click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Наша жизнь – это  то, что мы думаем о ней. Марк Аврелий

Киноклуб

МОМЕНТ ВЕЧНОСТИ

https://lh5.googleusercontent.com/-nEpdNFHD6YY/T9h-pNcoqlI/AAAAAAAAAZs/7vDFOnGPysc/s125/q.jpg

На кладбище Сент-Женевьев-де-Буа в окрестностях Парижа есть могила с надгробным памятником работы Эрнста Неизвестного. На нем надпись: «Человеку, который увидел ангела». В этом году 4 апреля ему бы исполнилось 80 лет, а 9 мая – 50 лет со дня создания его первой полнометражной картины «Иваново детство». Имя ему Андрей Тарковский.
В основу «Иванова детства» положен рассказ Владимира Богомолова «Иван». Сценарий написан Михаилом Папава. В 1960 году отснятый Эдуардом Абаловым по этому произведению материал забраковали. И начались поиски нового режиссера. Выбор пал на Андрея Тарковского, за плечами которого была короткометражная дипломная работа «Каток и скрипка» по совместному с Андреем Кончаловским сценарию.
Михаил Ромм вспоминал, что у Андрея Тарковского было условие: он берется за картину лишь в том случае, если киностудия поддержит его художественное решение – противопоставить действительности сны Ивана. Мальчику будет сниться та жизнь, которой он лишен, обыкновенное детство.
«Иваново детство» было снято в сжатые сроки – всего за пять месяцев. И сразу посыпались призы – «Золотой лев» на МКФ в Венеции-62, в тот же год – «Золотые ворота»  МКФ в Сан-Франциско, «Золотая голова Паленке» МКФ в Акапулько-63... Следом за триумфом фильма «Летят журавли» Михаила Калатозишвили в Каннах-58, «Иваново детство» подняло переполох в мире советской и европейской кинокритики. В лице Жана-Поля Сартра режиссер нашел своего искреннего сторонника. Он писал в своей известной статье об «Иванове детстве»: «Мальчик безумен, как безумна сама война». И говорил, что на войне ребенок становится монстром.
Как не стать ему монстром, если война отняла родителей, детские годы... Остались только сны, напоминающие о том, чего он лишился. Они углубляют пропасть между детством вчера и недетством сегодня. Игра мальчика в войну на войне делает реальность происходящего более жуткой, чудовищной.
До «Иванова детства» Николай Бурляев снялся у Андрея Кончаловского в фильме «Мальчик и голубь». В сцене со слезами ему дали понюхать лук. На съемках «Иванова детства» Тарковский подошел к 12-летнему Николаю и предупредил, что ему придется плакать по-настоящему. В день самой тяжелой сцены Николай Бурляев пришел за четыре часа до съемок, очень нервничал, пытался вжиться в образ. Время снимать – слез нет. Тарковский подошел к нему и вместо ожидаемого недовольства, начал его утешать: «Что же ты мучаешься, Коленька, бедный мой, да мы все отменим». И вот тут Бурляев заплакал.
Детство присутствует лишь в названии картины, эмоционально преследует нас, но оно никак не сможет вытеснить с главных позиций войну. При этом какая-то непонятная надежда на возрождение не покидает зрителя. В конце вырисовывается силуэт дерева... Оно, познавшее войну, мертво. Жизни больше нет.
Куда проникает война, там рождается некое «черное», испепеленное пространство вне жизни, вне музыки. И, действительно, музыкальный ряд фильма рваный, обрывчатый.
Фильм наполнен символами и поэтикой.
Кадры фильма – лошади с яблоками на песке, брызги воды и солнца, бег босых ног в прибрежной полосе... Мельница в поле, рябь на воде, солнечный свет, березовая роща, паутина в ветвях, музыка ветра – все они живые и напоминают нам о жизни без войны.
И другие кадры – из измерения, отмеченного войной. В сцене, где мальчик бьет в колокол, он мал и беспомощен перед стихией войны. Перед нами Иван, на которого внезапно обрушилась война, перевернувшая детский мир. Черно-белое решение фильма неслучайно. Это графика, запечатленная на кинопленке. Прочерченные, исполненные муки глаза Богоматери с младенцем на фреске в разрушенном храме... Набегающие деревья, вовлекающие в свою карусель, в свой бег...
Михаил Ромм: «Пробег лейтенанта по лесу ... снят оператором Юсовым ручной камерой на бегу ... Это имитирует бег человека. Человека нет, бежит только лес, камера стала человеком».
В «Ивановом детстве» словно в янтаре застыли символы, к которым Тарковский-художник не раз еще возвращался.
Тарковский признавался в одном из своих интервью: «Вода для меня – отражение. Но не только. Может быть, это какая-то древняя память. Вода, речка, ручей – для меня очень много говорят...»
Незадолго того, как Сергея Параджанова арестовали, Тарковский навестил его в Киеве. Два мастера читали друг другу свои сценарии: Тарковский – «Зеркало», Параджанов – так и неосуществленную «Исповедь». И как рассказывает племянник Параджанова Георгий, когда Андрей Тарковский прочел фразу: «Мама моет волосы в дождевой воде...», Сергей Параджанов спросил его: «Андрей, скажи, пожалуйста, а какого цвета стала вода в тазу после того, как мама вымыла волосы? Если ты делаешь кино такого уровня, то вода должна измениться».
Андрей Тарковский не раз бывал в Тбилиси – и в доме Сергея Параджанова, и у Гаянэ Хачатурян, их связывала дружба. Расстояние не было преградой.   
Тарковский часто возвращался к теме смысла существования искусства и сам давал ответ: «Для момента вечности. Можно сказать, что искусство существует лишь потому, что мир плохо устроен... Чтобы преобразить не только себя, надо принести жертву – только тогда ты сможешь послужить людям».
Он познал и непонимание, и жесткую цензуру, но и фестивальные лавры, и признание великих в режиссерском цехе – Феллини, Параджанова, Кеслевского. Ингмар Бергман писал, что Тарковский «принес в кино новый, особый язык, который позволяет ему схватывать жизнь как видимость, жизнь как сновидение».
В 1986 году Андрея Тарковского не стало. Его отпевали в Свято-Александро-Невском соборе в Париже.
Светлой памяти Андрея Тарковского посвящены фильмы «Ашик-Кериб» Сергея Параджанова и Давида Абашидзе, «Антихрист» Ларса фон Триера, в фильме-притче «Мертвец» Джима Джармуша есть режиссерские «отсылки» к наследию Тарковского.
В другой жизни Тарковский мог бы стать дирижером или художником, как он хотел в детстве. Мог бы, но не стал. Он вошел в историю как режиссер, создавший не микро-, а макромир, перевернувший мировой кинематограф. Тарковский говорил, что учитель, Михаил Ромм научил его быть самим собой, ведь «единственный путь к зрителю для режиссера – это быть самим собой». Хотя цензура и критиканство пожирали его, он этот крестный путь прошел до конца.

Алена ДЕНЯГА

Он надеялся, что мать и сестру "Скачать атлас лут"оставили на ранчо, "Скачать книгу области тьмы"не причинив им вреда, и враги "Скачать песню из сериала дневник доктора зайцевой"мстят лишь ему одному.

Нет, тебе известно гораздо "Синяя птица синяя птица скачать песню"больше.

Любой бык счастливее нас с вами.

Второпях он даже не дал "За тебя я умру скачать"своей кобыле как следует подкрепиться кукурузой.

 
«А ЕСТЬ ЛИ ТАМ ТЕАТР?»

https://lh3.googleusercontent.com/-kI-jU8jgYyw/T7nyo2_kAtI/AAAAAAAAAOM/q_l37v866ig/s125/m.png

В апреле в Москве прошла церемония вручения кинопремии «Ника». Приз за лучший фильм стран СНГ и Балтии получил фильм грузинского режиссера Наны Джанелидзе «А есть ли там театр?» Лента, снятая в формате киноисповеди, рассказывает о жизненном пути актера Кахи Кавсадзе и членах его семьи.
На фоне высокого интереса к фильму появилось желание написать о нем, и как следствие, сначала посмотреть его. Не тут-то было. В кинотеатрах из грузинских картин идут «Прогулка в Карабах-3» и «Приключения Ано и Вано». Остальное время предоставлено «импортным» лентам. Однако, может, это и к лучшему. Согласитесь, само упоминание слова «театр» в названии фильма по соседству с картинами «Игры голода» и «Гнев титанов» выглядит кощунственно. Хотя фильм посмотреть все же хочется. Кажется логичным на пике интереса к нему выпустить фильм на экраны страны. За разъяснениями я направилась к режиссеру. В результате не только побеседовала с Наной Джанелидзе, но и получила в подарок компакт-диск с записью фильма (разумеется, для частного использования). Вот они – приятные «издержки» работы журналиста. С разговора об отношениях с кинотеатрами и началась моя беседа с режиссером.
- Калбатоно Нана, почему фильм не идет в кинотеатрах страны?
- Это сложный момент. Мы пока стоим в очереди. Кинотеатры почему-то не ставят грузинские ленты. Или ставят в плохие условия. Соперничать с голливудским кино при цене билета в 15 лари нашим фильмам не под силу. В Тбилиси всего три кинотеатра, все они в одних руках. Поэтому нет конкуренции. Думаю, должна быть другая ценовая политика.
- Если бы картина сегодня же вышла бы на кино-экраны, пошли бы многие – хотя бы из любопытства. И я в том числе…
- А вот кинотеатры не могут додуматься до этого. Пока интерес к фильму высок и горячи разговоры, руководство кинотеатра может заработать деньги. Видимо, у них другая логика.

История страны – в истории
одной жизни

«Вообще-то  я привык играть других. А тут я должен играть себя и рассказывать о своей жизни. Не знаю, что получится». С этих слов Кахи Кавсадзе начинает свой рассказ. «А есть ли там театр?» - фильм-исповедь, рассказ об истории одной жизни, в которой отразилась история целой страны. Семья артиста Кахи Кавсадзе известна как хранительница народных песнопений. Традиции устного песенного творчества передавались тут из поколения в поколение. Его дед, Сандро Кавсадзе был прославленным хормейстером, дядя, брат отца – солистом хора, и, наконец, отец, «Даташка» - руководителем хора.
Когда началась война, отца отправили на фронт, хотя, как руководителю ансамбля ему полагалась бронь. Кахи было тогда 6 лет. Дальше – плен. Эмиграция. Арест. Ссылка. Маленьких Каху и его брата исключили из музыкальной десятилетки для одаренных, как «детей врага народа». Впервые Кахи увидел отца в тюрьме КГБ спустя два года после начала войны. Во второй, и последний раз – в ортачальской тюрьме.
Главный герой рассказывает о том, как семейная фотография спасла его отца от смерти в плену, откуда среди семейных реликвий семьи Кавсадзе трубка Сталина и почему в Германии был создан хор грузинской народной песни? По ходу фильма за спиной главного героя оживают рассказанные им сцены. Перемешиваются эпохи, слова, мелодии… Алая скатерть на столе, по форме совпадающая с контурами карты Советского Союза, красная атрибутика и плакаты эпохи соцреализма, напоминающие о предыдущем режиме, создают второе пространство и возвращают зрителя на полвека назад – в другое  время, в другую реальность.

- Калбатоно Нана, расскажите, как у режиссера появляется идея снять фильм?
- Это очень красиво описывает Ингмар Бергман. Он рассказывает, как настраивается на волну, какую роль играют воспоминания. А вообще, у всех по-разному. Никакого рецепта нет. Это очень долгий процесс. Никогда не бывает так, чтоб сегодня придумала, а завтра уже снимаю. Проходит много времени, прежде чем зернышко созреет.
- Как говорил, по-моему, Эйнштейн, «если бы у меня было семь лет на то, чтобы вырыть яму, я бы шесть лет точил лопату». Также было и в случае с фильмом «А есть ли там театр?»
- С Кахи знакома давно, еще с «Древа желания». Помню, впервые оценила его, как рассказчика на фильме «Колыбельная». Он так перевоплощается во время пересказа, как будто играет моноспектакль. Потом видела постановку о его семье, которая всего однажды прошла на сцене театра Руставели. Все члены этого большого рода – профессиональные певцы, передающие традиции песенного устного творчества из поколения в поколение. Тогда я впервые услышала историю об отце Кахи, который спасся от немецкого плена. Так появилась идея. Но денег не было. Спустя несколько лет я внесла проект в Национальный киноцентр и его одобрили.
- Чем собираетесь заняться дальше? Есть идеи, планы?
- Конечно, есть. Идеи всегда есть – денег нет. Но говорить об этом пока еще очень рано.

Культура и политика:
вместе или порознь?

«Если мы будем жить так, как диктует нам грузинская народная песня, то никто нас с места не сдвинет». Эта фраза из фильма врезалась в память. Жизнь идет своим чередом, и судьбы людей сплетаются в канву истории. Политики приходят и уходят, режимы сменяют один другой. А песня остается. И остаются те, кто ее исполняет, кто ее помнит, любит и ценит.

- Ожидали ли вы, что фильм получит «Нику». Это ведь не первый приз?
- Да, фильм уже получал несколько российских премий. Но «Ника» для меня особенно дорога. Я получила ее 25 лет назад за фильм «Покаяние» - в первый же год появления этой премии. Мы получили шесть призов в разных номинациях. Тогда я присутствовала на вручении. Она прошла с большим размахом. Так что нынешняя победа стала для меня символичной. Но в этот раз поехать я не смогла. Да и, признаться, не очень хотела. Хотя меня пригласили, но «выбить» визу не смогла даже такая влиятельная организация, как российская Киноакадемия.
- Такое двойственное отношение не совсем понятно. С одной стороны, фильм признали, а с другой – не дали визу. Чем это можно объяснить, на ваш взгляд?
- Политика и культура – разные плоскости. Служители культуры всегда тянутся друг к другу. А чиновники придерживается другой линии. Часто эти две плоскости воспринимают как одно целое, но такой подход ошибочен. Потому что по ту сторону тоже от этого страдают. Я уверена: фильм надо было обязательно послать, чтобы как можно больше людей его посмотрели. Ведь он – о жизни в бывшем Советском Союзе. Всегда надо напоминать, что за система это была и сколько людей от нее пострадали.
- Не кажется ли вам, что наше общее прошлое еще не отпускает нас?
- Конечно. От прошлого вообще очень сложно откреститься. В этом плане показателен Нюрнбергский процесс. Он стал важной вехой в истории человечества и знаменательным моментом в сознании немцев. Сегодня невозможно представить, чтобы в Германии расистское высказывание осталось незамеченным. А на постсоветском пространстве такое встречается сплошь и рядом. То, что Советский Союз не устроил подобный процесс, означает, что экс-республики СССР все еще глубокими корнями связаны с «совковым» менталитетом. Международное сообщество должно было очень строго и жестко осудить ту систему, дать моральную оценку. Некая «половинчатость» и порождает то, что мы сегодня видим вокруг.
- А в Грузии, как думаете, освободились от советского прошлого?
- Мы как-то резко отошли от советского прошлого, потому что сразу же очень четко был взят курс против того течения. Но все равно в нашем менталитете оно засело глубоко. Выкорчевать это невозможно. Должны прийти абсолютно новые поколения. Посмотрите, сегодня руководящие посты занимают молодые. Это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что у них другое, новое мышление. С другой стороны, плохо – им не хватает опыта, чтобы решать большие проблемы. Отказавшись от прошлого, мы забыли и все то хорошее, что в нем было. Говорят, лес рубят – щепки летят. Мы неправильно оцениваем социализм. Сам по себе он не так плох. Не зря все прогрессивные мыслители и философы были социалистами или коммунистами. Теоретически, это лучше, чем капитализм. Просто мы помним его на практике – на плохой практике.
- Вы сказали, что политика и культура – две разные плоскости. Но ваш фильм как раз и затрагивает политику. Получается, что совсем отделить эти две сферы нельзя.
- Конечно, политика имеет влияние на нашу жизнь. Но все же идея снять фильм была связана не с политикой, а с человеческой судьбой, которая несет в себе ту трагедию. Трагическая история семьи всеми любимого комедийного актера Кахи Кавсадзе была для меня, как для режиссера, интересным материалом. Мне стало интересно, как можно было бы ее преподнести, в какую форму ее облечь.

Грузинское кино: вчера и сегодня

Впервые я услышала о Нане Джанелидзе, посмотрев фильм «Покаяние». Она была соавтором сценария и вторым режиссером. Каково было работать с Тенгизом Абуладзе? Находясь бок о бок с талантливым художником, сразу ли мы осознаем, с мастером какого уровня работаем? Или гениальность того, с кем сотрудничаешь, оцениваешь позже? Вот как вспоминает калбатони Нана (которая «по совместительству» является женой сына Тенгиза Абуладзе) съемки «Покаяния» и самого мастера.
- Понимание того, с кем работаешь, приходит позже. Гениальный художник в обычной жизни такой же, как все. Творчества в нем всегда больше, чем его самого. Он достигает в искусстве высот, которых в каждодневной жизни достичь не может. Таким был и Тенгиз. Очень «небытовой» в повседневной жизни, он, тем не менее, не особо отличался от других. В отличие, скажем, от Параджанова, который и в жизни был ярким и неординарным.
- Насколько важно для режиссера признание фильма?
- Признание очень важно. Стоит ли такая огромная трата времени, нервов, энергии, когда от этого нет ни денег, ни признания? Тогда ради чего этим заниматься? Воодушевляет даже одно доброе слово. А воодушевление очень нужно творческому человеку. Он и так интровертный, всегда в сомнениях,  переживаниях, мыслях. У Тенгиза Абуладзе есть фильм «Мольба», который долго держали «на полке». Только через семь лет его пустили на широкие экраны, и то – на второстепенные. Однажды Тенгиз абсолютно случайно узнал от знакомого, который слушал «Голос Америки», что «Мольба» получила Гран-При на фестивале в Сан-Ремо. Для него это была большая радость. Так что признание – это важно. Чтоб идти дальше и продолжать делать свое дело.
- В советское время государство выделяло деньги на производство фильма. Сейчас надо искать спонсоров…
- Это не совсем так. Государство и сейчас субсидирует, но не все фильмы, а только те, которые одобрит Национальный киноцентр. И то не все 100 процентов, а 75. Поэтому надо искать дополнительные финансы. Это сложно.
- А если Киноцентр не одобрил, но фильм снять все же хочется, надо самому искать средства?
- Да, причем, немалые. В Грузии не так много частных денег, которые вкладывались бы в кино, потому что это невыгодно. С этой точки зрения мы, киношники, в плохом состоянии. Хотя коммерческие фильмы, пусть и в небольшом количестве, но все же снимаются.
- Означает ли это, что кино превратилось в бизнес?
- Если ты имеешь всего три кинотеатра, невозможно выкачать оттуда вложенные в кино деньги. В развитых странах при составлении бюджета фильма 30 процентов уделяют расходам на рекламу. То есть если хочешь получить прибыль от фильма, то треть средств надо потратить на его раскрутку. У нас же все средства уходят на съемки. И что потом делать, непонятно. Ведь фильм надо продать, чтобы окупить расходы. Думаю, пока кинотеатров не станет больше и цены на билеты не будут ниже, ситуация не изменится.
- Когда фильм получает премии на фестивалях, полагается ли ему денежное вознаграждение?
- К сожалению, нет. Наоборот, самому приходится покрывать транспортные расходы. А почта у нас дорогая. Отправить маленькую дискетку обойдется в 100 лари. Наш фильм участвовал в десяти фестивалях. Посчитайте, сколько нужно только на пересылку. Еще неизвестно, отберут твой фильм или нет. Если же пустить его в эфир телеканалов, то за полтора часа платят всего 300 долларов. Эта смешная сумма никак не может окупить то время и труд, что потрачено на создание фильма. Во времена Советского Союза мы мечтали – вот станет страна независимой, настанет эра капитализма, люди заживут хорошо. Ничего подобного не случилось. Стало еще хуже. Тогда режиссеры хотя бы получали настоящие гонорары. Сейчас и этого нет. За фильм «А ест ли там театр?» ни я, ни Кахи не получили ни гроша. Группе,  конечно, я платила, но на большее не осталось – денег было впритык. Снимать кино сегодня – это адский труд и невыгодное дело. Единственное, что остается, это моральное удовлетворение.
- Недавно в Тбилиси прошел фестиваль кавказских фильмов. Как вы считаете, кино стран Южного Кавказа имеет общие черты, или есть три разных кинематографа – грузинский, армянский и азербайджанский?
- Кинематограф всегда очень точно определяет характер нации, очень точно его рефлексирует. Чем эти три народа отличаются, такая же разница и в их кино. Я не очень хорошо знакома с армянским и азербайджанским кинематографом. Знаю лишь то, что кино – всегда зеркало души народа.
- Есть режиссеры плодотворные, выпускающие в год по фильму. А есть долго вынашивающие свои планы, работающие, что называется, «редко, но метко». Вы к какому типу относитесь?
- Наверное, ко второму. А, например, если пересчитать фильмы Тенгиза, то получается, что он снимал раз в семь лет. У него всего семь фильмов. Но все – шедевры. Так что – у кого как. По мне, так лучше редко, чем каждый год – некачественно. Ну а если кто-то часто снимает шедевры – так это еще лучше.  Сегодня снимать кино – дорогое удовольствие даже для богатых стран, что уж говорить о маленьких. Без поддержки государства кино не выживет – так же, как театр и опера. Вообще культура должна держаться за счет государства. За высокое искусство надо платить.

Яна ИСРАЕЛЯН

Чорли держал "Сказка по щучьему велению скачать"в руках коробочку с картами, Хэтчер сидел справа от него, и перед ним лежала "Скачать брут для майла"на столе груда фишек, долларов "Учебник скачать электронный"и банкнот.

Голова моя была занята другим, и я с бьющимся сердцем "Учебная и деловая книга"невольно все ускорял и ускорял шаг.

Каждый из вас, пленных, знающих по-немецки, еврей,-уверенно "Путь война книга"продолжал писарь-переводчик.

Он предусмотрительно спрятался в кустах, и это его спасло.

 
ТАКИЕ НЫНЧЕ ВРЕМЕНА

ee

 

Вадим Абдрашитов давно хотел показать в Грузии свою картину «Время танцора». Но не складывалось. А сложилось на фестивале российского кино в Тбилиси в 2011 году, спустя 14 лет после того, как картина была снята.
«Время танцора» Вадим Абдрашитов снимал в 1997 году.  К тому времени по бывшему Советскому Союзу уже прокатились кровавые гражданские конфликты и войны – Абхазия, Южная Осетия, Приднестровье, Чечня... Прошли годы, и, как это всегда случается у Абдрашитова, оказалось, что «Время танцора» – картина пророческая. К несчастью, фильм остается фатально злободневным. Он сбывается, словно сама история подстраивается под строгий и жесткий взгляд режиссера, который, видимо, все-таки не пророк, а реалист и прагматик, умеющий зорко вглядываться в окружающую нас жизнь. Он трагический реалист и прагматик-лирик, обладающий тем по-настоящему поэтическим видением мира, которое возможно лишь тогда, когда смотришь на этот мир без ухищрений и видишь его без прикрас.
У картины – тяжелая судьба, и хотя такое тоже не впервые для Абдрашитова, «Времени танцора» пришлось особенно туго – режиссера обвинили в очернительстве русского офицерства и чуть ли не в антирусских настроениях. Картину спас русский писатель Виктор Астафьев, для которого этот фильм стал открытием и потрясением, вот этой статьей.

В гражданской войне есть только побежденные

Из всех фильмов Вадима Абдрашитова и Александра Миндадзе я видел, наверное, только половину, но буквально все их работы всегда вызывали не только интерес, но и спор. «Слово для защиты», «Поворот», «Охота на лис», «Остановился поезд», «Парад планет», «Плюмбум, или Опасная игра», «Слуга», «Армавир», «Пьеса для пассажира»... Абдрашитов снимает не просто кино, черное или белое, не просто утро или вечер, весну – он всегда снимает и некую аллегорию. Но еще ни разу он не делал картину такой сложности, как «Время танцора». О чем этот фильм? О том, что закончилась некая война. В красивом месте на берегу моря явно угадывается Кавказ. Хотя место конкретно не обозначено. Людей разбросало, разбиты семьи, побежденные оставили свои дома. А победителям тоже, собственно, некуда ехать, и они заняли эти дома. В общем, живут в тех местах, где воевали. Судьбы победителей и побежденных переплетаются. Короче говоря, фильм этот о том, как непросто после войны жить, как ломает война судьбы, как она бесповоротно влияет на характер человека.
Вадим Абдрашитов, когда учился во ВГИКе, смотрел, я думаю, великолепный фильм Уайлера «Лучшие годы нашей жизни». Я его тоже смотрел, когда учился на Высших литературных курсах в 60-х годах, а снят он, по-моему, в 1946 году. Там речь идет о возвращении со второй мировой войны, в центре тоже три судьбы – трое демобилизованных солдат в послевоенной Америке. Картина трагическая. И попадание полное в судьбы моего – военного – поколения. К сожалению, на наши экраны фильм попал лет тридцать спустя после выпуска, эту тему уже успели растаскать, и картина не производила того потрясающего впечатления, которое я лично испытал. Потом весь свой экранный опыт я делил на то, что было до фильма «Лучшие годы нашей жизни» и что – после. Сегодня для меня «Время танцора» – тоже тот самый водораздел, который делит всю нашу кинопродукцию на две части. Все остальное, что успею посмотреть в своей жизни, будет кино после «Танцора».
Почти все газеты откликнулись на фильм, и почти все противоречиво. И ничего странного в этом нет. У нас много замечательных кинорежиссеров, много великолепных фильмов снято. Но таких картин, которые бы прямо за горло брали, в которых ставились бы самые-самые животрепещущие вопросы о жизни нашей, – таких картин еще не было в последние годы. Это, конечно, явление. И, столкнувшись с явлением, критика в замешательстве. Пишут кто во что горазд. И все больше говорят о том, чего в фильме нет. Был такой прием в литературной критике. Когда тебя начинали ругать, то не за книгу ругали, не за то, что ты написал, а за то, чего ты не написал. И вот сейчас критикам кажется, что Абдрашитов что-то не доснял, не договорил, не сделал того, что, по мнению критиков, было нужно. А, на мой взгляд, то, что он сделал, и есть самое нужное: он поговорил о человеческих судьбах. В гражданской войне победителей не бывает, бывают только побежденные. Так было в России, в Америке, в Испании... Еще и об этом фильм.
Вначале мне казалось, что картина плохо тонирована и вообще какая-то самодеятельность, и актеры как-то деревянно говорят, играют скованно. А так, видимо, и надо было. Чем больше персонажи входят в жизнь, в эту трагедию, тем лучше играют актеры, и под конец это уже классика. Если раньше режиссер приглашал звезд – Олега Борисова, Олега Янковского, Анатолия Солоницына, то здесь из известных актеров играет только Сережа Никоненко. Остальные все почти новые или малоизвестные. Зураб Кипшидзе, вгиковский товарищ Абдрашитова, сыграл потрясающе, просто потрясающе. Горянку, его жену, играет русская актриса Вера Воронкова из Театра имени Маяковского, никогда не снимавшаяся. Она, посмотришь, красавица, а поближе вглядишься – уже надломленная женщина, не очень красивая. И такая, и такая. И все герои таковы. Они показаны со всех сторон. В трагедии так и должно быть. Так ломаются и судьба, и облик человека, и характер его.
Сам Абдрашитов в каком-то интервью сказал – и мне очень понравилась эта его фраза, – что снял свою картину, чтобы извиниться перед женщиной. Должен сказать, что извинение это очень искреннее, очень серьезное и, не боюсь этого слова, трагически красивое. Надо было посмотреть очень много плохих и хороших фильмов о любви мужчины и женщины, надо было очень много думать о том, что же такое любовь и как ее показывать на экране, чтобы снять так неистово сцену, когда двое любящих начинают друг друга рвать. Она кричит: «Я тебя проклинаю!», и он кричит: «Я тоже тебя проклинаю!», и друг друга рвут, и она успевает крикнуть: «Ты же не встанешь, ты же потом не встанешь!» А у него осколок в позвоночнике, и он время от времени обезноживает. Понимаете? И вот эта сцена любви-ненависти сделана на высочайшей ноте искусства и с высочайшим чувством того, что называется любовью. Мы привыкли, что любовь у нас –  вздохи на скамейке и мечтания при луне. А вот когда на разрыв, тогда и понимаешь, что любовь –  чувство, нам не подвластное, слава Богу. Если мы измельчали, общество измельчало, то чувство это осталось по-прежнему таинственным и неприкосновенным. И мне кажется, к тайне этого чувства фильм сумел прикоснуться. Я не знаю, помнит или нет режиссер фразу Бунина, я-то ее хорошо помню, о том, что все и все, кого мы любим, есть наша мука. И все судьбы, мужские и женские, что показаны в фильме, – это наша мука. Мука тех, кто воевал, и тех, кто не воевал. Тех, кто переживал, и тех, кто не переживал. Всех она обязательно коснется.
Я считаю, что в ХХ веке высочайший образец любви, описанной в литературе, – это любовь Аксиньи и Григория в «Тихом Доне». Лучше этого ни за рубежом, ни у нас не написано. У Голсуорси, великого художника, есть много прозрений о любви, но все-таки до Шолохова никто не дотянулся. Я считаю, что в кино Вадиму это удалось, – он дотронулся...
У меня такое чувство, что Вадим Абдрашитов и сам недопонимает, какой фильм сделал. Такое бывает с писателями, с режиссерами, с артистами. И хорошо, и слава Богу. Ему стоит разобраться и в своем фильме, и в себе самом. Потому что творчество такого накала –  это выворачивание сердца, грудь нараспашку. Будто человек вынимает сердце из груди и показывает его обнаженным. Я не боюсь сказать, что «Время танцора» – это великий фильм. Великий.
Виктор АСТАФЬЕВ
Красноярск
«Искусство кино», №5, май 1998 г.


- Вадим Юсупович, для показа на тбилисском фестивале вы выбрали фильм «Время танцора». Почему?
- Я очень давно хотел привезти эту картину в Грузию. По разным, скажем так, причинам это не удавалось. Наконец было получено разрешение вывезти картину сюда и показать. То есть прошло много лет. Перед просмотром я думал о том, не пропало ли звучание этой картины? Вдруг она не прозвучит...
- Прозвучала...
- К сожалению, это так. Реалии, наоборот, в каком-то смысле даже подпитывают содержание картины, потому что это касается нашей общей жизни. И несмотря на то, что в картине специально нет четких геополитических, да и просто географических координат, то, что там происходит, могло произойти в любой из так называемых горячих точек по всему периметру нашей необъятной России.
- Тем более, что к 1997-му году разные трагические события уже произошли. А теперь, увы, этот фильм может ассоциироваться и с другими событиями.
- Ну, конечно. Недавнее мое интервью даже озаглавили так: «Время танцора не закончилось».
- Разрешите задать наивный вопрос?
- Пожалуйста.
- Картина – не из легких, вообще ваши фильмы – не легкие, в них много наслоений, и каждый видит что-то свое. Для меня эта картина – «я прошел по той войне, и война прошла по мне». И она не утешает. Как вы думаете, картины на такую тему и не могут утешить?
- Когда мы заканчивали работу, я встретил выражение у Фолкнера: «Ни с какой войны невозможно вернуться победителем». Меня это поразило, и я стал думать – неужели ни в какой войне нельзя победить? Конечно, нельзя. Война разрушает и победителя тоже. «Время танцора» – об этом.
- Как это часто у вас происходит, вы сняли фильм и, кажется, закрыли тему. Любопытно, отважится ли кто-то снимать подобное после вас.
- Я понимаю, о чем вы говорите. Но эта тема не может исчерпать себя – вопросы жизни, смерти, продолжения жизни. Но скажу прямо, как говорится, без ложной скромности – ни до, ни после этого я не видел ничего, что меня как зрителя привлекло бы больше, чем «Время танцора». У картины была сложная судьба. Определенными слоями она была принята весьма напряженно, и картине помог выжить Виктор Астафьев. Он отбивал ее и отбил. Он много говорил и даже писал о «Времени танцора». Кстати, он говорил как раз об исчерпанности и неисчерпанности темы, хорошо по-писательски это сформулировав. Мне было приятно, что такой человек помог картине.
- А у кого пришлось отбивать картину?
- Даже среди коллег были люди, которые говорили, что это дурно пахнущая картина, что она в каком-то смысле антирусская. Да и среди публики пошла такая волна... Я не забуду, как на премьеру в Киноцентр пришли казаки, сели, напряженные, враждебно настроенные, в первом ряду, нога на ногу... Один кинокритик в газете «Культура» написал совершенно жуткую, черносотенную рецензию, где обвинял нас с Миндадзе в том, что мы плохо показываем русское офицерство в отличие от традиций в русской литературе, заложенных Пушкиным и Лермонтовым. Ну что это такое? Глупость какая-то! Напряжение росло, росло, пока не произошло вот что – мне позвонили мои друзья-писатели, сказали, что в Москве проездом будет Астафьев, и предложили показать ему картину. Виктор Петрович вообще человек непредсказуемый, скажем прямо. Но скрывать нам было нечего, да он нас знал и по предыдущим работам. Мы показали ему картину, и он ее оценил чрезвычайно высоко, говорил слова, которые мне даже неудобно повторять. И начал ее отбивать – выступил по телевидению, написал в прессе. И после этого волна напряжения стала уходить. «Это все в Москве творится, Вадим, - говорил мне Астафьев. - Давай приезжай в Красноярск, вот там мы и устроим премьеру». И мы действительно организовали премьеру в Красноярске, и Астафьев представлял картину. Он был прав – публика там отнеслась к картине очень хорошо.
- Как странно, что каждый ваш фильм выходил на экраны через преодоление...
- А что же тут странного? Наоборот, странно то, что все картины удалось спасти. Все мои картины – все! – имели сложную биографию, да и мы в этой связи – тоже. За «Охоту на лис» я вообще был уволен с «Мосфильма». И «Остановился поезд» положили на полку. Так что мы через это все прошли.
- Три года назад в интервью нашему журналу вы говорили о том, какое значение имеют культурные связи для восстановления нормальных отношений между странами. Мы уже привыкли к тому, что ваши прогнозы всегда сбываются. Недели кино, как вы и предлагали, уже проводятся. Каким должен быть следующий шаг?
- Усилия организаторов всех подобных мероприятий вызывают у меня уважение, потому что они делают благое дело – восстанавливают то самое пространство, о котором вы говорите. Я думаю, что организационное качество и художественное наполнение таких недель будет подниматься, и эти недели действительно превратятся в фестивали российского кино в Грузии и грузинского – в России. Наверняка для детской аудитории потом подключатся и мультипликаторы. Надо укреплять это дело – вот и все.
- В нашем последнем разговоре вы рассказывали, что вам не удается найти средства на давно задуманный проект... А что сейчас?
- Моя последняя картина «Магнитные бури» была снята в 2003 году. То есть в этом году исполняется девять лет, как я не снимаю. Это очень много. Дело все в том, что я потратил много лет на поиски больших денег – относительно больших, но все-таки. У меня есть замысел, который может быть обеспечен только суммой около 20 миллионов долларов. Но эта вещь настолько необычная, что таких денег на нее найти не удалось. А я наивно переоценивал свои возможности найти спонсора или мецената. Но их не нашлось. Наверное, мои картины не для такого рода людей. Хотя люди есть разные, безусловно.
- Вам трудно объяснить спонсору, о чем вы хотите снимать?
- Да, совершенно верно. Я пытаюсь объяснить на словах, и возникает ощущение, что вроде бы доходит... Но не получилось. Ну, я и понял, что так можно сидеть очень долго, и поэтому сейчас занят проектом, менее мне интересным, но более скромным по финансам. И все равно – на сегодняшний день есть только половина необходимой суммы.
- Вы говорили, что рычагами воздействия в воспитании должны быть развитие подлинной демократии, забота о здоровье нации, а для этого нужно развитое гражданское общество. Но вот парадокс – советское общество никак нельзя было назвать демократическим, но в то время за здоровье нации, в общем-то, можно было не беспокоиться.
- Во всех случаях государство тогда свои функции выполняло более, как бы это сказать, старательно. И в кино тоже.
- Будучи спонсором и продюсером всех кинопроектов.
- Верно. И что бы ни говорили о советской власти и безобразиях в области кинематографа, тем не менее, в те тяжелые, ужасные времена были созданы все шедевры советского кино. Более того – когда пришли свобода, демократия, и началась ревизия тех самых полок, на которых лежали какие-то мистические шедевры, оказалось, что на этих полках не так уж много чего-то пристойного, и многое валялось там из-за чрезвычайно низкого качества. Ну а что касается других функций государства, то, что происходило в сферах среднего и высшего образования, делалось на гораздо более высоком уровне и гораздо более качественно, чем делается сейчас. Кроме того, мельчает калибр личностей. Авторитетов, подобных, скажем, академику Лихачеву, сейчас нет. Нет общества, и нет общественности, нет и общественного мнения. Даже при большевиках, коммунистах это общественное мнение существовало.
- Может быть, не хватает национальной идеи или государственной идеологии?
- Нет, я имею в виду, что даже в страшные времена существовало мнение общества: с одним человеком, например, никогда не выпивали в ресторане Дома кино, а с другим – не здоровались, потому что он повел себя недостойно, а третий сделал отвратительный фильм по заказу, в котором все неправда. То есть возникало общественное отношение, мнение. А сейчас такого мнения нет, этих оценок не существует, и все перемешано.
- Вадим Юсупович, а как вам в Грузии?
- Очень хорошо. Мы погибаем под тяжестью гостеприимства, окружены плотным кольцом друзей и задыхаемся в объятьях. Очень хорошая публика на просмотрах, априорно доброжелательная. Город чудесный. Рай, уезжать не хочется.
- Тогда не прощаемся.
- Надеюсь.

 

Нина ЗАРДАЛИШВИЛИ

Денщик был в самых интимных отношениях "Аквариум на телефон скачать"с ординарцем, уделял ему обильные объедки со своего стола и "Музыку скачать хит парад"делился с ним своими привилегиями.

Такая неопределенность беспокоила его; но, "Скачать песню лохам лохам"вспоминая происшествия последних дней, он продолжал надеяться.

Для чего и кем это было сделано, никто даже и "Лучшие игры шутеры"не пытался объяснить.

Хоть об этом не было "Скачать уроки видео танцам"объявлено, Морис Джеральд знает, что он свободен, как этого требовала толпа.

 
ЧЕЛОВЕК ИЗ МЕНЬШИНСТВА

c

 

Известный  российский  кинорежиссер  Павел Лунгин задумал новый проект –
экранизацию повести Пушкина «Пиковая дама». Действие картины – жанр определен как психологический триллер с элементами оперы – будет происходить в наши дни. Режиссер объясняет свой выбор тем, что «Пиковая дама» – очень актуальное произведение, поскольку в современном мире рулетка стала фактически символом удачи и состоятельности. Об этом он рассказал в Тбилиси, на Втором фестивале российского кино, где была представлена ретроспектива его фильмов. Тбилисцы увидели «Такси-блюз» и  «Остров» с Петром Мамоновым в главной роли, а также картины «Свадьба» и «Бедные родственники».  
-  Павел Семенович, вы не перестаете удивлять разнообразием своих художественных поисков.  Драма, комедия, трагикомедия – к какому только жанру вы не обращаетесь! Так же непредсказуема тематика ваших киноработ…  
- Жанр и тематику определяют реалии. Трагикомедию «Свадьба», к примеру,  мы снимали в маленьком поселке Липецкой области, где в тот период  закрыли угольную шахту. Так что события, разворачивающиеся  в фильме, совпали с тем, что происходило в реальности вокруг. И жители городка оказались просто прекрасными людьми! Я смешал их с профессиональными актерами, и в конце уже трудно было понять, кто актер, а  кто – житель поселка. Когда мы показали фильм в Каннах в 2000 году, он получил  специальный диплом за лучший актерский ансамбль… Потому что все вместе это выглядело действительно очень органично.  
- А что касается самой сути картины «Свадьба»?
-  Несмотря ни на что, она очень оптимистичная. Я жил тогда во Франции и вернулся в Россию, чтобы постараться понять, что здесь происходит на самом деле. И мне показалось, что жизнь в стране повернулась к нормализации, что чувство катастрофы, которое было у русских людей, постепенно проходит. «Свадьба» - история о любви. Молодой человек так любит свою девушку, что готов пойти в тюрьму за преступление, которое он не совершал… Герои моей картины умеют быть счастливыми, но умеют быть и несчастными. Знаете, к какой интересной мысли я пришел? Способность ощущать несчастье – это шаг к ощущению себя, к формированию своей личности. Право быть несчастным – это один из этапов самосознания.
- Что дала вам Франция в творческом, человеческом  отношении?
- Взрослость какую-то, наверное. Потому что  на Запад всегда приезжаешь с иллюзиями. Тебе кажется, что с тобой произойдет что-то невероятное!  Но там начинается реальная жизнь… Хотя я был избалован, меня любили – после выхода картины «Такси-блюз» вокруг меня возникла такая замечательная аура. Жалко, что я  так и не сделал фильм по-французски, на французском материале. Может быть, сейчас его сниму. У меня это есть в планах…  Но тогда мне хотелось говорить о новой России, о том, что происходило в стране в 90-е годы. Да, для нас  это было очень интересное время! К тому же я чувствовал, что на самом деле глубоко не понимаю французскую жизнь, что мои ощущения довольно поверхностны.  Все-таки я не понимаю внутренних кодов этой страны, этого общества.
- Хотя вы прожили во Франции достаточно долгое время.
- Я думаю, что у меня была тогда и  какая-то неуверенность в себе. Сейчас я думаю, что смог бы снять фильм на французском материале.
-  Вы сказали, что 90-е годы в России были вам очень интересны. А то, что сейчас происходит в этой стране, вас по-прежнему волнует, как режиссера?
- В 90-е годы остро стояла проблема выживания. Менялся мир вокруг, менялись характеры людей. И  в своих фильмах я свидетельствовал о времени. А сейчас – стабилизация, и возникли другие, метафизические вопросы. В чем смысл жизни? Кто мы такие вообще? Что такое Россия? Откуда она идет и куда? Поэтому я снял фильмы «Остров», «Царь»… Делаю картины, в которых пытаюсь поставить эти глобальные вопросы – если не ответить на них.
-  Интересный факт вашей биографии: вы ведь начинали как лингвист?
-  Я никогда не любил филологию. Но нужно же было куда-то поступать! Мне просто легко даются языки, поэтому я и попал на эту лингвистику. Но по своей сути я, конечно, совсем не ученый. И никогда им не был…
- По моему ощущению, за вашим необычным героем-саксофонистом  из нашумевшего фильма «Такси-блюз» стоите именно вы!
-  Что ж, это справедливо. «Такси-блюз» - это история про неожиданную свободу. Ужасную, хаотичную, разрушительную, но все-таки свободу. И про таксиста, который не может ни понять, ни оценить  это…
- Прошло более двадцати лет после выхода картины «Такси-блюз». Вы обрели желанную свободу. Что-то изменилось в вашем отношении к себе самому, окружающим реалиям? Наступило разочарование или для вас все сложилось именно так,  как ожидалось?
- Что вы? Когда же было все прекрасно? Никогда…
- Значит, все-таки разочаровались?
- Конечно, ведь я постарел на двадцать лет.
- Только это?
- Да нет. Я прожил интересную жизнь. Может быть,  я не сделал всего того, что должен был сделать, наверное, нужно было больше работать. Но я начал поздно – в сорок лет!..
- А почему так поздно?
-  До тех пор вообще для меня не было жизни.  Я  человек, рожденный в период перестройки. Абсолютно. В советскую эпоху для меня вообще не было никакого выхода. Я не принадлежал  к  тому миру и не мог в него войти, сосуществовать с ним.
- Но писали, тем не менее, сценарии.
-  Мне кажется, все это было не очень удачно.
- Значит, новое время означало для вас выход в какое-то новое пространство?  
-  Конечно. Если возвращаться к вашему вопросу, то время, естественно, разочаровывает. Потому что во всем мире мы пришли к какой-то  бессмысленной жизни, когда нет движения, когда мы переживаем кризис демократии. Мне кажется, весь мир переживает кризис демократии. Потому что большинство все время побеждает меньшинство, а я всегда отношусь к меньшинству. Люди, которых я люблю, мои друзья, всегда из меньшинства! Мне не очень нравится, как развивается наше кино, искусство вообще – все это чистое развлечение, тотальная коммерциализация! Деньги вообще стали все определять.
- У кого-то прочитала, что только будучи русским и православным можно до конца понять ваш фильм «Остров». Так это или нет, по-вашему?
- Мне кажется, это неправильно. Во-первых, я не русский, а еврей. Я думаю, что «Остров» - фильм не о религии.  Для меня это скорее картина  про стыд и раскаяние. Это те две вещи, которые отличают человека от животного. Способность к стыду и раскаянию – одно из главных человеческих качеств.
- Были моменты, когда и вы испытывали стыд и раскаяние?
-  Да. Это было, есть и будет, наверное. Вообще это тот мир, в котором я живу. Но это очень интимный вопрос…  По крайней мере, я очень глубоко вошел в этот мир. И сделал фильм на одном дыхании совершенно неожиданно для себя. Сам удивился тому, что в итоге получилось.
- А вот Петр Мамонов, сыгравший в вашей картине «Остров» главную роль, сказал: «Вот какое-то кинцо – и вся страна рыдает!»
- Это кокетство. Думаю, что он очень гордится этим фильмом, любит его. И почувствовал себя уже немного персонажем из сказки. Был какой-то период, когда Мамонова узнавали на улице, когда он был окружен таким почтением, как будто он не играл роль, а был этим персонажем!
-  В фильме «Царь» вы перевернули традиционное представление об  Иване Грозном. За это вам досталось от многих критиков.  Кто-то даже учуял в вашей  картине дым от костра будущей инквизиции…
- Но это вполне реальные истории! Митрополит Филипп, которого сыграл Олег Янковский,  был первым русским диссидентом, потому что возвысил свой голос против власти. Это, скорее, история о трагедии русской власти, которая всегда хочет быть Богом на земле, заменить собой Бога,  и сама не может в этом жить. Мне кажется, что Иван Грозный силой своей личности, недюжинной натуры, своим талантом и безумием изменил ход истории России. И уже пятьсот лет мы идем  по путям,  которые проложил Иван Грозный.
-  Личность Петра Мамонова тоже повлияла на ваше решение снять такой фильм об Иване Грозном?
- Если бы не было Мамонова, я бы не взялся за эту картину. Во время съемок «Острова» я обратил внимание на какие-то повороты головы, взгляд Мамонова, и  мне показалось, что я увидел его в роли Грозного.  
- И тогда родился замысел?
- Да. Это лицо вдруг стало персонажем.
-  Замечательно сыграл митрополита Филиппа Олег Янковский. Это, по-моему, его лучшая роль!
-  Олег – потрясающий актер. Он промолчал весь фильм. Но несмотря на это молчание  на протяжении практически всей картины, его Филипп живет напряженной, интенсивной внутренней жизнью. У нас с Янковским были большие планы, мы очень подружились, надеялись продолжить  совместную работу… Уход Янковского был для всех, и для него самого, страшной неожиданностью.
-  Вспомните, пожалуйста, ваш первый сценарий –  он назывался  «Все дело в брате» режиссера Валентина Горлова. Картина получилась, по-вашему?
- Я просто ее не помню. Это было в другой жизни. Я не люблю этот сценарий. Написал его, потому что нужно было как-то жить. Я сочинял поначалу  детские истории, из которых всегда получались очень неудачные фильмы. Сценарий фильма «Все дело в брате» был, возможно, и неплохим.
- То есть вы недовольны фильмами, которые снимались по вашим сценариям не вами?
- Не доволен. И только когда я начал сам заниматься режиссурой, то понял почему. Потому что я писал так, как это вижу я. Наверное,  если бы я их поставил,  все было бы по-другому – думаю, более интересно… Когда сценарий «Такси-блюз» случайно, через общих знакомых,  попал во Францию, мне вдруг позвонил оттуда продюсер – он оказался очень известным, крупным продюсером, который  тогда специализировался на авторском кино. Сценарий меня интересует, только если ты его будешь ставить сам, сказал он мне.  Я был ужасно смущен! Я тогда мечтал снимать кино, понимал, что мне это необходимо делать. И продюсер меня убедил, что если картину  поставит кто-то другой, это будет просто еще один ненужный фильм! Дескать, риск существует: может не получиться. Но если получится, возникнет какое-то дыхание индивидуальности!..  Наверное, я все-таки писал не очень хорошие сценарии, потому что хороший сценарий должен, по сути, поставить любой человек.  К примеру, пьесы играют по двести лет,  и из них получаются разные спектакли. Это всегда бывает очень интересно.  Просто мои сценарии уж очень личные, и они не поддавались! В общем,  я не люблю этот период своего творчества  и эти фильмы. Никогда не пересматриваю их…  
-  Вы родились в замечательной семье сценариста Семена Лунгина и филолога Лилианны Лунгиной, благодаря переводу которой история о Малыше и Карлсоне стала известной, популярной и любимой в России… Что вам дали родители?
- Я думаю, они не хотели, чтобы я занимался кино. Отсюда и возникла лингвистика. А зато потом очень радовались, когда это произошло. Помню из детства, что родители создали такой необычный мир! У нас большая квартира в центре Москвы, и в ней всегда собирались замечательные люди – лучшие люди! Наш дом был открытый, хлебосольный. Я не жил в большом мире – я жил в маленьком мире, особом, прекрасном. В том мире, который создавался моими родителями. Они воспитали во мне независимость, ощущение внутренней свободы. Думаю, это, прежде всего, от мамы. Хотя мы с ней очень ругались, она выковала мой характер. Мама была достаточно властным человеком. Она создавала свою вселенную и хотела, чтобы в ней все было так, как она это видит. Но это было пространство, наполненное любовью.
- С матерью вы были ближе, чем с отцом?
- С матерью мальчик всегда ближе… Мама была талантливой, поэтичной, веселой…
- На каком кинематографе вы выросли?     
- Ни на каком конкретно. Сплошная эклектика! Отец преподавал на Высших сценарных курсах, и там показывали фильмы. Я бегал туда и смотрел все подряд, без всякой системы. Для меня все – и кино, и еда, и люди – делятся на живое и мертвое. Я люблю живые фильмы. И пытаюсь свои фильмы делать живыми. У меня сложился  очень эклектичный набор фильмов, которые я люблю. Начиная от «Детей райка», «Кабаре» и других… Но так неправильно говорить, ведь  я  просто бессистемно называю  фильмы. А мои картины, скорее, из жизни, чем из кино. В этом смысле я не очень хороший кинематографист. У кого-то искусство растет из искусства, а у меня – из жизни… Наверное, это многих раздражает!
-  А то, что сейчас происходит в мировом кино, вам интересно?
- Конечно… Мне очень понравилась «Меланхолия» Ларса фон Триера. И вообще его творчество меня волнует – начиная с картины «Рассекая волны». Ларс фон Триер вызывает раздражение, мучает, бесит! Но этот режиссер в каком-то смысле изменил язык кино…

 

Беседу вела Инна БЕЗИРГАНОВА

Когда "Скачать программу для изменения песни скачать"это будет сделано, пусть все забираются в фургоны.

Тогда все дело провалилось бы "Леди послушница скачать"и я попал "Скачать клип зайчик шнуфель послушай"бы в еще худшее положение.

Больше всего агента огорчала мысль, что померкнет "Игры от невософт полные версии"его слава дипломата.

В таком случае, вы можете "Каламбур деревня дураков скачать все серии"сказать мне, зачем вы сюда пожаловали.

 
ТОСКА ПО БУДУЩЕМУ

d

 

Александр Гордон поневоле является заложником своего телевизионного образа – циничный позер, для которого ничто не указ, кроме личных пристрастий, иногда – заумный пижон, порой – безответственный трепач...
В Тбилиси он показал свой новый фильм «Огни притона» - экранизацию повести Гарри Гордона. Действие трагикомедии происходит в Одессе в конце 1950-х годов. Главная героиня – мама Люба, хозяйка маленького борделя, в котором работают две «девочки», Зинка-Гитлер и Зигота. Люба для них – и мама, и подруга, и старшая сестра... В главной роли – Оксана Фандера. В картине сыграли Богдан Ступка, Ада Роговцева, Евгений Цыганов.
Александр Гордон прилетел на премьерный показ, легко согласился на интервью, не спеша ответил на все вопросы. И опроверг все, что мы о нем думали.
И дело даже не в том, что он снял умное и трогательное кино. И не в том, что, оказывается, он не пижон. И не в том, что он безупречно вежлив и вежливо ироничен.
Понимаете, разговаривая с Гордоном, понимаешь – неважно, летал он на Луну или не летал. Важно, что не врет.
Он не жалеет о прошлом и не переживает о настоящем. Ему важно завтра. Он говорит: «Меня мучает тоска только по будущему, по прошлому – никогда».
Естественность – вот его главное качество.
- Прежде всего я хочу поблагодарить вас за картину. Вы сняли не кино, а стихотворение – стихотворение вашего отца: «Среди строительных отбросов, Цементный оседлав кулич, Я косточку от абрикоса Тру об украденный кирпич. Растительной ракушки панцирь Не поддается. Но терпи, Точи свистульки, трогай пальцем, И плюй в оранжевую пыль. Кирпич на сантиметр источен, В ресницы пот бежит со лба. Теперь свисти до самой ночи, Пока не задрожит рука». В фильме замечательная образная закольцованность – в начале фильма мальчик вытачивает свистульку из абрикосовой косточки, а в конце – свистит в нее. Оказывается, можно снять поэтическое кино, не цитируя стихов. Такое не удалось даже Тарковскому.
- Да, у него все-таки отец за кадром читает стихи...
- Это чистое кино, чистое и утешающее. Да, ваш фильм утешает, оставляет чувство просветления, хотя тема – неблагодарная, жесткая, и, казалось бы, фильм на эту тему должен быть тяжелым. А он легкий.
- Это и было главной задачей. Спасибо за такую высокую оценку.
- В одном из интервью вы сказали, что своим самым большим достижением на сегодняшний день считаете именно эту картину. Почему?
- Потому что все, что я делал в профессиональной сфере, было так или иначе вынужденно – по обстоятельствам, по финансам и так далее. Я всегда стараюсь работать хорошо и правильно, но все равно бывает стыдно почти за все, что сделал. А здесь – никто меня за язык не тянул. И хотя работа оказалась очень тяжелая, неблагодарная в том смысле, что я потерял много и друзей, и денег, но это была необходимость высказывания. Мне этот фильм нравится как зрителю, и у меня была именно такая установка изначально, я же понимал, что от меня ждут манифеста. Мне зачастую не нравится то кино, которое я обсуждаю в своей передаче «Закрытый показ». И если я сам снимаю кино, то для тех, кто будет его смотреть. Я хотел снять зрительское кино, не герметичное, а обращенное к людям, к зрителю, которого я если и не люблю, то хотя бы жалею. Как говорит моя героиня, «мне людей жалко, особенно всех». И еще – вы совершенно справедливо заметили, и я очень рад, что заметили – в отличие от тех, кто считает, что нынешние времена не позволяют искусству выполнять никаких других функций, кроме как быть искусством ради искусства, я считаю, что это не так, что всякий раз у искусства помимо того, что это самовыражение художника, либо проповедь, либо исповедь, но это всегда какое-то влияние на аудиторию. И мне кажется, что в наш очень нелегкий век утешение –  как раз то, что я хотел бы дать. Снимая кино, я и сам избавился от большого количества внутренних проблем в своей жизни – и страхов, и ночных кошмаров...
- Утешили сами себя?
- Да. И подумал, что раз работа над картиной оказала такой терапевтический эффект на меня, может быть, она и другим поможет в жизни. В том самом утешении. Высоком утешении, конечно. Потому что слезы, которые иногда льют женщины над этой картиной, все-таки не сентиментальные, не мелодраматические. Мелодрама обычно вызывает жалость к самому себе – ведь над собой поплакать легче всего. А здесь, мне кажется, слезы другого порядка – очищающие.
- И еще, я думаю, это и слезы сострадания.
- Вот! А это же главное. Если любовь – это такой же талант, как вера, и не каждому дана, то жалость-то может проявить каждый.
- Я понимаю, что человек, особенно работающий на телевидении, иногда обязан или эпатировать, или кокетничать, или провоцировать. Но после этой картины я уже не смогу поверить ни в «ПОЦ» – вашу Партию общественного цинизма, ни в «ПИ здесь» - Партию  интеллектуалов... Наверное, на самом деле вы совсем другой человек?
- Вот сейчас за обедом мы разговаривали с Леонидом Павловичем Мозговым. Он снялся в моей картине «Метель», которую я сделал после «Огней...» Но это отдельный разговор, потому что он, как всегда, был на высоте, а я не доволен своей работой. («Огни притона» были сняты в 2007 году, после кризиса 2008 года картина ждала финансирования монтажного периода, фильм «Метель» А.Гордон снял в 2010 году. – Н.З.) Нельзя же Леонида Павловича воспринимать как Гитлера или Ленина, которых он сыграл? Это роли. Просто у него роли отчетливые, очерченные рамками драматического искусства в кино. А мои роли более расплывчатые, потому что телевидение – это сфера, где предполагается, что маска, которую ты носишь, к тебе прирастает. Но это же не так. Я все-таки профессиональный актер и Гордон, которого люди видят по телевизору, - это роль, которую я играю. И не одна роль. В «Хмуром утре» - одна, в «Гордон Кихоте» - другая, в «Закрытом показе» - третья. Это же не журналистика, не некое яканье в телевизоре.
- То есть ваша работа – сплошной маскарад?
- Ну конечно. Другое дело, что публика путает меня с этими героями. Но это неизбежно. В конце концов, Вячеслав Тихонов до конца жизни остался Штирлицем.
- В вашей деятельности так много направлений... Какое из них наиболее вам близко? Как говорится, кто вы, мистер Гордон?
- Конечно, режиссер кино. Если бы все условия моей жизни были абсолютно благоприятными, если убрать давление среды, то я бы занимался кино. И только. И как Георгий Николаевич Данелия, с удовольствием бы два года лежал на диване, фантазируя и выдумывая, а потом бы год, как папа Карло, трудился. Я думаю, что это – мое. Но пока жизнь такого режима не позволяет. К счастью, наверное.
- А на театре вы остаетесь?
- Да, потому что это очень хороший тренинг. Когда снимаешь кино, невозможно устроить полноценный подготовительный репетиционный период, как на театре, - у артистов нет времени, бюджет не позволяет, то да се... Приходится очень быстро объясняться с актерами и иногда работать с показом. А для этого надо быть в форме. Я играю два спектакля три-четыре раза в месяц в театре «Школа современной пьесы» - главную роль в спектакле «Дом» по Гришковцу и Тригорина в «Чайке».
- «Чайка» - проект со стажем...
- Не просто со стажем. Я там шесть лет Треплевым бегал. Теперь дозрел до Тригорина. И скоро буду играть если не Сорина, то Аркадину – точно.
- Вы как-то сказали, что ваш любимый фильм – «Не горюй!»...
- Да. Я считаю, что это один из лучших фильмов на земле. В нем счастливо совпало все, что я требую от кино для себя и что пытаюсь делать сам. Абсолютная внутренняя художественная свобода, точное отношение к зрителю, как к собутыльнику, соучастнику, как к человеку, с которым хочется поделиться – это главный мотив. Там очень сложный жанр – трагикомедия. «Не горюй!» - не реалистическое кино, в том смысле, в каком импрессионизм не может быть назван реализмом, то есть его грузины никакого отношения к реальным грузинам не имеют – это все-таки маскарад... И это очень сильное кино в эмоциональном смысле. Для меня главное, когда я смотрю кино, - чувствовать. Думать я буду потом, если буду. Кстати, поэтому я Тарковского не люблю. Когда я смотрю кино, оно меня должно взять и не отпускать, я должен плакать, смеяться, радоваться, ужасаться... Георгий Николаевич – мастер в этом деле. А «Не горюй!» я считаю шедевром.
- Вы неоднократно повторяли, что на телевидении работаете для заработка. Важно ли для вас то, что о вас думает аудитория?
- Послушайте, это же часть профессии. Ведь бабки можно зашибать гораздо более простыми способами. Многие люди, которые работают на телевидении, капитализируют свои таланты в ведение свадеб и корпоративов. А я этим не занимаюсь. Понятно, что я зарабатываю на телевидении деньги. Кстати, не бог весть какие. Ведь у нас есть представление, что если человек в ящике на Первом канале, то он – миллионер. Это совсем не так. Это деньги тяжелые, и хлеб нелегкий. Но мне же хочется делать это честно, чтобы результат был достойный. То, что мне лично стыдно – это отдельная история, может, у меня планка такая высокая. Но приходится убивать сразу трех зайцев, и один из них всегда убежит.
- Стыдно, говорите... С совестью своей вы в ладах?
- Нет, конечно. Кто находится с ней в ладах? Но в моем случае дело не в телевизионной работе – тут другие причины. Межличностные коммуникации мне спать спокойно не дают.
- Вы артист, щукинец. Почему вы пошли в артисты?
- У меня другого пути не было. В пять лет у меня был собственный кукольный театр во дворе. Когда я прочел великие «Годы учения Вильгельма Майстера», я даже вздрогнул – у меня было ощущение, что я читал собственную биографию. Я всегда испытывал некоторую не склонность, а страсть к актерствованию. Потом – несколько театральных кружков, и мне, наверное, повезло, потому что в нашу школу пришли два выпускника ГИТИСа, с одним из которых мы дружим до сих пор... Пути назад у меня не было. Единственное, в чем я колебался – между актерством и режиссерством. Но юный возраст поборол сомнения, и тщеславие, которое присуще этому возрасту, победило все. Хотя, конечно, склонность к режиссуре у меня была с самого начала. В театральном училище я учился на смешанном курсе – у нас была режиссерская группа, которую вел Владимир Александрович Эуфер. Он просто заставил меня ходить на занятия, потому что видел и понимал все и вся.
- Как вы учились?
- Я отличник. У меня только по танцу тройка, она не позволила мне получить красный диплом.
- С удовольствием учились?
- Мне это легко давалось.
- Чувствовали, что это ваше?
- Да, абсолютно. Все, кроме сцендвижения, танца и физкультуры.
- Говорят, что в артисты идут очень застенчивые люди. Это и про вас?
- Да. Я до сих пор испытываю некоторые комплексы, когда оказываюсь на публике, несмотря на всю профессиональную броню, которую сумел нарастить за эти годы. Все равно неловко, когда на тебя смотрят. Костя Райкин, например, который тоже заканчивал театральное училище имени Щукина, на первом курсе находился в таком зажиме, был настолько застенчив, что ему пришлось изгонять это из себя очень странным образом – он в метро вставал у дверей вагона и вслух объявлял следующие станции. Естественно, привлекал всеобщее внимание, его принимали за сумасшедшего, над ним смеялись, но он мужественно проезжал кольцевую линию по два раза.
- И я уверена, что остался таким же застенчивым.
- Остался. Но научился бороться с этим. А так... Иногда выходишь на сцену и чувствуешь себя подростком.
- Вас легко смутить?
- Да, очень легко. Если знать – как.
- Ну, значит, нелегко... Кто входит в первый круг ваших друзей?
- Отец, его жена, их дети – мои многочисленные сестры, дети и мужья сестер... Я не испытываю к ним никаких особенных родственных чувств – они именно друзья. Остался  один друг со школьных времен, представляете?
- Новые друзья появляются?
- Приятели. Иной раз кажется, что все совпало, и это дружба. Но потом выясняется, что даже двух-трех лет общения недостаточно, чтобы отношения назвать дружбой.
- Случались расставания после долгих лет общения?
- Конечно. В основном, с женщинами, правда. Но бывало.
- Вы уходили или от вас?
- По-разному. Иногда я не мог уйти и провоцировал на уход. За это, конечно, особенно стыдно.
- Почему основой для ваших фильмов становятся произведения вашего отца?
- Я тоже долго думал над этим, и у меня нет однозначного ответа. Наверное, это из-за того, что у нас действительно очень схожие взгляды на мир, на его эстетическую и этическую составляющие. И он, и я не любим такую категорию, как вкус, потому что вкус очень близок к моде. Как он говорит, природа вкуса не знает, иначе не было бы этих похабных закатов, когда, как сказано у него в романе «Поздно. Темно. Далеко», «все свои – решили ангелы, оставим условности, забудем о приличиях, зачем нам эстетика». А еще из-за генов – может быть, я иду той же тропинкой, какой он шел всю жизнь, и с удовольствием, как трутень, пользуюсь результатами. Пчела уже мед собрала, чего ж его не попробовать...
- По-моему, сейчас вы фокусничаете...
- Нет, нет. Говорю же, я дилетант не потому, что не умею снимать кино, а потому, что у меня нет необходимости заниматься этим профессионально. Я любитель. В высоком смысле слова. Я могу позволить себе роскошь снимать когда хочется и что хочется.
- И не ради заработка.
- Не ради заработка совсем. Даже иногда наоборот. Поэтому я не бегаю с выпученными глазами и не ищу сценарии. Мне нет необходимости раз в два года снимать кино. Так магически совпадает, что те темы, которые мне интересны, так или иначе в творчестве отца уже приоткрыты. И мы пытаемся из этого сделать некое третье качество.
- Может быть, просто ваши родители для вас очень важны?
- Нет, это не мой случай. Абсолютно. Если бы мы с Гарри Борисовичем не были друзьями, то никакой привязанности я бы не чувствовал совсем. Мама моя живет в Америке. Мы встречаемся раз в четыре года. Это, конечно, большое давление на мою вечернюю совесть. Но я ничего сделать не могу. Так сложилось. Такой образ жизни у нее и у меня.
- С мамой вы друзья?
- Скорее всего, нет. Понятное дело, что я маму очень люблю и очень жалею, и когда есть возможность и необходимость, помогаю. Но это все. Потому что, если бы было по-другому, я в Америке бывал бы гораздо чаще, чем получается.
- А с дочкой дружите?
- С дочкой мы помирились после года ссоры – буквально третьего дня, да и то по интернету.
- Главное – помирились!
- Ну, она написала, я ответил. Вроде как помирились.
- А из-за чего поссорились, если не секрет?
- Она меня обманула, а мне это не понравилось. Так бывает.
- В Грузии вы впервые...
- Я был женат на грузинке семь лет, но она меня не пускала в Тбилиси.
- Почему это?
- Не знаю. Охраняла свою территорию. Она считала, что у нее здесь своя жизнь, которая меня касаться не должна. Может быть, щадила меня. Зато Грузия побывала у меня дома в полном составе. У меня двери не закрывались семь лет. Родственники, друзья, друзья родственников... Кого только я не видел у себя – начиная от каких-то заместителей министров до воров в законе. Грузинская диаспора в Москве – это вообще отдельная вещь. Если возникают точки кипения в этой диаспоре, то они кипят по полной программе.
- Но это ведь в прошлом, я читала...
- Да-да, конечно, давно уже.
- Вадим Абдрашитов сегодня сказал: «Нахожусь под тяжелым бременем гостеприимства». Нет у вас такого же чувства?
- Нет. Я, видимо, в это время пил. А кроме того, я это бременем не считаю, потому что и сам человек гостеприимный, и знаю, что помимо неудобства это доставляет колоссальное удовольствие – принять человека.
- О впечатлениях от Тбилиси пока еще рано спрашивать?
- Рано. Скажу только, что Тбилиси безумно похож на Одессу, а Одесса – мой любимый город. Поэтому думаю, что здесь у меня тоже срастется. Только мне надо приехать сюда на неделю и без всяких дел. Уже хочется...

 

Нина ЗАРДАЛИШВИЛИ

Их чрезвычайно интересует, кто что говорит.

Но я "Скачать виджет календарь для андроида"могу ответить только на один "Винкс мультфильм скачать"ваш вопрос на первый.

Да, отвечал молодой щеголь, одетый по последней моде и с некоторым фатовством.

Карлос же, торгуя с индейцами, "Уличные танцы скачать саундтреки"никогда не забывал о своем маленьком ранчо, "Наверное боги сошли с ума скачать"о родных, и он всегда уговаривал мать и сестру не бояться "Скачать песни с радио дорожное"индейцев, когда его нет дома, уверяя, что индейцы не тронут их.

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 Следующая > Последняя >>

Страница 6 из 7
Вторник, 17. Сентября 2019