны Чуриковой – Офелии подлил масла в огонь.
- Работа над спектаклем только начинается, а сколько вокруг него уже разговоров и вымыслов, - сокрушался Чубчик. - Один умник додумался вывести вот из этого самого, как ты говоришь, дуэта ни больше ни меньше, как наличие Эдипова комплекса с кучей еще каких-то модных фрейдистских наворотов у Гамлета на пару с Тарковским.  И даже у самого сэра Уильяма Шекспира.
Мы дружно рассмеялись. Но Чубчик не стал сводить к шутке наболевшую, видно, тему и продолжал очень серьезно излагать точку зрения Тарковского, которую он всецело разделял. Трудно наверно поверить, но и сегодня, столько лет спустя, эта простая, логически стройно сложенная трактовка образа самого живучего, что ли, литературного персонажа, кажется мне наиболее убедительной и близкой к истине. Четкая, лаконичная она звучала так: - Гамлет не был похож на сусального Ромео. Он был сильным и мужественным человеком. Он мог справиться с любой бедой. Но только не с предательством. Убедившись, что предательницей оказалась Гертруда, Датская королева и самое святое для него существо – его мать, он уверовал, что все люди – потенциальные предатели. Это равносильно потере веры в Христа. Как и зачем тогда жить на белом свете?!
После этих слов мы долго молчали. И в тот вечер уже не произносили всуе имен Тарковского и Шекспира. Как бы поставили точку на этой теме.
Спустя пару дней ранним утром меня разбудил телефонный звонок: - Через час жду тебя у служебного входа в Ленком. Не опаздывай, пожалуйста.
Примчалась. Успела. Сказав что-то вахтерше на проходной, Тенгиз ведет меня вверх по слабо освещенной служебной лестнице. Гулко звенит тишина пустого холодного помещения. Мы долго взбираемся все выше и выше. Галерка. Темный угол последнего ряда под будкой осветителя.
- Сиди смирно и никуда не высовывайся! - приказывает Тенгиз, аккуратно складывая мое пальто в большой пакет. - В случае чего – ты моя сестра... сдвинутая на любви к Шекспиру. Я приду за тобой после репетиции.
Сижу. Одна в пустом зале. Где-то далеко внизу – безлюдная сцена. Такая маленькая с моей подпотолочной высоты. Время тянется невыносимо медленно. Проходит час, а кажется, что – век. Все то же безлюдье и тишина. Ужасно холодно. Чувствую, что начинаю тихо ненавидеть Шекспира. И больше всего себя за то, что вляпалась в эту авантюру. В ту минуту, когда я окончательно решила нарушить запрет и бежать куда глаза глядят из этого мрачного «Эльсинора», на сцене появляются Андрей Тарковский и Тенгиз Мирзашвили. Едва сдерживаю импульсивное желание крикнуть Тенгизу пару теплых слов. Но любопытство побеждает: эти двое, размахивая руками, носятся по сцене. Сдвигают какие-то огромные черные доски. Спорят, очевидно, орут – в моем поднебесье слов не разобрать: они же не в микрофоны разговаривают, стоя рядом друг с другом.
А потом – закрутилось, завертелось! В глазах зарябило от мелькания «звезд» - Маргарита Терехова, Инна Чурикова, Анатолий Солоницын, Николай Караченцев… Было известно, что Гамлета очень хотел играть Олег Янковский, но выбор Тарковского пал на Солоницына. Шло жуткое соперничество между двумя великими актрисами – Чуриковой и Тереховой, и все это дополняло атмосферу репетиций тревожной напряженностью. Актеры выкладывались до изнеможения.
…К моей радости, Тарковский спустился в зал к режиссерскому столику с микрофоном. Есть! Услышу, что он будет говорить актерам, как будет выстраивать свою версию шекспировской драмы. А говорил он интереснейшие вещи, совсем непохожие на привычные прилизанные формулировки. Здесь, как и в своих фильмах, Тарковский стремился создать атмосферу, насыщенную плавной, замедленной психоделикой мыслей, чувств, эмоций – яркими, но тягучими проявлениями бессознательного и подсознательного. На этих начальных репетициях явно прочитывалось, что «его» актерам, много работавшим с ним в кино, - Тереховой и Солоницыну, легче следовать за мыслью режиссера, чем остальным, прекрасным самим по себе мастерам театра Ленкома. Последним непривычнее было притереться к особой стилистике, музыкальной поэтике замыслов режиссера, к возможности с некоторой долей сознательного контроля «открывать двери восприятия».
Но больше всего меня порадовало, что, разъясняя актерам суть эпизодов, Тарковский то и дело упоминал имя Чубчика.
- Батони Тенгизи (он так и произносил) считает, что здесь нужно больше тишины, больше тени…
И так раз за разом. Я даже приосанилась в своем закутке, словно меня похвалили. 
Что тут говорить – во мне с малых лет раз и навсегда укоренилось глубокое убеждение в том, что «гибрид – самый ценный фрукт, если он состоит из гармонично совместимых отборных компонентов», как говорила моя любимая тетушка Тата, замечательный биолог Тамара Григорьевна Шелия. А то, что «гибрид» русской и грузинской культуры и есть тот самый прекрасный плод, никогда не вызывало никаких сомнений. И наблюдать за творческой работой талантливого русского режиссера с не менее одаренным грузинским художником, наверное, было одним из самых ярких впечатлений, которые навсегда остаются в памяти.
Почему кумир московской творческой элиты, работать с которым мечтали все самые интересные художники, ставя свой первый и единственный театральный спектакль, пригласил из Тбилиси в Москву Тенгиза Мирзашвили? Это, на мой взгляд, было совершенно естественно – постоянный контакт и активные культурные взаимоотношения русских и грузинских деятелей искусства предоставляли каждой из «сторон» возможность выбирать для осуществления своих творческих замыслов тех художников, которые были наиболее близки по духу, по ментальности и интересам. Этих двух талантливых людей привела к идее совместной работы над постановкой шекспировской драмы общность понимания ее философской и психологической основы, тяготение обоих художников к приглушенному, сумеречному визуальному воспроизведению трагедии принца Датского. Колорит словно обожженной солнцем живописи Тенгиза Мирзашвили как нельзя гармоничнее перекликался с творческими фантазиями Андрея Тарковского.                               
…Увлекшись происходящим и дрожа от холода, не сразу заметила, что этот самый «батони Тенгизи» вдруг появился передо мной.
- Бедная Ирико! – очень созвучно моему имени, смеясь, перефразировал он классического «бедного Йорика». Вручил большую кружку с горячим кофе и собрался тут же улизнуть. Но вдруг приостановился, скинул свой куцый пиджачок и бросил мне со словами: - Не лязгай зубами, услышат!
Недели через две, за которые я насмотрелась и наслушалась много такого, что точно не предназначалось для ушей представителей СМИ, мое инкогнито было раскрыто. И многострадальному Чубчику пришлось, в силу сложившихся обстоятельств, представить меня Тарковскому в моем реальном статусе. Но ничего страшного не произошло – Андрей Арсеньевич был очень приветлив. Пригласил меня в кабинет Марка Захарова, любезно предоставленный в его распоряжение на время репетиций «Гамлета» законным хозяином.
Беседа наша длилась долго. Меня поразила откровенность, с которой Тарковский говорил о трудностях работы над спектаклем. И совершенно ошеломили его слова, которые не могу забыть до сих пор: - О каких шекспировских тонкостях мы с вами говорим! Научить бы их (актеров) правильной речи и умению держаться на сцене соответственно материалу.
Это о тех актерах! Чтобы он сказал сегодня?
Не каждый день судьба преподносит возможность так вот сидеть визави и беседовать с гением, который, увлекшись своими мыслями, говорит о сложном и прекрасном мире творческих исканий. Завороженно слушая рассуждения Тарковского, вникала в стройную логику его четкого, уверенного в своей правоте взгляда на жизнь, на искусство, на право художника «быть собой, собой и только, собой и только до конца». Нарушая самые элементарные законы логики, продолжала задавать ему все более провокационные вопросы. А в голове обреченно пульсировала мысль: «Сюда меня, конечно, больше не пустят. Хуже всего, что я подставляю Тенгиза».
Словно уловив мое настроение, Андрей Арсеньевич вдруг прервал рассуждения о высоком искусстве и, помолчав минутку, произнес потеплевшим и очень проникновенным тоном: - Одно утешение в этой нервотрепке – наш с вами общий друг…Чубчик, - чуточку запнувшись, он впервые при мне назвал Тенгиза так, как звали его только самые близкие люди. - С кем бы из художников я ни работал, всегда вклиниваюсь в бесконечные споры с ними. А сейчас… полный привет! Он все сам просекает прежде, чем я успею что-то сказать. Мы с моими тбилисскими друзьями одинаково видим то, на что смотрим и о чем думаем.
И, выдержав паузу, совсем тихо добавил: - Когда очень тошно, улетаю в Тбилиси. К Сереже. К Отару. Просто к синему небу над Светицховели. Если я когда-нибудь сниму фильм о счастье, то это будет только там. У этого стройного храма.
Позже прочитала в воспоминаниях выдающегося шведского актера Эрланда Юзефсона, одного из любимых актеров Ингмара Бергмана и героя поздних фильмов Андрея Тарковского, сыгравшего в «Жертвоприношении» главную роль: «Особое качество Тарковского – чутье в поисках натуры, места для съемок. Так во время съемок нашего фильма он после долгих поисков нашел место для съемки атомной катастрофы. Прекрасное и ужасное место. Там потом убили нашего премьер-министра. Убийца находился там, где у нас стояла камера. «Я сразу увидел, что это место для катастрофы», - сказал Андрей. Это было выше обычного понимания!» 
Слова Андрея Арсеньевича о счастье у стен Светицховели приобрели особое, символическое звучание.
Да и тогда, в счастливые дни молодости, ничего другого не могло тронуть мое сердце, как эти простые и так созвучные собственным чувствам слова. И я совсем не удивилась, когда, прощаясь, человек, всего лишь час назад внушавший мне исключительно трепет и робость, по-доброму улыбнувшись, спокойно заявил: - Хватит вам прятаться на галерке! После генерального прогона обязательно поговорим о ваших впечатлениях. Покажете статью до того, как отправить ее в редакцию? Может, что-то добавим или… убавим, договорились?
На том и порешили. Тенгиз сиял, как именинник. Был очень доволен, что его миссия благополучно разрешилась. Говорил мне хорошие слова: «Умница, сумела его разговорить. А Андрей такой замечательный, деликатный. Одно слово – Тарковский».
На самом деле все было просто – великий режиссер, очень разборчивый в людях и мало перед кем «отпускающий» настороженность, любил и уважал Тенгиза Мирзашвили, испытывал к нему безоговорочное доверие. Рекомендации Тенгиза было более чем достаточно, чтобы отнестись лояльно к его «протеже».      
Эта милая история имела, я бы сказала, трагикомическое продолжение. К тому времени у Тарковского уже был запущен в производство «Сталкер», и ему понадобилось слетать в Эстонию, где в 25 километрах от Таллина, на реке Ягала снимались главные эпизоды картины. Я не успела перехватить Андрея Арсеньевича, чтобы выполнить его пожелание прочитать материал о постановке спектакля. Так и отослала его в Тбилиси.
В Таллине Тарковского ожидала чудовищная драма – в августе 1977 года несколько тысяч метров отснятого оператором Георгием Рербергом материала при проявке пленки безвозвратно погибли в лабораториях «Мосфильма». И снятого после тяжелейших испытаний и мучительного подготовительного периода фильма – просто нет. Не существует. Спустя время «Сталкера» заново – и великолепно – снял оператор Александр Княжинский. Фильм остался в истории кино, как один из мировых шедевров. Но с трудом можно представить, что творилось в душе Мастера в те дни! Так никогда и не узнаю, в какой связи в тот безумный период Тарковский вспомнил о журналистке, с которой имел несколько обстоятельных бесед, выходящих за рамки официоза. Но факт остается фактом – из Таллина он направил в редакцию «Сабчота хеловнеба» телеграмму с категорическим требованием не публиковать материал без его визы. А статья уже стояла в номере. И главный редактор, давший добро на ее публикацию, даже не подумал менять свое решение. К тому же Тамаз Чиладзе, живое воплощение чувства собственного достоинства и деликатности, был, мягко говоря, шокирован некорректностью самого факта вмешательства кого бы то ни было в вопросы, находящиеся исключительно в компетенции редакции. Он не только не снял материал, но и мне не сообщил о депеше. Обо всем этом я узнала от него гораздо позже. Забегая вперед, скажу, что этот инцидент, ставший столь понятным после обнародования таллинской катастрофы, никак не отразился на дальнейшем внимании журнала к творчеству Андрея Тарковского. «Сталкер» и «Ностальгия» не только стали этапом моего личного «переосмысления ценностей», но что несравненно важнее – отклик на эти великие фильмы в журнале «Сабчота хеловнеба» прозвучал, как искренняя, дружеская поддержка поэта русского киноискусства в трудные для него дни грузинскими почитателями его высокого таланта.
А тогда ни о таллинской драме, ни о шекспировских страстях, разгоревшихся вокруг моей скромной персоны и безобиднейшей восторженной статьи, я не имела ни малейшего представления. И продолжала настойчиво названивать Тарковскому, чтобы выполнить свое обещание показать статью до ее выхода в свет. Наконец дозвонилась. И Андрей Арсеньевич попросил подъехать к нему домой. Жил он в доме по 1-му Мосфильмовскому переулку напротив ворот знаменитой киностудии.
В мрачноватом подъезде и тускло освещенной кабине лифта меня вдруг охватили робость и волнение. А когда на 6-м или 7-м этаже тесная клетка, судорожно крякнув, наконец, остановилась, я обнаружила, что прямо у лифта меня ждут две очаровательные, но весьма крупных габаритов, собаки. Если не изменяет память, это были доги двух разных мастей. Дверь в квартиру с левой стороны от лифта была настежь открыта. Милые песики с царственной невозмутимостью, недвусмысленно, однако, направили меня к этой распахнутой двери. Под бдительным присмотром неожиданной стражи робко переступила через порог. И… замерла на месте. В гостиной с большим овальным обеденным столом посередине ни одной человеческой души. «Зона Сталкера». Стою в обществе величественных собак. Минут через пятнадцать появляется пожилая дама в тяжелом лиловом халате (догадываюсь, теща, живущая в соседней квартире) и молча протягивает мне руку. Я сдуру ее пожимаю.
- Статью, пожалуйста! - сурово роняет она, объясняя тем самым значение своего жеста. Окончательно растерявшись, суетливо вытаскиваю печатные листочки, которые тут же выскальзывают из рук и веером рассыпаются по полу прямо под трепетные носики моих конвоиров. Опустившись на корточки, начинаю их лихорадочно собирать. Краем глаза замечаю странно брезгливый собачий взгляд.
- Что ты так смотришь на меня? - шепотом спрашиваю у пса, осторожно придвигая к себе листочки. - Я же с собаками умею ладить лучше, чем с людьми.
- Вы скоро там? - нетерпеливо вопрошает лиловая дама. И, получив, наконец, кое-как собранную стопочку бумаг, удаляется в соседнюю комнату, небрежно бросив мне через плечо: - Присаживайтесь! Андрей Арсеньевич нездоров и отдыхает. Он посмотрит ваши заметки. Ждите.
Нездоров? Позже стало известно, что Тарковский тогда еще не оправился от микроинфаркта после истории со «Сталкером». Устроилась на краешке старинного стула с высоченной резной спинкой. В комнате царил сумеречный полумрак. Сердце начало тихонечко ныть от странного сочетания изящной мебели былых времен с ободранными обоями на стене, испещренной детскими каракулями. Так хорошо знакомый с детских лет аромат поблекшего фамильного аристократизма. Расслабившись от моего элегического настроя, собаки уютно устроились с обеих сторон.
Возможно, мои слова покажутся странными или надуманными, но за те сорок-пятьдесят минут, которые я, согретая собачьим дыханием, просидела одна в гостиной Тарковского, во мне произошел какой-то скачок в восприятии и образа режиссера, и утонченного мира его творчества. Как ненужная шелуха, отлетела эйфория. Более ясной и четкой представилась поэтика его кино. И к трепетному отношению к Мастеру добавилось чувство сопереживания. Вспомнилась фраза Достоевского: «Таланту нужно сочувствие. Иначе его истерзают, булавками заколют».
Умели сказать пророки! «Булавками» Тарковского кололи много и с наслаждением. Проигнорировать его и не давать снимать фильмы не могли – могучий Золотой лев престижного Венецианского кинофестиваля за первую же полнометражную картину недавнего выпускника ВГИКа «Иваново детство» зорко стоял на страже его интересов. Да и вся мировая элита кино пристально следила за творчеством и жизнеустройством Андрея Тарковского.
Терзали Мастера более изощренно – назойливыми «советами» высоких чинов и «доброжелательных» коллег исправить то, убрать это. Сократить. Изъять. И так день за днем. А он стоял на своем. Не урезал. Не переснимал. Не нарушал логику своего видения и своего метода самовыражения. Ждал чего-то. Страдал. И отчаянно защищал свой мир художника от навязываемого диссонанса чужих и чуждых стереотипов.
Меня охватило желание немедленно переписать все прежде написанное о Тарковском. На другом уровне понимания.
- Не откажите в любезности, пройдите, пожалуйста, сюда! - раздалось тихое, изысканно вежливое приглашение из другой комнаты, оказавшейся кабинетом режиссера. На диване, упирающемся в письменный стол с лампой под зеленым абажуром, полулежал, укутанный в ярко-клетчатый плед, сильно осунувшийся Тарковский. В руках у него были мои пресловутые листочки, и он написал на последней страничке: «С удовольствием прочитал. Спасибо! Андрей Тарковский».
С минуту я ошарашенно смотрела на Тарковского. Только потом, узнав обо всех обстоятельствах, поняла, что Андрей Арсеньевич был несколько смущен резкостью тона своей депеши – ведь в только что прочитанной им статье не было ни единого намека на стиль папарацци, лихорадочно выбалтывающего вырванные из контекста резкие высказывания раздраженного трудностями и неурядицами художника. Только деликатная попытка вникнуть в суть особенностей, новизны и самобытности его спектакля.
Я долго хранила эти отпечатанные на старенькой «Колибри» изрядно потрепанные листочки.
- Это же реликвия! - говорили мне друзья, с которыми мы тогда часами могли говорить и спорить о великом искусстве гениальных мастеров, с которыми судьба подарила жить в одно время.
Не уберегла я эту реликвию. Позже, когда Андрей Тарковский уже был «реабилитирован» новой властью своей страны, и каждый второй деятель прессы ринулся лепить альбомы, брошюры, книги о нем, те листочки выманила у меня некая чиновная дама – редактор очередного сборника статей о Тарковском. Соблазнила звучными именами авторов, в «компанию» которых она собралась включить и мою статью с надписью Андрея Арсеньевича. Ни ее саму, ни изданного или неизданного ею сборника я никогда больше не видела. «Не надо заводить архива…» Как жалко, что я так часто и так легкомысленно следовала словам любимого поэта.
Доги, как истинные джентльмены, проводили меня до лифта.
Та единственная театральная постановка Тарковского, соавтором которой смело можно назвать Тенгиза Мирзашвили, создавшего стильный, тревожный визуальный облик Эльсинора и принимавшего участие в решении буквально каждой мизансцены спектакля, не часто упоминается в литературе о жизни и творчестве великого режиссера. Не стоит вдаваться в подробности того, почему так сложилось. Они не имеют никакого отношения к реальной оценке истинной значимости той театральной постановки Тарковского. И потрясающе ярких моментов сотворчества двух талантов. Ближе к финалу работы над спектаклем Тарковский, довольный тем, что сценическая картинка полностью соответствует его замыслу «ночной драмы», вдруг загорелся идеей «вмолнить» в подчеркнуто мрачный Эльсинор яркий, но очень лаконичный луч света. Актеры, к тому времени поголовно влюбленные в своего режиссера, затаив дыхание наблюдали, как Андрей Арсеньевич с неразлучным «батони Тенгизи» ходят вдоль задника сцены, то сходясь, то расходясь, словно руки пианиста, терзающие клавиатуру усердным исполнением классической гаммы. И ждали, что учудят на этот раз эти два человека, понимающие друг друга без слов. Неожиданно Тенгиз резко изменил траекторию движения и быстрым шагом направился к сидящей на полу у самой рампы Инне Чуриковой – Офелии. Бережно приобняв за плечи, развернул ее лицом к пустому залу:
- Инна Михайловна, смотрите туда, как смотрели сейчас на нас. Не моргайте. Как сможете долго, - и, подняв голову к осветителю, коротко скомандовал: - Свет на глаза!
Эти широко распахнутые неподвижные глаза небесно-голубого цвета уже отошедшей в мир иной Офелии стали тем самым светлым лучом, который искал Тарковский.
Уже живя в Европе, режиссер вел переговоры о съемках фильма «Гамлет» на основе художественных решений своей театральной постановки. Идея эта осталась среди многих других, которые Андрей Тарковский не успел осуществить.
Семь фильмов, как семь завораживающих его воображение самураев, вписали в историю мирового киноискусства имя великого русского режиссера Андрея Тарковского. И одна театральная постановка…
«Тенгиз Мирзашвили был художником, дружившим с людьми. Он писал трогательные пейзажи, прекрасных несбыточных женщин, цветы, птиц – все, чем украшена жизнь. Своей нежной наивностью и чистотой он напоминал Нико Пиросманишвили, на которого был похож», - эти слова написаны в 2008 году в российской «Новой газете» известным мастером фотоискусства, другом Грузии Юрием Ростом. В них есть правда о сходстве с великим Пиросмани – и первым об этом догадался Андрей Тарковский.
Ностальгия – прекрасное и сильное чувство, если не дать ей распылиться в тумане воспоминаний о прошлом.

Ирина ШЕЛИЯ
Москва
 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 9 из 13
Среда, 14. Ноября 2018