click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Моя жизнь рушится, но этого никто не видит, потому что я человек воспитанный: я все время улыбаюсь. Фредерик Бегбедер
Лента памяти

«ПРИЛИВ НЕЗАТЕЙЛИВЫХ ИСТИН...»

https://scontent.ftbs1-2.fna.fbcdn.net/v/t1.0-9/27067469_399663010492796_7531658252107496554_n.jpg?oh=65093225d72fac9393274fce286268bc&oe=5AE7D0D1

Музыкально-поэтический вечер «Белла Ахмадулина. Сны о Грузии», отмеченный изысканной печалью, подарил тбилисцам Международный культурно-просветительский союз «Русский клуб». Он был посвящен восьмидесятилетнему юбилею выдающейся поэтессы. С Грузией Беллу Ахмадулину связывали прочные духовные нити.
В вечере приняли участие московские и тбилисские артисты. Украшением вечера, его душой стала Народная артистка России Чулпан Хаматова, очень бережно, «полувоздушно» коснувшаяся ахмадулинской поэзии, передавшая ее чистоту и магию. Но при этом сохранившая тайну. Поэтическую канву вечера вместе с актрисой сплетали и актеры Грибоедовского театра – Арчил Бараташвили, Олег Мчедлишвили, Мераб Кусикашвили и Михаил Гавашели, тонко, профессионально внося свою лепту в посвящение Белле Ахмадулиной. Затаив дыхание, зрители внимали высокой поэзии, освещенной любовью актеров. Атмосфера тепла и дружелюбия царила в этот вечер в стенах Грибоедовского театра. Ее создавала и музыка Микаэла Таривердиева, Эдварда Грига и Леонида Десятникова в исполнении потрясающего пианиста заслуженного артиста России Алексея Гориболя – она буквально пронизывала вечер.
Был использован изумительный видеоряд – фото- и акварельные портреты божественной Беллы, а в финале прозвучал ее неповторимый, до боли знакомый голос – Ахмадулина прочитала «Стихотворения чудный театр...». Завершил вечер дождь из красных гвоздик... К сожалению, в Тбилиси не смог приехать художник, сценограф Борис Мессерер, супруг Беллы. Но он обратился к зрителям с экрана...
За два часа до вечера состоялся разговор с Чулпан Хаматовой.

Актер должен уметь все!

– Чулпан, это не первый ваш приезд в Грузию. Несколько лет назад вы принимали участие в Тбилисском международном театральном фестивале, в рамках которого был представлен спектакль Театра наций «Рассказы Шукшина» в постановке Арвиса Херманиса. И показали, без преувеличения, чудеса перевоплощения! Хотя многие сегодня отмечают, что истинное актерское перевоплощение в современном театре уходит на второй план. Разнообразные театральные технологии и слишком активная режиссура вытеснили артиста на периферию сценического пространства. Согласны ли вы с этой точкой зрения?
– В направленческом смысле – я согласна. Но это происходит уже давно: тенденция существует около ста лет. Из-за потребности зрителей в новом режиссерском языке и многообразных технических возможностей театра актер из главного действующего лица действительно становится кем-то менее значимым – это правда. Но, с другой стороны, появляются такие режиссеры, как Арвис Херманис. Очень много работавший в театре, и в опере в том числе, где новые технологии тоже имеют огромное значение.Тем не менее Арвису всегда интересна личность актера, человек сам по себе, он хочет представить его с разных точек зрения или показать разных людей. Поэтому пока существуют режиссеры, которые верят в актера, – а они будут существовать, я уверена, хотя их будет, как всегда, немного, – это никуда не уйдет. Школа во всем мире – это школа! Будь то система Константина Станиславского, Михаила Чехова, так называемая школа Всеволода Мейерхольда, Питера Брука... При грамотном впитывании всей информации, которую дает современное пространство, огромный накопленный театральный опыт, мы не можем им не пользоваться. Все равно будет много возможностей. Где-то ты существуешь в форме интонации, голоса художника, режиссера, трансляции его личности, его болевых моментов, соединяя это со своей личностью. И не нужно ничем прикрываться, не надо никакого грима, изменения образа. А где-то предполагается другое высказывание, и можно существовать отстраненно, театрально, характерно. Актер должен быть мультидисциплинарным! Если мы говорим про артиста будущего. Артиста, который умеет все и может встраиваться в современную режиссуру. Бесхитростную, может быть. Я имею в виду краски актерского перевоплощения и способность тут же встраиваться в мюзикл, в оперетту, в танцевальный жанр, в характерные роли. Вот за таким артистом – будущее.

– То есть актер будущего – синтетический?
– Выхода другого нет. Этого требует международный, мировой театральный опыт, который, к счастью, сейчас доступен всем. Захоти и учись. Либо в интернете. Либо используя возможности мастер-классов любой техники – от кабуки до Ежи Гротовского, Анатолия Васильева – что тебе нравится, отбирай... А существование в жанре только обслуживания чьих-то помыслов – это, безусловно, убьет профессию. Словом, на мой взгляд, актер будущего должен уметь все!

– Так что отпадает извечный вопрос, кто в театре важнее – актер или режиссер, не так ли? Сегодня ставить проблему таким образом, наверное, нельзя?
– В каждом спектакле это по-разному проявляется. Иногда настолько слабый режиссер и настолько сильный актер, что он своей личностью перебивает режиссуру или вытаскивает ее на какой-то новый уровень. Есть спектакли, где слабый актер, но при этом видна рука сильного режиссера. Конечно, счастье, когда свой личностный багаж постановщик доверяет личностному багажу артиста. А личностный багаж последнего полностью растворяется в личностном объеме режиссера. Вот тогда происходит чудо.

– В «Рассказах Шукшина» это чудо произошло.
– Не знаю, как насчет актерского багажа, но то, что у меня и Жени Миронова было абсолютное доверие к чутью, опыту, масштабу личности Арвиса Херманиса, – безусловно. Репетиции шли в каком-то определенном направлении, а потом стало ясно, что режиссер прав, мы поняли – ага, вот куда он все это ведет! Но мы не смели никогда останавливать репетиции и спрашивать. Потому что уровень доверия к Херманису был невероятный.

– Часто спектакли-долгожители со временем разбалтываются. Но «Рассказы Шукшина», по всей видимости, – исключение. Тут только обретения, а не потери.
– Мне кажется, это где-то там, с небес отмеченная история. Потому что такую радость испытывать девять лет – спектакль поставлен в 2008 году – это почти невероятно! Но когда ты встречаешься с коллегами и вновь прикасаешься к материалу... происходит чудо. Хотя все было изначально. Это Василий Шукшин, который лечит. Буквально лечит в этих буднях! И ты вновь ныряешь в его простоту, искренность и тепло. И это режиссер. И, конечно, это команда. Вся команда, которая работает на спектакле «Рассказы Шукшина». Это и мой партнер Женя Миронов, это и наши поездки на родину Шукшина – в Сростки, это и люди настоящие, которые нам дали очень много неожиданных, неизведанных знаний. Мы каждый раз удивляемся. Как же так? Так долго идет спектакль! Все должно было уже надоесть и стать формальным. И тем не менее каждый раз играем «Рассказы...» как впервые. Это здорово!

Ценить каждое мгновение

– Вы произнесли слово «лечит» в применении к творчеству Василия Шукшина. Да, искусство действительно лечит – и артистов, и нас, зрителей, сидящих в зале. Оно лечит душу и в этом смысле выполняет какую-то миссию, как бы громко это ни звучало. Существует ли тут какая-то закономерность? То, что вы делаете в духовном смысле в театре, на практике потом осуществляется в вашем благотворительном фонде «Подари жизнь», который спасает детей? В этом – космический объем: исцеление души и исцеление тела.
– Я не могу апеллировать такими громкими словами, у меня все очень прикладно. Тут важно осознать смысл популярности в актерской профессии. В какой-то момент, наверное, каждый молодой артист стремится выйти на те орбиты, когда узнают на улицах, когда красные дорожки, цветы, роскошь... Но если в твоей голове есть хоть какие-то две извилины, то однажды ты задаешься вопросом: и что дальше? В этом и есть, собственно, весь смысл славы и популярности? В невозможности жить своей личной жизнью, постоянной доступности, сплетнях, за которые ты, естественно, платишь возрастающим объемом славы, но... все это страшно и отвратительно. Однако в какой-то момент ты понимаешь, что это «страшно и отвратительно» можно перевернуть и сделать очень полезные вещи. Славу можно просто использовать. Цинично, конкретно использовать, если уж она мне дана. Я не могу с ней жить, она мне противна эта популярность, но она мне может помочь осуществить хорошее дело. А в моем случае просто-напросто спасать людей! Это во-первых. Во-вторых, я артист. А артист не может быть неэмпатичным. Он не может не сочувствовать. Сначала своим персонажам, времени, а дальше – человеку, когда ты видишь конкретные судьбы конкретных людей! У актеров просто такая природа: они сопереживают. Писатели, музыканты, художники и т.д. не могут не включаться душой – не получается. Словом, есть люди нормальные и есть люди с артистическим восприятием. И вот все в моем случае слилось и шаг за шагом стало работать. И сработало в итоге так, что на сегодняшний день у нас сложилась прекрасная команда, и мы оказали помощь более 40 тысячам детей. Это большая цифра для такого заболевания, как рак.

– Но ведь эта работа отбирает у вас много сил, времени, нервов, которые вы могли бы с успехом отдать творчеству.
– Я не могу так сказать. Безусловно, отбирает силы. Но у меня очень творческая работа и в фонде тоже. Потому что придумать все эти механизмы, создать их, воплотить, преодолеть все проблемные моменты. Во-первых, это колоссальный жизненный опыт. Во-вторых, переосмысление самого течения, вообще смысла жизни, смысла счастья. Это умение приобретенное... Не знаю, было бы оно у меня, если бы я не столкнулась с этими человеческими трагедиями. С детьми и семьями, которые вовлечены в трагедии, с людьми, которые пытаются эту трагедию превратить в пульсирующую жизнь, чтобы трагедия перестала быть трагедией, – с врачами, волонтерами, донорами крови, благотворителями. Это приобретенное знание: жизнь есть миг. Я с рождения слышала эти слова, но никогда их не чувствовала. Где-то к 30-35 годам я стала понимать, что главная мудрость, которая может снизойти от окружающих или сверху, – это начать по-настоящему ценить каждое мгновение жизни и понимать, что это и есть счастье. Это и есть то самое Эльдорадо, куда мы пытаемся вернуться. Пока не врезаемся в собственную старость, а затем и в собственную смерть. И получается, что упускаем весь тот рай и всю ту жизнь. Поэтому усталость, которая сопряжена с решением проблемных вопросов, периодически возникающими травлями и одиночеством, – это все вложено органично в устройство моей сегодняшней жизни. Она меня не пугает, потому что дает массу опыта и удивительное количество открытий. Есть люди, которые причинили мне какую-то боль, и я знала, что это зло нужно остановить, купировать в себе. И не транслировать дальше свою обиду. Просто закрыть и остановить сейчас во мне самой. Проходит время, и я вижу, что эти люди – не дети какие-то, а вполне взрослые люди – меняют свою точку зрения и на мои поступки, и на свои поступки тоже. Они находят в себе силы и извиняются передо мной, говорят, что были не правы. И это тоже огромный жизненный опыт, удивительные открытия. Ты понимаешь, что не озлобившись, не позволяя слову «обида» владеть тобой, можно производить какие-то изменения и с другими. Это тоже поразительный опыт, которого никогда не было бы, если бы я не имела отношения к фонду.
Новое отношение к жизни, наверное, находит отражение и в творчестве. Я понимаю, что люди заблуждаются, что у них существует свое представление о добре и зле. Но моя совесть чиста, и это самое главное! Проходит время – и дело отвечает за меня. Мне не нужны слова, мне не нужна пена у рта. Я не чувствую потребности бить себя в грудь и говорить: «Нет, я не виновата! Вы меня неправильно поняли!» Нет! У меня есть поступки, и они намного больше, чем все мои аргументы и доказательства. Делай, что должен, и будь что будет! Если люди считают, что я плохая актриса,  потому что сделала то-то и то-то, это их право! Значит, грош мне цена, если меня перестанут приглашать в театр или снимать в кино только из-за того, что где-то как-то кем-то что-то было услышано и обросло домыслами и сплетнями. Значит, я как профессионал не представляю собой ничего, ноль, сама по себе не вызываю никакого интереса. Ну и Бог с ним. Тогда мне не нужна эта профессия. Или я ее буду делать дома, с детьми. С друзьями. В этом смысле у меня совершенно нормальное отношение к себе. Если люди перестают со мной общаться – это их право. Я не нужна этим людям, но и они мне тоже не нужны.

– Словом, ваши аргументы – это ваше творчество и ваши дела.
– Совершенно верно.

Белла – таинственная страсть

– Вы сыграли Беллу Ахмадулину на телевидении – в картине «Таинственная страсть», сейчас погрузились в ее поэзию...
– Я была погружена в ее поэзию до того, как снялась в фильме. Это была счастливая случайность, что кино снималось и меня туда позвали. Мне понравился сценарий. До этого были предложения сыграть другого поэта. Моего любимого. Но сценарий был настолько ниже уровня этой поэзии, что я отказалась. А здесь, по крайней мере, не было таких вещей, которые свели бы меня с ума и не было ничего такого, чем я могла бы навредить Белле Ахатовне. Как уж там получилось в кино, я не знаю. У меня есть ужасное чувство стыда перед Ахмадулиной, ужасное! Мы с ней виделись несколько раз, но эта слепота молодости... Пришло другое время, все границы разрушились, другая страна, столько всяких перспектив, все открыто, будущее просто лежит и пульсирует передо мной. И оно, конечно, совсем другое, чем вот у этих уже пожилых людей, которые пришли в театр и свысока с нами общаются. У меня был случай. Мы делали фестиваль современных поэтов в Политехническом музее, на той самой сцене, где когда-то Ахмадулина читала «Дуэль»: «И снова как огни мартенов огни грозы над темнотой»...Мы придумали тогда такую штуку, что молодые поэты читают, а они, мэтры, сидят сзади, может, оценивают, а может, и не оценивают выступающих... Я пригласила Ахмадулину на этот фестиваль со словами: «Белла Ахатовна, вот какое прекрасное дело мы придумали!», но она ответила: «Я не верю в современную поэзию, я не пойду!» До этого мы встречались на каких-то обедах и ужинах, но никогда близко не общались... И я тогда подумала: «Как же так? Мы же молодежь, у нас столько всего интересного!» Но Белла так и не пошла, ее не было... Прошло какое-то время, потом она умерла. А однажды я просто замерла с книжкой ее стихов. И я утонула в поэзии Ахмадулиной. И поняла все, что она имела тогда в виду... Вся эта современная поэзия – время очень сильного радикализма, остервенелого цинизма, отрицания всего и вся – как в революционное время призывали сбросить с корабля современности всю классику. У нас был такой же настрой, очень жесткий! Любовь? Не знаем такого слова. Дружба? Не знаем такого слова. Панковский разрушительный нигилизм: строим новое искусство! Такое у нас было состояние. Пятнадцать-семнадцать лет назад, в конце 90-х гг. прошлого века – начале 2000-х, это было очень модно, креативно. Белла имела в виду, что все наше бунтарство было не ново, оно случалось уже миллион раз, миллион раз человечество через это проходило! Ни к чему хорошему радикализм, конечно, не приводит, если это не наполнено настоящим смыслом, который должна нести поэзия. И все, я просто утонула в поэзии Ахмадулиной! У меня родилась потребность читать ее для себя, учить наизусть, чтобы в какие-то сложные моменты жизни отвечать ее стихами на мучающие меня вопросы. Что мне нужно постоянно проговаривать ее стихи. И она меня опять-таки – лечит! Так вышло, что пианист Леша Гориболь обратился один раз с просьбой прочитать стихи Ахмадулиной, потом – второй, третий... Но такой большой программы у меня не было. Я всегда читала одно-два стихотворения. Так что выходить на сцену и полпрограммы читать стихи Ахмадулиной – я такого до сих пор никогда не делала. Невероятно большая ответственность на мне потому, что Тбилиси – особенный для Беллы город. Здесь живет огромное количество людей, которые ее знают, помнят, и я волнуюсь...

– А что вы нашли в творчестве Ахмадулиной близкое, созвучное вашей душе?
– Я отвечу ее строчками.
«...Отбыла, отспешила. К душе
льнет прилив незатейливых истин.
Способ совести избран уже
и теперь от меня независим...».
Мне дороги вот эти незатейливые истины, которые Белла умеет открыть. Как она относилась к каждому человеку. К каждому! Если прочитать ее дневники, какие-то наброски, можно найти много интересного. Как она любила собак! Для меня это уже очень много... когда человек не отделяет президента Рейгана от какой-то уборщицы, они в одном ее регистре любви и уважения, в одинаковой позиции. И она всегда, всеми своими поступками очень настойчиво это транслировала. Вот эта незатейливая истина, которую теряют все – не только артисты, каждый человек теряет. В буднях, шелухе минут, потом – часов, потом – дней, а потом – лет. Эти незатейливые истины, как рождественские звезды... и прозрачны, и внятны, и ярки.

– Для некоторых артистов прочитать стихотворение – это сыграть роль. А что для вас искусство чтеца?
– Я категорически не согласна. Не могу смотреть, когда стихи начинают делать ролями. Мне кажется, что самое главное – другое: ретранслятор должен донести мысль, которую заложил поэт. Бывает, конечно, что меня как актрису выплескивает – настолько стихи внутри меня пульсируют, что я «подключаюсь». Но все время стараюсь сдерживаться. Мне не нравится, когда стихотворение присваивается, и артист его играет. Я также не люблю раскраску – мелодекламацию. Мне кажется, очень важно, чтобы стихи звучали прозрачно, очень искренне. И очень уважительно к поэзии. В том регистре, когда ты понимаешь, что это не навредит слушателю понять стихи. Восприятию произведения. Я стараюсь идти именно в этом направлении.

– Дочь Ахмадулиной Елизавета не приняла ни роман Василия Аксенова «Таинственная страсть», ни фильм, снятый по его мотивам. Она считает, что все это слишком поверхностно и не отражает богатства поэтической палитры того времени.
– Я с ней согласна абсолютно. Во-первых, Василий Аксенов писал этот роман на заказ. И мне он не нравится. Но сценарий – это особое искусство. Как написан сценарий – так сложена история. Этот воздух!.. Но дальше включается кинопроизводство. Оно начинает отсекать все поиски, потому что на это просто нет времени. Тот фильм, который получился, мягко говоря, не соответствует масштабу ни Аксенова, ни Ахмадулиной, ни Евтушенко, ни Окуджавы, ни Вознесенского. Но мы имеем дело с супермаркетом. Это масс-медийный продукт, который должны съесть не очень, к сожалению, образованные люди. И в этом смысле, когда ко мне подходит взрослая женщина и говорит: у меня дочка после вашего фильма открыла книжку и начала читать поэзию, я понимаю: наверное, этот фильм дал даже больше, чем планировалось. Он не просто был «съеден» за ужином между новостями или пошлым ток-шоу «Пусть говорят» на Первом канале, но еще сделал неплохое дело... Если детям захотелось открыть книгу, это совсем не плохо. А вообще я абсолютно принимаю эту оценку.

– Та же Елизавета пишет о том, что Белла Ахмадулина не относила себя к шестидесятникам и даже термина этого не признавала.
– Она вообще ни к какому движению не могла себя отнести, и ее невозможно причислить к какому-то определенному направлению. Потому-то она и Белла Ахмадулина, что все время плыла против течения. Существовала вопреки...

– К шестидесятникам вообще отношение неоднозначное. В. Бондаренко даже называет их «гнилым и червивым поколением».
– Да, все они были живыми людьми. Бродский поссорился с Евтушенко. Кто-то сразу перекинулся на сторону Бродского, другие – на сторону Евтушенко. Началось все это бурление, так сказать, «гнилые червяки». Если Евтушенко за колхозы, то я – против... Тот поссорился с этим, этот – с тем. Белла в этом отношении – человек достойнейший. Она как-то очень деликатно позволяла себе высказываться о своих личных пристрастиях. Бродский, говорят, ненавидел и презирал шестидесятников, тем не менее в последние годы, когда открылись границы и начались поездки, поэты достаточно плотно общались. Бродский даже писал про Ахмадулину в одном американском издании.

– Бродский говорил, что Белла Ахмадулина писала стихи, «сочетая вполне традиционные четверостишия с абсолютно сюрреалистической диалектикой образности, позволившей ей возвысить свой озноб от простуды до уровня космического беспорядка».
– Так что, если вы хотите составить свое мнение о шестидесятниках, откройте книжки. Того же Роберта Рождественского. Уж такой, казалось бы, символ страшного советского строя, знамя эпохи... Не надо! Просто раскройте сборник стихов, на котором написано: «Роберт Рождественский». И составьте свое мнение. Наверное, там будут какие-то стихи, написанные по чьей-то просьбе. И тем не менее внимательно прочтите книги... Рождественского, Евтушенко, Вознесенского, Ахмадулиной. Подробно, не торопясь. Я не верю, что критики шестидесятников потратили свое время на то, чтобы все это по-настоящему прочитать. Я вообще страшно не уважаю людей, которые дают кому-то оценки, не вникая в суть.

– И последний вопрос. Когда вы счастливы?
– Стараюсь быть счастливой каждую минуту.

– В эту минуту тоже?
– В эту минуту тоже! Я в Тбилиси – как я могу быть несчастлива?


Евгения Полторацкая

 
Памяти Донары Канделаки

https://scontent.ftbs5-1.fna.fbcdn.net/v/t1.0-9/26169932_390011271457970_5563445156645807541_n.jpg?_nc_cat=0&oh=ecbcf0366115482787181eb9b54d7344&oe=5B2C1789

Мы познакомились майским вечером 1968 года в доме нашей давней подруги Майи Бирюковой, талантливой переводчицы и литературного редактора. Неразлучные в годы учебы, после окончания университета Майя и Додо начали работать в объединении «Зари Востока»: Майя в издательстве русской литературы, Додо в отделе писем редакции «Вечернего Тбилиси». К моменту нашего знакомства я хорошо знала статьи Донары с их разнообразием тематики, увлекательностью сюжетов и интересными персонажами. Вспоминается одна из первых заметок, представляющая читателю Отара Каишаури, пианиста, выпускника консерватории и исторического факультета университета. Захватывающее описание запрещенного в то время параллелизма профессий надолго сделало этот персонаж героем моего воображения.
Знакомство с Донарой запомнилось как праздник. Ошеломляли обилие впечатлений, яркость ассоциаций, нескончаемые потоки названий – любимых книг, спектаклей, фильмов, концертов, оперных постановок. Удивляло, как все это может поместиться в одном человеке. В тот вечер мы забыли о времени и спохватились лишь во втором часу ночи. Представляя в каком ужасе находится мама, я на одном дыхании домчалась из Ваке домой на Пески и успокоилась, когда наконец увидела освещенное окно на первом этаже и прижавшуюся к стеклу маму.
Через несколько дней, на нашей забытой богом улице, никогда не просыхавшей от ставших привычными половодий, остановилась служебная машина. Из нее вышла удивительно элегантная пожилая супружеская пара, а вслед за ними моя Донара. Семейный терцет просил маму отпустить меня с Додо на месяц в Ленинград. Такая церемонность была вызвана моим возрастом – Додо была старше на 9 лет. А между тем в «Астории» уже был заказан номер.
Какой счастливой оказалась эта поездка! Ее главной целью была работа над диссертациями. Утро начиналось с «разбегания» по библиотекам – Додо в «Салтыковку», я в консерваторию. За этим следовали экскурсии по городу и пригородам, а вечер посвящался театру. Больше всего мы любили бывать в театре Товстоногова, в котором посмотрели все спектакли, объявленные до конца сезона. Особенно поразили «Три сестры» с Ольхиной в роли Маши и пронзительной игрой Копеляна-Вершинина и Стржельчика-Кулыгина. Сцену Маши с Вершининым нельзя было смотреть без слез. Всплывали в памяти строки Макса Волошина: «Здесь наши мысли, как журчанье/ двух струй, бегущих в водоем».
Впечатление от первого знакомства с Додо – серьезность как главная черта натуры. Но уже с первых дней проживания в Астории я убедились, какой каскад эмоций переполняет ее. Утонченный юмор, обожание розыгрышей, умение находить ключ к любому общению, гибкость участия в вечеринках, свобода в танцах, фантазийное обыгрывание случайностей. При всей насыщенности дня нам недоставало присутствия знакомых. Однажды перепутав номер, к нам постучали в поисках некого доктора Тореса. Это нас страшно развеселило, и Додо торжественно объявила, наконец появился приятель. Но почему один, рассудили мы, пусть их станет трое! Вторым оказался Моня Рабинович, герой любимых Додо анекдотов, а третьему я дала имя «Кирилл Станиславович», которое так подходило к портрету одного родственника Донары, пропавшего без вести белоэмигранта (кстати, Додо начала его усиленно искать и обнаружила в Бельгии, куда впоследвтвии и отправилась). Какие истории мы придумывали вокруг этих персонажей, в какие только ситуации их не вовлекали!
Вскоре после возвращения в Тбилиси я вышла замуж, и Додо стала главной гостьей в новой семье. Однажды она приходит и в присутствии незнакомых родственников молча подает большой конверт с наклеенной маркой. В центре – тщательно выписанные мужские лица, явно удрученные, под ними подпись: «Доктор Торес, Моня Рабинович, Кирилл Станиславович – несчастные, но до конца верные и преданные»; при этом грудь каждого пронзена стрелой.
Воцарилась «патриархальная» тишина. И вдруг из-за угла раздался тревожный голос: «А они молодые?» Хохот, как выразилась Додо, перешел в «хохотанье», к недоумению благочестивых хозяев, наконец заполучивших невестку. Нетрудно представить, в каком положении оказалась ваша покорная слуга после такой «шутки».
После окончания аспирантуры Донара поступила на работу в театральный институт, на кафедру русской литературы. Мне приходилось слушать ее блестящие лекции, на которых выросли замечательные кадры современного театра. Деятельность Донары-педагога продолжалась почти полвека, пока новое правительство не объявило о нецелесообразности изучения русского языка в таком учебном заведении. Кафедру закрыли. Чуждая низкопоклонству, Додо за столько лет не удостоилась никаких наград, не говоря о том, что ее обошло даже звание ветерана труда. Руководство, никогда не посещавшее ее лекций, не замечало, с каким профессионализмом и самоотверженностью ведется работа. Экзамены во время сессий затягивались за полночь, неудачный ответ сопровождался дополнительными назначениями на приход и часто неоднократно. Зато как ценилось любовное отношение к предмету, как поощрялось стремление к внеклассной литературе! Внимание к подобным студентам доходило до того, что порой приезжие из районов, не имея постоянного угла, длительное время проживали в квартире своего лектора.
На фоне разрушительного отношения к роли русского языка в образовании, закрытия многих школ и отделений русского языка в училищах, светлым событием стало основание журнала «Русский клуб». Мы обе начали публиковаться с первых номеров, Донару же сразу выбрали в состав редколлегии. Вскоре после этого родился проект альбома «Русский романс в Грузии». Какой радостью было участие в составлении этого альбома – поиски текстов забытых старинных романсов, приглашение исполнителей, их приобщение к репертуару. Тексты восстанавливали по памяти по памяти, и, в случае удачи, захлебываясь от восторга, мы начинали перезваниваться иногда глубокой ночью...
Жестокая болезнь настигла Донару, полную жизнелюбия, верившую до последней минуты в чудо спасения. Прикованная к постели, одинокая, она продолжала заботиться о друзьях и находила людей, чтобы отсылать такой же больной Майе, кончину которой ей предстояло пережить на три года, продукты питания. За месяц до перехода в иную жизнь она вспоминала далеких друзей, ушедших из жизни или ныне здравствующих – Эльдара Рязанова с женой, Людмилу Иванову, Тамару Амбросимову.
Спасибо тебе, Додошенька, за наши счастливые встречи в прошлом и не-встречи последних лет, когда из-за болезни я перестала выходить из дому; за то, что была второй матерью моих детей («Ушла эпоха», – сказал сын, узнав о трагедии), за то, что разделила со мной все солнечные события и горестные заботы. Мир праху твоему и вечная память!


Мария КИРАКОСОВАПамяти Донары Канделаки

Мы познакомились майским вечером 1968 года в доме нашей давней подруги Майи Бирюковой, талантливой переводчицы и литературного редактора. Неразлучные в годы учебы, после окончания университета Майя и Додо начали работать в объединении «Зари Востока»: Майя в издательстве русской литературы, Додо в отделе писем редакции «Вечернего Тбилиси». К моменту нашего знакомства я хорошо знала статьи Донары с их разнообразием тематики, увлекательностью сюжетов и интересными персонажами. Вспоминается одна из первых заметок, представляющая читателю Отара Каишаури, пианиста, выпускника консерватории и исторического факультета университета. Захватывающее описание запрещенного в то время параллелизма профессий надолго сделало этот персонаж героем моего воображения.
Знакомство с Донарой запомнилось как праздник. Ошеломляли обилие впечатлений, яркость ассоциаций, нескончаемые потоки названий – любимых книг, спектаклей, фильмов, концертов, оперных постановок. Удивляло, как все это может поместиться в одном человеке. В тот вечер мы забыли о времени и спохватились лишь во втором часу ночи. Представляя в каком ужасе находится мама, я на одном дыхании домчалась из Ваке домой на Пески и успокоилась, когда наконец увидела освещенное окно на первом этаже и прижавшуюся к стеклу маму.
Через несколько дней, на нашей забытой богом улице, никогда не просыхавшей от ставших привычными половодий, остановилась служебная машина. Из нее вышла удивительно элегантная пожилая супружеская пара, а вслед за ними моя Донара. Семейный терцет просил маму отпустить меня с Додо на месяц в Ленинград. Такая церемонность была вызвана моим возрастом – Додо была старше на 9 лет. А между тем в «Астории» уже был заказан номер.
Какой счастливой оказалась эта поездка! Ее главной целью была работа над диссертациями. Утро начиналось с «разбегания» по библиотекам – Додо в «Салтыковку», я в консерваторию. За этим следовали экскурсии по городу и пригородам, а вечер посвящался театру. Больше всего мы любили бывать в театре Товстоногова, в котором посмотрели все спектакли, объявленные до конца сезона. Особенно поразили «Три сестры» с Ольхиной в роли Маши и пронзительной игрой Копеляна-Вершинина и Стржельчика-Кулыгина. Сцену Маши с Вершининым нельзя было смотреть без слез. Всплывали в памяти строки Макса Волошина: «Здесь наши мысли, как журчанье/ двух струй, бегущих в водоем».
Впечатление от первого знакомства с Додо – серьезность как главная черта натуры. Но уже с первых дней проживания в Астории я убедились, какой каскад эмоций переполняет ее. Утонченный юмор, обожание розыгрышей, умение находить ключ к любому общению, гибкость участия в вечеринках, свобода в танцах, фантазийное обыгрывание случайностей. При всей насыщенности дня нам недоставало присутствия знакомых. Однажды перепутав номер, к нам постучали в поисках некого доктора Тореса. Это нас страшно развеселило, и Додо торжественно объявила, наконец появился приятель. Но почему один, рассудили мы, пусть их станет трое! Вторым оказался Моня Рабинович, герой любимых Додо анекдотов, а третьему я дала имя «Кирилл Станиславович», которое так подходило к портрету одного родственника Донары, пропавшего без вести белоэмигранта (кстати, Додо начала его усиленно искать и обнаружила в Бельгии, куда впоследвтвии и отправилась). Какие истории мы придумывали вокруг этих персонажей, в какие только ситуации их не вовлекали!
Вскоре после возвращения в Тбилиси я вышла замуж, и Додо стала главной гостьей в новой семье. Однажды она приходит и в присутствии незнакомых родственников молча подает большой конверт с наклеенной маркой. В центре – тщательно выписанные мужские лица, явно удрученные, под ними подпись: «Доктор Торес, Моня Рабинович, Кирилл Станиславович – несчастные, но до конца верные и преданные»; при этом грудь каждого пронзена стрелой.
Воцарилась «патриархальная» тишина. И вдруг из-за угла раздался тревожный голос: «А они молодые?» Хохот, как выразилась Додо, перешел в «хохотанье», к недоумению благочестивых хозяев, наконец заполучивших невестку. Нетрудно представить, в каком положении оказалась ваша покорная слуга после такой «шутки».
После окончания аспирантуры Донара поступила на работу в театральный институт, на кафедру русской литературы. Мне приходилось слушать ее блестящие лекции, на которых выросли замечательные кадры современного театра. Деятельность Донары-педагога продолжалась почти полвека, пока новое правительство не объявило о нецелесообразности изучения русского языка в таком учебном заведении. Кафедру закрыли. Чуждая низкопоклонству, Додо за столько лет не удостоилась никаких наград, не говоря о том, что ее обошло даже звание ветерана труда. Руководство, никогда не посещавшее ее лекций, не замечало, с каким профессионализмом и самоотверженностью ведется работа. Экзамены во время сессий затягивались за полночь, неудачный ответ сопровождался дополнительными назначениями на приход и часто неоднократно. Зато как ценилось любовное отношение к предмету, как поощрялось стремление к внеклассной литературе! Внимание к подобным студентам доходило до того, что порой приезжие из районов, не имея постоянного угла, длительное время проживали в квартире своего лектора.
На фоне разрушительного отношения к роли русского языка в образовании, закрытия многих школ и отделений русского языка в училищах, светлым событием стало основание журнала «Русский клуб». Мы обе начали публиковаться с первых номеров, Донару же сразу выбрали в состав редколлегии. Вскоре после этого родился проект альбома «Русский романс в Грузии». Какой радостью было участие в составлении этого альбома – поиски текстов забытых старинных романсов, приглашение исполнителей, их приобщение к репертуару. Тексты восстанавливали по памяти по памяти, и, в случае удачи, захлебываясь от восторга, мы начинали перезваниваться иногда глубокой ночью...
Жестокая болезнь настигла Донару, полную жизнелюбия, верившую до последней минуты в чудо спасения. Прикованная к постели, одинокая, она продолжала заботиться о друзьях и находила людей, чтобы отсылать такой же больной Майе, кончину которой ей предстояло пережить на три года, продукты питания. За месяц до перехода в иную жизнь она вспоминала далеких друзей, ушедших из жизни или ныне здравствующих – Эльдара Рязанова с женой, Людмилу Иванову, Тамару Амбросимову.
Спасибо тебе, Додошенька, за наши счастливые встречи в прошлом и не-встречи последних лет, когда из-за болезни я перестала выходить из дому; за то, что была второй матерью моих детей («Ушла эпоха», – сказал сын, узнав о трагедии), за то, что разделила со мной все солнечные события и горестные заботы. Мир праху твоему и вечная память!


Мария КИРАКОСОВА

 
Прошлое живет в воспоминаниях...

 

«Судьбы людей в эмиграции – это как осколки
разбитого зеркала истории»
Позвонили от Чавчавадзе и сообщили, что на торжественное открытие реставрированного дворца в Цинандали из Америки приезжает Давид Чавчавадзе с супругой, прямой потомок известного грузинского поэта-романтика Александра Чавчавадзе – и они были бы рады встретиться со мной. Что ж, и я очень рада вновь встретиться с господином Давидом и его супругой, которые оказали мне очень теплый прием в Вашингтоне.
С Давидом Чавчавадзе я познакомилась в Вашингтоне, когда по итогам конкурса стала стипендиаткой Kennan Institute-а (Woodrow Wilson International Centre for Scholars). Приятной неожиданностью была встреча с Давидом Чавчавадзе, в доме которого институт снял мне квартиру. Давид со своей супругой жили в престижном районе Вашингтона в небольшом двухэтажном доме, где мне был предоставлен один этаж.
При первой же встрече он произвел на меня неизгладимое впечатление. Несмотря на солидный возраст (ему было за 70), его внешность все еще хранила черты былой красоты и обаяния, а манеры отличались изысканностью и врожденным аристократизмом. У Давида четверо детей от двух браков: от первой жены Helen ( Nell Husted ) – Мария (Маруся) и Александра; от второй Judit Clippinger – Екатерина и Майкл (Мико), который пользовался большим успехом, как некогда его отец, у женской половины института, где он учился. Давид очень любил своего пасынка Павла (Пушу), сына его третьей жены Eugenie Smith (Жени).
Старшая дочь Маруся часто бывает в Грузии, она исполнительный директор фонда «Американские друзья Грузии», созданного по инициативе бывшего вице-мэра Нью-Йорка Константина Сидамон-Эристави. Фонд помогает бездомным детям и сиротам. Александра – художник и писатель, живет в Нью-Йорке, где по предложению отца открыла Музей спичек. Младшая дочь Екатерина – cценарист и одновременно занята фермерством. Единственный сын Майкл (Мико) занимается туризмом, увлекается дайвингом.
В Вашингтоне Давид и его супруга окружили меня вниманием и заботой, стараясь разнообразить мое пребывание в чужой стране и в редкие свободные часы приобщить к своему обществу. По рекомендации Давида Чавчавадзе я была приглашена на новогодний бал к графу Ив.Оболенскому, где собрались представители аристократических семейств и известные общественные и культурные деятели России, Грузии, Европы и Америки. Правда, как Оболенский позже признался, прежде чем пригласить, он предварительно собрал сведения о моем происхождении.
Здесь я познакомилась с известным ученым, академиком Роальдом Сагдеевым и его супругой Сьюзен Эйзенхауэр, внучкой экс-президента США Дуайта Эйзенхауэра, графом Григорием Толстым (потомком Л. Н. Толстого), с С. Голицыным, Н. Трубецким, Долгоруковым, с другом Давида Чавчавадзе, черкесским князем Натибовым и его семьей, с бывшим вице-мэром Нью-Йорка Константином Сидамон-Эристави, с известным общественным деятелем Г. Залдастанишвили, издававшим в Америке газету на грузинском и английском языках, и многими другими.
В дальнейшем «после успешного дебюта», как шутливо отмечал Давид, граф Оболенский не раз приглашал меня на литературные вечера и культурные мероприятия. (Граф проникся ко мне симпатией и уважением, когда обнаружил, что приехавшая из далекой Грузии молодая особа знает и хорошо разбирается в творчестве В. Хлебникова, В. Ходасевича, В. Набокова и И. Бродского).
Теплые воспоминания связывают меня с храмом Cв. Николая Чудотворца (Свято-Николаевский Собор), куда мы с семьей Чавчавадзе ходили каждое воскресенье и где собирались представители русской аристократической интеллигенции. Они принимали активное участие в церковной жизни: кто-то помогал в продаже свечей, некоторые готовили трапезу на нижнем этаже, куда мы спускались после службы, и начинались интересные беседы на религиозные и светские темы. Здесь царила дружеская, теплая атмосфера, которая помогла мне пережить многомесячное расставание с родиной, с близкими.
К сожалению, в Грузии американский писатель грузинского происхождения Давид Чавчавадзе – прямой потомок известного грузинского поэта-романтика и общественного деятеля Александра Чавчавадзе, известен лишь узкому кругу людей. Однако эта неординарная личность с интереснейшей биографией и сложной судьбой заслуживает особого внимания. Он родился в Англии и испытал все тяготы жизни в эмиграции.
Логическое мышление, образованность, тонкий вкус и аристократическое происхождение создали ему непререкаемый авторитет и уважение в американском обществе. Как отмечала в интервью с русским журналистом проживающая в Америке княгиня Бобринская, «удивительно, но в отношении происхождения Америка вовсе не демократическая страна, здесь очень любят и ценят представителей аристократического общества».
Генеалогия Давида Чавчавадзе поражает обилием королевских династий и выдающихся личностей. По материнской линии Давид был прямым потомком Николая I и королевских фамилий Дании, Греции и Англии, по отцовской – его генеалогия восходит к последнему грузинскому царю Георгию XII. В силу родства с императорской фамилией он был принят ассоциированным членом Объединения членов рода Романовых. Кратко об этой организации, объединяющей большинство представителей рода Романовых по всему миру. Организация была создана в 1979 году и зарегистрирована в Швейцарии. Первым главой Объединения был избран Дмитрий Александрович Романов (1979-1986). На встрече в Париже в 1991/92 гг. Объединение приняло историческое решение отказаться от каких-либо династических и материальных претензий к Российскому государству. Тогда же несколько представителей династии Романовых приняли решение о создании «Благотворительного Фонда Романовых для России». Великодушие благородных кровей восторжествовало над старыми обидами и болью, хотя они не были забыты, это и невозможно, но благородно прощены. В том же году Фондом Романовых были проведены сотни благотворительных акций в детских домах, библиотеках, больницах, домах престарелых как в самой России, так и в странах бывшего Советского Союза.
Давид Чавчавадзе принадлежит к цинандальской ветви рода Чавчавадзе. История этой линии начинается с Александра Чавчавадзе, образованнейшего человека своего времени, прославленного генерала, выдающегося поэта-романтика и переводчика. Его стихи, написанные в анакреонтическом стиле, высоко оцениваются критикой и пользуются популярностью в народе. Некоторые источники ему приписывают историческое эссе «Краткий исторический источник Грузии и ее положение с 1801 по 1831 годы», представляющее несомненный интерес для историков.
Александр Чавчавадзе (1786-1846), фигура примечательная в грузинской литературе и в общественно-политической жизни Грузии и России, был сыном князя Гарсевана Чавчавадзе, полномочного представителя Картли-Кахетинского царства при Российском императорском дворе, и крестником Екатерины Великой.
В 1813-1814 гг. он участвовал в Отечественной войне против Наполеона, служил адъютантом генерал-фельдмаршала Барклая де Толли, дошел до Парижа. За проявленную воинскую доблесть и храбрость был удостоен орденов и награжден золотой саблей. После окончания войны в звании генерала он покидает Санкт-Петербург и возвращается в Грузию, где очарованный европейской, в частности, французской культурой, начинает проект европеизации Грузии. Модельным объектом для этого выбирает Цинандали, вотчину отца, где строит усадьбу с использованием европейских архитектурных приемов и европейским интерьером, разбивает вокруг дворца великолепный английский сад, для чего выписывает растения и садовников из Англии, расширяет виноградники. Из Франции приглашает виноделов для постройки первого завода по производству вина по европейской технологии. Отсюда берет начало знаменитый сорт «Цинандали». Прекрасный поэт и переводчик, доблестный генерал оказался прекрасным организатором, талантливым и успешным менеджером.
Усадьба в Цинандали превратилась в центр интеллектуальной и культурной жизни Грузии XIX века. Здесь собирались лучшие представители культуры и искусства, общественные деятели Грузии, России и Европы. Александр погиб в 1846 году 5 ноября в результате несчастного случая, и, к сожалению, многие его замыслы и планы остались нереализованными. Похоронен в Кахети, недалеко от Цинандали, в храме Рождества Богородицы монастыря Ахали Шуамта.
Александр был женат на Саломе Орбелиани. У них было четверо детей: три дочери – Нина (1812-1857), Екатерина (1816-1882), Софья (1833-1862) и сын Давид (1818-1884), генерал-лейтенант и флигель-адъютант российского императора. Нина стала женой гениального русского писателя Александра Грибоедова, а Екатерина вышла замуж за правителя Мингрелии – Дадиани.
Сын Александра Давид был женат на светлейшей княжне Анне Багратиони-Грузинской, внучке последнего грузинского царя Картли-Кахети Георгия ХII, красотой которой восхищался великий Александр Дюма-отец.
В XIX веке участились набеги на грузинскую территорию, в частности, на Кахети северокавказских горцев под предводительством имама Шамиля. В этот период судьба обитателей замка в Цинандали была полна драматических событий. После очередного набега на Цинандали Шамиль поджег усадьбу князей Чавчавадзе и захватил в плен семью Давида. По пути в Дагестан в результате несчастного случая погибла малолетняя дочь Давида и Анны. Несмотря на то, что к пленникам в шамилевской резиденции относились с почтением, давая возможность свободного передвижения, жизнь в плену в горном селении тяготила обитателей цинандальского замка. Особую тревогу вызывало состояние малолетних детей. Анне и ее сестре, привыкшим к активной культурной жизни, было тяжело смириться с жизнью в плену, где общение было ограничено Шамилем и его женами. Чтобы как-то занять себя, Анна делала зарисовки и оставила истории интересный портрет легендарного имама Шамиля. Только спустя 8 месяцев семью Давида удалось обменять на офицера российской армии, сына Шамиля. Обладая сильным характером и волей, вернувшись из плена, Анна активно принялась за восстановление цинандальского замка и воссоздание прежней творческой обстановки. С целью укрепления и защиты семьи свою юную дочь Мариам родители, несмотря на ее сопротивление, выдали замуж за генерала кавалерии Захария Чавчавадзе, представителя другой ветви этой фамилии, который был много старше нее. Старший сын Захария и Мариам Александр, названный в честь своего знаменитого деда, прославился, как и его отец, на военном поприще. Он был командиром черкесского конного полка, в составе т.н. «Дикой дивизии». В 1917 году ему по указу Временного правительства было присвоено звание генерал-майора. Александр женился на Марии Родзянко, фрейлине супруги императора, племяннице председателя российской Госдумы. У них было трое детей: Павел – писатель (отец Давида Чавчавадзе), Юрий – будущий известный пианист и Марина – будущая писательница. Спустя 18 лет их брак распался. Мария вторично вышла замуж за князя Трубецкого и вместе с детьми переехала в Англию. Александр остался в действующей армии и после революции вернулся в Грузию служить в армии независимой Грузинской демократической республики. До вторжения Красной армии в Грузию старший сын Павел не раз приезжал к отцу. В 1922 году Александр покинул военную службу и, женившись на Ольге Сухомлиной, переехал в Тбилиси. Трагичной оказалась их судьба. Большевики не давали генералу покоя, Александра несколько раз арестовывали. Дети трогательно заботились о нем и активно хлопотали, стараясь помочь отцу выехать. Его дочь Марина с помощью друзей активно пыталась вызволить отца из большевистского плена, посылала деньги, готовила документы, вела переговоры, но все было напрасно. В феврале 1930 года прославленный генерал вместе с женой были расстреляны.
Старший сын Александра Павел (отец Давида) женился на Нине Романовой, дочери великого князя Георгия Михайловича Романова, правнучке императора Николая I. Мать Нины Мария – принцесса греческая и датская – была дочерью короля Греции Георга I, отец – великий князь Георгий Михайлович Романов, сын великого князя Михаила Романова, наместника императора на Кавказе.
Михаил Романов знал и высоко ценил грузинскую культуру, с его именем связаны дворцовый комплекс Ликани в Боржоми, проект оперного театра в Тбилиси и др. Отец Нины – великий князь Георгий Михайлович был назначен управляющим Русским музеем в Петербурге, а в 1919 году вместе с братом Николаем, известным ученым-историком был расстрелян большевиками в Петропавловской крепости за принадлежность к императорской семье. Несмотря на старания Максима Горького спасти их, предотвратив казнь, Ленин не внял просьбам.
Нина Романова родилась в Боржоми, в дворцовом комплексе Ликани, построенном дедушкой Нины Михаилом Романовым по проекту Л. Бенуа. Впечатленный рассказами о необыкновенной преданности и любви юной красавицы Нины Чавчавадзе к своему супругу Александру Грибоедову великий князь Георгий Михайлович назвал в честь нее свою дочь Ниной (мать Давида Чавчавадзе).
В своей автобиографической книге Давид Чавчавадзе передает любопытную, почти мистическую историю знакомства и любви своих родителей. Первая их встреча, оказавшаяся судьбоносной, произошла в Риме в детском возрасте на благотворительном балу, где семилетний Павел познакомился с пятилетней Ниной Романовой. Согласно этикету на балу право выбирать партнеров предоставлялось дамам, и пятилетняя Нина выбрала Павла. Прошли годы, отмеченные разными драматическими событиями: революция, расстрел царской семьи, гибель многих представителей аристократических семей, ближайших родственников. Судьба или Его величество Случай вновь пересекли их пути. Они вновь случайно встретились, чтобы больше никогда не расставаться. Нина и Павел эмигрировали в Европу. В Англии Павел окончил Кембриджский колледж св. Троицы (Trinity college), где подружился с будущим знаменитым писателем и, как многие признавали, научным гением в области зоологии (энтомологии) Владимиром Набоковым. После рождения сына, которого нарекли Давидом, семья Чавчавадзе переехала в Америку и поселилась в Нью-Йорке. Павел занимался литературной деятельностью, переводами книг с грузинского и русского на английский, в том числе перевел на английский язык вторую книгу Св. Аллилуевой «Только один год». Павел является автором оригинальных пяти книг.
Воспитанием сына в основном занималась русская няня. Давида отдали в закрытое военное учебное заведение, после окончания которого он поступил в престижный Йельский университет, где был членом студенческой капеллы Общества Орфея и Вакха. Он обладал отличными вокальными данными, прекрасно пел и аккомпанировал себе на гитаре, везде был душой компании.
В 1943 году Давид был призван в армию. Благодаря знанию нескольких языков и, в частности русского, его определили в военную разведку, где он заслужил чин лейтенанта. Давид Чавчавадзе во время войны как офицер связи участвовал в двусторонних переговорах, связанных с передачей военной помощи советской армии в рамках программы «Landlease».
В послевоенные годы Давид служил переводчиком в Германии, но в 1950 году был срочно вызван в Вашингтон с приказом явиться в ЦРУ, где прослужил 25 лет. Об этом он написал в своей автобиографической книге «Короны и шинели: русский принц на службе ЦРУ». Видно, все-таки его это несколько тяготило, но сознание того, что он может бороться с той силой, которая уничтожила близких ему по крови людей, царскую семью, деда, представителей аристократических семей, придавало ему решимость и силу. Выйдя в отставку в 1974 году, Давид поселился в Вашингтоне. Он пишет исторические и публицистические статьи, книги – «Великие князья», посвященную потомкам русских императоров, «Власовское движение» – о генерале Власове, автобиографическую книгу «Короны и шинели...», занимается литературными переводами, читает лекции в университете. Парадокс, но человек, который всю свою сознательную жизнь боролся против Советского Союза, одно время дружил со Светланой Аллилуевой и по ее просьбе редактировал ее знаменитые письма. Давид прожил интересную, полную волнений и опасностей жизнь, был непосредственным участником или очевидцем многих судьбоносных исторических событий XX века и свой опыт и знания отразил в своих произведениях. Его наиболее известная книга «Короны и шинели: русский принц на службе ЦРУ» была напечатана в 1996 году в Нью-Йорке на английском языке и скоро стала библиографической редкостью. В книге приводится генеалогия и биография автора и его знаменитых предков, неизвестные факты по истории Грузии и России. Книга богато иллюстрирована уникальными фотографиями из семейного архива и Библиотеки Конгресса. На прощанье в Вашингтоне Давид подарил мне ее с теплой дарственной надписью, подписав на английском, грузинском и русском языках. Он с детства воспитывался в англоязычной среде, и понятно, что его родным языком был английский. Русскому языку, русским песням и традициям его обучила русская няня, которую он всю жизнь вспоминал с нежностью и благодарностью. Грузинским языком он не владел, лишь позднее выучил грузинский алфавит и очень этим гордился.
Давид приезжает в Грузию на свою историческую родину второй раз. Первый раз он посетил фамильное поместье в Цинандали в 1977 году вместе со своей старшей дочерью Марусей. Эта поездка очень впечатлила его, он почувствовал какую-то мистическую связь со своими предками. Его тронули внимание, любовь и радушие, которыми Давида окружили в Цинандали, приятно удивил сохранившийся исторический фон дворца. Интересно, как ему понравится обновленный дворец и парк?
Цинандали – красивейший уголок Кахети, часть культурной истории Грузии, обитель князей Чавчавадзе. Овеянная легендами, утопающая в зелени деревьев знаменитая усадьба, живописный сад с экзотическими деревьями, привезенными со всех концов света. Тут же винный завод, производящий отличные марочные вина. Особая аура и необыкновенный дурманящий аромат навевают воспоминания о былом величии дворца, его знаменитых обитателях и не менее известных посетителях – представителях грузинского и русского аристократического общества и интеллигенции – Бараташвили, Орбелиани, Романовы, Голицын, Воронцов-Дашковы, Лермонтов, Грибоедов, Трубецкой и др. Бывали здесь и прославленные представители европейской культуры, среди которых был знаменитый французский писатель Александр Дюма, восхищавшийся культурой Грузии и воспевший красоту грузинских женщин.
Притягивает взор ласково манящая к себе знаменитая беседка из роскошных роз. Вот и извилистая причудливая аллея любви, где Александр Грибоедов впервые объяснился в любви юной красавице, княжне Нине Чавчавадзе. Идем по парку, все время ощущая чье-то невидимое присутствие. Какое-то наваждение. Возможно, это тени знаменитых обитателей незримо сопровождают нас, приветствуя наше присутствие? Где-то здесь бродит и зловещая тень Шамиля, похитившего семью Чавчавадзе и поджегшего дворец в Цинандали. Сакральное пространство? Да, возможно, именно так. Проходим дальше мимо усадьбы через зеленый лабиринт и загадываем желание. Согласно преданию, если не запутаешься и легко одолеешь затейливый лабиринт, то загаданное желание непременно исполнится. Неподалеку в саду правительственные дачи – гостиница, в прошлом помещение для гостей. Вхожу в имение: после реставрации здесь все радикально изменилось, просторная зала, современное решение пространства, легкие перегородки, мебель, много стекла, подвал, дегустационный зал, легкие закуски, приглушенный гул посетителей, осматривающих здание после ремонта. Усадьба давно требовала ремонта, уникальная мебель – реставрации, а первый в Грузии рояль, привезенный князем из Европы, – основательной настройки. Здесь, в этом зале, некогда собирался весь цвет интеллигенции, утонченной аристократии, здесь Александр Грибоедов впервые читал главы из своей гениальной комедии «Горе от ума». Организаторы постарались создать праздничное настроение, воссоздать былой дух, концерт под открытым небом был на уровне, сладости, национальные угощения, красиво и живописно разложенные в саду на срубленных деревьях, искусно имитируют декоративные орнаменты. Перед импровизированной сценой встречаем Давида Чавчавадзе с супругой. Радостная, теплая встреча с грустным оттенком. За эти годы он заметно сдал, постепенно теряет зрение и борется с целым комплексом недугов, характерных для его возраста. К тому же многочасовой перелет его заметно утомил, хотя старается не показывать свою усталость и стойко выдерживает всю программу мероприятий. Чувствовал, что это его последняя поездка в Грузию. Несмотря на недомогание, все же решился ехать. Зов земли (хотя он родился в Англии) или особенности генетического кода подвигли его на эту поездку? Поговорили, вспомнили общих знакомых, договорились о встрече, обсудили новый интерьер дворца, оценили искусство выступающих артистов. Несмотря на красоту и праздничность обстановки, осталось щемящее чувство, что современный интерьер вытеснил дух той незабываемой обстановки прошлого, который царил в этой знаменитой усадьбе, исчезла особая аура этого уникального памятника культуры. Об этом с грустью говорит и Давид Чавчавадзе, законный наследник имения. Неужели прошлое безвозвратно исчезает и время беспощадно стирает все грани прошлого, и его невозможно реставрировать, а, может, кто-то скажет, что и не нужно? Правда, «куда оно девается – ушедшее время»? На этот вопрос может лучше ответить словами Святого Августина: «Прошлое живет в воспоминаньях, Настоящее в действии, а Будущее в воображении». Так воскресите же бережно и уважительно прошлое в памяти, в воспоминаниях и наполните их соответствующим действием, разбудите воображение. История не исчезает, ее надо беречь, хранить для будущих поколений, она жива, пока живы люди, разумные существа.
Читайте, изучайте, гордитесь своей историей и своими именитыми предками.


Медея АБАШИДЗЕ

 
ОТМЕЧЕННЫЕ БОГОМ

 

Одному из лучших  грузинских режиссеров, педагогов, заслуженному деятелю искусств Грузии и Аджарии, профессору Теймуразу Абашидзе, в творческом багаже которого множество интересных, ярких спектаклей  разных жанров, поставленных не только в Грузии, но и на многих сценах бывшего Союза и за рубежом, исполнилось 80 лет. Он выпустил целый ряд изданий о театральном искусстве – его теории и истории. Теймураз Абашидзе – один из авторов журнала «Русский клуб». Предлагаем вниманию читателей его материал, посвященный выдающимся грузинским артистам.

В быту понятия «талантливый», «способный» и «профессионал», «профессиональный» часто путают, используют одно вместо другого. «Способные» и «талантливые» чувствуют себя в театре гораздо комфортнее «профессионалов», А вот «талантливый профессионал» – явление достаточно редкое, однако именно их наличие в составе труппы определяет ее уровень, возможности, класс. Но бывают особые случаи, которые «вырываются» за рамки – это «актеры-феномены», особо одаренные люди, каким был Акакий Хорава.
Акакий Хорава (1895-1972 гг.) – особенный, неповторимый экземпляр «рода человеческого». И эта «необыкновенность» бросалась в глаза изначально, сразу: при его появлении все будто бы «уменьшались» в размерах. На первом курсе я был у него помрежем на спектакле «Анжелло» Виктора Гюго, который он ставил в своей абхазской группе, набранной специально для Сухумского театра; в этой группе учились замечательные ребята, красивые, рослые – Нурбей Камкия, Чинчор Чжения, Амиран Тания и другие. Но и они «уменьшались», когда он поднимался на институтскую сцену, чтобы что-то показать или объяснить. «Посмотри, Чинчор, это же так просто…», – говорил он, что-нибудь показывая. Однажды Чинчор не выдержал. «Это не просто, Акакий Алексеевич... делать, как Вы делаете, совсем не просто», – сказал он ему. Правильно сказал. Точно. Делать все «просто и естественно», оставаясь при этом таким же значительным, впечатляющим, «титаничным» мог только он, только Хорава.
Во время последней Декады грузинского искусства в Москве царя Эдипа играли четыре исполнителя: Хорава, Серго Закариадзе, Акакий Васадзе и Эроси Манджгаладзе, а мы, студенты театрального, работали в массовых сценах и участвовали в том дневном спектакле, который, по просьбе ВТО, был сыгран специально для московских коллег и театроведов. Все российские суперзвезды во главе с председателем Театрального общества России, Народным артистом СССР, директором и худруком Малого театра Михаилом Царевым пришли на этот спектакль. Такого триумфа, такого восторга и благодарности, какие выпали на долю Акакия Алексеевича в тот день, я больше никогда не видел в драматическом театре. «Большое созвездие» России, поднявшись с мест, стоя, без конца аплодировало великому исполнению, великой роли, великому артисту. Точно такой же триумф через несколько дней выпал и на долю постановщика и исполнителя балета «Отелло» – Вахтанга Чабукиани в Большом театре Союза ССР.
В молодости Хорава любил застолье. Войдя в возраст, иногда «ностальгировал» по этому поводу и изредка, посадив в свою коричневую «Победу» хорошо поющих грузинские песни Эроси Манджгаладзе, Рамаза Чхиквадзе, Карло Саканделидзе, отправлялся кутить на природе. Он замечательно пел, замечательно. Мне пришлось несколько раз аккомпанировать ему во время репетиции (Хорава пел «Соловушку» в спектакле Михаила Туманишвили «Иркутская история», где исполнял роль «шефа» экскаваторщиков по фамилии Сердюк. Это была небольшая роль руководителя бригады, состоящей из Эроси, Рамаза, Гурама Сагарадзе, Бадри Кобахидзе, они и были его «бригадой»!). Сам спектакль получился так себе, но Хорава я помню. Десятки лет прошли, а помню так же, как не забываю его в последней роли, которую он исполнил в пьесе Эбралидзе «Современная трагедия», – профессора Мора; помню, перед глазами стоит: огромный, с гривой седых волос, с поднятым воротом и палкой-тростью на сгибе руки.
Большой актер. Неповторимый. К сожалению, я не видел его в самых звездных ролях – Карла Моора в «Разбойниках» Шиллера, Берсенева в «Разломе», Анзора, в которых он буквально ошеломил москвичей во время первой Декады грузинского искусства, но то, что я успел посмотреть – Отелло, Эдип, Борис Годунов, осталось со мной навсегда. Таким был Акакий Хорава – большой драматический артист большого грузинского драматического театра. А рядом другой великий Акакий – Васадзе.
Акакий Васадзе (1899-1978 гг.) – артист невероятного масштаба и разнообразия, педагог, режиссер, для которого театр, репетиция, роль были и целью, и смыслом; таким необыкновенным, жесточайшим отношением к себе он создавал в любом спектакле или на репетиции какую-то особую творческую «ауру», которая расширяла возможности каждого. Играть рядом с ним, играть вместе с ним всегда было и приятно, и заразительно, и очень полезно. Как творческие «единицы» Хорава и Васадзе в театре Руставели были ничуть не менее ценны и значимы, чем режиссер Сандро Ахметели. Поэтому, на мой взгляд, их удаление из труппы в результате общеизвестного конфликта нанесло удар труппе: театр понес невосполнимые потери из-за того, что не был найден достойный компромисс, который обязан был организовать руководитель театра. А руководителем был Ахметели.
Акакий Васадзе – образец профессионализма и творческой дисциплины, постоянной устремленности к самосовершенствованию, неугомонный защитник и пример бескомпромиссной творческой требовательности к себе и трудолюбия. В грузинском театре советского периода я могу назвать трех таких фантастических актеров-тружеников: Вахтанг Чабукиани, Серго Закариадзе и Акакий Васадзе. Его актерские «умения», техника были на недосягаемом уровне. Когда он показывал различные виды «плача» и по его «окаменевшему» лицу начинали градом катиться слезы, а само лицо делалось то «отчаявшимся», то «глупым», то комичным, смешным, становилось понятно, что такое «актерское мастерство». Конечно, сегодня эта атрибутика не входит в «арсенал» подготовки современных актеров, как уже не входила в период моего обучения, но лично я всегда восторгался, видя пусть устаревшую, но такую утонченную технику, такой уникальный актерский профессиональный диапазон.
Совершенно без заметных усилий он осваивал диаметрально противоположную стилистику, жанровые «разности», с одинаковым успехом мог играть дюрренматовского Бидермана и Яго, сегодняшнего Исидоре и Франца Моора, с равным удовольствием, с азартом работал в театре Руставели и в театре Марджанишвили, в Рустави, в Кутаиси, в музыкальном театре и в институте.
Кахи Кавсадзе, его сосед по дому, по лестничной площадке, рассказал: «Он серьезно болел и уже не вставал с постели… Я зашел к нему, а он вдруг спрашивает: «Как ты думаешь, на том свете театр есть?!» Такого АРТИСТА ни убирать, ни увольнять из театра нельзя. Это УНИКУМ.
Вахтанг Чабукиани (1910-1992 гг.) – самый большой, самый известный, самый разносторонний и притягательный из грузинских актеров; основоположник и создатель грузинской школы классического танца, воспитатель всех наших известных танцовщиков и танцовщиц, сочинитель, постановщик и главный исполнитель всех классических национальных грузинских балетов. В СССР на всей территории Союза только три «точки» вызывали интерес серьезных балетоманов - Большой, Кировский и... Вахтанг Чабукиани.
Балет был гордостью грузинского искусства, каждая новая постановка вызывала огромный общественный интерес, рождала поколения новых зрителей, годами сохранялась в репертуаре.
При жизни Вахтанга Чабукиани театр имени Палиашвили был театром «балета и оперы». Все большие национальные премьеры были балетными. Это: «Сердце гор», «Горда», «Синатле», «Отелло», «Демон» – вот его основные хореографические постановки и исполнительские шедевры; никогда после него грузинский балет не добивался такого высокого уровня, популярности и уважения. После его ухода театр Палиашвили снова стал театром «оперы и балета», лишь ненадолго воспрянув, когда из Москвы руководителем был приглашен супер-солист Большого театра Михаил Лавровский, ожививший грузинский балет прекрасной постановкой и замечательным личным исполнением партии Порги в балете на музыку Джорджа Гершвина «Порги и Бесс». Этот спектакль был последним всплеском, после которого опера никогда, даже приблизительно, не достигала уровня «Абесалома», а балет навсегда переключился на «дивертисменты» и «одноактные миниатюры».
Много-много лет прошло после ухода Вахтанга Михайловича. Сменились школы, изменились стили, усовершенствовалась техника, расширились «умения» исполнителей, но никто, никогда не сумел так завораживать, так восхищать, как это делал Чабукиани. Трудно объяснить, что отличает «великого» артиста от «хорошего», ведь оба, в сущности, делают одно и то же – говорят одни и те же слова, поют одни и те же ноты, на одну и ту же музыку «вертятся», «прыгают», «ходят», но это «одно и то же», на самом деле, совсем не «одно и то же». Ибо в театре разницу воздействия на зрителя, слушателя рождает талант.
Когда Чабукиани только выходил на «соло», в зале наступала какая-то особенная, мертвая тишина. Публика ждала, все ждали… Так было всегда – в «Дон-Кихоте», в «Лауренсии», в «Отелло», перед его потрясающим «Мавританским танцем» вот это ожидание, этот короткий миг, момент и делает пребывание человека в зрительном зале осмысленным, незабываемым. Момент, когда ты ждешь «откровения искусства», которое через мгновение, на твоих глазах сотворит Великий Артист. Так в свое время я ждал великую Майю Плисецкую в «Умирающем лебеде», так ожидал появления на сцене великого Аркадия Райкина или выхода Лучано Паваротти.
Для театра, в принципе, все премьеры – праздник, все – результат тяжелого, нервного труда. Но есть особые, которые выходят за обычные рамки, рвут стандарты, границы, делаются национальным достоянием. Таким общепризнанным шедевром, без сомнения, является балет «Отелло» в постановке и исполнении Вахтанга Чабукиани, в замечательных декорациях и костюмах великого грузинского театрального художника – Соломона (Солико) Вирсаладзе.
В театр имени К. Марджанишвили меня пригласили работать по инициативе Софико Чиаурели (1937-2008 гг.). Она хотела, чтобы я поставил для нее конкретную пьесу – «Мадам Сан-Жен» Сарду и Моро. Эта пьеса в советском театре ставилась для звездных составов, и театр Марджанишвили тоже хотел занять в спектакле всех звезд – Котэ Махарадзе, Отара Мегвинетухуцеси, Тариела Сакварелидзе, Мераба Тавадзе, звездную молодежь и т.д. Спектакль задумывался, как гала-представление, таким и получился.
На премьере присутствовала легендарная матушка Софико – Верико Анджапаридзе, которая уже очень редко появлялась в театре, но на этой премьере побывала и даже после спектакля пришла за кулисы, чтобы поздравить меня, всех участников, даже выступила. «Это совсем другой спектакль, – сказала она. – Тамар (первая в Грузии Сан-Жен – актриса Тамара Чавчавадзе) была совсем другая, ее Катрин была героическая, величественная, амбициозная. А Софа совсем другая… Ваша интерпретация мне нравится больше… У вас все современнее, разнообразнее… и т.д.». Я был очень горд и доволен высокой оценкой «Самой Верико», тем более, что мы все считали своей основной концептуальной задачей – придание этой, в общем-то, заигранной пьесе, какого-то нового интереса, обобщения. Потому в интерпретации Тариела Сакварелидзе, наш император Наполеон Бонапарт смотрелся, скорее, как несчастный влюбленный, Жозеф Фуше – Котэ Махарадзе, виделся человеком, который профессию «сыскаря» вознес до уровня великого искусства, а граф Нейпер в исполнении Мераба Тавадзе выглядел настолько очаровательным и элегантным, что все беспричинные эскапады ревности Бонапарта в адрес супруги смотрелись абсолютно логично и правдоподобно; что касается – фельдмаршала Лефевра, то если бы его сыграл Мегвинетухуцеси, как и планировалось сначала, он приобрел бы совсем другой размах, но Отар не пожелал. Хотя Сосо Гогичаишвили, назначенный на эту роль вместо него, смотрелся в звездном составе вполне «по-звездному».
На премьеру из Москвы прилетела большая телегруппа, которая засняла весь спектакль, записала интервью всех участников. А потом в течение многих лет его показывали, как телевизионный «фильм-спектакль» по всесоюзному» и республиканскому каналам. Позднее, во время гражданских войн и перестрелок, когда тбилисский «телецентр» перманентно переходил из рук в руки, этот «фильм» исчез, как мне сказали. Во всяком случае, больше его уже не показывали, а жаль, потому что Катрин Лефевр и звезды Марджанишвили могли бы иногда радовать и сегодняшних зрителей.
Софико – т.е. Софья Михаиловна Чиаурели ушла из жизни так, что никто и никогда, ни разу не назвал ее по имени-отчеству, несмотря на возраст, на все, какие только возможно, заслуги, награды и звания. Она для всех была и осталась – Софико, замечательной актрисой и прекрасным человеком, личностью редчайшего обаяния, с поразительным внутренним и внешним артистизмом. Странно, но публика звала марджановцев всегда по именам – Верико, Васо, Цецилия, Лена, Софико, при этом никому и никогда не пришло бы в голову назвать Хорава или Васадзе – Акакием, их всегда звали по фамилиям, официально.
Киногений Серго Параджанов считал Софико своим талисманом и снимал во всех своих великих фильмах, оставив нам феноменальные по выразительности кадры-«миражи» в «Саят-Нова». Что касается театра, то, начав свою карьеру «марджановской» актрисы с пьесы «Девочка с ленточкой» и переиграв на сцене прославленного театра весь великий классический репертуар – Юдифь в «Уриэль Акоста», Анну Каренину, Катрин Лефевр, другие огромные роли, она так же охотно «отрабатывала» и маленькие, даже крохотные роли, например свою знаменитую дворничиху Заре с ее «курдским» танцем, которому «бисировали» всегда, пока этот спектакль оставался в репертуаре.
Последние десятилетия XX века творческий профиль театра имени Марджанишвили определяли два человека – это Софико Чиаурели и Отар Мегвинетухуцеси.
Отар Мегвинетухуцеси (1932-2013 гг.) – это, на мой взгляд, один из самых талантливых, отмеченных Богом и природой, артистов второй половины XX века. В ряду грузинских актеров Мегвинетухуцеси – это самый интересный, разносторонний универсал, который в течение всей карьеры на сцене и на экране утверждал свое бесспорное лидерство и творческий авторитет. В свой 80-летний юбилей он показал фантастический объем проделанной им работы: это и Сирано де Бержерак, и Отелло, и Эдип, и Пиросмани, и Николай I, это – Дата Туташхиа, Царь Георгий, множество других персонажей менее известных фильмов. Это, наконец, выдающаяся работа в спектакле «Хаки Адзба», где он создал новый, некультивированный в советском театре положительный образ князя-патриота, князя-жертвы, выявил нехарактерную в СССР проблему обязанности князя-владетеля защитить, уберечь «всех», даже ценой «себя».
Отар прошел многообразный творческий путь от своей первой большой и успешной роли – Чонта в спектакле Чхартишвили «Отверженный», до монолога врача в спектакле – юбилее, посвященном гибели Ильи Чавчавадзе, когда он превратил чтение обыкновенного, сухого «патологоанатомического заключения» в трагический монолог, в артистический шедевр. И еще мне хотелось бы отметить особенно глубоко врезавшуюся мне в память сцену допроса императором Николаем I главы восставших декабристов. За свою долгую жизнь в различных театрах я повидал многое и многих. И должен с удовольствием отметить, что эта сцена в исполнении Отара и другого прекрасного актера – Ираклия Учанеишвили, остается для меня одним их самых больших театральных впечатлений.
Отар Мегвинетухуцеси в грузинском театре – одна из самых интересных и нестандартных личностей, с неповторимой актерской манерой, неожиданным, оригинальным мышлением, особенной пластикой. Я не припоминаю ни одной проваленной им роли. Другое дело, что одни получились успешнее, ярче, глубже, интереснее, другие – менее, но всегда это была продуманная, актерски обусловленная, грамотная работа профессионала.
Помню, давно-давно на гастроли в Тбилиси приехал знаменитый английский театр «Олд Вик». Их костюмы, декорации, реквизиты застряли где-то в дороге, и им пришлось играть Шекспира в своих, современных костюмах. Мы, профессионалы, были в восторге от их творческой находчивости, смелости, решимости, с которой англичане преодолели этот «форс-мажор». Так что, наверное, неважно, в чем ты играешь, важно, как играешь. Люди, про которых я пытался рассказать, никогда не играли классику в майках и джинсах, но то, что они играли, играли замечательно! За что современники навсегда полюбили их.



Теймураз АБАШИДЗЕ

 
ЦИАЛУШКА

 

Cначала был тополь – огромный красавец, раскинувший ветви над нашим маленьким двором, словно защищая его от жгучего солнца, непогоды, шума, гари и всех «прелестей» центра города. Кому-то пришло в голову его срубить, и двор как-то съежился, сморщился, выставил напоказ нажитые за сто лет болячки и осиротел. А потом, один за другим, стали уходить люди – старожилы нашего двора. Последняя, тетя Катуни, совсем недавно. И дворик стал другим...
Старшему поколению наших дворов посвящаю...
Моей соседке, Циале Энукидзе, жившей прямо под нами в плехановском доме, было уже давно за 80. Но мы дружили, ведь для дружбы нет ни возраста, ни вероисповедания, ни национальности, ни многого другого. Тем более, что она была одинока. Существовали родственники, сестра и даже племянник, о которых я только слышала, но как-то не встречала. Хотя это неважно. Дружить с такой настоящей тифлисской женщиной, помнившей тот город, о котором мне рассказывали бабушки, для меня было огромным удовольствием. Она даже помнила замечательные фрески на стенах нашего старотбилисского подъезда, закрашенные нечеловеческими руками, и надпись «SALVE» у входа в подъезд, залитую цементом и покрытую плиткой...
Пока подрастали дети, я все переживала, что детская возня, топот, велосипед, мяч, плач по ночам сводили ее с ума и все время извинялась. Она удивлялась, смешно поднимала брови и отвечала: «Что ты! Когда я слышу ваши шаги и детей, мне спокойно!» Дети подросли, полюбили добрую соседку и назвали ее Циалушкой. Наиграются было во дворе – и бегом к Циалушке воду пить! А на мои внушения не беспокоить пожилого человека отвечали: «Что ты, она так радуется, дарит нам книги, карамельки и не отпускает, мы разговариваем». А больше всего они любили угощать ее чем-нибудь вкусным, особенно по праздникам. Однажды спустились они к Циалушке с угощением, а вернулись расстроенные, т.к. она расплакалась. И я подумала: как же это страшно – одинокая старость, особенно старость нашего пенсионера.
...Я помню эти голодные лица, людей, сжимавших в руке только что полученные пенсии, заходивших в наш магазин, чтобы отдать долги и купить кусочек колбасы или чего-нибудь другого, по чему уж очень соскучились. Позже, когда здание с магазином рухнуло, а мы на время съехали с плехановской квартиры, сдав ее иностранцам, печали Циалушки не было конца. Она звонила и жаловалась на тишину. «Ну это же на время», – успокаивала я ее. «А что, у меня есть время?» – отвечала она. Нужно сказать, что она держалась молодцом, и ее не хотелось назвать старушкой. Я вообще не люблю так говорить о пожилых людях. Она была изящна, опрятна и улыбчива. Однажды проезжаем по родной ул. Цинамдзгвришвили  (Кл. Цеткин, Елизаветинская), смотрим – наша Циалушка идет, осторожно переставляя ноги и опираясь на палочку, в шапочке и красивом синем пальтишке. Встретились, обрадовались и подвезли ее к банку за пенсией. «Возьму за два месяца, – сообщила Циалушка. – Впереди праздники, куплю что-нибудь вкусное, мясное... Да и лекарства нужны».
Взяли пенсию, поехали к врачу в поликлинику, а затем в аптеку. Тут Циалушка почему-то растерялась, стала искать в кармане деньги, уверяя нас, что кроме пенсии у нее было еще 20 лари. И мы, и люди в очереди, и провизор уверяли, что она заплатила ровно 62 лари, но все равно всю дорогу домой она переживала, что переплатила, иначе куда делась купюра. Конечно, мы расстроились, что не переубедили ее. На следующий день позвонила наша Циалушка и сказала, что вчера все же вернулась в аптеку, где ей дали эти злополучные 20 лари (видимо, из жалости), а она вернулась домой и к вечеру нашла свои деньги в тумбочке! «Мне было так стыдно, – причитала она, – и перед вами, и перед работниками аптеки!» И несмотря на усталость, она отправилась возвращать деньги...
Казалось бы, что тут такого, все так и должно быть – человек ошибся, вернул чужие деньги... Но как часто такие качества, как щепетильность, порядочность, пунктуальность наблюдаются у беспомощных, беззащитных, нуждающихся, у людей «тех» поколений...
После этого прошло три года, наше семейство на время вернулось домой, и радости Циалушки не было конца. Мы, конечно же, стали чаще видеться, пить чай с блинами и вареньями при свете старого торшера в ее уютной квартире, где жило время, а старинная мебель пахла древесиной. Мне нравился ее красивый, с легким акцентом, русский, и как она рассказывала о семье: о маме, с трудом поднимавшей троих детей, нужде, издевательствах одноклассников над детьми врага народа. О замечательном отце, жертве сталинских репрессий, реабилитированном много-много лет спустя… Смотреть черно-белые, дорогие ее сердцу, фотографии… «Какая вы красивая, тетя Циалушка», – говорила я ей. «Была, была, – улыбалась и смущалась она. – Я только об одном сожалею, что не вышла замуж и у меня нет детей. Кто заплачет, когда я умру?» Я отчитывала ее за такие мысли, но она стала чаще это повторять и бояться одиночества. Однажды поздним вечером кто-то забарабанил в дверь. Это была соседка Кети с первого этажа. «У Циалушки не горит свет, никто не отвечает на звонки и не слышны шаги. Боюсь, что плохи наши дела», – сказала она с тревогой в голосе. Циалушка была подругой ее мамы, тети Катуни, они прожили всю жизнь рядом, в нашем подъезде, дружили, любили и берегли друг друга, что было очень трогательно и приятно. С ними, старожилами, и подъезд, и дом, и двор, и улица, и проспект Агмашенебели (Плехановский, Михайловский), и город, и моя жизнь были наполнены особым теплом, светом и колоритом. Мы с мужем забеспокоились, побежали вниз, стали барабанить в дверь, а потом взломали ее. Дома было темно и тихо. Циалушка не отзывалась. Мы нашли ее в своей комнате. Она лежала с безмятежным лицом, подложив руку под щеку и уютно укутавшись, видимо, собираясь, как всегда, поспать после обеда. Но почему-то сразу стало понятно, что она не спит, что ее больше нет…
Потом были «скорая» и полиция, вопросы и ответы, соседи со всего двора… Ее одинокий дом наполнился людьми, светом, который она так экономила, воспоминаниями. Никто не плакал. «Счастливая смерть», – сказала соседка Ира. Тут раздался чей-то плач и тоненький старушечьий голос запричитал: «Циалушка, Циалушка». Это была ее старшая сестра, которую поддерживая, ввели в дом сын и невестка, следом шли еще какие-то родственники. И мне показалось, что с этим плачем жизнь Циалушки и даже ее смерть обрели смысл, и все встало на свои места. Наверное, это и есть счастье, когда в такой час у кого-то заболит о тебе душа, и он заплачет...
Уже светало, когда все соседи разошлись. Мы вышли в подъезд, и он показался мне другим без Циалушки. Не было того запаха старины и времени, который ощущался у ее двери и который я так любила. Начинался следующий день, день моего рождения, самого странного в моей жизни.


Анаида ГАЛУСТЯН

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 3 из 14
Пятница, 05. Июня 2020