click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Гнев всегда имеет причину. Как правило, она ложная. Аристотель
Из первых уст

САМЫЙ НАРОДНЫЙ

https://lh4.googleusercontent.com/-1rH1AVAFQF8/VOwl0gVriaI/AAAAAAAAFgw/5zigrWLe-WM/s125-no/J.jpg

Наверное, Дмитрию Астрахану известен какой-то особый секрет. Режиссер-постановщик 25 художественных картин и более полусотни спектаклей, артист кино – он очень хорошо (и гораздо лучше, чем многие) знает, что такое настоящий успех. Более того – что такое народная любовь.
Он приезжал в Тбилиси, чтобы представить свой самый первый фильм «Изыди!» с Отаром Мегвинетухуцеси в главной роли и последний (на тот момент) – «Детки». На интервью Дмитрий Хананович согласился запросто, уговаривать не пришлось. Но вот беседу, по сути, вел сам – как-то незаметно, технично и хитро руководя вашим корреспондентом. Режиссер, ничего не поделаешь!

- Как вы относитесь к тому, что вас уже давно называют «самым народным режиссером России»?
- Мне это очень приятно. Альберто Сорди как-то спросили – тяжело ли, что вас все узнают? Он ответил – было тяжело, когда не узнавали.
- А что означает «народный режиссер»?
- Не знаю, что вложено в контекст этого определения, но результат один – зрительские любовь и признание. А ради чего еще работать? Это самое главное, что хотел бы получить любой деятель, занимающийся публичной профессией, которая должна быть оценена другими людьми.
- Это очевидно.
- Но выясняется, что очевидные вещи надо доказывать. Потому что многие люди, которые не являются народными режиссерами, пытаются доказать, что мнение зрителей не важно.
- Это поза?
- Предполагаю, что они лгут. Я, наверное, буду физически болеть, у меня будет стресс, если  пойму: то, что я сделал, неинтересно другим, скучно, не волнует.
- Тезис «публика – дура» не для вас?
- Да не только не для меня. И не для Шекспира, и не для Мольера. И если у них чему-то учиться, то и тому, чтобы понимать – ради чего они все делали?
- А как надо относиться к зрителю – стараться угодить или подтянуть до себя?
- Хотелось бы знать рецепт! Есть метод профессии, которому нас учили в институте – делать то, что интересно людям. Мой педагог Александр Музиль всегда говорил: «Надо сделать так, чтобы зритель купил билет и не обмануть ожидания зрителя, который этот билет купил».
- Я не говорю о вашей первой картине «Изыди!», но у последующих картин есть замечательная особенность – это кино утешает.
- Это не так. Ничего оно не утешает.
- А меня утешило.
- Вас не кино утешило, а то, что в стране происходило. Эти картины отражали настроение времени. Мы со сценаристом Олегом Даниловым не были и не есть утешатели. Мы пытаемся снимать кино, которое нам близко по духу.
- По сюжету они были жесткие, конечно.
- Правильно. Но в них была надежда, что мир изменится, что мы идем к чему-то светлому, что, несмотря на нищету, бедность, мир меняется. Был момент оптимизма. Но прошло 20 лет, и мы сняли фильм «Деточки». И не потому, что стали другими – мир, время изменились. Ушли надежда, оптимизм, и появилось осознание того, что мы находимся в драматической ситуации, из которой выход может быть весьма печальным. Поэтому появился такой фильм, как «Деточки».
- Знаете, что меня утешало? Может быть, вы таких смыслов и не вкладывали… Что сила мечты, желания – очень велика. Если ты чего-то очень хочешь, то подманиваешь к себе шансы. И все получится.
- Спасибо.
- А в «Деточках» - ужас.
- Ну почему ужас… Другие времена – другие песни. Это трагедия, но при этом в ней есть светлый человеческий свет.
- Эту картину часто сравнивают с «Ворошиловским стрелком».
- В той картине у героя есть конкретный мотив, это Робин Гуд, который мстит, а в моем фильме – и это важно – герои борются со злом в принципе. Такое невозможно, например, в Беларуси. Там за взятку посадят, уничтожат. Такое невозможно в Америке. Вообще – ни в одной стране, где работает закон. Наши «деточки» делают то, что в других странах делает полиция. Делают от безысходности. Им не оставляют выбора. Чувство несправедливости, живущее в людях, накопилось до такой степени, что зрители начинают аплодировать, когда убивают злодея. И это понятно. Ярость благородная вскипает, как волна. Фильм поднимает очень острые вопросы. И из него напрашиваются очень печальные выводы.
- Вы не только народный режиссер, но и народный артист.
- Пока не самый народный.
- Ваша работа в «Высоцком» поразительна! Я просто не понимаю, как вы это сыграли, из каких внутренних ресурсов такое актерское богатство извлекли?
- Этот вопрос мне задают часто. Я все думал – что же отвечать?
- Подготовились?
- Заготовки у меня нет, но вот что я вспомнил.  Я никогда не учился на кинорежиссера и к тому времени, когда снял свой первый фильм «Изыди!», был уже опытным театральным режиссером. Я показал фильм своему учителю Музилю. Он пришел на просмотр со своей дочерью. И я услышал, как после фильма она говорит отцу: «Ведь он учился у тебя театральной режиссуре, как он смог снять такой фильм?» И Музиль ответил: «Этому есть одно объяснение – талант».
- А как был снят фильм «Изыди!»?
- По окончании института в течение пяти лет я работал режиссером Свердловского театра юного зрителя. Потом меня призвали в армию, я отслужил в морской авиации на Дальнем Востоке, возвратился в Свердловск, поставил два спектакля в ТЮЗе и в один прекрасный день получил приглашение на стажировку от Георгия Товстоногова. Я вернулся в Ленинград, успешно поставил две пьесы в БДТ. Но у меня уже возникло желание работать в кино. И я обратился к главному редактору «Ленфильма» Фрижетте Гукасян, которая рекомендовала меня Алексею Герману, руководившему объединением «Дебют». Герман велел принести гениальный замысел фильма. Мы с Олегом Даниловым стали искать тему. Стоял 1989 год, вражда между народами витала в воздухе – в Баку шли межнациональные столкновения, общество «Память» открыто призывало к еврейским погромам… И Данилов вспомнил одну главу в «Тевье-молочнике» Шолом-Алейхема – про фиктивный погром. И, оттолкнувшись от этого фрагмента, он сочинил оригинальную историю. Мы писали сценарий, показывали Герману, он все время говорил, что не очень гениально. Потом – уже гениальнее. И тут возник простой вопрос – где найти деньги? Нам давали 100 тысяч рублей, по тем временам – на 20 минут фильма. Фильм о евреях, - подумал я. И пошел в еврейский центр. «Я работаю у Товстоногова. Хочу снять фильм про то, что национальная вражда чужда нормальным людям, что это всегда инспирируется государством». Мне говорят: «Нам нравится, денег дадим. Сколько надо?» - «Миллион». - «Хорошо». Звоню Герману: «Мне дают миллион». Герман онемел. На следующий день на «Ленфильме» был заключен договор. Я был первым, кто принес частные деньги на свой проект. Начал работать. Пробы делал полгода, потратил пятую часть бюджета. Очень волновался, ведь кино снимал впервые. На главную роль мы искали суетливого хитроватого еврея, какого написал Шолом-Алейхем. Тевье-молочник, если вы возьмете произведение, – это шустрый мелкий лавочник, который крутится во всем этом мире невзгод и как-то выживает со всем своим большим количеством детей. Пробовались Калягин, Газаров, Фарада, другие прекрасные артисты, и пробы были очень хорошие. Но что-то меня не удовлетворяло. Все нормально, и играют отлично, а чувствую – не то, не «десятка», чего-то не хватает.
- Как вы придумали пригласить именно Отара Мегвинетухуцеси?
- Я могу похвалиться только тем, что не отверг чужую идею, понял, что она хорошая. Моя помощница Вера Новикова вдруг сказала – давай, я съезжу в Грузию, чувствую, что там кого-то найду. И уехала в Тбилиси. Вскоре звонит и говорит – я везу тебе и героя, и его мать (роль, которую блистательно сыграла Тамара Схиртладзе). Приезжают. И кого я вижу? Стоит передо мной высокий голливудский красавец. На таких держится весь американский вестерн. А я Отара не знал как артиста. Парадокс, но я не видел фильм «Берега. Дата Туташхия». Я его пропустил, потому что у нас дома в детстве не было телевизора. И в театре его не видел. Да, я знал, что есть знаменитый спектакль «Отелло», но не смотрел…
На пробах я всем артистам сразу давал играть кульминацию – финальную сцену фильма. Я не люблю «давайте поговорим, расскажите о себе». Вот вам сцена и играйте. Отар пробовался так, выложился так, что я понял – вот это и есть попадание в «десятку». Он сыграл гениально. У картины сразу появился масштаб. В финале Тевье с топором идет на врага. И стало ясно – когда такой, как Отар, пойдет с топором, то весь еврейский народ пойдет за ним. Это был образ, герой. Моисей. Из тех великих евреев, которые останавливали легионы. А надо вам сказать, что все это время Герман мне морочил голову: «Дима, изучай историю, смотри, чтоб все было достоверно – по времени, по мебели, по всем деталям». Я относился проще, считал, что это важно, но не самое важное. И вот я ему говорю: «Все, у меня классный артист, давайте посмотрим пробы». Герман посмотрел и сказал: «Да-а-а, когда играет великий артист, уже не важно, какой шкаф стоит сзади». При всей своей дотошности Герман прекрасно понимал – шкаф шкафом, а надо, чтоб артист играл. У него был отменный вкус, и он сразу понял, что в картине появился центровой форвард, который поведет команду к победе. Выбор главного героя решает все. Вы знаете, я работал с самыми выдающимися артистами нашей страны. И один из самых великих – я говорю это без всяких реверансов и не потому, что нахожусь в Грузии – это Мегвинетухуцеси. Это огромного масштаба талант.
С Отаром была потрясающая история в первый день съемок. Снимали в деревня Букатинка. Вино после приезда нашей группы подорожало в пять раз, потому что выпили все. Деревню стали называть Бухатинка. А у меня молодой состав, я подбирал свежие лица, и многие, кто потом стали звездами, в этом фильме сыграли свои первые роли – Саша Лыков, Ксения Рапопорт… И вот представьте себе – приехал великий артист. Молодежь пошла знакомиться с Отаром. И все хотели с ним выпить. Отару было неудобно отказывать, и он оказался в самой тяжелой ситуации – ему пришлось выпить с каждым. Вечером его привезли на телеге – лежащим и спящим. Ота- ра! Тамара Схиртладзе была в ужасе: «Дима, он завтра уедет, я его знаю!» - «Но он же не виноват, его вынудили, его напоили». И я объявил всей съемочной группе: «Если кто пошутит на эту тему – сразу же выгоню!» Отар, слава богу, не уехал… Со съемками было связано много всяких перипетий, но в итоге фильм был снят.
- И успех был грандиозный.
- Это действительно так. Герман посмотрел смонтированную картину, и мне приятно повторить его слова: «Это блестящая работа, достойная лучших образцов мирового кино». Потом были «Кинотавр», где я получил Гран-при, выдвижение на «Оскар» от СССР в 1991 году. О фильме говорили буквально все, его показали во всех странах. Люди во всем мире аплодировали стоя. Через месяц после приезда в Америку меня пригласил Джордж Лукас, и я показывал ему картину! Это то, о чем американские режиссеры мечтают всю жизнь – попасть к Лукасу на встречу. Так что имя среди профессионалов я себе сделал сразу. А Отар впервые увидел этот фильм только в Токио, на Международном кинофестивале. Помню, на просмотре он сидит передо мной, фильм заканчивается, в зале овация, а Отар – раз! - и выбегает. Я думаю – не понравилось, что ли? Или что-то смутило? Ведь Отар был мощный, но очень ранимый и тонкий человек. Выхожу за ним и вижу – он стоит и украдкой вытирает слезы: «Слушай, мне неудобно, увидят, что главный герой сам плачет над своим фильмом, подумают – сумасшедший. Дима, ты снял потрясающий фильм!» Мы с ним обсуждали, конечно, какие фильмы могут получить призы, и Отар сказал провидческую фразу: «Хрен с ним, с призом – мы уже в истории!» Но тем не менее он абсолютно единодушным, безоговорочным решением (а мне об этом рассказал Андрей Плахов, который был членом жюри) получил Гран-при фестиваля. Применение слова «великий» в отношении к Отару не является натяжкой. Это действительно великий артист. Отару были даны редчайшие качества – и внешность, и  поразительный драматизм, и юмор, и внутренняя пластичность. Это природа, талант. Ничего не поделаешь – дано.
- Вы много ставите в театре. Что скажете о современном театре?
- Театр изменился, стал таким элитарным... Для меня зачастую интереснее спектакли в антрепризных театрах, чем в стационарных. Потому что там еще понимают, что к ним за свои деньги должен прийти зритель. И остаться им благодарным. А в стационарных театрах забыли, что зритель – это необходимо. Они сидят на жалованье, у них есть звезды. Ну посудите сами – в спектакле занято пять сериальных звезд. Конечно, зритель придет. И они играют что-то такое, чего я вообще не понимаю. Это формальный театр, то есть театр каких-то абстрактных людей и аттракционов. Мне это не близко. Мне интересен театр, где чтут  традиции Станиславского и Товстоногова, где есть человеческие страсти, взаимоотношения, переживания и где в итоге можно оценить, как играет артист. Потому что когда артисты играют абстракции, невозможно понять, хорошо ли они играют. Есть сейчас модное выражение – в тренде. Когда я ставлю в театре, то понимаю, что выпадаю из тренда, и есть некое волнение – а будут ли люди это смотреть? Я был рад, что у меня случились две работы подряд – «Лондонский треугольник» с Гордоном и Галибиным в «Школе современной пьесы» у Райхельгауза и «Доходное место» в Санкт-Петербургском ТЮЗе. Я репетировал параллельно полгода. Спектакли сделаны совершенно по-разному, но по одному методу – это традиционный театр, человеческий, где главное лицо – артист. И выясняется, что этот метод прекрасно работает! Люди очень по этому истосковались. Появились статьи о возвращении актерского театра.
- Видите, вы еще и народный театральный режиссер.
- Лишь бы другие так про тебя говорили. Самому про себя сказать – не фокус. Если вернуться к вопросу о том, что делать, чтобы люди смотрели, то надо просто быть самим собой и делать то, во что веришь. Так, как считаешь должным. И не забывать, чему тебя учили и что вело тебя к успеху. Потому что та школа и тот театр, которые я застал в Петербурге – это и правда были выдающийся театр и великая школа.
- Когда стажировались у Товстоногова?
- Да, но это не главное. Все главное было до того. Потому что придя к Товстоногову, я уже был готовым режиссером. Когда я закончил театральный институт, то не остался в Ленинграде. Мне предлагали быть при ком-то ассистентом или вторым режиссером, и я предпочел уехать к своему товарищу Володе Рубанову в Свердловск, который тогда взял Свердловский ТЮЗ, понимая, что буду работать творчески свободно. Там я состоялся и проверил себя как режиссер с точки зрения умения. В институте ты копишь знания, а потом начинается профессия: надо каждые два-три месяца делать спектакль. Я этот путь прошел и, приехав на стажировку в БДТ, уже ничего не боялся. Вообще. Я знал, что мне делать. Там было много забавных историй. Расскажу одну – развлеку вас. Придя в БДТ, я понял, что Товстоногов, который меня пригласил, очень  болен. (И когда я выпускал «Женитьбу Бальзаминова», Товстоногова уже не было в живых. Этот спектакль был первым, показанным в БДТ после его смерти). Спектакль принимал худсовет БДТ, сидели звезды – Лавров, Лебедев, Басилашвили... И Лебедев сказал: «Я посмотрел спектакль Астрахана, и он мне напомнил Тбилиси, спектакль «Женитьба» Гоголя, в котором было много, может быть, лишнего... Но это было безмерно талантливо. Тот спектакль поставил молодой Товстоногов». Это был итог, вердикт. О чем еще говорить, если спектакль сравнили со спектаклем Товстоногова? А завпост сказал: «Астрахан нас задолбал с декорацией». (Слово было произнесено гораздо более крепкое). Лавров спокойно добавил: «Задолбал, как выяснилось, не зря». Это финал истории. А я вам расскажу, какое было начало.  Меня приглашает в БДТ Товстоногов. Пригласил, а потом забыл, что я есть. Я получаю зарплату, ничего не ставлю и понимаю, что уже не очень-то и хочу оставаться в БДТ. Товстоногов болен. Ему дали всего два года жизни, если он не бросит курить. Он бросил и стал невменяем. (Потом он, к сожалению, снова начал,  и врачи оказались правы в своем прогнозе). Как-то звонит мне его помощница Ира Шимбаревич: «Дима, немедленно в театр! Тебя ищет Товстоногов. Он вчера видел твое интервью по телевидению и сказал – Астрахан хорошо говорит. (А это для Товстоногова было принципиально – режиссер должен хорошо говорить). Он же у нас работает, получает зарплату и ничего не делает. Давайте его сюда!». Я отказался от трех пьес, которые мне предлагал Товстоногов. Они были не очень хорошие – Розов прислал не самую удачную пьесу, потом водевиль какой-то. Мне это было не интересно. На третьей пьесе он уже смотрел на меня недобрым взглядом. И сказал: «Дима, в третий раз не отказываются. Что вы сами хотите поставить?» Я всегда очень любил Островского, и в итоге утвердили «Бальзаминова». И началось! Очень скоро я понял, что это война. Я на войне в БДТ. Я вроде известный парень, у меня уже есть репутация, меня назвали лучшим молодым режиссером года. Но я в окопе.
- Настолько тяжело было?
- БДТ – класс, театр, где люди привыкли к великой режиссуре. Товстоногов – это масштаб, личность. И тебя с ним сравнивают. Все твои аргументы – всего лишь слова. Ты должен что-то сделать, чтобы тебе поверили. Я знал, что проиграть не имею права и обязан сделать так, как считаю нужным – без компромиссов. Чтобы было за что отвечать перед собой. Чтобы не было мучительно больно за неиспользованный шанс. И вот – первая репетиция, читка за столом. Почитали. И я говорю – а теперь давайте сделаем первую сцену. Андрюша Толубеев-Бальзаминов готовится к свиданию. Как он это делает? Объясняю: он продукт на выданье, он себя продает – выщипывает волосы из носа, пудрится, бриолинится, завивается... И мы прошли первую сцену. А за неделю – всю пьесу. И артисты увидели – все сделано, режиссер все знает, это интересно, можно работать. Но тут я совершил ошибку. Я взял не своего, а их художника. Точнее, художницу. Говорю ей: «Мне нужен забор на круге. Бальзаминов лезет через забор, круг поворачивается, и Бальзаминов оказывается как бы у Белотеловой». Она мне: «А почему вы думаете, что Толубеев полезет через забор?» - «Потому что такая ремарка есть у Островского. Полезет». - «Ну не знаю... А почему вы думаете, что Света Крючкова ляжет в гамак? (Тогда репетировала Крючкова, потом она забеременела, мы взяли Нину Усатову, и она прекрасно сыграла эту роль). Может не лечь...» Я не отнесся всерьез к этим словам. А это был звоночек, на который следовало обратить внимание. Мне надо было срочно лететь в Болгарию – запускать «Утиную охоту». Я ставлю художнице задачу – забор на круге. Улетаю. Возвращаюсь через 4 дня. Мне звонит Дина Шварц: «Дима, художник от вас отказалась. Вам надо срочно позвонить главному художнику». А это великий художник, который написал гениальную книгу. Звоню ему, и он  начинает на меня кричать: «Вы ничего не соображаете, от вас отказался художник!» В общем, я слышу очень неприятные вещи. А ведь я уже не мальчик. Я озверел и бросил трубку. Через 5 минут мне звонят в ужасе: «Вы бросили трубку такому-то! Срочно к Товстоногову!» А у меня хорошее настроение, я понимал, что будет весело. Почему-то почувствовал, что в этом есть какая-то прелесть. И даже если уйду с диагнозом, что послал главного художника, весь город скажет – ничего себе, лихой парень! Прихожу. Сидят Товстоногов и тот самый главный художник. И состоялся такой разговор. Товстоногов: «Дима, что случилось?» Я: «Может, я чего-то не понимаю, может, Музиль меня не так учил (а Товстоногов, Тихомиров и Музиль были друзья и вместе играли в преферанс. Музиль единственный не вставал, когда Товстоногов входил. Это были люди одного круга и уровня). Но он меня учил, что режиссер ставит художнику задачу. Мне нужен круг и забор». Товстоногов: «Ну что, смешно!» Главный художник: «Но это малая сцена, круга нет, надо делать поворотный круг». Они начинают обсуждать вопрос круга и забора, спорить. И Товстоногов кричит: «Чтобы круг был!» Почему Товстоногов так повел себя? Да потому что знал – у меня с артистами все в порядке. Конечно, ему уже сообщили, что режиссер –нормальный парень и нормально работает. И директор Геннадий Иванович Суханов, ныне здравствующий, который при этом присутствовал, сказал: «Пойдемте ко мне в кабинет, а вы, Дима, зайдите ко мне попозже». Потом Толя Иксанов мне рассказал, что Суханов кричал так, как никогда не кричал: «Пришел молодой парень, в кои-то веки режиссер договорился с артистами, и они его не жрут! Они приняли не Товстоногова и работают с ним. Мы в него верим и верим, что он все делает правильно. Что ему устроили?! Вместо того, чтобы помочь! Чтобы круг был!» И был сделан роскошный перевозной круг. И был замечательный спектакль, который потом ездил по всему миру. Вот такая история.

Нина Шадури-Зардалишвили

 
ГОВОРИТ И ПОКАЗЫВАЕТ МОСКВА

https://lh3.googleusercontent.com/-crERDVP2dc4/VMIhGABRRAI/AAAAAAAAFYU/DC6cCtlZchQ/w125-h101-no/F.jpg

Заполняющие пустоту
Комментарии свободны, но факты неприкосновенны. В конце ноября 2014 года молодые грузинские журналисты из разных СМИ отправились в Москву для повышения профессиональной квалификации и налаживания связей с коллегами из стран постсоветского пространства. Это факт.
Что касается комментариев, то журналистами издавна называли людей, обладающих способностью ежедневно заполнять мирскую пустоту. Об этом говорила и знаменитая британская журналистка Ребекка Уэст, о том же денно и нощно судачат противники журналисткой профессии как таковой. Ведь заполнять пустоту можно по-разному: достойными или недостойными фактами, горячими новостями, ценными мнениями, харизматичными образами, судьбами образцовыми и не очень.
В этом плане грузино-российским журналистам, заполняющим вакуум, который был создан в результате прекращения дипломатических отношений двух соседних стран, определенно надо поставить памятник. Даже просто за то, что на фоне взаимных колких обвинений с двух сторон они не теряют бдительности, адекватного мироощущения и уважения как к друг другу, так и к истории дружбы обеих стран.
В роли, если хотите, примирителя или просто проводника служителей медиа к свободному информационному пространству выступил московский политологический центр с символическим названием «Север-Юг». Он же и отобрал грузинских журналистов-победителей конкурса аналитических статей, который был объявлен по итогам грузино-российской школы журналистики в октябре, в Тбилиси. Так что 6 лучших тбилисских авторов статей на тему российско-грузинских отношений и проблематики Закавказья в целом 27 ноября были приглашены в Москву, где приняли участие в Школе высшего журналистского мастерства стран СНГ, Балтии и Грузии.
Ими стали корреспондент информационно-аналитического портала kvira.ge Мзевинар Хуцишвили, основатель Клуба молодых политологов Грузии Гиорги Мдивани, журналист телекомпании «TV3» Авакимов Артем, журналист газеты «Грузия и мир» Шорена Цивкарашвили, корреспондент информационного агентства «Новости-Грузия» Владимир Нониев и автор этой статьи. На тот момент я представляла женский журнал «Подруга».
Стоит отметить, что в этом году компанию грузинским журналистам составили их коллеги из Азербайджана, Армении, Беларуси, Украины, Казахстана, Эстонии, Латвии, Литвы, Молдовы, Киргизии, Таджикистана и Узбекистана. И каждый из представителей своей страны с искренним интересом был рад услышать новости о насущных проблемах жизни в соседних странах и о том, как освещают эти злободневные темы журналисты. Так что двухдневная Школа высшего журналистского мастерства получилась на редкость информативной, продуктивной и очень приятной для всех сторон одинаково. А теперь обо всем поподробнее.

День 1. На разогреве у Тины Канделаки
После полуночного заселения в шикарную гостиницу «Азимут» на Олимпийском проспекте, грузинским журналистам удалось поспать всего немного. Потому что уже в 7 утра их ждал вкуснейший завтрак и предрассветная Москва с температурой воздуха 7 градусов ниже нуля.
Получасовая дорога по утренней столице в огнях и без пробок – дело на удивление интересное. Тем более для тех, кто попал в Москву впервые. А среди них и ваша покорная слуга. Так что будьте немного снисходительны к некоторым гипертрофированным ощущениям, трепетным впечатлениям и наивным эмоциям. Говорят, в первый раз всегда так.
Дальше – больше. Мы остановились на красивом Зубовском бульваре, у огромного здания российского международного информационного агентства «Россия сегодня». Недолгая процедура получения пропусков и вуаля – «РИА Новости» открыли для работников масс-медиа свои массивные двери.
Насыщенная программа лекций от знаковых фигур журналистского мастерства, перерывы на ароматный кофе-брейк и постоянные знакомства друг с другом. Ведь где еще представится подобная возможность увидеть 50 лучших журналистов прессы, ТВ, агентств и сетевых изданий из разных стран. Хотя это возможность не только познакомиться, но и обменяться опытом, контактами, да и просто теплыми улыбками и горячими анекдотами, чтобы согреться в морозной российской столице.
Правда, так сильно ожидаемого журналистами и заявленного в программе гендиректора «Россия сегодня» Дмитрия Киселева, увы, на месте не оказалось. Поэтому первым передать нам завидные навыки «грызения гранита» вызвался известный российский журналист-международник и главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» Федор Лукьянов. Как пошутил сам популярный политолог, он выступал на разогреве у Тины Канделаки – приятного бонуса для участников Школы.
Свою лекцию «Постсоветское пространство в системе современных геополитических процессов» Лукьянов начал издалека – с Горбачева, который верил в идеальный мировой порядок. Потом Федор поговорил о Холодной войне, о реальных переживаниях США в кулуарах, а также о современном американском, европейском и российском путях развития. Да и вообще весь мир по Лукьянову в данное время находится в какой-то неопределенности, прострации, как в затишье, что перед бурей.
Буря в хорошем смысле слова поразила журналистов в лице теледивы или уже больше продюсера и совладельца медиа-компании «Апостол» Тины Канделаки. Сначала ультра-ухоженная и выточенная в спортзалах Тина начала свою речь с внушительной власти социальных сетей как оперативного инструмента информации. По словам Канделаки, успешные публикации в социальных сетях часто способствуют быстрому получению рейтинга и большой аудитории читателей, которая, впрочем, может, как и по головке погладить, так и с ног до головы грязью облить.
Кстати, как поделилась Тина Канделаки, подбирать интересный и полезный контент в соцсетях ей помогает целая команда профессионалов. Да и два смартфона, в которых вся жизнь Тины, уже не оправдывают надежд. Пора покупать третий, считает Канделаки. А еще популярная тележурналистка поделилась с корреспондентами своими уникальными секретами на пути к карьере знаменитого журналиста. Вот некоторые из них: эксклюзивная информация, интересный контент, доступ к современным коммуникациям, широкий кругозор, знание иностранных языков, мужество всегда идти вперед.
Далее же своею правдой в Школе высшего мастерства журналистики поделились еще два лектора: руководитель дирекции госпроектов МИА «Россия сегодня» Елена Давыдова, которая рассказала журналистам о том, как оперативно и правильно работать с источниками информации, и медиа-тренер Галина Скоробогатова. Она провела с участниками школы т.н. интервью-беседу о том, как в журналистской профессии важно наличие эмоционального опыта со всеми его вытекающими приключениями.

День 2. Счастливые журналистикой
не занимаются
«Если хочешь стать успешным журналистом, надо минимум 20 лет работать на свое имя, чтобы остальные 20 лет твое имя работало на тебя», - с таким заявлением во второй день открыл мастер-класс на тему «Как стать знаменитым журналистом?» декан Высшей школы телевидения МГУ им. М.В. Ломоносова Виталий Третьяков. Как сказал Третьяков, чтобы стать действительно знаменитым тележурналистом, нужно быть гораздо умнее других. Хотя тут же декан подчеркнул, что на практике пишущие журналисты умнее, а телевизионные – влиятельнее.
Виталий Третьяков все-таки взял аудиторию своими резкими, но точными высказываниями о журналистском мастерстве. Например, на вопрос, чем отличает американский журналист от российского, Третьяков выдал готовый афоризм: «Американский журналист уверен, что он является источником свободной печати, а российский – тоже убежден, что американский журналист – светоч свободной печати».
Правдоруба из Высшей школы телевидения сменил очаровательный Григорий Тарасевич – редактор отдела науки популярного российского журнала «Русский репортер». Не имеющий журналистского образования, Тарасевич рассуждал о том, что хорошим журналистом определенно можно стать и без соответствующей специализации, чем и вызвал среди журналистов бурное море эмоций.
Как оказалось, Тарасевич склонен думать, что человек на работе и в жизни должен стремиться к главной вселенской цели – быть счастливым. И для этого вовсе не обязательно годами учиться на журналистском факультете и тем более ежедневно смотреть по телевизору новости. И хотя своей трогательной непосредственностью и самобытностью Григорий Тарасевич целиком и полностью влюбил в себя аудиторию журналистов, последнее его мнение насчет ненадобности ежедневного обзора новостей журналисты не разделили. Видно, счастливые журналистикой не занимаются.

И еще пара нюансов о Москве
Кстати, подобные международные медиа-школы политологический центр «Север-Юг» проводит в России на регулярной основе. В этом году приятное новшество – к журналистам из Южного Кавказа и стран СНГ присоединились специалисты масс-медиа из Балтии. Да и в будущем году организаторы в лице Юлии Якушевой и Николая Силаева обещают сплошные сюрпризы.
В этот раз по впечатлениям журналистов сюрпризов хватило с лихвой. Волнительные экскурсии по вечерней столице, отменные ужины в украинском ресторане «Тарас Бульба», да и один только киношный вид из номеров отеля «Азимут» на Москву стоил многого. Тем более самых талантливых авторов конкурса по Южному Кавказу ждал особенный подарок. Кроме грамот и интересных книг, лучшие журналисты получили и денежные премии. Мелочь, а приятно. К тому же грузинские журналисты стали призерами сразу трех премий.
Ну а Москва, Москва – она разная. Для первооткрывателя этого города самые первые впечатления, прежде всего, заключаются в особой масштабности столицы. Огромные здания и проспекты, мосты и набережные, дороги и переходы. Во-вторых, бросается в глаза всеобщая дисциплинированность. К примеру, даже в метро: двери открываются, люди сначала выходят из вагонов, а потом вагоны плавно заполняются пассажирами. Кажется, куда логичнее. Но, как известно, и такие простые правила в некоторых столицах попросту игнорируются.
В-третьих, для кого-то плюс, а для кого-то минус: курение в общественных местах запрещено, а продажа алкоголя не разрешается после 11-ти вечера.
А еще Москва неожиданная. Лично я на проспекте Вернадского увидела посреди дороги пылающий джип. Авария, взрыв, огонь и кругом ни души. Невероятное зрелище. Или актриса Елена Борзова, севшая прямо напротив меня в московском метро, на станции Чистые пруды. А, покидая Москву, в аэропорту Домодедово я наткнулась на участницу 14-ой «Битвы экстрасенсов» на телеканале ТНТ – ведунью Надиру Азаматову. Она стояла с чемоданами и тоже ждала свой рейс. Между прочим, по словам Надиры, через любые жизненные трудности ей помогают пройти 30 ее ангелов-хранителей.
Понадеявшись хотя бы на одного своего ангела-хранителя, грузинские журналисты прошли посадку на рейс Москва-Тбилиси и успешно приземлились на Родине. И, пополнив свой кругозор новыми знаниями и полезными контактами, продолжили работать в Грузии. Ведь, как известно, говорит и показывает Москва: а все остальные работают!

Анастасия ХАТИАШВИЛИ

 
ДАТЫ РОИНА МЕТРЕВЕЛИ

https://lh3.googleusercontent.com/-ssHe6KHspIw/VI6xYpp8TnI/AAAAAAAAFRk/r_j2nnpc_n0/s125-no/b.jpg

Доктор исторических наук. Работал заместителем главного редактора Грузинской энциклопедии, Тбилисского государственного педагогического института, секретарем-академиком отдела общественных наук АН Грузии,  ректором Тбилисского государственного университета, президентом Национального комитета историков Грузии, председателем Комиссии по историческим источникам при АН Грузии. В 1996 г. приказом президента Грузии назначен председателем Совета ректоров высших учебных заведений страны. Член Калифорнийской международной академии искусств, науки и образования (США), член центрального комитета Генеральной ассамблеи университетов Евразии. Председатель главного научного совета Грузинской энциклопедии. Автор более ста научных работ, десяти монографий. Заслуженный деятель науки Абхазской автономной республики. Лауреат Государственной премии Грузии в области науки. Кавалер Ордена Чести. Почетный гражданин города Тбилиси.

С Роином Метревели можно разговаривать бесконечно. Особенно в преддверии юбилея. Впрочем, сам он в своем 75-летии ничего торжественного не видит. «Никакой это не юбилей, а обыкновенный день рождения, и мне просто исполнится 75 лет». Но тут Роин Викторович, пожалуй, скромничает. Человек с его именем в научном мире…
Как настоящий историк, он отлично помнит все даты – и профессиональные, и свои собственные. О них  мы и повели наш разговор.  
- Что для вас значит быть выпускником университета?
- Для меня это самое большое звание, очень почетное. Я считаю, что это больше, чем любая должность. Университет – истинная альма-матер, учиться там – огромное счастье. Иногда студенты, пока учатся, этого не понимают. Но с течением времени, когда оглядываются назад, то понимают, что знания, полученные в университете, ведут по жизни, как бы освещают наш путь, приводят к успеху. А еще истинный выпускник университета не позволит повести себя недостойно. Это удивительное место, настоящий храм, где определяются национальные приоритеты страны. Поэтому университет всегда в эпицентре событий. Нужно ценить, что тебе повезло поступить, учиться и окончить университет.
- Начнем издалека. Почему вы решили стать историком?
- Это решение не пришло сразу. Я тогда еще учился в школе. У меня была замечательная учительница истории, Александра Схулухия. Классе в пятом она дала мне на разработку тему «Крито-микенская культура». Я ее подготовил. Она прочитала, задумалась и сказала наконец: «Будет очень хорошо, если ты поступишь на исторический факультет». Я, если честно, посмотрел на это сквозь пальцы. А позже какие-то непонятные мне до сих пор обстоятельства обусловили, что еще в школе я решил стать историком. Тут есть один нюанс – я окончил школу на золотую медаль и имел право без экзаменов поступать на любой факультет любого вуза. Надо сказать, что моя семья встретила мое решение без  особого восторга. Маме, откровенно говоря, эта затея не нравилась. Она не совсем понимала, как можно эту профессию использовать в будущем. Хотя, думаю, это естественно. У мамы был друг, профессор Давид Гвритишвили. Как-то он случайно ее встретил, и убедил маму в том, что я сделал правильный выбор. Одним словом, в 1957 году меня зачислили на исторический факультет Тбилисского государственного университета.
- А каков сейчас ваш родной факультет?
- Сегодня я сам читаю лекции будущим историкам и иногда думаю – так ли они относятся к выбранной профессии, как мы когда-то? В мое время у гуманитарных наук была более ясная перспектива. Сейчас, когда на первый план вышли экономика и бизнес, гуманитарные науки оказались задвинутыми на второй план. Раньше на филфак и истфак был самый большой конкурс. Когда я поступил, в ТГУ преподавали корифеи – Георгий Читая, Шота Месхия, Давид Гвритишвили, Акакий Сургуладзе, Иасе Цинцадзе.
- За свою интереснейшую студенческую жизнь, какой факт вы считаете поворотным?
- Надо сказать, что я начал активную научную деятельность еще будучи первокурсником. Тогда я написал работу на тему «Вахушти Багратиони и грузинская этнография». На втором курсе я писал об истории колесниц, найденных в Триалети в разные годы Борисом Куфтиным и Отаром Джапаридзе. С этим докладом меня отправили в Москву, и опубликовали его в авторитетном научном журнале. По тем временам это было редкостью, чтобы труд студента-второкурсника напечатали в таком издании. Меня это очень поощрило. Но, пожалуй, самым дорогим остается то, что когда я перешел на пятый курс, меня вызвал декан нашего факультета Шота Месхия и сказал: «Ты должен написать книгу об Эквтиме Такаишвили». Это был 1960-61 год. Имя Эквтиме еще под запретом. Но Месхия сказал мне, что к концу 1962 года книга должна увидеть свет. Я попросил, чтобы мне помог мой однокурсник Шота Бадридзе, будущий профессор истории. Мы написали первую монографию об Эквтиме Такаишвили. В 1963 году отмечали 100-летие со дня рождения этого великого грузина, и мы, фактически, реабилитировали его имя. Надо сказать, что работа над книгой была поистине захватывающей. Материалов никаких не было, архивы недоступны. Мы связались с племянницей супруги Эквтиме Нины Полторацкой – Лидией Полторацкой. Я ей позвонил и сказал, что пишу книгу об Эквтиме. Она ответила очень сухо, что дома меня принять не сможет, и мы встречались в Кировском парке. Она все сокрушалась: «Бедный парень, хочет написать книгу о Такаишвили. Я боюсь, что его могут арестовать». Одним словом, книга увидела свет. Впоследствии Эквтиме Такаишвили перехоронили в Дидубийский пантеон. А сейчас он похоронен в пантеоне на Мтацминда. Но это уже, как говорится, другая история.
- Какой-то период вашей жизни был посвящен общественно-политической работе, о чем вы всегда вспоминаете с большим теплом.
- Да, параллельно я работал в комсомоле. Был секретарем комсомольской организации ТГУ. Это был очень интересный период. Много внимания уделялось искусству – кино, театру, литературе. Существовала т.н. эстетическая комиссия, которую возглавлял Симон Чиковани. В Бакуриани мы ежегодно собирали семинар для молодых талантливых ребят. Сколько интересных встреч там было, и не перечесть. Правда, в 32 года я завершил свою политическую карьеру и с тех пор ни разу не возвращался, полностью посвятил себя науке.
- Одна из главных тем вашего исследования посвящена Давиду Строителю и царице Тамаре. А правда, что у вас из-за этого возникали проблемы?
- В 1965 году я защитил докторскую диссертацию на тему «Государственные реформы Давида Строителя». А в 1966 году вышла моя работа «Образ царицы Тамары в народном творчестве». Перевод этой статьи попал в ЦК. Меня ужасно раскритиковали и обвинили в восхвалении царского режима. Да, такое тоже было.
- Позже вы перешли в Грузинскую энциклопедию, не так ли?
- Да, в 1972 году начался новый, удивительный этап в моей жизни. Мы приступили к изданию Грузинской энциклопедии. Главным редактором был Ираклий Абашидзе, я заместителем. Всего за один год мы в экстренном порядке собрали первый том. Энциклопедия получила всеобщее признание. У нее был интересный удобный макет, она была информативной. В каждом томе было около шести тысяч терминов, около шести миллионов слов, цветная печать, уникальные иллюстрации. Сейчас, в эпоху компьютеров легко говорить о таких вещах. А тогда мы печатали на монотипе и линотипе. Так вышло девять томов.
- Но тут в вашей карьере случился очередной вираж?
- Когда выходил десятый том, меня назначили ректором Тбилисского педагогического института им. А.С. Пушкина, нынешнего Университета Ильи. Это был потрясающий период. Институт был многонациональный, помимо грузинского у нас были русский, армянский и азербайджанский факультеты. И все-таки главным своим достижением я считаю то, что нам удалось открыть кафедру истории Грузии, которую со временем открыли во всех вузах страны.
- Ваш приход в Академию наук пришелся на очень сложный период – перестройку и распад СССР. Как вы думаете, в исторической перспективе, что это принесло нашей стране?
- В 1989 году меня избрали академиком-секретарем Отделения общественных наук, членом-корреспондентом Академии наук. Тогда начинался новый этап национального движения. Трудный период. Фактически, в стране изменилась эпоха. Грузия вышла из социалистического строя. И мы стали независимой страной, но со множеством проблем. Безусловно, это позитивное изменение. Беда в том, что мы попали под обломки. И процессы все протекали медленно и болезненно. Несомненно, независимость – это большое достижение для Грузии. Но нужны знания. Нужна была планомерная перестройка на всех уровнях, включая психологический. Мне кажется, мы слишком эмоционально к этому отнеслись, а надо было больше анализа, больше продуманности. Видимо, желание свободы было столь огромным, что когда мы ее получили, мы не поняли, как с этим жить. Повторюсь, это был положительный процесс, который повлек за собой много трудностей.
- И тогда вы опять пришли на помощь своей стране.  
- Ну, получилось так, что тогдашний президент Звиад Гамсахурдия фактически назначил меня ректором Тбилисского государственного университета. Я был исполняющим обязанности ректора университета. Необходимо подчеркнуть, что первым декретом новой власти в 1992 году было присвоение автономии ТГУ. После чего были назначены выборы, и меня избрали ректором. Я горжусь тем, что стал третьим избранным ректором после Иване Джавахишвили и Петре Меликишвили.
- С тех пор Тбилисский государственный университет, равно как и вся страна, перешел на европейские рельсы?
- Очень важно, что нас пригласили в Болонский университет. Мы подписали т.н. Магна Карту, т.е. Большую хартию университетов. Она означала, что мы обязуемся довести наши вузы до европейского уровня. Тбилисский государственный университет одним из первых перешел на двухступенчатую модель обучения – бакалавриат плюс магистратура. Мы открыли новые факультеты, в том числе медицинский. Это не было формальностью. Государство выделило нам две базы – Михайловскую больницу и т.н. Лечкомбинат – лечебно-диагностический центр. Это была реальная практическая база. Многие наши выпускники со временем становились ведущими специалистами в мировых клиниках. Да и вообще, студенческая жизнь была очень насыщенной. Была развита студенческая самодеятельность, спорт – наши футболисты и баскетболисты играли в Высшей лиге. Я уже не говорю о всевозможных ансамблях, симфоническом оркестре, студенческом театре  и т.д. При этом, университет всегда оставался центром национального движения. Меня избрали ректором три раза подряд – в 1992, 1997 и 2002 годах. В ноябре 2003 года произошла смена власти. Я ушел в отставку. Но меня вынудили вернуться. Буквально через два дня я вернулся, и уже через год ушел на постоянную работу в Академию Наук.
- А сейчас какой наш университет?
- Я думаю, что было допущено много ошибок. Когда я уходил, было 22 факультета, сейчас их шесть. Процесс слияния болезненный. Есть специальности, настолько далекие друг от друга, как например рисование и филология, и при этом находятся в структуре одного факультета – гуманитарного. Я надеюсь, со временем это изменится. Кроме того, для меня неприемлемо, когда в один день увольняют восемьсот профессоров. Знаете, когда я учился в университете, по коридорам ходили великие – Акакий Шанидзе, Георгий Ахвледиани, Шалва Нуцубидзе, Александр Джавахишвили. Это были люди, основавшие университет. Для меня, как для студента, просто видеть их было счастьем. Более того, нас это воспитывало. Поэтому оставить университет без научной элиты было большой ошибкой. Хотя отмечу, что начались  и положительные сдвиги.
- Скажите, насколько важно для вас быть педагогом и быть ученым? И в чем разница?
- Очень хороший вопрос. Если мы хотим, чтобы у нас было образование на должном уровне, в первую очередь, наука должна быть на высоком уровне. Страна без науки погибла. Я считаю, что то, что я исследую, я должен передавать студентам. Это огромное удовольствие. Я очень близко общаюсь со студентами. Поэтому я уверен, что симбиоз науки и педагогики – идеальный вариант. Я всегда читал лекции, никогда не прерывал эту деятельность. Для меня всегда было важно общаться со студентами, в них – живое дыхание.
- Батоно Роин, как проходит ваш день?
- Тяжело, всегда много дел. С утра я обязательно плаваю. Я ведь в прошлом спортсмен. Потом приезжаю в Академию. Два дня в неделю, по средам и пятницам у меня лекции в университете. По должности участвую в большом количестве мероприятий, выступаю с докладами. К сожалению, мало времени остается на исследования. А уж если повезет, выбираемся с семьей в гости к друзьям и родственникам.
- У вас большая семья?
- Большая. Моя супруга – специалист-германист, автор учебников немецкого языка для грузинских школ. У нас двое детей – дочь Нино и сын Виктор. Нино – искусствовед, доктор наук, сотрудничает с Министерством культуры и устраивает различные выставки по всему миру. Сын архитектор, правда, затем окончил экономический. Многие годы он был директором муниципального филиала Всемирного банка, сейчас занят бизнесом. У меня четверо внуков и четверо правнуков.
- А друзья?
- Вы знаете, в моей жизни было много людей, с которыми меня связывали добрые отношения. Но самая верная, самая крепкая дружба у меня с университетскими сокурсниками. Время показало, что они самые близкие и дорогие люди.

Нино ЦИТЛАНАДЗЕ

 
ЧЕЛОВЕК ТЕАТРА

https://lh6.googleusercontent.com/-WfbrKjSjRxQ/VH1__EPQ5YI/AAAAAAAAFLM/BhQ3tPfzEqo/s125-no/e.jpg

Заслуженный деятель искусств Чечено-Ингушетии  Гурам Георгиевич Черкезишвили – человек без возраста, живой, улыбчивый, легкий на подъем, всегда мобилизованный и готовый  работать. А на досуге –  бесконечно вспоминающий  все, что связано с самым главным в его жизни – Театром. Им он жил (и живет!)  долгие годы – играл, ставил, учил профессии других. Зрители помнят его эпизодические, но очень яркие  роли, - такие, как конферансье Бенгальский в нашумевшей постановке «Мастер и Маргарита», Куликов и Сторож в спектакле «Russian блюз», Хук из «Карьеры Артуро Уи»... Не забылись и  режиссерские работы Гурама Георгиевича.  Критики писали о его спектакле «Трагический поединок» А.Ставицкого, что он «будоражит, тревожит, заставляет задуматься». Высоко оценивали «Старомодную комедию» А.Арбузова, «проникнутую подлинной человеческой болью, мудростью и теплотой». Эти качества, присущие самому Гураму Георгиевичу, были воспитаны в нем близкими,семьей.  


КОРНИ
- У меня замечательные предки. Мой дед, Семен Георгиевич Черкезишвили, был офицером царской  армии, воевал на фронтах Первой мировой войны, участововал в героической обороне Порт-Артура и был награжден Георгиевским крестом. Уже в советские времена работал военным инструктором. Отец, Георгий Семенович, был инженером-экономистом, а мама, Манана, урожденная Багратиони (их было три сестры – Тамара, Наталья и Манана), - довольно известной по тем временам певицей. Отец погиб на фронте – так же, как и его брат Миша, окончивший погранучилище и павший смертью храбрых в Бресте уже в первые дни войны. Мама вышла замуж во второй раз – за отца нынешнего любимца публики Вахтанга Кикабидзе...  Меня фактически воспитывали бабушка с дедушкой.

КИНЕМАТОГРАФ
- Я с детства любил театр, благодаря замечательному деду смотрел спектакли во многих театрах (и в Грибоедовском, конечно), но поначалу отдавал предпочтение кино. И даже пытался поступить во ВГИК на режиссуру кино, когда мне было лет 17. Попал на собеседование к самому Михаилу Ромму, который сказал мне: «Вы очень молоды для этой профессии, наберитесь опыта и тогда  приходите!» И я стал студентом киноведческого факультета ВГИКа, жил в общежитии вместе с уже известными тогда актерами Эдуардом Бредуном и Владимиром Гусевым. В тот период на третьем курсе ВГИКа учился и наш Эльдар Шенгелая.  А я смог продержаться на киноведческом факультете всего полтора года – меня очень тянуло домой, в Тбилиси, к бабушке с дедушкой, к которым я был очень привязан. И  я уехал из Москвы.

АКТЕРСКАЯ  ПРОФЕССИЯ
- По возвращении на родину я стал думать о поступлении на режиссерский факультет. Встретил однажды Роберта Стуруа и поинтересовался, что нового в театральном институте, поделился своими планами. Роберт сообщил, что через год  Туманишвили будет набирать режиссерский курс, и посоветовал мне подождать и поступать к Михаилу Ивановичу…
Однако до поступления в театральный я продолжил образование в пединституте, на историко-филологическом факультете, но и там отдавал дань любви театру. К счастью,  такая возможность была: актер театра Грибоедова Николай  Троянов организовал у нас драматический коллектив, поставил спектакль «В добрый час» Розова, в котором я сыграл главную роль. А потом был совместный с тбилисским университетом вечер, посвященный Чехову – мы играли отрывки из его произведений. Меня увидел приглашенный на представление актер и режиссер Николай Яковлевич Маршак, в 1927 году создавший русский ТЮЗ в Тифлисе и возглавлявший его тридцать лет, и пригласил во вспомогательный состав театра. Это было замечательное время, я много играл. Одна из ролей – Геккльберри Финн.
В спектакле «Именем революции» М.Шатрова я играл беспризорника Яшку. Мой герой ходил по вагонам,  пел, собирал гроши, а на самом деле был лазутчиком. По ходу действия в меня стрелял эсер, которого играл в будущем известный актер народный артист России Ножери Чонишвили, я был им ранен и притворился мертвым. «Собаке собачья смерть!» - торжествующе произнес Чонишвили. И тут я, как назло, чихнул… В зале, живо реагирующем на сценические страсти, кто-то крикнул: «Он живой!» «Живой?» - переспросил эсер. И произвел еще несколько контрольных выстрелов, в то время как я дергался под ковром…   
А в другом спектакле из американской жизни, где мне пришлось быть ковбоем и в одной из сцен пить виски вместе с товарищем, на сцену из первого ряда неожиданно выскочил подвыпивший зритель и сел рядом с нами. «Эй, бармен, еще виски!» - нагло потребовал непрошенный гость. Пришлось закрыть занавес…
В 1960 году я перешел в Грибоедовский театр, и мне довелось выходить на сцену с корифеями  –  Арчилом Гомиашвили, Юрием Шевчуком, Натальей Бурмистровой и другими мастерами. Вместе с юным Аликом Кухалеишвили «подрывал» Наталью Михайловну в знаменитом спектакле «Барабанщица»…         

РЕЖИССУРА
-  В 1962 году, уже имея определенный стаж работы в театре, я поступил на режиссуру к Михаилу Туманишвили. Помню, как это все происходило.
В приемной комиссии были Дмитрий Алексидзе, только что вернувшийся из Киева, Михаил Туманишвили, набиравший новую группу, и маститые педагоги, работавшие еще с Котэ Марджанишвили – Кукури Патаридзе, Александр Микеладзе. На экзамене  Дмитрий Алексидзе спросил меня: «Ваша фамилия?» - «Черкезишвили». - «Фамилия хорошая. А мама?» - «Она из рода Багратиони».  Саша Микеладзе – он славился острым языком – пошутил: «Не скажи еще, что твоя бабушка из рода Дадиани!» - «Дадиани – нет, но Амилахвари она была!» - невозмутимо парировал я. И тогда Додо, у которого было потрясающее чувство юмора,  заявил: «Этого человека мы либо должны брать без экзаменов, либо гнать его к чертовой матери!» Решили все-таки взять… И когда я вышел в коридор, кто-то тронул меня за плечо. Это был Саша Микеладзе. Он поинтересовался: «Юноша, как тебе удалось спастись от Лаврентия Берия? С такой-то фамилией!»…
Я очень горжусь тем, что учился у такого великого педагога, как Михаил Туманишвили. Благодарен ему и за то, что он доверил мне поставить свой курсовой спектакль не в стенах института, а в родном ТЮЗе. Это был «Волшебник Изумрудного города» А.Волкова. Эту сказку в детстве очень любила моя дочь, тоже ставшая актрисой, и даже держала книжку под подушкой… Этот спектакль мы показали в Баку, на фестивале детских спектаклей. Позднее я поставил «Волшебника» на Грибоедовской сцене, но по-другому... В главной роли была замечательная актриса Лариса Некипелова. В театре Грибоедова я поставил целый ряд удачных спектаклей для детей. Например, «Белоснежку и семь гномов» братьев Гримм. Белоснежку сыграла тогда начинающая актриса Ирина Мегвинетухуцеси.   
Моими однокурсниками были Гоги Кавтарадзе, Нугзар Лордкипанидзе, Евгений Гинзбург, Давид Кобахидзе. Каждый из них оставил заметный след в искусстве.
Однажды, когда Михаил Туманишвили по приглашению Анатолия Эфроса ставил в Москве брехтовскую пьесу «Что тот солдат, что этот», он привел к нам на курс в качестве режиссера Роберта Стуруа. Роберт поставил с нами, молодыми режиссерами, гоголевскую «Женитьбу», в которой я сыграл Яичницу. В переводе на грузинский фамилия звучит  забавно – Эрбокверцха. Получился очень интересный спектакль, мы много импровизировали, смеялись… Это было на первом курсе.
А вот вместе с Гизо Жордания мы поставили спектакль «А зори здесь тихие» Б.Васильева на грузинском курсе – постановку наградили премией имени Ленинского комсомола.
А моим дипломным спектакле в ТЮЗе были «Красные дьяволята». Помню,что на премьере были Михаил Туманишвили и Абрам Рубин…   

ГРИБОЕДОВСКИЙ    
- Первый спектакль в театре Грибоедова я поставил вместе с Сандро Товстоноговым, он меня, собственно, и привел в театр в качестве режиссера. Вместе мы поставили спектакли «Свободная тема» А.Чхаидзе – о школьниках-выпускниках и «Последнее слово за вами» Г.Данаилова. А потом у меня пошли самостоятельные работы.
С Сандро мы очень подружились. Когда приехал Георгий Александрович, Сандро меня с ним познакомил. Товстоногов-старший  произвел на меня сильное впечатление. Что касается сына, то это был очень образованный человек, с новым режиссерским видением – ленинградская школа! Помню, тогда из России приехала группа  молодых актеров, появились интересные спектакли, поставленные в современной стилистике.
В своей режиссерской работе я всегда учитывал,  прежде всего, актерский потенциал – без каких-то постановочных «фокусов», хотя бывают прекрасные спектакли и с «фокусами». Но для меня главным в театре был и остается Актер. Этому меня научил Михаил Туманишвили. Мне всегда удавалось найти с актерами общий язык – может быть, потому, что я сам актер?
(Хочется привести отрывок из рецензии Этери Гугушвили, где подчеркивается именно этот момент:
«Постановщик спектакля Г.Черкезишвили все свое внимание сосредоточил на актерах, прекрасном дуэте Н.Бурмистровой и М.Иоффе. «Старомодная комедия» грибоедовцев – не мелодраматическая история, а спектакль о сокровенном, разговор актеров со зрителем  о жизни, о стремлении к счастью»).
В спектакле «Гнездо глухаря», поставленном по замечательной пьесе Виктора Розова, был очень интересный актерский состав, особенно выделялся Михаил Иоффе. С ним легко было работать, прежде всего, потому, что он очень уважал режиссера, доверял ему.  Для меня всегда было огромным удовольствием работать с Натальей Бурмистровой. Вспоминаю такой эпизод.  Однажды встречаю актрису  на улице, и она, зная, что я учусь на режиссерском факультете, спрашивает меня: «Гурамчик, когда же  ты к нам придешь? Мне ролей не дают!» Пожаловалась... И вот свершилось: я поставил целых три спектакля с участием этой потрясающей актрисы – «Звезда немого кино» И.Ольшанского, «Старомодная комедия» А.Арбузова и «Трагический поединок» А.Ставицкого – в этом спектакле Бурмистрова блистала в дуэте с актером Витей Захаровым.
Меня очень заинтересовала эта пьеса А.Ставицкого, посвященная эпохе политических репрессий. Когда я был пионером, то любил парады, пел патриотические песни, читал такие же стихи. Но позднее многое уже не нравилось, произошла переоценка ценностей:  многие из нашей родни и ее окружения были уничтожены, сосланы. Мамина старшая сестра Тамара семь лет провела в лагерях, ее муж, известный грузинский писатель Нико Мицишвили, расстрелян. Он, кстати, был другом Осипа Мандельштама. Помню, что дед мне говорил: «Не болтай!»
Я много читал, очень любил русскую литературу. У моего отца стоял заветный старый шкаф еще довоенных времен. Я слушал «Голос Америки», а потом попал в семью наших эмигрантов Чавчавадзе: Миша Чавчавадзе поселился в Петербурге (тогда Ленинграде),  а Зураб – в Москве. Зураб окончил факультет западноевропейской литературы ТГУ им. И.Джавахишвили. Эти отношения заставили меня  на многие вещи смотреть иначе.   
Приятно, интересно работалось с Гизо Жордания. Его в театре Грибоедова всегда очень любили и сожалели, когда он ушел. Это умнейший человек с чувством юмора. Я поставил вместе с ним несколько спектаклей, вовсе не претендуя  на индивидульную работу. Такой совместной работой был спектакль «Человек, который платит» И.Жамиака. Он пользовался большой популярностью у зрителей, и во многом благодаря участию в спектакле первоклассных актеров Валентины Семиной, Бориса Казинца.
Поставил несколько мюзиклов. Особым успехом пользовался спектакль «Ключ» Нила Саймона с Аликом Кухалеишвили в главной роли. Помню, как все участники спектакля учились бить чечетку... Театр с большим успехом представил «Ключ» на гастролях в Одессе.
Дорожу и постановкой по пьесе М.Розовского «Концерт Высоцкого в НИИ»...     
Спектакли я выпускал и за пределами Грузии. По рекомендации М.Туманишвили поставил в Воронеже, на сцене старейшего академического театра имени А.В. Кольцова, спектакль «Пока арба не перевернулась» Отиа Иоселиани. В нем был занят замечательный актер, фронтовик с необычным именем – Адольф Алексеевич Ильин. Однажды я услышал, как после репетиции, за выпивкой он запел грузинскую песню. «Откуда ты ее знаешь?» - удивился я. И актер рассказал мне, что на фронте подружился с грузином, от него и выучил песню... Ильин очень тосковал по своему другу, и однажды отправился в Кахетию на его поиски. Нашел родных, но самого друга уже не было в живых... Ильина, конечно, сразу окружили в Грузии вниманием и теплом.    
Работал я и в Волгограде: на сцене областного театра осуществил две постановки – «Старший сын» А.Вампилова и «Доктор Айболит». К Вампилову я вернулся еще раз в Телавском театре – поставил  пьесу «Старший сын», переведенную на грузинский язык Нугзаром Лордкипанидзе. Получилось, надо сказать, совсем не плохо.
Мне довелось поработать и в Свердловском (ныне – Екатеринбургском) академическом театре, где я предложил зрителям веселую «Хануму» А.Цагарели.

ПЕДАГОГИКА
-  Педагогика – это моя страсть с юности. Я  очень любил работать со школьниками, в свое время объединил все школы в районе проспекта Плеханова. По-хорошему завидую Ирине Квижинадзе, которая создала прекрасный театр-студию «Золотое крыльцо». У меня были разные группы в театральном институте, а также ребята из Дома офицеров, Дома пионеров... Многие мои ученики потом успешно сдавали экзамены и попадали в театральный институт. Один из них – Мераб Нинидзе, сделавший прекрасную карьеру на Западе. По поручению Михаила Ивановича, который был заведующим кафедрой режиссуры, я проводил с ребятами собеседование. И меня тянуло именно в театральную педагогику... Когда  Михаил Туманишвили создавал своей  Театр киноактера, то привлек к работе и меня. У него была группа студентов, принявших участие в нашумевшем спектакле «Именем «Молодой  гвардии», и я был его ассистентом...

Инна БЕЗИРГАНОВА

 
МОЯ ЛУЧШАЯ РОЛЬ

https://lh3.googleusercontent.com/-FaZIqS3D7fI/VGxqg0zlacI/AAAAAAAAFHs/GukfuouauxY/w125-h83-no/d.jpg

В начале семидесятых я проводил июль в Москве, с мамой. В один из дней пошел посмотреть матч «Крылья Советов» - «Торпедо» и уже на стадионе вспомнил, что сегодня в любимом моем МХАТе премьера спектакля «Последние» по пьесе Горького. Постановка Олега Ефремова, нынешнего главного режиссера, который перешел сюда из «Современника», а с ним и Женька Евстигнеев, и Виктор Сергачев, и другие.
Многого мы ждали от Ефремова – ведь создал же он прекрасный театр-студию «Современник», где большинство спектаклей пронизаны были невиданным доселе чувством правды!
Мчусь в проезд Художественного театра, к любимой моей Чайке! У театра – толпа народу, автомобили... Ну, ясно – премьера! Протискиваюсь к окошечку администратора, прошу место, нажимая на то, что работаю в прославленном БДТ. Но мест нет. Как быть? Бегу к актерскому входу под голубкинской «Волной», вхожу внутрь, поднимаюсь по лестнице, сажусь на шехтелевскую скамеечку. Жду. Кого-нибудь.
Оливковые стены. Завитки. С потолка свисает огромный стеклянный фонарь. Торжественно и тихо. Отворяется дверь с улицы, тяжело брякают медные кольца. Входит... Борис Николаевич Ливанов! Встаю, робко прошу его провести меня в зрительный зал.
- А кто вы?!
Объясняю: Студия МХАТ... Товстоногов... мечтаю...
- Идем! - и бросает дежурному: - Это со мной!
Я не осмелился напомнить Ливанову, что однажды, в бытность мою студийцем, в страшный день похорон Сталина мы столкнулись с ним у входа в Студию. Я шел из Колонного зала, где стоял гроб, и Ливанов вдруг спросил, не оттуда ли я. Получив утвердительный ответ, спросил: «А как вы попали туда? Неужели отстояли много часов в очереди?» - «Да нет, Борис Николаевич, я показал студенческий билет охране, дескать, мне надо пересечь очередь, пройти на Покровку. Меня пустили, и я, минуя кордон, втиснулся в очередь и через полчаса был уже в зале. Вы покажите удостоверение МХАТа и сделайте то же, что и я!» - «Спасибо! Я давно мечтал взглянуть на Сталина в гробу!» - прорычал Ливанов и исчез в толпе.
Но об этом я не напоминаю. Ливанов проводит меня в зал, сажает рядом с собой. Матовые кубики медленно меркнут. Светится занавес с Чайкой, раздвигается.
«Почему вы всегда ходите в черном?» - «Это траур по моей жизни...» Мать честная! Да это «Чайка»!! Чеховская «Чайка» в постановке Ливанова!! Да я же уже видел этот спектакль!! Как же это... Ну да, «Последние», наверное в филиале. Что делать? Не могу же я сказать Ливанову, режиссеру спектакля: «Извините, я ошибся», - и убежать!! А мама? Я же на футбол пошел, она ждет меня, будет волноваться. В антракте надо позвонить домой! К-7-83-35. Да нет, у нас же недавно изменили номер! Не помню новый номер!! Как это? Двести девять... Нет! Девяносто девять? Нет!!
«Люди, львы, орлы и куропатки...»
Девяносто два? Да, девяносто два... сорок... нет! тридцать... Нет! Забыл! Забыл!!
Ливанов поворачивается ко мне, приобнимает и кивает на сцену: ну, как, дескать, здорово, да?!
Я изображаю лицом восторг и неотрывное внимание к сцене.
Девяносто... сорок два... Забыл! Забыл напрочь!!!
Да, это была моя лучшая в жизни роль – роль зрителя, околдованного великим искусством, целиком и полностью поглощенного событиями на сцене! Я первым смеялся, первым начинал аплодировать, понимающе улыбался Борису Николаевичу, когда он, проверяя себя, поворачивался ко мне за поддержкой как режиссер – ну, дескать, как, а?!
А я мимически отвечал: не то слово! Прекрасно! Но не мешайте! Не мешайте наслаждаться! (...сорок один... девяносто... Забыл!)
А спектакль-то был неплохой. Крепкий, я бы сказал. Степанова, Стриженов... Все хороши, органичны, правдивы. И вдруг вспыхнуло яркое солнце, запахло сеном, лошадьми, потом: это появился на сцене Шамраев, управляющий усадьбой, - Михаил Пантелеймонович Болдуман!! Он вынес на сцену точную атмосферу конца жаркого лета: уборки урожая, хруста скошенной стерни под ногами; это не была блестяще сыгранная роль, это был живой, абсолютно живой человек, жаждущий поскорее утолить жажду, перекинуться парой-тройкой фраз с хозяевами – и опять туда, в пекло жатвы!! «Браво, Си-и-и-ль-ва!!» - прохрипел он и ушел. И жаркое небо опять стало голубым задником.
Спектакль окончен. Занавес с Чайкой несколько раз раздвинулся, открывая кланяющихся актеров. Аплодисменты. Я, естественно, стоя рядом с Ливановым, перестал хлопать последним. Зрители потянулись к выходам. В старом МХАТе были проблемы с гардеробом, поэтому часть зрителей задержалась в зале.
Ливанов, стоя у своего кресла, разговаривает с какой-то дамой, я, естественно, жду окончания этого разговора, чтобы поблагодарить и уйти. Пользуюсь паузой в их разговоре:
- Спасибо огромное, Борис Николаевич, я получил большое удовольствие – замечательный спектакль!
- Приятно. А что у вас? Как Товстоногов?
Что-то говорю о Товстоногове, о последних премьерах и заканчиваю вопросом:
- А как Ефремов? Над чем сейчас работает?
И вдруг... (Боже, боже – опять это «вдруг!») Ливанов застывает. Становится выше ростом. И – тихо, бархатно:
- Я не знаю...
Затем чуть повыше:
- И не желаю знать! (Цезура – по всем законам речи.)
И теперь уже громче, и еще на полтона повыше:
- Что делает в театре этот...
И, наконец, после небольшой паузы, с басовитым шумом набрав полные легкие мхатовского воздуха, во всю мощь неподражаемого ливановского голоса:
- Ба-а-а-ан-дит!!
Эхо по полупустому залу с шехтелевскими узорами: а-а-а-нди-и-и... а-н-ди-и-и...
Публика, словно черти в гоголевском «Вие», застряла в дверях.
Я тихо кланяюсь и ухожу на цыпочках. Ливанов стоит, выпрямившись во весь свой гигантский рост. И смотрит вдаль.
Недавно видел старый кинофильм «Степень риска» с Ливановым в главной роли кардиохирурга. Вот оно – величайшее творение великого мастера.
Не знаю, как определить. Все на самом деле. Никакой «игры». Никакого «великого хирурга». Грандиозная личность, мастер медицины, живой человек во всех проявлениях. Вот он – тот самый, подлинный, настоящий Художественный театр, его «мужественная простота». И вспомнил Болдумана в ливановской «Чайке» - та же недостижимая высота мхатовской простоты. Никогда мне так не сыграть. Да и всем нам. Кишка тонка.

* * *
Товстоногов выращивал актеров. Расширял их возможности. Раскрывал их талант с совершенно неожиданных сторон, поручая актерам роли на первый взгляд совершенно не свойственного им амплуа.
Взять хотя бы Стржельчика – холеного красавца, казалось бы, созданного природой для пьес «плаща и шпаги». Товстоногов открыл для него блистательную перспективу характерного актера – вспомним его древнего старца в «Цене»...
Мне, например, поручал роли самых удаленных друг от друга амплуа – от Андрея в «Трех сестрах» до Джингля в «Пиквикском клубе», от дяди Вани и Вика в «Цене» до Хлестакова и Простого человека в «Энергичных людях». И так со многими.
Был нетерпим. Одного нашего артиста, введенного на роль князя Мышкина после ухода Смоктуновского, Гога встретил перед спектаклем у доски расписания и учуял легкий водочный душок. Тот объяснил, что сегодня день его рождения и за два часа до ухода в театр его заставили выпить пятьдесят грамм водки. «A-а... ну хорошо... гримируйтесь...» Артист загримировался, а после третьего звонка перед занавесом вышел главный администратор и заявил, что ввиду болезни артиста, исполнителя роли Мышкина, спектакль отменяется, деньги за билет можно получить в кассе. А на доске расписания появился приказ об увольнении этого артиста. Чтоб неповадно всем остальным было. Только спустя год Игорь (так звали артиста) вновь работал в БДТ.
Товстоногов любил пройтись по закулисью, проверить, все ли в порядке. Он часто собирал рабочих сцены, осветителей, электриков, костюмеров, бутафоров, пытаясь заразить их магией театра, объяснить их важную роль в создании спектаклей. И добился своего: у нас в те времена были лучшие в стране «цеха». И до сих пор держат марку.
На стенах, за кулисами – изречения деятелей русского театра, они были подобраны самим Гогой. Вот одно из сохранившихся: «“Что же самое главное в нашем театральном сегодня? Прежде всего – мужественная простота”. Немирович-Данченко».
В знаменитые «среды» он собирал всю труппу и делился с нами своими мыслями о театре, рассказывал об увиденном в поездках.
Зорьян Сергеевич Троян, инспектор сцены, - невысокий, жилистый – на цыпочках подлетел ко мне, молодому артисту, наблюдающему из-за кулис во время спектакля за игрой артистов, и, ни слова не говоря, выволок со сцены. Потом, уже за железной дверью, объяснил, что Товстоногов строжайше запретил находиться на сцене во время спектакля кому бы то ни было, кроме занятых в действии. «Вас могут увидеть. Это может помешать самочувствию актера, находящегося на сцене!!! Ни-ни! Никогда! Запомните!! Товстоногов запретил!»
Или вот:
«Вы можете быть абсолютно уверены в том, что никогда больше не будете заняты в каком-либо спектакле БДТ. Уволить вас я не имею права, но гарантирую полное отсутствие работы. Советую вам уйти добровольно в другой театр. Например, в Пушкинский. Я поговорю с Горбачевым». Эту тираду Гога произнес в адрес актера М. в Будапеште, на гастролях, собрав всю труппу в восемь утра в своем гостиничном номере. Артист М. накануне публично позволил себе ряд антисемитских высказываний. «А сейчас, - заключил Товстоногов, - идите в номер и собирайте вещи. Ваш самолет в Москву вылетает через несколько часов. Рэпэтиция по срочному вводу – в одиннадцать утра». А ведь это были годы, когда антисемитизм был чуть ли не государственной политикой.
Однажды он, собрав труппу, заявил, что думает об уходе из театра. Потому что ему нестерпимо стыдно работать с людьми, которых не волнует чужая беда. «Вы равнодушно взираете на то, как на ваших глазах гибнет ваш товарищ! Это не по-человечески!» Артист, о котором шла речь, - хороший, добрый человек, - не выдержав серьезных личных неприятностей, стал пить. И пить по-черному. Конечно, после слов Товстоногова бросились помогать ему...
Товстоногов строил и создал театр единомышленников, охваченных общим пониманием высочайшего предназначения театрального искусства, общим миропониманием... Уроками становились и спектакли, и репетиции, где Товстоногов пытался найти правду – ту, единственную, свойственную только этому автору, неповторимую, и донести ее до зрителя.
Часто это получалось. Иногда – нет.
Последние несколько лет Товстоногова были омрачены болезнью. Курение, непрерывное курение «Мальборо» сказалось, прежде всего, на ногах. Помню, прилетели мы во второй раз в Японию. Прошли паспортный и таможенный контроль, получили багаж. Выходим в длинный коридор, в конце которого стоят встречающие – продюсер, представители театров Токио, члены «Общества любителей БДТ»... Навстречу нам они двигаться не могут: красная полоса на полу. Идем мы. Впереди – Товстоногов. Коридор длинный, метров сто. Эти сто метров мы одолевали минут за тридцать – так медленно шел Георгий Александрович. Мы толпой следовали за ним, естественно, с той же скоростью.
Товстоногов слабел, работать как прежде уже не мог – не было сил. Последним его шедевром стал спектакль «История лошади» по повести Льва Николаевича Толстого «Холстомер».
Марк Розовский, автор идеи и инсценировки, поставил первый акт, который очень понравился Георгию Александровичу. Начали репетировать с Марком второй акт – не идет, хоть умри! Здесь у Марка, в отличие от первого акта, было напридумано много того, чего нет у Толстого. Мы ходили к Гоге, умоляли помочь. Он долго не соглашался.
Много было споров, скандалов по поводу «Истории лошади». Розовский даже выпустил книгу «Дело о “конокрадстве”», обвинив Товстоногова в присвоении чужой работы.
Марк, о чем ты?? Гога построил самостоятельно второй акт, убрав все то, что тормозило работу, вернулся к Толстому. В первый акт, который оставил почти без изменений, вдохнул то, что и есть искусство, - атмосферу, плавно перетекающую из одного места действия в другое, вдруг меняющуюся в зависимости от нового события. Вдохнул жизнь. И второй акт стал развиваться по новым законам, возникшим в первом акте.
Представьте, я нарисовал маслом картину. И неплохо. И тут подходит, допустим, Эль Греко, и двумя-тремя штрихами превращает мою неплохую картину в подлинный шедевр, за которым охотятся все музеи мира... Кто автор?
На афише спектакля значилось: «История лошади». Автор пьесы – Розовский. Режиссер Розовский. Автор музыки – Розовский. Постановка – Товстоногова». Все справедливо, по-моему...
Кстати, Гога, когда работал со вторым режиссером, позволив ему разработать досконально первый акт (с Сиротой, например), приходил и, отталкиваясь от уже сделанного, почти все меняя, превращал хороший спектакль в шедевр – так было с «Пятью вечерами», «Варварами», «Мещанами», «Беспокойной старостью»...
Самой последней его работой стал спектакль «На дне».
Начал бодро. Собрал нас всех, исполнителей, у себя в кабинете, увлекательно говорил о пьесе, поручил каждому продумать и написать биографию своего героя и после возвращения из Америки (куда он уезжал на медицинское обследование) обещал сразу же, в декорациях начать репетиции. Приехал чернее тучи. Врачи предсказали ему смерть через полгода, если не бросит курить. Бросил. Терпел. На это уходили все силы. Держался.
Начали репетировать пьесу. Товстоногов не давал почти никаких указаний. Я как-то обратился к нему с вопросом: откуда лучше появиться моему Барону – из двери под лестницей или сверху, с улицы? Последовал ответ: «Какая разница, Олэг...»
К концу репетиций, плюнув на запрет, опять закурил, опять появился огонек в темноте зрительного зала. Но было уже поздно.
Спектакль вышел средний. А ведь Гога годами мечтал об этой пьесе!! Рассказывал, как видит ее начало: на гигантской лестнице, в полумраке видны кучи мусора, тряпья, постепенно оживающие, начинающие что-то говорить...
Ничего подобного не было.
После премьеры я спросил, есть ли у него режиссерские претензии ко мне как исполнителю роли Барона.
- Нет, Олэг... Все мои претензии – к самому сэбэ...
Последний спектакль БДТ при жизни Товстоногова – пьеса Дюрренмата «Визит старой дамы», в постановке Владимира Воробьева. Он очень интересно, на мой взгляд, выстроил спектакль. Пьеса довольно условна и схематична. И нельзя было играть ее бытово. Мне был очень интересен мой герой Илл – человек, зависящий от мнения окружающих, от семьи, вечно погруженный в заботы о своем магазинчике, за всю жизнь ни разу не увидевший красоты неба, солнца, деревьев, кроме краткой поры в давней юности, когда любил свою Клару, предавший эту любовь, навсегда погрузясь во тьму обыденности, как он – сейчас, когда страх близкой смерти освобождает его от этой обыденности, от мелких забот, от зависимости, вдруг начинает видеть солнечную листву на деревьях, слепящую синеву неба... И чем ближе смерть, тем радостнее его открытие блистающего мира вокруг него, тем удивительнее окружающая красота!! И, умирая, он словно погружается в свою юность, в дни своей любви...
Товстоногов посмотрел генеральную репетицию. По окончании собрал всех нас в зале. Очень похвалил Воробьева за режиссуру и общее построение спектакля. Обратясь к нам – ко мне и к Вале Ковель, играющей роль Клары, – сказал:
- Понимаете, какая история... Как говорится, гарнир есть, а зайца – нет. Олэг... я не согласен с вами. Человек до последней минуты боится смерти. До последней секунды! Какое уж там просветление...
Я сказал, что поскольку мы свободно владеем материалом, то, если б он пришел к нам еще раз на хотя бы одну репетицию, хотя бы часа на два, помог, то все наладилось бы.
- Олэг... Я бы рад прийти помочь. Но у меня больше нет сил. Понимаете, нет сил...
И тут он двумя смуглыми ладонями, начиная со лба, провел по голове, пытаясь пригладить волосы – со лба до затылка, - повторив жест моей мамы, когда они с папой в страшном 1941 году приняли решение об эвакуации.
Георгий Александрович настоял, что сегодня он сам поведет свой «Мерседес». Обычно его возил театральный шофер. Сейчас он посадил шофера рядом. Все стояли на крыльце, провожая его. Гога сел за руль, открыл окно, махнув рукой, произнес: «Прощайте!» - и уехал.
Мы с приятелем пошли ко мне. Спустя какое-то время приятель позвонил Гоге. Подошла его сестра Натэлла. Сказала, что Гоге стало плохо по дороге и его увезли в больницу.
В панике я звоню в приемный покой больницы и спрашиваю, не привозили ли Товстоногова. И слышу в ответ:
- Привозили?! Да... Привозили... Труп привозили...
В тот страшный день мы собрались в квартире Лебедева-Товстоногова...
Галя настаивала, чтоб Георгия Александровича похоронили на кладбище Александро-Невской лавры, в Питерском пантеоне. Мы с ней отправились к тогдашнему первому секретарю Ленинградского обкома КПСС Соловьеву, и он поддержал нашу инициативу.
Гроб стоял на сцене БДТ, заваленный цветами. Непрерывной цепью шли люди. Выносили Георгия Александровича со сцены, через зрительный зал, по тому самому проходу, где раньше всегда во время репетиций во тьме мерцал красный огонек его сигареты.
Через несколько дней члены Художественного совета театра, растерянные и поникшие, собрались в кабинете директора и приняли мое предложение – переименовать БДТ имени Горького в БДТ имени Товстоногова...
Вот и все.
Товстоногов ушел.
Из славного триумвирата Товстоногов – Сирота – Шварц осталась одна Дина Морисовна. Маленькая, черненькая, после Гогиной смерти сразу же постаревшая... Еще бы: буквально вся ее жизнь – это Большой Драматический театр, поиски пьес, работа с авторами.
В ее заваленный до потолка рукописями и папками кабинетик с маленьким окошечком, заклеенным пленкой «под витраж» (привезено из каких-то давних гастролей), так приятно было входить, особенно в дни мучительных репетиционных неудач! Она подвинет маленькую медную пепельницу – сама курила почти непрерывно, - успокоит: дескать, все очень хорошо у вас получается. И появляется надежда, и откладываешь на какое-то время капитуляцию перед ролью, и глядишь, что-то начинает получаться.
Но главное у Дины было совсем другое! Многое появившееся на сцене БДТ – плоды ее усилий, плоды ее понимания современной жизни, запросов зрительного зала и невысказанных, но ощущаемых ею желаний ее шефа, ее бога – обожаемого ею Гоги.
Она сломила ожесточенное сопротивление Товстоногова и заставила его принять к постановке повесть Тендрякова «Три мешка сорной пшеницы» и, несмотря на гневные филиппики Георгия Александровича («Дина, что з вами?!! Это же не пьеса, это повэсть!»), засела вместе с Тендряковым за создание инсценировки. И вот вам – очередной шедевр Товстоногова.
Дина Морисовна Шварц была автором идеи инсценировать и поставить «Тихий Дон» и осуществила адаптацию романа для сцены.
Поражала ее детская, чудовищная наивность и вера во всю ерунду, которую, подшучивая, иногда сообщали ей актеры.
Да и Гога в этом отношении недалеко ушел. Однажды в Токио я приобрел себе электробритву, работающую не как наши, от электросети, а питающуюся от встроенного аккумулятора. Внешне моя покупка отдаленно напоминала микрофон: черная пластмасса, заканчивающаяся частой металлической сеткой.
Сижу в холле гостиницы, показываю Мише Волкову свое приобретение. Подходит Гога.
- Олэг, что это у вас?
- Электробритва, Георгий Александрович.
- И что, хорошо бреет?
- Отлично! Кроме того, это ведь не только бритва, но еще и магнитофон со встроенным микрофоном.
- Как?! Зачем вам это?
- Ну как же! Вот, допустим, бреетесь вы утром, да? Бреетесь, бреетесь, и вдруг вам в голову приходит мысль: а не поручить ли, допустим, роль Гамлета Басилашвили? В другое время вы бы бросились к письменному столу, к бумаге и карандашу, чтоб запечатлеть эту счастливую мысль, чтоб не забыть! А тут – просто: бреетесь, нажимаете кнопку и говорите вслух: «Гамлет – Басилашвили», и готово....
- Это вэдь очень удобно, действительно! А ну-ка, продемонстрируйте!
- Не могу: пленка у меня в номере, не получится.
Включается Волков:
– Олег, а лопасти тоже ты в номере оставил?
Я чувствую грандиозность розыгрыша.
- Да, и лопасти в номере.
- Какие лопасти?!!
Волков:
- Воздушные. Они подключаются к бритве-магнитофону и...
Теперь я:
- Вы включаете кнопку, лопасти вращаются...
- И?!
- И поднимают магнитофон и вас вместе с ним в воздух...
- Как?! Действительно?!!
- Да! Вы открываете окно и, держась за бритву, летите над Невой, над Фонтанкой, бреетесь и одновременно кричите: «Гамлет – Басилашвили! Гамлет – Басилашвили!» Представляете, какая экономия времени!!!
Напряженная пауза. И наконец резюме:
- Олэг, с вами невозможно разговаривать!
Но не уходит. Не обижается.
Вот и Дина так же.
В том же Токио группа артистов и рабочих сцены совершила совместную покупку у Ежика (владелец магазина на Акихабаре стрижен был «под ежик», отсюда и прозвище), чтобы получить скидку, – вот и собрались все вместе. Сидим в автобусе, счастливые: еще бы! – куплены телевизоры цветные, видеомагнитофоны и утюги (у нас попробуй достань!). На ящике, куда упакован телевизор, надпись «42 Inch». Это значит, что диагональ экрана 42 дюйма. Большой экран, больше, чем у нашего «Рубина».
Сидим: Дина, рядом с ней я, впереди Миша Данилов. Данилов спрашивает:
- Олег, ты линзу купил?
Я, в предкушении:
- А как же!
Вступает Дина:
- Какую линзу?
Миша:
- Линзу для телевизора. Увеличительную.
- Зачем?
Ну как же! Экран-то ведь крохотный, у них здесь, в Японии, все крохотное, так их экран меньше нашего КВНа. Берете линзу, заливаете внутрь нее спирт, ну, можно водку, ставите ее перед экраном, изображение немного увеличивается, можно кое-что разглядеть.
- Как! Ведь 42 инч!
- Так это ящик, тара для телевизора 42 инч, понимаете? Тара! Вся упаковка!
- Боже, а я не купила линзу!..
- Торопитесь! Да, и еще доску гладильную для утюга!
- Какую доску?! Зачем?!!
- Повторяю. Доску. Гладильную. Для утюга. Ну, гладите, к примеру, брюки.
- У меня нет мужа, Миша, вы не знаете?
- Ну, кофточку, допустим. Ставите на доску утюг, включаете, задаете программу, и утюг самостоятельно ездит по кофточке и гладит ее. А вы в это время сквозь линзу с водкой стараетесь разглядеть, что там на сорока двух инчах показывают. Японская техника! Двадцать второй век!!
Бедная Дина бледнеет, привстает с автобусного кресла, хочет бежать и покупать недостающее.
Приходится усаживать ее, объяснять, что мы врали немилосердно, что это розыгрыш, и просить прощения.
- Дураки! Боже, какие дураки!..
Эта наивность не мешала, а может быть, и помогала ей быть мудрой в подборе пьес, в работе с авторами, в умении отказать, когда это необходимо, не обидев автора.
Вампилов – ее открытие для театра.
С утра до ночи в ее кабинетике, как ни войдешь, - дым коромыслом: очки, сигарета, пепел, рукопись перед нею, да не одна, не видно ее за штабелями папок, бумаг, книг.
Талант ее – в истовой любви к театру, к актерам, литературе. В святой вере в необходимость театрального процесса и его главенства надо всем, что мы называем жизнью.
В преданности своему театру-дому. Товстоногову.
Вот так они жили и работали – вместе! Шварц находила достойный и необходимый здесь и сейчас литературный материал, Товстоногов заражал всех своим видением окончательного результата, Сирота кропотливо и настойчиво помогала актерам органично зажить в предлагаемых обстоятельствах пьесы и будущего спектакля, и, наконец, Товстоногов и объединял все в одно: пьесу, работу актеров, художника, осветителей и добивался воплощения той «картинки», которая виделась ему вначале, придавал ей объем, плотность, яркость.
Последней из триумвирата ушла Шварц.
С ее уходом закончилось явление, которое называлось БДТ имени Горького.

Олег БАСИЛАШВИЛИ
Глава из книги «Неужели это я?! Господи...»
Москва, «ЭКСМО», 2012 г.

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 7 из 13
Понедельник, 15. Октября 2018