click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Наша жизнь – это  то, что мы думаем о ней. Марк Аврелий

Легендарный

ПРЫЖОК ВАХТАНГА ЧАБУКИАНИ
https://lh4.googleusercontent.com/-pIVgphdncFA/UuoNDbTcT_I/AAAAAAAADCE/13U8q6uF_Gs/s125-no/m.jpg
...Теперь это имя помнят уже немногие, пожалуй, лишь люди искусства и балетоманы. В артистических кругах о нем говорили как о танцоре-легенде, эталоне исполнения героических персонажей в классических балетах и как о талантливом хореографе. До сих пор те, кто видел Вахтанга Чабукиани на сцене, восторженно вспоминают его феноменальные прыжки, когда он, взметнувшись ввысь, на мгновение словно застывал, парил в воздухе. А начиналось все в детстве, с необычного прыжка, едва не стоившего ему жизни.
Грузинская семья Чабукиани, с какой-то примесью то ли немецкой, то ли шведской крови, жила в Тбилиси. Глава семейства был прорабом и целыми днями пропадал на стройках. В самом начале XX века в городе стремительно вырастали за счет частного капитала новые красивые здания, украшая собой зеленые улицы и проспекты. Старый Тифлис стали даже называть маленьким Парижем.
В обеденный перерыв юный Вахтанг спешил принести отцу на работу нехитрую кавказскую снедь – еще теплый грузинский хлеб чурек, имеретинский сыр, кусок цыпленка-табака и, конечно, бутылку кахетинского вина. И надолго оставался на стройке. Вахтангу нравилось смотреть, как ловко клали каменщики кирпичи, как разводили в баке цементный раствор, как растет этаж за этажом... И как, ловко балансируя на высоте, рабочие пробегают по доскам, переброшенным от одной стенки к другой...
Подражая им, маленький Вахтанг тоже научился перебегать по этим зыбким мосточкам, повисшим высоко над землей... Но однажды доска под ногами мальчугана предательски зашаталась, накренилась, и он, потеряв равновесие, свалился с третьего этажа. Все бросились к ребенку, осторожно подняли на строительные носилки и отвезли в больницу, удивляясь, что мальчик не выказывает никаких признаков боли. Тщательное медицинское обследование не обнаружило ни одной травмы. Видимо, мальчугана спасло то, что он рухнул на груду строительного песка, и это сильно смягчило удар. После этого Вахтангу запретили ходить на работу к отцу, да и желание мальчугана стать строителем после того случая постепенно исчезло.
Неподалеку от дома Чабукиани жила одинокая пожилая женщина, бывшая балерина. Наблюдая, как маленький Вахтанг ловко ходит на руках, перепрыгивает через веревку, лазит по деревьям, любуясь его ладной, упругой фигуркой, она стала советовать родителям отдать мальчика в балетное училище. Но непременно в ленинградское, ибо сама была из Питера. В конце концов, чтобы сынишку не испортила уличная шпана, отец отвез его в Ленинград, где Вахтанга тут же приняли в знаменитое хореографическое училище. Он стал любимым учеником прославленной Вагановой. По окончании училища его сразу зачислили в балетную труппу Кировского (ныне Мариинского) театра. Сценическая карьера Вахтанга Чабукиани была стремительной. Через короткое время он уже выступал в ведущих партиях балетных спектаклей. Его постоянной партнершей стала завоевывающая все большую популярность балерина Вечеслова.
Но откуда я, человек, далекий от этого вида искусства, знаю и многое помню о Вахтанге Чабукиани? Все очень просто. Моя мама дружила с его старшей сестрой в Тбилиси. А та по пути на знаменитый рынок Дезертирка (так называли его с тех пор, как там после Первой мировой войны стали торговать солдаты-дезертиры) часто захаживала к нам посудачить. И конечно, главной темой всегда были новости из Ленинграда, о ее любимом брате Вахтанге. Однажды она с гордостью принесла нам роскошно изданный в США фотоальбом, посвященный гастролям балетной труппы Кировского театра в Америке, еще в середине 30-х годов, и кипу рецензий из тамошних газет, переведенных на русский. Американские критики единодушно называли Чабукиани великим и несравненным танцовщиком, фигурой мирового значения в балете. С ним встречался даже сам Баланчин, лучший хореограф Америки, сын известного грузинского композитора Мелитона Баланчивадзе.
Чабукиани был уже ведущим солистом балета Кировского театра, когда началась Отечественная война, роковым образом отразившаяся на его дальнейшей творческой судьбе. Вся труппа Кировского театра была эвакуирована еще до того, как Ленинград оказался в железных тисках блокады. Не помню точно, куда их отправили – то ли в Новосибирск, то ли в Пермь. Но Чабукиани переманили в Тбилиси. Руководство Грузии уговорило его переехать на родину, возглавить балетную труппу Тбилисского оперного театра имени Захария Палиашвили. Звали Вахтанга в Грузию и его родные. И он согласился. Однако балетная труппа в Тбилиси, в отличие от оперной, была очень слабой, и достойной партнерши у него здесь долго не было. Чабукиани начал создавать грузинский балет заново, растить солистов с раннего возраста, стал больше педагогом и хореографом. Вот только выступать самому ему удавалось на сцене, к сожалению, не часто.
Но постепенно, уже после войны, балетная труппа в Тбилисской опере выросла, окрепла. Прекрасной балериной стала и родная младшая сестра Вахтанга – Тамара Чабукиани, впоследствии заслуженная артистка Грузии. Иногда Вахтанга приглашали на гастроли по Союзу, поручали постановки балетных спектаклей в разных театрах страны. Но старшая сестра его, та, что была приятельницей моей мамы, признавалась:
- Скучает Вахтанг по своему театру в Ленинграде... Уехал бы, но там теперь главный солист – его прошлый конкурент Сергеев. Да и молодость уже уходит... Балет – дело молодое...
Однажды большое несчастье обрушилось на семейство Чабукиани. Погибла любимая племянница Вахтанга, дочь другой его сестры. Погибшая была совсем молоденькой, подающей большие надежды танцовщицей, прошедшей замечательную школу у своего дяди.
В конце 50-х или в начале 60-х годов грузинский балет был приглашен на гастроли в Японию. И племянница Вахтанга выступала в составе этой труппы в Токио. А вскоре после возвращения в Тбилиси ее нашли мертвой возле строящегося нового многоэтажного дома. Экспертиза показала, что девушку сбросили с самого верхнего этажа.
Не только мать погибшей, но и любивший свою племянницу, как родную дочь, Вахтанг были убиты горем. Чабукиани обращался к самому высокому начальству в Тбилиси, просил, требовал найти и покарать убийц. Но, видимо, в этом загадочном преступлении, связанном с наркотиками, были замешаны весьма влиятельные персоны, и клубок преступления так и не был распутан. Очевидно, девушку шантажировали неведомые грузинские мафиози, которые заставили ее с огромным риском привезти из Японии наркоту. Потом, очевидно, испугавшись, что она может сболтнуть лишнее и тем самым наведет на их след, они решили от нее избавиться.
Эта трагическая история сильно испортила отношения Вахтанга с местными властями, которые танцор открыто обвинял в бездействии. И местные руководители решили приструнить его. Повод найти было легко. На некие обстоятельства личной жизни Чабукиани они раньше просто закрывали глаза. Слишком велика была популярность знаменитого артиста, он являлся гордостью Грузии. А тут власти ухватились за то, что нынче принято корректно называть «нетрадиционной сексуальной ориентацией». Это психофизическое отклонение в годы советской власти жестоко каралось, уголовно преследовалось. И когда решили свести счеты с Чабукиани, то быстро состряпали дело по соответствующей статье Уголовного кодекса. При этом намекнули: лучше уезжай!
И Чабукиани переехал на Украину, где несколько лет успешно выступал в Киевском театре оперы и балета, ставил там спектакли. Однако годы брали свое. И Вахтанг Михайлович вернулся в родной город. Он жил очень замкнуто, уединенно, иногда консультируя какие-то постановки. Так и подошел к своему жизненному финалу. И его уход из жизни, кажется, почти не заметили...
Квартира Чабукиани находилась в доме на Плехановском проспекте, в доме, построенном на месте разрушенной после войны немецкой лютеранской церкви. И старшая сестра Вахтанга, истовая лютеранка, считала, что все неудачи и беды ее любимого брата – оттого что дом этот проклят Богом...

Борис ДОБРОДЕЕВ
Из книги «Мы едем в Болшево.
Путешествие в минувшее»
 
ВСПОМИНАЯ ВЕНА КЛАЙБЕРНА

https://lh6.googleusercontent.com/-yVHr8dP6DbY/UXpunMiLssI/AAAAAAAAB4g/rTID3egD-O0/s125/f.jpg

Судьбе было угодно несколько раз свести меня с Вэном Клайберном, известном в нашей стране как Ван Клиберн. В первый раз дело ограничилось впечатлением, когда он с потрясающим успехом выступил на I Международном конкурсе пианистов имени П.И. Чайковского в Москве весной 1958 года. Напомню, это было в самый разгар «холодной войны», когда крайне нежелательным и даже опасным представлялось проявление каких-либо симпатий ко всем американцам – «империалистам»!
Когда Клайберн взял последние аккорды гениально исполненного им фортепианного концерта Чайковского, с галерки, перекрывая бурную овацию зала, раздался трижды повторенный истошный крик: «Клиберну – первая премия!» Это вызвало одобрительную реакцию зала и повергло в немалое смущение жюри конкурса, возглавляемое Эмилем Гилельсом. Тем не менее, решение жюри было единогласным и категоричным: «Клиберну – первая премия!»
Вторая встреча с Вэном – на этот раз личная произошла в 1960 году, когда после проведенного им замечательного концерта в Тбилиси, в ГОКСе (Грузинское общество культурных связей с зарубежными странами) была устроена встреча с американским пианистом. На встрече присутствовал цвет музыкального общества, с необыкновенной теплотой встретившего гостя, пианиста и обаятельного человека. Вэну преподнесли и тут же его облачили в белоснежную грузинскую чоху.
Клайберн говорил, что ему много и очень тепло рассказывала о Грузии и ее замечательных людях его педагог – известная пианистка Розина Левина, которая вместе с мужем пианистом Иосифом Левиным два года (1899-1901) жила и работала в музыкальном училище в Тбилиси.
В третий и, к сожалению, последний раз с Вэном Клайберном мне довелось общаться в августе 1966 года, в Соединенных Штатах Америки. На севере штата Мичиган в студенческом городке Интерлохене проходил съезд Международного общества музыкального воспитания (ISME). Я попал туда по той причине, что один из тематических разделов обширной научной конференции назывался: «Роль «экзотической» музыки в музыкальном воспитании». Грузинская музыка, по мнению организаторов, как раз подпадала под это понятие и, стало быть, требовала своего представителя, каковым оказался я.
Представьте себе, даже здесь, на «краю света», у меня оказались добрые знакомые (вот уж, поистине, мир тесен) - известный американский пианист Юджин Лист, с которым я общался в Москве во время второго конкурса имени П.И. Чайковского (он состоял в жюри) в 1962 году, а затем в Тбилиси в 1964-м., где он дал концерт. Здесь же находился почетный президент ISME, выдающийся венгерский композитор и ученый Золтан Кодай с группой соотечественников-музыкантов, которых я имел честь знать.
В самый разгар конференции было объявлено, что через несколько дней перед участниками и гостями, учащимися-музыкантами выступит с концертом знаменитый пианист Вэн Клайберн. Выяснилось, что он тесно связан с Интерлохенским комплексом. На его средства здесь построены три коттеджа. Каждое лето он приезжает сюда и проводит концерты.
24 августа Вэн при большом стечении публики провел в огромном интерлохенском зале концерт, исполнив с оркестром оба фортепианных концерта Брамса.
После окончания концерта среди поздравивших был и я. Коротко представившись, я напомнил о приеме, который оказали ему в Тбилиси. Лицо Вэна просияло, он еще раз пожал мне руку и попросил передать привет грузинским друзьям, а потом подарил свою фотографию с надписью на английском языке: «Горячий привет и сердечные пожелания грузинским музыкантам. Ваш искренний друг Вэн Клайберн».

Гулбат ТОРАДЗЕ
 
АНДРЕЙ МАКАРЕВИЧ

https://lh4.googleusercontent.com/-cGBIIfZzc1E/UVq1FuqhZLI/AAAAAAAAB18/aRrEUpuA5Yw/s125/e.jpg

Андрей Макаревич – музыкант, поэт, прозаик, художник, продюсер, телеведущий, лидер рок-группы «Машина времени». Народный артист России. Кавалер ордена Почета, ордена «За заслуги перед Отечеством» 4-й степени.
24 марта на сцене Большого зала Тбилисского театра имени А.С. Грибоедова  по приглашению МКПС «Русский клуб» Андрей Макаревич в содружестве с трио Евгения Борца, дуэтом Brill Brothers и певицей Этери Бериашвили представил программу «Джазовые трансформации».
Рассказы Андрея Макаревича публикуются с личного разрешения автора.

МАНХЭТТЕН

Я безумно люблю Манхэттен. Если кто-то из моих друзей оказался в Нью-Йорке впервые, я веду его на Манхэттен, и переживаю его радость и изумление вместе с ним и вообще чувствую себя так, как будто я имею к созданию этого самого Манхэттена какое-то отношение. С чего бы это?
Я раньше думал – люблю за архитектуру. Эти великие небоскребы, рожденные небывалым полетом инженерной и художественной мысли, из зданий будущего на наших глазах превратились в милое ретро – как же летит время! И город приобрел новое обаяние – нигде в мире больше нет такого ансамбля ретро-небоскребов (наши сталинские высотки, одиноко торчащие из коровьей лепешки старой Москвы, считать не будем.) Вот интересно – строят на Манхэттене новые, современные высотные здания – земля-то на вес золота! - а они уже из другой эстетики, такие сейчас строят везде, и в Китае, и в Сингапуре, и все они какие-то инкубаторские, хотя и разные – дух изменился, мир изменился. А старый Манхэттен стоит.
Теперь понял – конечно, за архитектуру тоже, но главное – другое: на Манхэттене как нигде чувствуется пространство личной свободы каждого человека, по нему идущего. Независимо от плотности потока. Мало того – ты вдруг понимаешь, что и ты окружен таким же собственным пространством. Надо же, а в Москве ничего похожего не ощущалось! Пространство это не мало и не велико, и имеет четкие границы, как кокон, и находиться внутри него – очень непривычное и совершенно божественное ощущение. Поэтому – обязательная поголовная рациональная вежливость. (Помню, любили у нас сетовать на то, что американцы, де, неискренне улыбаются. Конечно неискренне – это форма общения. И лучше формальная улыбка, чем искренняя злобная харя.) Поэтому ты можешь выйти на Бродвей в розовых колготках и с ведром на голове – никто на тебя не посмотрит. До тех пор пока твой демарш не начнет задевать пространства личной свободы других граждан – тут тебе быстро объяснят, где ты неправ. Поэтому – калейдоскоп наций, оттенков кожи, акцентов – и все равны, даже бродяга, с достоинством стреляющий мелочь у прохожих. Лозунг «Америка для белых» умер где-то полвека назад. Примерно на столько мы от них и отстаем. Поэтому энергия города очень схожа с московской, и градус ее столь же высок, но при этом она совершенно лишена негатива и агрессии, висящих над москвичами черной тучей. Да нет, конечно, хватает и тут проблем, в том числе и этнических, и любой американец будет рассказывать вам о них до утра – я говорю об ощущении человека, приехавшего издалека и вышедшего на Манхэттен.
Манхэттен, спускаясь к океану, делится на нескольких маленьких миров – Гринвич уилледж, Чайна таун, Сохо. Они разные, как планеты, по которым путешествовал Маленький Принц, и надо просто перейти улицу, чтобы попасть из одного в другой. Каждый – со своей историей, культурой, архитектурой, населением. Гулять по этим мирам – наслаждение А дальше за мостом еще Бруклин, Брайтон-бич... Ну да ладно.
Поразительно отношение американцев к закону. Закон – это то, что избавляет тебя от необходимости думать по данному поводу. Закон – это чтобы исполнять. Нашего человека такое отношение бесит. Потому что для нас закон – это препятствие в достижении собственной цели, следовательно закон – это чтобы обходить (ну, или нарушать – кто что любит) и поэтому думать тут как раз необходимо. Аэропорт в Чикаго, бар, группа наших соотечественников, людей среднего возраста. Заказывают выпить. Чернокожая милая девушка за стойкой бара: «Ваши АйДи, пожалуйста». АйДи – это любое удостоверение личности, где указана дата рождения. Соотечественники в шоке – зачем?! Девушка должна убедиться, что каждому исполнился двадцать один год. Мужикам где-то под сорок, и с ними случается истерика: «Да ты на нас посмотри, дочка! Глаза разуй!» На чистом английском, разумеется. И не могут мужики взять в толк, что не надо ей на них смотреть – закон освобождает ее от необходимости определять на глаз возраст каждого посетителя бара. Да выгляди ты хоть на семнадцать, хоть на шестьдесят! Ты показал, она проверила. И все! Ей удобно, тебе нетрудно. И ошибки исключены. Нет, мы не можем. Прав был Задорнов – во тупые!
Доживем, нет?


СИСТЕМА

Система непобедима. Она воспроизводит саму себя. Система представляет собой цепочку элементов, взаимосвязанных  по одному принципу. Казалось бы – замени любой кирпичик на инородный, и система рухнет. Но именно поэтому ничего инородного система внутрь себя не допускает. Ни под каким видом.
Скучно? Сейчас объясню.
Вот режиссер заказал композитору музыку для фильма. Композитор – халтурщик, и записал всю музыку на дешевой корейской электронной клавишной игрушке. На такой пукалке даже корейские пионеры к музицированию не допускаются. А он записал все – рояль, скрипки, трубы, барабаны. Нет, конечно, платили бы серьезные деньги – он бы позвал на запись государственный оркестр кинематографии с дирижером Скрипкой. А тут – на какие шиши?
В общем звучит чудовищно. А режиссер эту музыку покупает. И вставляет в фильм. Ну, во-первых, у него что-то с ушами. А во вторых – бюджет и, правда, позорный, он и этот-то еле выбил, а надо еще на актеров, на производство, на павильоны, на натуру... Ну и себя не обидеть. И не думает он о том, что такая музыка – уже волчий билет на любой международный фестиваль: не возьмут там такое. Он на эти международные фестивали не очень-то и рвется. Подумаешь! У нас свои есть. «Кинотавр». Чем не Канны?
А актеры тоже не очень-то рвались в этом кино сниматься. Потому что все понимают. А с другой стороны – закончили ВГИК, подавали надежды, год, два – не звонит Скорцезе! И Сокуров не звонит. А кушать надо. А на театральную зарплату не покушаешь. Да и там у них, между нами говоря, не Питер Штайн ставит. Некоторые, у кого психика покрепче, снимаются в рекламе прокладок. И в сериале «Счастливы вместе – 12». Но не у всех же актеров такая крепкая психика. Она обычно расшатана профессией. Вот и пошли с надеждой – а вдруг что-получится! Бывают же чудеса. Все-таки кино. Полный метр.
Не получится. Потому что сценарист на фильме был как раз очень известный. И в силу этого исключительно востребованный. И именно на этом отрезке времени он интенсивно работал сразу над двумя сериалами. Ну, так получилось. Он, конечно, к этим сериалам относился с должной иронией и даже с некоторым презрением. А киносценарий писал для искусства. Для вечности. Но вот на эту самую вечность все время не хватало – то сил, то времени. Нет, задумано было неплохо. Но – не дотянул. По объективным причинам. Он и не думал, что режиссер этот сценарий возьмет. А ему что-то там вдруг понравилось. Он, правда, просил кое-что переделать и дописать, но когда? Не жизнь, а сплошной цейтнот!
Ой, я забыл про оператора. Оператор как раз мечтал на этом фильме поработать. Потому что всю жизнь снимал телевизионные программы. В основном кулинарные. И они у него очень хорошо получались. И на телевидении его хвалили. Но хотелось в искусство. Пленка, полный метр. Он, правда, очень старался. Но у него не очень получалось – не кастрюли снимать. Оказывается, разучился, сбил планку. Да и не очень-то умел, видимо. А режиссер сначала думал пригласить вместо него великого – а тот занят. С Германом снимает. Уже двенадцать лет.
А зритель постоял-постоял перед афишей – да и не пошел на фильм. Во-первых, вон в соседнем зале «Аватар против чужих» дают. А во-вторых – если все-таки кто-то из знакомых посмотрит и окажется, что можно смотреть – посмотрим дома. На пиратском диске.
Приятного просмотра!

Андрей МАКАРЕВИЧ
 
ДОМ, КОТОРЫЙ ПОСТРОИЛ МАРШАК

https://lh3.googleusercontent.com/-uyzITNPSAMM/URooyUtrwYI/AAAAAAAABvI/rKTP0z8qxds/s125/o.jpg

Дом, который много, много лет назад построил Самуил Яковлевич Маршак, знают и любят бабушки и дедушки, мамы и папы, мальчики и девочки. Бегут годы, но по-прежнему веселы и молоды обитатели этого дома. Каждый входящий открывает для себя новые строки, новых друзей, новые страны. Герои маршаковского дома любимы всеми. И Мистер Твистер, и Ванька-Встанька, и Робин-Бобин и многие другие стали неотъемлемой частью наших детских воспоминаний.
Самуил Яковлевич родился 23 октября 1887 года в городе Воронеже. Отец – Яков Миронович  Маршак работал на разных мелких заводиках (скорее, их можно была назвать кустарными). Умный, одаренный человек, он постоянно над собой работал (самоучкой постиг основы химии, непрестанно занимался различными опытами). В поисках лучшего применения своих сил и знаний, отец с семьей переезжал из города в город, пока, наконец, не устроился в Петербурге. В Острогожске мальчик выдержал экзамены в гимназию на одни пятерки. Стихи сочинять Маршак начал еще до того, как научился писать. Тепло вспоминал Маршак одного из своих гимназических учителей Владимира Теплых, стремившегося привить ученикам любовь к строгому и простому, лишенному вычурности и банальности языку. Так бы и прожил Самуил Яковлевич в маленьком тихом Острогожске до окончания гимназии, если бы не его величество случай. Судьба уготовила ему во время летних каникул в Петербурге судьбоносную встречу. Маршак познакомился с известным критиком Владимиром Стасовым, который в жизни будущего поэта сыграл роль доброго волшебника. Стасов водил его в Музей Академии художеств, приобщая к великому и вечному, на своей даче в 1904 году познакомил с Горьким и Шаляпиным. Когда Горький узнал о слабом здоровье Маршака, тут же предложил ему переехать к его семье в Ялту, где будущему поэту был оказан очень теплый прием. Оставшись в Ялте в одиночестве (в бурный 1905 год), Маршак по собственному признанию, запоем читал Ибсена, Метерлинка, По, Бодлера, русских поэтов-символистов. Разобраться в новых литературных течениях было нелегко, но они не поколебали той основы, которую прочно заложили в сознание Маршака Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Некрасов, Тютчев, Фет, Толстой и Чехов, Шекспир и Сервантес.
Страх быть арестованным гонит Маршака из Ялты в Питер. Но там вновь ему одиноко и неуютно: умер Стасов, Горький – за границей. Дорогу в литературу пришлось пробивать самому. Это было очень нелегко, если учитывать каким взрывным, неспокойным и страшным было время первой русской революции… Самым теплым воспоминанием тех времен были встречи с Александром Блоком. С первой встречи Блок поразил Маршака своей необычной – открытой и бесстрашной – правдивостью и, порой, трагической серьезностью. Все слова его были продуманны и точны, движения и жесты – чуждые суеты.  В те времена Блока можно было часто встретить одинокого шагающим по прямым улицам и проспектам Петербурга, и сам он казался воплощением этого бессонного города. В одном из своих стихотворений Маршак писал, невольно мысленно переплетая образ Города с образом великого поэта-символиста: «Давно стихами говорит Нева, / Страницей Гоголя ложится Невский. / Весь Летний сад – Онегина глава, / О Блоке вспоминают острова, / А по Разъезжей бродит Достоевский…»
В 1912 году Маршак едет учиться в Англию. В Лондоне поступает на факультет искусств (по-нашему – филологический). На факультете основательно изучали английский язык, его историю, историю литературы. Много времени уделялось Шекспиру. Но особенно подружила Маршака с английской литературой университетская библиотека. В ее комнатах, откуда открывался вид на Темзу, впервые познакомился с тем, что впоследствии много переводил: сонетами Шекспира, Китса, Киплинга. А еще набрел он в этой библиотеке на замечательный детский английский фольклор (вот где истоки его изумительных детских стихотворений!), полный причудливого юмора. Воссоздать на русском языке эти трудно поддающиеся  переводу классические стихи, песенки и прибаутки Маршаку помогло его давнее знакомство с русским фольклором.
В Англии литературных заработков не хватало на жизнь, жить приходилось в самых демократических районах Лондона, и только под конец удалось поселиться поблизости от Британского музея, где жило много таких же студентов-иностранцев. Летом все вместе совершали пешие прогулки по стране, исходили пешком два южных графства – Девоншир и Корнуолл. Во время одной из прогулок Маршак познакомился с очень интересной лесной школой в Уэльсе, с ее учителями и воспитанниками. Как результат – написанная Маршаком «Школа простой жизни». Интерес к детям у Маршака возник задолго до того, как он стал писать детские книжки. Бывая в петербургских начальных школах и приютах, любил придумывать для ребят фантастические и забавные истории, с увлечением принимал участие в их играх. Затем последовало участие в благотворительных акциях для ребят-беженцев. А уже в 1920 году в Краснодаре (куда семья Маршака переехала в 1917 году) был создан один из первых в России театров для детей, который скоро вырос в целый «Детский городок» со своей школой, детским садом, библиотекой, мастерскими. Пьесы для театра писали Маршак и поэтесса Васильева-Дмитриева. Это и стало началом поэзии Маршака для детей, которой со временем уделял так много в своем творчестве. Оглядываясь назад, видишь, как с каждым годом поэта захватывала работа с детьми и для детей. Особую роль в развитии детской литературы сыграла ленинградская редакция Детгиза (1927-1937 г.г.). Именно здесь выступили со своими первыми книгами Аркадий Гайдар, М.Ильин, В.Бианки, Л.Пантелеев, Д.Хармс, Елена Данько, Алексей Толстой со своими «Приключениями Буратино». Трудно переоценить роль Маршака в организации и работе детского издательства.
Детская литература в досоветские времена, кроме немногих общеизвестных хрестоматийных образов в наследии Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Толстого, Чехова, была объектом приложения по преимуществу дамских сил, совсем в духе того, как об этом безжалостно писал Саша Черный:
Дама сидела на ветке,
Пикала: - милые детки…
Сказки Пушкина, хотя они и не предназначались для детей, Маршак считал наивысшим образцом детской поэзии. Его восхищал лаконизм пушкинских строчек (Туча по небу идет/бочка по морю плывет) где разом, без отрыва пера от бумаги, нарисовано вверху огромное небо, а внизу огромное море. Как часто Маршак цитировал строки из «Сказки о царе Салтане», о выходе из бочки младенца-богатыря Гвидона, исполненные веселой энергией, «пружинистостью» действия.
Стих Маршака «работает», усложняясь с возрастом читателя, следуя за ним от простенькой считалки и песенки детского сада, от сказки, которую ребенок постигает на слух в чтении старших, и к открытию им первоначальной радости самостоятельного чтения и освоения – ступенька за ступенькой – все более значительного содержания. Как удивительно солнечна и радостна возникающая из немногих слов картина радуги: «Солнце вешнее с дождем/ строим радугу вдвоем/ семицветный полукруг/ из семи широких дуг/ Нет у солнца и дождя/ ни единого гвоздя,/ а построили в два счета/ поднебесные врата».
Быстро проносятся один за другим двенадцать месяцев «Круглого года», но они уже предстанут перед подросшим читателем детской поэзии Маршака и зрителем пьесы-сказки «Двенадцать месяцев» в более сложной образной форме. До тех пор еще получат право на свое существование (и бессмертие!) и «Пожар», и «Почта», и «Багаж», и «Рассеянный», и «Цирк», и «Мистер Твистер».
Еще в XVIII веке великий русский историограф Карамзин определил главную задачу детской литературы, обозначив ее названием своего журнала для детей, который стал и первым детским журналом в России. Название звучало как призыв к взрослому человеку: «Детское чтение для сердца и разума». Обратите внимание, для сердца в первую очередь. И это притом, что создавался журнал в самый «разумный» век истории России, когда наука, разум правили бал в умах.
Русские писатели создавали детскую литературу как сердечно выверенную и учительскую, не видя смысла в только лишь развлекательности детского чтения. И она стала заповедным словом в жизни многих поколений в России.
Другой питающий «корневую систему» русской детской литературы источник – это Любовь. «Бог есть любовь» - на этой заповеди держится вся русская литература, в ней нет места ненависти и человеконенавистничеству. Она всегда дышит любовью: любовью к Богу, к человеку, к родине, к природе, семье, матери, «братьям нашим меньшим». Для маленького человека – это вечное и самое надежное убежище на земле. Таким Дом останется для нас всю жизнь, мы лишь расширяем и достраиваем его, - место, куда человек стремится всю свою жизнь, где ему бывает плохо и хорошо, но где его любят и ждут. Такой сформировалась русская детская литература в ХХ веке, в становлении и развитии которой Маршаку по праву принадлежит особое место как автору, критику, редактору детской литературы. Изумительный знаток русского слова, замечательный переводчик, Маршак первым в русской литературе посвятил главную часть своей большой жизни, поэтического таланта именно  литературе для детей. И то обстоятельство, что Маршак очень много времени уделял также переводам, говорит о многогранности его таланта.
Удивительная гибкость и счастливая находчивость при воспроизведении средствами русского языка поэтической ткани, принадлежащей другой языковой природе, объясняется прежде всего тем, что Маршак – настоящий поэт, обладающий в полной мере живым творческим отношением к родному слову. Именно поэтому его Бернс кажется нам уже единственно возможным Бернсом на русском языке – как будто другого у нас и не было. Знатоки утверждают, что ни в одной стране мира великий поэт Шотландии не получил такой яркой, талантливой интерпретации. Вряд ли кто-нибудь станет оспаривать, что Мастер, подаривший нам русского Бернса и многие другие образы западной поэтической классики, вправе отстаивать самостоятельную ценность своего вдохновенного, чуждого ремесленнической «точности» подлинного творческого труда. Маршак вошел в поэтический мир шотландского поэта, чтобы раскрыть этом мир для нас в наибольшей полноте и ценности. Но расслышать, почувствовать особую прелесть поэзии народного языка можно только при условии крепких связей с родным. В двустишии «Переводчику» Маршак формулирует строгий завет переводческого дела: «Хорошо, что с чужим языком ты знаком,/ но не будь во вражде со своим языком!» Все, чем занимался в литературе Маршак (критические статьи, работа в Детгизе, его собственная гениальная детская литература, его замечательные переводы), пронизано высочайшим талантом, верностью литературе, любовью к поэзии и людям. Последние свои годы, отягченные не отступавшим от него недугом, он спешил творить, спешил прочесть в кругу друзей новую строфу или страницу, чуждый олимпийского безразличия к мнениям и суждениям окружающих. Жизнелюбец и оптимист, он нуждался в живом сегодняшнем печатном или устном отклике на свою работу. Это придавало ему силы, скрашивало нелегкие дни его вынужденного затворничества.
В статье «Право на взаимность» он напишет: «Искусство ждет и требует любви от своего читателя, зрителя, слушателя. Оно не довольствуется почтительным, но холодным признанием. И это не каприз, не пустая претензия мастеров искусства. Люди, которые вложили в свой труд любовь, имеют право на взаимность. Требовательный мастер вправе ждать самого глубокого и тонкого внимания к своему мастерству».
Оставшись лицом к лицу со старостью, с испытаниями недугов возраста, он переживает повышенное чувство природы: «Возраст один у меня и у лета, / День ото дня понемногу мы стынем». Маршак в своей прощальной лирике яснее и понятнее. Он ищет в ней опоры, достойного примирения с неизбежным, обращаясь в окружающем его мире картин и идей к самому дорогому для него в жизни, как бы ни близка она была к финалу. И хотя он говорит: «Мир умирает каждый раз / с умершим человеком»,  но он не хочет на этом поставить точку, он хорошо знает, что только человечество в целом есть человек, что на месте выпавшего звена цепь жизни смыкается: «Не погрузится мир без нас / в былое, как в потемки / В нем будет вечное сейчас, / Пока живут потомки».
Те самые потомки, для которых строил свой вечный, свой бессмертный Дом Самуил Яковлевич Маршак.
Маршак умер почти что внезапно, как бы уронив перо на полуслове и сообщив особую знаменательность незадолго до того написанной строфе: «Немало книжек выпущено мною, / Но все они умчались, точно птицы, / И я остался автором одной / Последней, недописанной страницы...»
Но даже без этой недописанной страницы Дом Маршака выдержал испытание временем на прочность. Вот он стоит – светлый, ясный и такой теплый, который никогда не разрушится.

Наталья ГЗИРИШВИЛИ
 
НАИВНОЕ ОДИНОЧЕСТВО ГЕНИЯ

https://lh5.googleusercontent.com/-46Hz6G0bAXs/UKD9j40naNI/AAAAAAAABL0/Xr1j5EhGT70/s125/f.jpg

Сам пришел
Пройдет много лет и художник-самоучка Нико Пиросманашвили или просто   Пиросмани, которого назовут одним из лучших мастеров мирового «наивного искусства» и который станет самым известным из грузинских художников двадцатого века, умирая на холодном булыжном полу своей крохотной сырой каморки, в полуподвале под лестничной клеткой, в стареньком доме на Молоканской улице, вспомнит тот далекий день, когда он впервые приехал в Тифлис из родного кахетинского села Мирзаани, чтобы породниться с этим  удивительно-сказочным многоликим городом и остаться в его памяти навсегда.
Необычайная картина открылась тогда деревенскому пареньку Нико. Он стоял и смотрел, как ревела своенравная Кура между двух скальных крепостей Нарикала и Метехи, как теснились вдоль кривых узких улочек по склонам гор гуттаперчевые дома, как боролись за пространство многочисленные торговые лавки, полные разнообразных товаров, как суетились клиенты возле кузнечных, ювелирных, гончарных, оружейных, сапожных мастерских, как расторопно двигали своими умелыми пальцами цирюльники, как кричали на всех языках мира извозчики, разносчики мацони и зазывалы возле харчевен и духанов, источающих волнующие ароматы шашлыков, пряностей, фруктов и терпкого вина, как весело играли шарманки и как печально пели дудуки и зурны. И некуда было деться от смеха, болтовни, ругани, восклицаний, скрипа колес, лязга весов и стука молотков, мычания буйволов и ржания лошадей, мелодий бродячих музыкантов и пения муэдзина. Это был незнакомый мир, полный удивительных красок, звуков и запахов. Но именно этот мир станет для него смыслом всей его жизни.    
Был тогда и другой Тифлис. С дворцом наместника и Военным собором, с банками и деловыми конторами, театрами и оперой, зеркальными витринами магазинов и чопорной публикой в многочисленных салонах, экипажах и на убранных до блеска мостовых. Но он так и остался чужд Пиросмани. Попадая сюда по стечению обстоятельств, он старался здесь не задерживаться и спешил назад, потому что терялся в роскоши и презирал  лицемерие. Он возвращался к себе, на другую сторону Куры, шел к друзьям, таким же простым и бесхитростным, каким был сам, заказывал к ними в харчевне простой и бесхитростный обед и, с наслаждением потягивая хванчкару, слушал простые и бесхитростные слова.
О, это удивительное грузинское застолье! Когда нет за столом ни бедных, ни богатых, когда все равны, преломившие хлеб и отпившие глоток вина. Когда радуется душа и  отчаянная любовь вокруг, куда ни глянь, - в глазах, жестах и словах сотрапезников, доброй улыбке духанщика, в плавных танцах озорных кинто, гордых осанках и открытых лицах карачохели и задумчивом взгляде старого шарманщика. И когда тамада, царски восседающий во главе стола, время от времени сотрясает пространство тостами, услаждающими сердце.      
Около ста пятидесяти трактиров, более четырехсот духанов и винных погребков было открыто в Тифлисе. И не было среди них похожих – «Загляни, дорогой», «Сам пришел», «Сухой не уезжай», «Войди и посмотри»… В них текла своя, ни на что не похожая жизнь, обессмертить которую и суждено было Нико Пиросмани – для одних «маляру», для других «рисовальщику вывесок», а для третьих «гению-самоучке».

Цветы для Маргариты
И подумает Пиросмани: странно не помнить, когда ты родился и сколько тебе лет. Может пятьдесят пять, может больше. Но только какое это имеет значение теперь, когда жизнь прожита. Хороша она была или плоха, тоже не важно. Важно, что в жизни он никогда не терял своего достоинства и не был ни для кого обузой. Правда, он так и не смог вырваться из бедности и нищеты, но зато всегда оставался свободным и  независимым человеком, свободным в своем искусстве. А если так, то такой жизнью можно гордиться.
И увидит Нико картины прошлого.
Вот его деревня Мирзаани. Отец Аслан возится в винограднике, мама Текле собирает ягоды с тутового дерева, а сестры Мариам и Пепуца, брат Георгий играют вместе с ним в  свои детские игры. А вот он уже постарше и живет в имении Калантаровых в селе Шулавери, куда его семья по нужде перебралась, продав за бесценок все свое хозяйство. И уже нет в живых его отца и матери, нет в живых его брата Георгия и сестры Мариам, а сестра Пепуца вернулась в родное село и прижилась у родственников. Не так ли  постепенно к человеку подкрадывается одиночество? И хотя Калантаровы, типичные тифлисские  армяне, никогда не обделяли Нико ни лаской, ни любовью, все же они не могли заменить ему родных.
Вот Нико уже молодой человек, пишущий любовное письмо к Элисабед Ханкаламовой, младшей сестре Калантаровых, предлагая ей руку и сердце, - к женщине с ребенком, на десять лет старше него, к женщине, привязанной к нему, как к сыну. Никто не принял всерьез тогда это нелепое письмо, кроме самого автора, которого справедливо посчитали человеком не от мира сего. И сейчас, оглядываясь назад, Нико с грустью поймет, как мало было в его жизни женщин, которых он по-настоящему любил. Элисабед да француженка Маргарита, певица и танцовщица из кафешантана. Все, пожалуй. В день рождения Маргариты он отправил ей в подарок несколько повозок с цветами, завалив ими улицу перед ее домом и всполошив весь город. А потом написал одну из своих лучших картин «Актриса Маргарита». 
Вот Нико тормозной кондуктор на железной  дороге, куда он устроился после того, как лопнула его затея с организацией на Вельяминовской улице мастерской по оформлению недорогих вывесок. Он стоит на площадке товарного вагона, страдая от холода и изнемогая от усталости, с мечтой о чашке горячего молока и лепешке хлеба.
Вот он торгует сыром и мацони на окраине города, преодолевая ломоту в спине и ногах от многочасового стояния за импровизированным прилавком прямо под открытым небом. Но приходят к нему за покупками все больше бедные люди, прослышав о его щедрости, доброте и чистосердечии, которым он не отказывает давать товар в долг. И предприятие его разоряется.
Нет, не сразу Нико увидит себя прирожденным художником, не сразу поймет, что натянутый на подрамник холст есть начало и конец его судьбы. А поймет, а увидит, - так  руки сами потянутся к кистям и краскам. И тогда на вывесках и стенах питейных заведений, на картоне, железе и черных клеенках будут рождаться настоящие шедевры живописи.  

Черная клеенка
Именно в доме Калантаровых Нико пристрастился к рисованию. Он с увлечением рисовал часами, изображая все то, что видел вокруг себя – людей, животных, птиц, горы, деревья. Он рисовал целые исторические сцены, эпизоды из легенд и сказок. К картинам  прилагались незатейливые надписи – «Деревенский двор, где бродят козел, петух и курица», «Сестра доит корову», «На лугу пасется стадо, охраняемое пастухом», «Гости слушают тамаду». Он рисовал на бумаге, на стенах, на окнах, на земле, на жести, на картоне, на дереве. Он  забирался на крышу дома и на кровле рисовал все, что видел вокруг себя – реку Куру, святую гору Мтацминду, крепость Нарикала, церкви, синагоги и мечети. Он был одержим рисованием, как будто сам господь бог водил его рукой. С возрастом его страсть к рисованию еще более усилилась. Он почти силой затаскивал соседей в дом и принимался их рисовать. Свои рисунки он  великодушно раздаривал всем, кому они нравились, и садился рисовать снова. Его никто не учил рисовать. Однако он часто наблюдал за работой странствующих художников, которые расписывали вывески лавок и кабачков-«духанов». Как проста, как  чиста и наивна была их живопись, какую добрую улыбку вызывала она в сердце. Именно эти вывески (а позже вывески, которыми  он любовался в Тифлисе) и сформировали его живописный язык. Они приучили его работать точно и лаконично, обходится для выражения мысли минимальными изобразительными средствами. Рисовал он, в основном, по воображению, представлению или по памяти. Он не делал эскизов, и ему была не знакома расхожая болезнь многих  художников – боязнь чистого холста. Получая очередной заказ, он садился и, не раздумывая, одним движением кисти выводил законченную деталь будущего рисунка. Поражала быстрота, с которой он писал свои картины. Не успевал духанщик разлить вино, а у Нико вывеска была уже готова. Однажды за день он написал сразу две картины – «Кутеж с шарманщиком Датико Земель» и «Портрет Александра  Гаранова». Замечательную работу «Мальчик-кинто» он исполнил за полчаса. Всего около двух тысяч полотен оставил после себя Пиросмани, но сохранилось, к сожалению, лишь около двухсот из них.
Использовать в качестве холста черную клеенку додумался сам Нико. Это была не та клеенка, которой в трактирах накрывали столы. Это была клеенка на парусиновой основе, изготовленная для технических нужд фабричным способом,  – черная, матовая, с пупырчатой или испещренной бороздками поверхностью. Она была близка по химическому составу к масляным краскам и потому отлично сохраняла живопись. Черная клеенка подсказала Нико и своеобразную манеру письма «навыворот», то есть не темным по светлому, как было принято, а наоборот.
Так Пиросмани, сам того не желая, пошатнул традиционную технологию живописи.
Близкие поражались его магической властью над этими кусками черной клеенки, когда из небытия, ниоткуда вдруг возникали портреты и фигуры людей, животные и звери, предметы и целые панорамы празднеств и героических сражений. К тому же в работах  Пиросмани нечто такое, что сразу брало за душу и не отпускало уже никогда.  «Странная атмосфера наполняла его картины, - напишет исследователь творчества художника Эраст Кузнецов, -  тревожная, томительная атмосфера ожидания, напряженности и сумеречной недосказанности. И пиршества его не только торжественны, но и печальны. Каждый стол с пирующими – как лодка среди бушующих волн моря житейского, как маленький  ковчег, соединивший недолговечное братство людей. Люди застыли и смотрят на нас: в их иконописных – серьезных и грустных – глазах удивление и вопрос. Они подняли руки со стаканами и замерли, и замолчали, и бесконечно долго тянется их ожидание. Будто они к чему-то прислушиваются или чего-то ждут. Грозы? Землетрясения? Потопа? Страшного суда? Так, словно вмести с ними жил в смутном ожидании и сам Пиросманашвили, не предвидевший свой горестный конец, но предчувствовавший неотвратимость его приближения».

За деньги не рисую
Утром Нико приходил в духан и спрашивал: ну что вам сегодня нарисовать? Потом садился в углу, подальше от посетителей, и принимался за работу. Он рисовал в основном за еду – не за деньги. Иногда за свой труд он просил налить ему немного водки или вина. Бывало, хозяин грубо вмешивался в его творчество советами и подсказками, которые Нико, как правило, учитывал и тут же делал исправления. Но делал он исправления эти так, что они в итоге ни в коей мере не портили работ художника.
Заказчиками Пиросмани были хозяева закусочных, пивных, булочных, столовых, кофеен, но главных образом – духанов. Его так и называли «духанный живописец». Когда надо было срочно найти Нико – шли по духанам.
Пиросмани много пил, это правда. Но и рисовал много. Рисовал и пил. Пил и рисовал. Его собутыльниками были мелкие торговцы и ремесленники, служащие и рабочие. Часто  он пил ночами напролет. Ему некуда было спешить. У него не было своего дома, не было любимой женщины, а ночевал он или на вокзале или прямо в духанах, где хозяева отводили ему закуток. Да Нико и не нужен был свой дом. Пять лет он прожил у своего друга духанщика Бего Яксиева, для которого написал немало картин. Бего не платил ему, а кормил и поил, покупал ему одежду, водил в баню. Время от времени Нико пропадал из Тифлиса, но всегда возвращался и шел в духан. Он не был приспособлен к жизни, он жил одним днем, не задумываясь о будущем, жил больше чувством, чем рассудком, оставаясь внутри себя глубоко несчастным и одиноким человеком. Его вспоминают в рваном пиджаке, без рубашки, в худых башмаках. Но даже свои лохмотья он старался носить с достоинством, ничем не подчеркивая своей бедности. И часто напевал одни и те же строки: этот мир с тобой не дружен, в этом мире ты не нужен…       

Где твоя могила?
Мы можем представить себе жизнь художника, который, пытаясь найти причину разлаженности и неустойчивости человеческого бытия, заставил  миллионы почитателей своего таланта смотреть на мир глазами наивного ребенка. (О, этот  всепонимающий грустный взгляд людей и животных!) Мы можем представить себе жизнь человека, которому не суждено было обрести тихого человеческого счастья. Но мы не сможем понять, почему так одинок был Нико Пиросмани, почему так и не смог устроить свою жизнь, почему он был так несчастен. Гении рождаются, живут и умирают по своим, ведомым только им законам.   
Слава придет к Нико Пиросмани на закате жизни, и не будет иметь к нему никакого отношения. Точнее, его слава будет жить сама по себе, как бы параллельно с ним. Потому что она не принесет ему богатства и не изменит ничего в его жизни. Только иногда ему будут бросать вслед горькое: подумаешь знаменитость, пусть благодарит за то, что его кормят!
Художника «откроют» братья Зданевичи. Они приобретут несколько картин Пиросмани и возвестят о нем мир. Меценаты и поклонники кинутся скупать работы Нико. Все чаще и чаще будут устраиваться выставки его картин, о нем заговорят в богатых салонах и мастерских, его имя замелькает на страницах газет. Одни будут возносит Нико Пиросманашвили до небес, другие ругать, не стесняясь в выражениях. Сам же Нико про себя будет говорить так: ну какой я художник, да еще – известный! Работаю по винным погребам, мажу стены разными картинками и за это получаю стакан вина и тарелку харчо. Причем тут высокое искусство!
И будет продолжать пить, продолжать нищенствовать и писать, писать свои  необыкновенные картины.
Он умрет 7 апреля 1918 года в городской больнице и рядом с ним не будет ни одного родного, ни одного знакомого человека. Дежурный врач не сможет выяснить ни имени больного, ни его вероисповедания. Нико Пиросманашвили, как «мужчину неизвестного звания, бедняка, на вид лет шестидесяти» похоронят без отпевания в дальнем углу Кукийского кладбища, отведенном для бездомных бродяг и нищих. Пройдет время, и о художнике вспомнят. И захотят найти его останки. Но не найдут. И пройдет еще много лет, и объявится некто, который возьмется показать место захоронения Пиросмани.
Могилу вскроют, но женским окажется скелет.

Ника КВИЖИНАДЗЕ

Там его "Павел воля барвиха скачать"уложили, прикрыли одеялом и попросили заснуть.

Продолжайте, сэр, говорит защитник.

До "Игры школа монстров фрэнки штейн"лагеря не "Игры драки на два игрока"больше двух миль, и едва ли пане даже ночью "Скачать виндовс сидебар"не заметили его.

По гудению их голосов Каталина "Бесплатные игры для мальчиков роботы"поняла, что все в порядке.

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 8 из 11
Пятница, 16. Апреля 2021