click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Моя жизнь рушится, но этого никто не видит, потому что я человек воспитанный: я все время улыбаюсь. Фредерик Бегбедер
Гастроли

ПУШКИ МУЗАМ НЕ УКАЗ, ИЛИ ВСТРЕЧАЕМСЯ В РОССИИ

https://lh5.googleusercontent.com/-dAcHJuSX82w/VUCvuUz1ZzI/AAAAAAAAFso/DTH6AjZIS3s/s125-no/b.jpg

Был в нашей истории 1998-й год, никуда не денешься.
Не придется слишком напрягаться, чтобы вспомнить – в России грянул дефолт.
Как известно, дефолты на пустом месте не случаются – им предшествуют годы нужды и тягот.
Что делать человеку в жуткие времена, когда не то что кусок – кроху хлеба купить не на что? Не до жиру. Не до театра, когда кругом – театр военных действий.
А Сергей Шуб, генеральный директор Театра-фестиваля «Балтийский Дом», нашел что делать. И придумал фестиваль «Встречи в России» – первый фестиваль русскоязычных театров. Неужели Шубу изменил здравый смысл? О нет, напротив! Он лучше всех понял – пушки музам не указ. Пусть пушкари делают свое дело, а творцам необходимо творить и общаться – всю жизнь, всегда. Тем более что у театра есть такая особенность – он не умеет умирать. Он может только жить. Иногда – выживать. Но всегда возрождаться.
На первый фестиваль съехались русские театры Латвии, Литвы и Эстонии. И это, заметим в скобках, было в тот год, когда президенты трех прибалтийских стран и США подписали в Вашингтоне американо-балтийскую Хартию.  
Что тут скрывать, Шуб распахнул двери в огромное театральное пространство для подвижников, которые продолжали делать русский театр в странах, где сокращалось русскоязычное население, исчезал из обихода русский язык. Ну не может театр ограничиться размерами своей сценической площадки – подавай ему сцену размером со страну. И в 2000 году на «Встречи в России» приехали русские театры не только Балтийских стран, но и бывших советских республик.
Здравый смысл Шуба победил. «Если мы, люди культуры, будем выяснять отношения в духе «а ты кто такой?» – говорит он, – то от этого выиграют только враги искусства, вот и все. Победителей в этой войне не будет».
Поэтому Сергей Шуб и великолепная команда его соратников не воюют, а творят. День за днем, год за годом.
Судите сами.
В 1995 Театр имени Ленинского комсомола был преобразован в театр-фестиваль  «Балтийский дом» – это целиком и полностью детище Сергея Шуба. Отсель дружить мы будем с шведом. И с эстонцем, и с латышом, и с литовцем. Далее – по глобусу. Создание «Балтийского дома» означало не просто смену названия, но серьезное расширение творческого ареала театра. Сегодня, кроме отечественных мастеров, в театре ставят режиссеры, играют артисты из ближнего и дальнего зарубежья.
Театр оправдывает свое новое имя – проводит интереснейшие фестивали и мероприятия. Международный фестиваль русских театров стран СНГ и Балтии «Встречи в России», Международный театральный фестиваль «Балтийский дом», Международный фестиваль моноспектаклей «Монокль», Фестиваль современного искусства Санкт-Петербурга в Нарве «Мост Дружбы», Дни культуры Петербурга в городах Балтии… Можно продолжать и далее.  
«Балтийский дом» – международный европейский фестиваль с серьезной репутацией, в котором на сегодняшний день приняли участие более 100 театров из 30 стран. Один из самых авторитетных театральных форумов Европы, удостоенный премии ЮНЕСКО, занявший твердые позиции в одном ряду с фестивалями в Эдинбурге и Авиньоне.
Фестиваль русских театров стран СНГ и Балтии «Встречи в России» поддерживает культурные связи с соотечественниками на постсоветском пространстве. «Это было желание нашей команды сохранить театральную семью, которая существовала ранее в Советском Союзе, – рассказывает Сергей Шуб. – Невозможно сегодня молодому русскому актеру влиться в труппу русского театра в Армении, Грузии или Литве. Это вопрос натурализации, вопрос жилья, родного для титульной нации языка. С другой стороны, целое поколение молодых русских актеров из ближнего зарубежья не знает истории русского театра, истории русской культуры… В политике дуют разные ветры, векторы меняются. А вектор культуры должен быть неизменен. Как раз ее дипломатия сегодня является уникальной возможностью для диалога между государствами».
Долгое время «Встречи в России» оставались единственным фестивалем, на который могли приехать русские театры из ближнего зарубежья. Причем если в самом начале коллективы приезжали за свой счет, то теперь фестиваль проходит при содействии Федерального агентства по делам Содружества Независимых Государств, соотечественников, проживающих за рубежом, и по международному гуманитарному сотрудничеству (Россотрудничество), Межпарламентской Ассамблеи государств – участников СНГ. Наталья Старосельская, координатор Центра поддержки русских театров за рубежом, театральный критик, шеф-редактор журнала «Страстной бульвар» и главный редактор журнала «Иные берега», по-настоящему рада: «Это значит, приезжают не те, кто нашел деньги на проезд, а те, кого отобрали. С каждым годом уровень фестиваля растет».
Юбилейный Х фестиваль,  прошедший в Санкт-Петербурге в 2008 году, был посвящен памяти народного артиста СССР К.Ю. Лаврова. В этом же году на фестивале была учреждена Премия имени Кирилла Лаврова. Теперь она вручается ежегодно.
И все же делать фестиваль в годы политических катаклизмов непросто. Случаются и чрезвычайные ситуации (которые Шуб умудряется решать в рабочем порядке). Так, в прошлом году Национальный академический театр русской драмы им. Леси Украинки и Донецкий областной академический театр юного зрителя приняли решение не участвовать в фестивале. От участия также отказался Русский драматический театр Литвы под руководством Йонаса Вайткуса, который официально сообщил, что коллектив не поедет в Петербург, потому что руководитель «Балтийского дома» оказался в числе 511-ти деятелей культуры России, подписавших письмо в поддержку позиции президента РФ по Украине и Крыму.  
Вопрос серьезный, больной… Но Сергей Шуб сохранил полное спокойствие и также официально, открытым письмом, ответил Вайткусу: «Задача культуры, на мой взгляд, смягчать нравы между театром и зрителями, между творческими людьми, между театрами разных стран. В том письме, которое я подписал, главными для меня стали слова о том, что культура, ее духовные и нравственные истоки являются неделимыми и вечными».  
За шестнадцать лет на фестивале «Встречи в России» выступили практически все русские театры стран СНГ и Балтии и ведущие театральные коллективы из дальнего зарубежья.  
Тбилисский государственный академический русский драматический театр им. А.С. Грибоедова неоднократно представлял свои спектакли на фестивале: «Тереза Ракен», «Рашен блюз», «Желтый ангел», «Гетто», «Холстомер. История лошади». Режиссер-постановщик всех этих спектаклей – художественный руководитель театра, лауреат Государственной премии Грузии, премии имени Котэ Марджанишвили Автандил  Варсимашвили.
В этом году в Санкт-Петербурге грибоедовцы покажут «Старшего сына» А.Вампилова в постановке главного режиссера театра Георгия Маргвелашвили, который сделал спектакль об одиночестве, мимолетности и призрачности счастья и о том, что в жизни все зависит от его величества случая. И не дано человеку предугадать, каким будет его завтрашний день…
Но зато нам и гадать не надо, каким будет завтрашний день «Балтийского дома». Он уже все всем доказал.
Значит, снова встретимся в России.


НИНА ШАДУРИ

 
ДОМ ДЛЯ ОТПУЩЕНИЯ ГРЕХОВ

https://lh6.googleusercontent.com/-3hNSOm9w17M/VOwlwoNpeQI/AAAAAAAAFgI/-Oma8kAGvdU/w125-h124-no/D.jpg

В ряду знаменитых режиссерских имен особое место принадлежит литовскому режиссеру Римасу Туминасу – художественному руководителю Московского театра имени Евгения Вахтангова. У него настолько оригинальное художественное видение и необычная стилистика, что мнения о его творчестве высказываются самые разные, иногда прямо противоположные. А его «Дядя Ваня», показанный в Тбилиси, вызвал восхищение одних и отрицание других. Правда, тех, кого не удовлетворила трактовка Туманиса, было гораздо меньше, чем тех, кого спектакль поразил своей пронзительной искренностью и печалью…
- Критики пишут о том, что из спектакля в спектакль вы проводите философскую идею «неизбежности неизбежного». Как вы это прокомментируете?    
- Я думаю, что театр всегда начинается с конца. С  финала. И работать нужно начинать с конца. Не надо ничего скрывать и увлекать зрителя за историей,  сюжетом. Тем более, что сюжет, как правило,  зрителю хорошо известен. Я всегда говорю актерам перед  репетицией: «Ни  Чехов, ни Шекспир не писали для глупцов. Вы умные люди и знаете, чем заканчивается история «Трех сестер» или «Отелло».  Так что давайте начнем с конца!»  Поэтому, когда я ставил «Вишневый сад», багаж Раневской с самого начала спектакля был на сцене. Понятно, что она уедет… Но как это играется – вот что самое интересное. А неизбежность неизбежного – это природа театра. Я утверждаю, что театр должен гармонизировать мир. Кто бы этот мир не разрушал, не покушался на него, театр все равно строит эту пирамиду гармонии. Шекспиру, который, кстати, был приверженцем монархии,  приходилось писать пять актов трагедии,  и через потери героев, через их гибель, в конце пьесы все равно торжествовала справедливость. То есть драматург гармонизировал мир через пять актов, и в конце трагедии героям можно было начинать жить. Шестого акта он не писал и словно говорил своим персонажам: «Живите  со справедливостью и свободой дальше, но уже сами!» Время все подвергает опасности уничтожения. И в торжестве справедливости, достигаемом через разрушение, мы видим драматический конец, судьбу. Без этого театр не может быть. Даже Пушкин писал, что комедия пишется не только ради смеха и что любая настоящая комедия завершается драмой. Хеппи-энда нет никакого, а есть некое исчезновение истории. Позиция режиссера, гражданская позиция человека всегда раскрывается в финале. Поднимают флаги, поют, устраивают фейерверки. И в этом видна твоя позиция. Но, думаю, финал не должен быть завершением истории – он должен…  исчезать.  
Вообще я не мрачный человек. Мы знаем, что театр, по Вахтангову, это игра, празднество. Праздник жизни. Но праздник творится, создается. Праздник  не в сюжете, это игра ума, воображения. Есть разница между воображением и фантазией. Говорят: в нашей профессии нужно фантазировать! Ничего подобного. Воображение – именно это часть нашей профессии, а не фантазия. Воображение актера может сотворить все, что мы хотим. Оно работает, создает и место действия, и атмосферу, и отношения – все. Я понял, что в жизни нужно ухватиться за человека и держаться за него до самого конца. Наверное, дядю Ваню я нашел в огороде. Его забыли там еще в младенческом возрасте. Мама копалась в огороде, был вечер. А рядом лежал маленький  Ваня. Мама, уставшая  до изнеможения, пошла домой, а о ребенке позабыла. Ночью в ужасе просыпается – нет Вани! Выбегает в огород, а он лежит себе со счастливой улыбкой. В финале спектакля Соня – актриса Евгения Крегжде – возвращает дяде Ване улыбку младенца, лепит из него счастливого человека, которого кто-то когда-то забыл в огороде.  
- Если говорить о театральных влияниях, которые вы испытали, то кого вы могли бы назвать в первую очередь?
- Самое большое влияние еще в юности на меня оказала встреча с творчеством Джорджо Стрелера, его спектакли, а также годы, проведенные с Анатолием Эфросом – я проходил у него практику. Так что я считаю их своими заочными учителями. Мой учитель в ГИТИСе – Иосиф Туманишвили. Отчасти испытал влияние  Георгия Товстоногова и Юрия Любимова. Мы стали большими друзьями и недавно попрощались. Вот, много учителей, и все великие...
- Что для вас самое интересное в процессе работы?
- Для меня самое интересное – это работать с актерами в репетиционном зале, потом в большом зале, когда я еще нахожусь недалеко от сцены. Но постепенно я отдаляюсь, ухожу вглубь зала, стою у последнего ряда, у дверей,  затем выхожу и закрываю за собой двери, оставляю актеров, и они… взлетают. А я остаюсь на земле. Нужно делать все, чтобы спектакль взлетел, необходимо  познать  землю,  жизнь настолько глубоко, чтобы родился  вот такой сладкий драматический взлет… И они взлетают, а я ухожу. В молодости  бывало так: поставив первые спектакли, я уходил даже на улицу. И становилось так грустно, хотелось даже плакать от того, что они, актеры, улетели, а я остался.  При этом ощущаешь себя несправедливо, что ли, удаленным. Ощущаешь, как несправедлива жизнь – тебе остается только благословить их и оставить. И смотреть на эти небеса, где продолжается игра. Все эти ощущения  подтвердил Джорджо Стрелер… И я вполне его понимаю – это его  одиночество и ненужность. Ронсар, еще до Шекспира, сказал: «Весь мир – театр. Мы все актеры в нем». Но есть еще продолжение этих слов: «Всевышняя судьба распределяет роли, и небеса следят за нашею игрою». Небеса следят и за тем, что выше небес, следят, куда ты их, актеров, отправляешь. Не зритель, не партнер, а третий глаз, как я его называю. Ты оправляешь их к третьему глазу. И тогда зрители становятся на минуту святыми. Они ведь стремятся через актеров  тоже почувствовать диалог с этим третьим глазом, с небесами. Так что во время спектакля завязывается нечто святое. И тогда можно обмануть себя, что ты, может быть, вечен и что, возможно, существует бессмертие… хотя бы на секунду. Этого достаточно.
- Для вас спектакль – это священнодействие?
- Да. Это неизбежно. Если ты занимаешься человеком, его судьбой, явлениями, событиями,  если ты схватил человека в жизни, то не должен его отпустить. Это институт исследования человеческой жизни, и больше ничего. И тот театр, который не занимается человеком, нужно либо не финансировать, либо закрывать. Я тот еще цензор.
- В этом вы тоже перекликаетесь с Джорджо Стрелером, который говорил, что если театр не несет гуманистический посыл, то он вреден...
- Такой театр бессмысленный, ненужный. Мы идем за зрителем, воюем за него, хотим ему понравиться, помочь ему и себе. И вдруг он  приходит в театр, где этого нет. Что происходит? Человек отворачивается и никогда уже не возвращается в театр. Такой театр вреден, потому что отдаляет зрителей от театра, все меньше и меньше становится театралов, тех, кому это нужно. Вот это обидно и несправедливо. Но заниматься человеком – это не значит драматизировать. Лессинг сказал: это должно гладить мое ухо и услаждать мой глаз. Речь идет о спектакле. Не в том смысле, что все должно быть красиво. Судьба,  мысль, действие человека – как бы  все названное не было жестоко, это все равно «гладит». Имеется в виду театральная форма, эстетика.
- Читала о том, что вы не смотрите свои старые спектакли, потому что они со временем неизбежно что-то теряют. Но «Дядя Ваня» идет уже пять лет.  
- Да, неизбежно теряют. Нужно все время ими заниматься, насыщать темами, чтобы спектакли  приобретали. Не актуалиями насыщать, а темами. Про эпоху, автора. Вокруг автора мы еще мало что знаем – это только кажется, что много. Нужно напоминать, возвращаться к этому, расширять эпоху, черпать из нее информацию, соединять  ее с сегодняшним днем. И тогда прорывается чеховская тема, ты ее можешь снова взрывать! То есть нужно вновь и вновь возвращаться  к спектаклю. Это огромный труд. Легче поставить спектакль, чем за него воевать и выдержать его дальнейшую судьбу. Это очень трудно. Растаскивает жизнь, неизбежно садится пыль. Актеры занимаются уже другими делами. Сегодня играют  то, завтра это. Хотя требуется очень большая концентрация и подготовка к каждому спектаклю. Это отдельный труд. На старые свои спектакли я иногда захожу. Но очень устаю, слушая какие-то сцены то из зала, то из-за кулис. Легче уж самому выйти и сыграть, делом заняться,  чем ходить кругами. Это очень тяжело!
- Вы имеете в виду, когда что-то не нравится?
- Да, когда что-то не нравится. Однажды еще в Вильнюсе я сел в зрительный зал смотреть свой первый спектакль «Январь» по пьесе Й.Радичкова и слушать публику, сидящую рядом. Но скоро меня попросили покинуть зал. Я выскочил в фойе и не мог понять, почему меня выгнали со словами: «Не мешайте! Если вам плохо, то уходите!» Мне было очень стыдно. Только потом я понял, что начал в зале дергаться, жестикулировать, как-то еще реагировать. «Нездоровый человек рядом!» - подумали зрители. Больше я никогда не заходил в зал, когда сидела публика.
- Это ваше отношение к выпущенным спектаклям, наверное, и объясняет то, что вы часто возвращаетесь к старым спектаклям и ставите их снова на других сценических площадках. Тот же «Маскарад», который вы поставили в Вильнюсе, а потом – в Москве.
- Пройдет пять лет, и я где-нибудь опять поставлю «Дядю Ваню». «Три сестры»  идут в Малом театре уже пять лет. И может быть, через какое-то время я вновь вернусь к этой пьесе. Это как мелодия, которую ты напеваешь с юности. Ты к ней постоянно возвращаешься и вновь находишь и глубину, и грусть, и радость, и любовь. Некоторые спектакли недоиграны или трагически прервали свою жизнь. Так произошло в 1941 году в Вахтанговском театре со спектаклем «Маскарад». Тогда сыграли прогон, генеральную, а потом была бомбежка, гибель людей. И знаменитый вальс Хачатуряна, написанный к спектаклю, как бы просился: ну разрешите мне  звучать! Там еще была интересная история:  композитор Хачатурян был влюблен в исполнительницу роли Нины актрису Аллу Казанскую, которой и посвятил вальс. Так что были романы, все сопровождалось любовью. Но все погибло… И хотелось вернуть «Маскарад» в эти стены,  в которых он был когда-то. Тем более, что на фестивале «Золотая маска» мы показывали вильнюсский спектакль именно в стенах театра Вахтангова. Все это подсказывало, что надо это делать. Делать то, что интересно – недоиграно, недосказано, пропущено. Или  допущена какая-то небрежность, неточность. Я понимаю, что идеального спектакля не поставишь, но хотелось бы к этому приблизиться. Это и заставляет, наверное, возвращаться к старым постановкам. А вообще так и бывает в жизни – поставишь пять или девять спектаклей,  и все. Остается самое лучшее, интересное,  где ты смог спеть, что-то про детство сказать, про прощание, про судьбу человека. Такой театр – это  дом для отпущения грехов, дом для исповеди. Дом, где тебя прощают,  и ты сам просишь прощения. Может быть, потому и повторяешь эти спектакли. Потому что тебя еще не простили, а ты хочешь прощения. И такого материала совсем немного. Как показывает история,  немногое и остается. У Стрелера, Эфроса не много спектаклей.   
- Как вы сами отвечаете на вопрос: действительно ли в дяде Ване умер Достоевский, Шопенгауэр или это иллюзия? Оправдана ли его тоска по несбывшемуся?
- Думаю, нет. Я ведь немного иронизировал, с  юмором делал эту сцену.  Читал, что сам Чехов говорил:  а что там собственно кричать? Жизнь пропала! Я понимаю, что актерам это нужно – очень игровая, постановочная сцена. Тут можно кульминацию сделать. Это выстрел театра. Но тут задумаешься, зачем это сделал Чехов. Взрыв дяди Вани – это же только случай! Ничего особенного ведь не произошло. Он случайно вспомнил эти имена, и это прозвучало довольно нелепо, смешно. Потому что главное тут – не про Достоевского и Шопенгауэра, а про позднюю любовь. Если бы дядя Ваня был любим, то не имел бы претензий на роль Шопенгауэра и Достоевского. Он был бы Ваня, а не дядя Ваня, кем он является. И он был бы счастлив той жизнью, которую ведет. И Астрова, и его обманула жизнь, потому что нет любви. Они оба испытывают трагедию просвещенности, которая в провинции не нужна. И тогда осталась одна надежда – любовь. И ее тоже отбирают.
- Безлюбье?
- Да, безлюбье. Самое большое наказание. Именно безлюбьем наказал Пушкин Евгения Онегина, отобрав у него любовь. Не смерть, а безлюбье. Это как землю, почву убрать из-под ног.
- Любовь – это опора человека? В  этом вы убеждены?
- Безусловно.   
- Иногда говорят, что формулу «пропала жизнь» иностранец не поймет, что это чисто российское понятие.
- Нет, я не согласен. Мы были в Лондоне, и все понимали, и каждого это касалось. Потому что это было подано не в трагичной, а игровой, комичной форме. И это понятно любому человеку. Через такую стилистику открывается правда, и зритель понимает, что за этим стоит. Словом, если эту историю представляешь в трагической форме, то она отвергается, не принимается, а когда на сцене театральность, - все воспринимается.
- Ваш соотечественник Юозас Будрайтис считает, что главная проблема  сегодня – разрушение контактов между людьми, отчуждение. Вы с этим согласны?  
- Не согласен. Этот процесс естественный, а вовсе не трагичный. Теряя, мы находим что-то другое, только не замечаем этого. Находим себя, иногда даже родину. Не становимся космополитами и возвращаемся к своей земле. Начинаем отрицать Евгения Онегина, который жил на своей родине и не доверял ей, жил на своей земле и подозревал ее. Наверное, вот здесь мы убиваем подозрение и недоверие и возвращаемся к своей земле с любовью и через любовь. К родине возвращаемся и отдаем ей себя. Работаем для этой родины и, наверное, что-то теряем. Но потом, когда мы все сделаем для своей земли, установим на ней порядок, будем богатыми, счастливыми, красивыми, то обязательно встретимся. Сегодня мы растеряли контакты, потому что немного стыдно встречаться. Побудем ты у себя, я – у себя, залечим раны. Станем гордыми, благородными, не рабами. Рабу с рабом встречаться не очень хочется. Общаться им не очень уютно. Мы же признали, что были рабами. И вот это рабство нас  соединило, а не обстоятельства. Так что сознание нужно полечить, и мы встретимся.
- Но Будрайтис говорил не совсем об этом, а об отчуждении между людьми вообще. Он не имел в виду контакты между странами – бывшими республиками Советского Союза.
- Не география, не язык определяет нацию, а то, имеет ли этот народ мечту. Вот что объединяет людей – мечта. Так что мы потеряли мечту. Но ничего, найдем! Найдем...  через триста лет.
- Вы говорите прямо как чеховский герой.
- Да, я цитирую «Три сестры». Найдем, найдем! Но ставить проблему разобщенности как проблему глобальную – это то же самое, что ставить проблему одиночества. Это неверно и  ненужно. И хоть Маркес и написал «Сто лет одиночества», но убежденно говорил, что одиночество – нормальное состояние человека, и это не является темой. О чем ставишь спектакль? Об одиночестве, о разобщенности людей. Но зачем? А ты ставь о соединении, найди эти крупицы, разрушай это или принимай одиночество как данность, как позыв к чему-то новому. То есть не надо эту тему укрупнять, делать из нее проблему. Нет мяса! Ну, будем говорить о том, что нет мяса. Это неинтересно. Нет мяса? Будет. Или давайте откажемся от него, станем вегетарианцами. Есть экономические связи через грузинские апельсины и гранаты, так что гранаты будем есть.
- Часто ставите русскую классику. Чем вам это близко?
-  Я думал об этом. Русский человек чувствует смерть, знает ее, он всегда рядом с ней. Рождается,  живет, а она следует за ним, они как-то дружны. Русские люди не акцентируют эту связь, просто родились с этим. Только им еще нужно понять, что такое время и вечность. Вот этим русская литература меня и привлекает. Мне интересны исследования любого писателя, драматурга, философа. Достоевский, Чехов, Гоголь и так далее.
- А вы боитесь смерти?
- Да, недавно у меня этот страх появился. Это было связано с моей болезнью.
- Как вы считаете, можно ли заставить себя быть счастливым?
- Нет. Я придерживаюсь опять  цитаты из «Трех сестер»: счастья нет, и не может быть. Не дано счастье! И Чехов не верил в счастье, но это не значит, что его вообще не существует. Мы хотим счастье себе: затащить его, закрыть за ним дверь, захлопнуть окна и жить с этим счастьем! И требовать счастья. Обижаемся, когда оно прошло в жизни мимо нас. Становимся злыми, агрессивными, мстительными. Но оно существует. И если ты это признаешь, хоть его и нет, - вот такая мистификация! - тогда ты можешь быть спокоен и не требовать счастья,  и не думать об этом. А его в принципе все-таки нет.
- В таком случае, что есть в списке маленьких радостей вашей жизни?
- Возвращаемся в детство. Природа, ты в природе в буквальном смысле, ты с мамой, с близкими, вот это...
- Поэтому вы и уединяетесь летом на хуторе?
- Да-да. Там происходит соединение.  Я копаюсь, работаю с утра до вечера. Много работы! Но вот эти мгновения очень хороши.
- Значит, только в детстве мы счастливы по-настоящему?
- Да. Если это можно назвать счастьем, то оно вот там. Только! И оно заканчивается, уходит вместе с детством. А потом мы требуем: почему его не стало? Куда оно делось? Кто украл, унес его? Отсюда мы агрессивные, злые... Кто-то украл у нас счастье! Или русские, или немцы. Я не знаю, с кем воевать за счастье!
- В интервью на канале «Культура», в передаче «Белая студия» вы сказали, что отказ от желаний и есть счастье. Но ведь отсутствие желаний – это скорее смерть.
- Нет, отсутствие желаний – это приобретение свободы. Так же, как и отрицание того, что ты любил или любишь. Это тоже приобретение свободы.
- Может быть,  счастье – это свобода?
- Через отречение от счастья, чувства любви ты становишься свободен. Живи свободным, будь в свободе – тогда и поймешь, что вот оно – и счастье, и любовь!
- Вы себя чувствуете свободным?
- Еще нет. Но надеюсь стать свободным, когда убью в себе любовь.
- Вы разочаровались в людях?
-  Да-да-да. И это грустно, грустно, грустно.
- Что больше всего цените в человеке? За что можете уважать его?
- Внутренняя культура, интеллигентность, терпение и умение прощать и просить прощения. Это я очень ценю.
- Любимый писатель и композитор?
- Мне очень нравится Верди... Мне нравятся Мопассан, Диккенс, Чехов.

Инна БЕЗИРГАНОВА

 
И СНОВА ТРИУМФ

https://lh5.googleusercontent.com/-4Y06PNNPZnI/VMIhGZzX6bI/AAAAAAAAFYQ/qIUOCOSdOYE/s125-no/G.jpg

«Театр эмоциональных потрясений», «лучшая работа Грибоедовского театра», «потрясающий спектакль», «спектакль на все времена» - такими восторженными отзывами сопровождались гастроли Тбилисского государственного академического русского драматического театра им. А.С. Грибоедова в Баку со спектаклем «Холстомер. История лошади».
Выступление грибоедовцев состоялось в рамках программы сотрудничества и творческого обмена между Азербайджанским государственным русским драматическим театром им. Самеда Вургуна и театром имени Грибоедова, которая реализуется уже третий год подряд. Так, в год 200-летия великого мыслителя, просветителя, основоположника национальной драматургии Мирзы Фатали Ахундзаде бакинцы показали в Тбилиси спектакль «Мусье Жордан, ученый ботаник, и дервиш Масталишах, знаменитый колдун» в постановке народного артиста Азербайджана Александра Шаровского. Затем Грибоедовский театр представил в Баку спектакль Автандила Варсимашвили «Гетто» по пьесе Джошуа Собола. А вскоре театр им. С.Вургуна покажет тбилисскому зрителю «Маскарад» М.Ю. Лермонтова.
Попасть на спектакль «Холстомер» художественного руководителя театра, лауреата Государственной премии Грузии, премии им. К.Марджанишвили Автандила Варсимашвили азербайджанские зрители могли только по пригласительным билетам. И тем не менее в зале был переаншлаг. Сказать, что «Холстомер» прошел с успехом – значит, сказать крайне мало. Это был триумф, огромная профессиональная и творческая победа. Бакинская публика сдалась без боя, с удовольствием и радостью. Овации звучали не только по окончании спектакля, но и – неоднократно – во время представления.
Сразу несколько столичных газет поместили рецензии на спектакль. «Спектакль очень эмоциональный и зрелищный, а актеры играли просто бесподобно» («Эхо»). «Вряд ли можно отличить границы способов, позволяющих режиссеру всякий раз иначе выстраивать мизансцену, тональность, пластику, обеспечивающие искомый результат, но целое у этого мастера всегда от эпизода к эпизоду являет поражающий оригинальностью эффект, на грани эмоциональных потрясений» («Азербайджанские Известия»). «Автандил Варсимашвили – востребованный, талантливый, неординарно мыслящий профессионал, который давно уже славится как мастер рискованных экспериментов, режиссер, творческое мышление которого поражает неисчерпаемой фантазией, приводящей к оригинальным находкам», «Идущий без антракта спектакль за 80 минут сценического действа успевает так много и так пронзительно сказать о человеческом обществе, что вызывает чувство особой благодарности и особого восхищения мастерством всех участников»  («Каспий»).
А из отзывов зрителей грибоедовцев тронул до глубины души следующий (прозвучавший, кстати, не раз): «Нам теперь кажется, что мы до «Холстомера» никогда не были в театре…»
Что ж, наш «Холстомер» продолжает свое победоносное шествие по городам и странам. Ему рукоплескали в Москве и Санкт-Петербурге, Махачкале и Ереване. А теперь – и в Баку.
Взят еще один рубеж в юбилейном марафоне гастролей и фестивалей, который стремительно приближает нас к главному тбилисскому театральному празднику 2015 года:  170-летию первого профессионального театра на Кавказе, старейшего русского театра за пределами России – театра имени Грибоедова.

Соб. инф.

 
ВЫБИРАЮ ЖИЗНЬ… И ТВОРЧЕСТВО

https://lh5.googleusercontent.com/-LzTaXhC3IFE/VI6xaOGG7sI/AAAAAAAAFRA/o0DitJy8dtQ/w125-h124-no/e.jpg

Суперпопулярный российский актер, художественный руководитель Государственного Театра наций народный артист России Евгений Миронов принял участие в VI Тбилисском международном театральном фестивале – предстал в самых разных образах в спектакле Алвиса Херманиса «Рассказы Шукшина» и  продемонстрировал великолепное владение телом, полетную легкость и какую-то фантастическую, неправдоподобную органику и психологическую пластичность. А после, уже за кулисами –  какую-то отстраненность.  И при этом – невероятный  магнетизм.       
-  Евгений, как  у вас  происходит психофизическая подготовка к очередному спектаклю, требующему такого огромного напряжения сил?
- Именно к этому спектаклю? Никак особенно. Чуть-чуть разминаюсь, танцую. Для всех нас участие в «Рассказах Шукшина» - рай. Несмотря на то, что происходят довольно сложные и быстрые переодевания, к тому же нужно быстро «вскочить» в характер. Но мы в «Рассказах Шукшина» все как в детстве – словно  плаваем в какой-то речке, что ли, счастливые… Как говорится, полные штаны счастья! Поэтому мы получаем удовольствие не меньше, чем зрители… Вот такую радость нам подарил Василий Макарович!
- А когда вы выходите на сцену в роли Иудушки в спектакле «Господа Головлевы»? Ощущения наверняка совершенно другие?
- Я долго искал Порфирия Петровича. Читал, в том числе, дневники Иннокентия Михайловича Смоктуновского. Он и натолкнул на наше с режиссером  Кириллом Серебренниковым решение. Иннокентий Михайлович написал, что Порфирий – Мышкин наоборот. Мне это было интересно, ведь я играл Мышкина.  И я понял, в чем суть – в том, что Иудушка Головлев абсолютно верит в свою  идею. Тем страшнее становится. Это не то, что Тартюф, который притворяется.  Когда я это понял, то мне стало легче. Но я до сих пор что-то ищу: «Господа Головлевы» такой сложносочиненный спектакль, что мне интересно быть в постоянном поиске…
- По школе Станиславского, если плохой, ищи, где хороший; если хороший, ищи, где плохой. Но в Иудушке, кажется,  нет вообще ничего хорошего.
- Нет, почему? Я ведь вам сказал: он искренне верит… Знаете, я иногда начинаю верить в то, что говорит мой Порфирий! Случается, что после спектакля ко мне заходят зрители и говорят: «Спасибо большое,  мы считаем, что вы… то есть, ваш Иудушка абсолютно прав!»  И я в ужасе думаю, что перестарался, что действительно верю:  именно так нужно жить!
- Но все-таки  это качество роднит  Порфирия с Тартюфом.
- Абсолютно не верно. Потому Головлев и трагическая фигура, что он до конца верит и искренне не понимает, почему такой финал… несправедливый. Он всю жизнь верил в Бога, только Бог в его представлении –  это… лампочка. Таково убеждение Иудушки:  нужно копить, не  щадить окружающих. Там нет любви. В его вере нет любви! Он считает, что любовь – лишнее,  и на самом деле это и есть самое страшное.
- Принято считать, что Рогожин и Мышкин – две стороны человеческой природы. Мышкинского начала в вас очень много. Но есть ли в вас хоть капля рогожинского?
- Да, как в любом человеке – в нем не только две стороны медали. И Мышкин, и Рогожин, и Настасья Филипповна – это все черты Федора Михайловича. Все это в нем есть! Значит, оно есть и в каждом человеке. Писатель выискал в себе эти моменты и достал. Очень тяжело такое доставать, да и не хочется – стыдно. И во мне это тоже есть…
- Споры вызвала картина о Федоре Достоевском, в которой вы сыграли великого писателя.  Вы удовлетворены творческим результатом?
- Мы с режиссером картины Владимиром Хотиненко сделали все, что могли, с плохим сценарием, к сожалению, покойного Эдуарда Володарского. Трудно было работать в том жанре, который предлагался, трудно было рассказать всю жизнь такого человека, как Достоевский. Но что-то интересное там все-таки было найдено – прежде всего, в его отношениях с  женщинами.  
-  Гамлета вы сыграли дважды, причем оба раза у «китов» режиссуры – у Петера Штайна и Робера Лепажа. Чем отличались эти две работы? К примеру, Робер Лепаж сказал, что  вы примирили его с системой Станиславского…  
- В 1998 году я играл Гамлета у Петера Штайна, великого немецкого режиссера. Там в моем Гамлете была такая чистота – «разбилось сердце редкостное», как говорил Горацио. А у Лепажа я играю не только Гамлета, но и всех персонажей. Для меня это спектакль о некоем артисте, художнике, который решил сегодня поговорить и пофантазировать о Гамлете, завтра он также может пофантазировать на тему «Чайки» или «Короля Лира»… или Эжена  Ионеско! Можно поговорить обо всем, что угодно. Безусловно, как артисту мне это очень близко. Потому что такая  работа – способ разговора с самим собой, борьба со своими демонами. Человек в этом сумасшедшем проявлении может быть и прекрасен... Так что в лепажевском Гамлете идет разговор художника, артиста – с помощью шекспировского Гамлета – о себе, о мире и т.д. Такой вот сложный наворот…
- Недавно вы завершили работу над картиной «Синдром Петрушки».  Чем вам интересен этот фильм, снятый по знаменитому роману Дины Рубиной?  
-  Здесь опять идет разговор о художнике, о творческом человеке. Что значит для художника перейти грань? Мой гениальный кукловод Петя перешел грань. Наверное, только так и может настоящий художник. Ван Гог, помните, тем и закончил… Петя практически  все, в том числе и любимую женщину, подчинил своей идее, творчеству. А по-другому и нельзя, художник должен сгорать. Но идеи бывают разные. Пастернак сказал: «Я выбираю жизнь!» Не знаю, отразилось ли это на его творчестве. Но это длинный разговор… Петр из «Синдрома Петрушки» выбрал творчество, и любовь, которая двигает им и вдохновляет его, стала как бы оборотной стороной медали. Она стала сжирать их обоих. Петя – это очень сложный персонаж, но роман Дины Рубиной просто замечательный, потому я и согласился принять участие в картине.
- А что выбираете лично  вы – творчество или жизнь?
- Я выбираю… жизнь. Но сегодня, играя в «Шукшинских рассказах», я выбирал творчество. Каждый день – это новый выбор.

Инна БЕЗИРГАНОВА

 
ПО ВОЛЕ ТВОРЧЕСКИХ ЛЮДЕЙ

https://lh6.googleusercontent.com/-on6lHFY9Uko/U7Znz0KanYI/AAAAAAAAEi0/KBflTunxnXg/s125-no/d.jpg

Тбилисский государственный академический русский драматический театр имени А.С. Грибоедова стал участником IX Международного театрального фестиваля «Сцена человечества», который традиционно состоялся в Черкассах. 23 мая на сцене Черкасского областного музыкально-драматического театра им. Шевченко фестиваль открылся спектаклем грибоедовцев «Гроза» по А.Островскому в постановке Вахтанга Николава.
В этом году, по вполне понятным причинам,  фестиваль в Украине находился под угрозой срыва. Когда же стало ясно, что фестиваль все-таки состоится, пришли неутешительные новости: традиционные участники – российские и белорусские театры – приехать отказались. Московский государственный музыкальный театр национального искусства под руководством Владимира Назарова отказался от участия из-за политической ситуации, а Белорусский театр из Минска – из-за собственных финансовых проблем. После долгих колебаний решили не ехать коллективы из Израиля, Румынии и Португалии. В фестивале приняли участие украинские коллективы – театры из Черкасс, Киева, Львова и Полтавы.
Участие Полтавского академического областного украинского музыкально-драматического театра имени Н.В. Гоголя стало приятной неожиданностью для зрителей. В Черкассы полтавчане привезли свою последнюю премьеру – комедию-водевиль «Ханума», которую им не удалось показать на родной сцене. «Полтавский театр спонтанно попал в программу фестиваля, - рассказал директор Черкасского драматического театра Владимир Осипов. - В их театре месяц назад произошел пожар, полностью сгорела сцена, и сейчас он лишен возможности плодотворно работать. Мы помогли нашим коллегам. Участие полтавчан в «Сцене человечества» - это и поддержка театрального коллектива, и доказательство наших дружеских отношений».
Из зарубежных коллективов Грибоедовский театр стал единственным, кто согласился пересечь границу Украины. «Мы посчитали своим долгом творчески поддержать украинских коллег в такой тяжелый и драматический период», - заявил директор театра, заслуженный деятель искусств РФ Николай Свентицкий.
«Сцена человечества-2014» была посвящена 200-летнему юбилею со дня рождения Тараса Шевченко, поэтому главной составляющей программы фестиваля стали спектакли по произведениям великого писателя.
Львовский драматический театр имени Леси Украинки показал  спектакль «Стена» - историческую ретроспективу по произведениям Тараса Шевченко и Юрия Щербака. Черкасский академический областной украинский музыкально-драматический театр представил мистерию Шевченко «Большой погреб». Национальный академический драматический театр имени Ивана Франко показал инсценировку Станислава Мойсеева по поэзии Тараса Шевченко «Такая ее судьба…». Фестиваль завершил Национальный академический театр русской драмы имени Леси Украинки со сценической композицией Михаила Резниковича «Везде один…» В день выборов, 25 мая, дирекция Черкасского драмтеатра пригласила театралов присоединиться к акции «Вышиванка объединяет Украину» - для всех, кто в этот день пришел в театр в вышитых рубашках, вход был бесплатным.
- Значение этого фестиваля очень большое и важное, - рассказал журналу «Русский клуб» режиссер Вахтанг Николава. - Особенно учитывая ситуацию в Украине. На фоне  сегодняшних политических событий искусство вообще и театр, в частности,  приобретают то назначение, которое и является самым важным. Театр – это союз, который является абсолютно органичным. На этом союзе и строятся самые хорошие взаимоотношения людей, которые добровольно сотрудничают поверх всяких барьеров. Искусство не имеет границ – этот старинный романтический девиз звучит совершенно точно. Искусство – абсолютная субстанция. Сфера, где не может быть никаких разногласий. Это то, ради чего люди объединяются и благодаря чему понимают друг друга лучше, чем через пропаганду или политику. Мы вернулись из Украины воодушевленные не потому, что, как говорится, «мы это сделали», а потому, что стали проводником искусства и ощутили такую замечательную творческую и дружескую атмосферу, которую и описать-то невозможно – нет таких слов, не придумано.
- Простите, но получается, что не все разделяют ваш тезис «поверх барьеров». От участия в фестивале отказались пять стран.
- Я не думаю, что это была воля творческих людей. Так решили чиновники. Из соображений безопасности, или из каких-то других, но это как раз тот случай, когда в дело вмешалась политика. Надо отдать должное Николаю Свентицкому, который к этому вопросу подошел  именно с творческой стороны, поскольку  является прежде всего творческим человеком. Огромное ему спасибо за то, что он взял на себя ответственность, принял решение, и наш коллектив поехал на фестиваль в Украину. Знаете, я понял, что война не имеет национальности. Там работают какие-то другие силы – не народные, а инородные. Провокационные. А простой человек никогда не хочет войны.
- Как вас встретили в Украине?
- Замечательно. Эти три-четыре дня, проведенные в Украине, показались нам месяцем – по насыщенности. Нам показали множество достопримечательностей. Мы побывали в Чигирине, который был резиденцией Богдана Хмельницкого и столицей гетманской автономии. Посетили город Канев, основанный в XI веке киевским князем Ярославом Мудрым. Посетили Шевченковский национальный заповедник, возложили венок на могилу Тараса Шевченко на Чернечьей горе (она сейчас называется Тарасовой горой) и прочитали его стихи – на украинском, русском и грузинском языках. Для нас это было принципиально важно.
- Спектаклем «Гроза» вы открыли фестиваль.
- Да. Честно говоря, я очень нервничал. Хотя все было организовано замечательно, техническая группа встретила нас подготовленной, нам предоставили возможность порепетировать, сориентироваться в новом пространстве. Спектакль прошел очень хорошо. Выступая на украинском телевидении, я подчеркнул, что мы сознательно привезли в Украину спектакль, который не является иллюстрацией никаких политических событий. Нам хотелось, чтобы зритель пришел к главному выводу – война идет в наших душах. Когда люди берут автоматы и начинают стрелять друг в друга – это всегда результат внутренних несогласий, подавления воли, отсутствия права выбора. После спектакля было обсуждение. Оказалось, что это такая традиция в Черкасском театре – после каждого спектакля на втором этаже театра проходит обсуждение с актерами, режиссерами и зрителями.
- О чем вас спрашивали?
- О многом. О нашем театре – современном репертуаре, прежней труппе. Оказалось, что черкасские зрители знают о легендах Грибоедовского. Я даже был поражен некоторыми деталями истории нашего театра, которые были им известны. Что касается самого спектакля, я удивился точной оценке. Зрители восприняли спектакль так, как он и поставлен – символично. Когда шел спектакль, стояла гробовая тишина, мне казалось, что в зале никого нет. Потом, конечно, все завершилось хорошими аплодисментами. Для меня такое отношение очень важно, ведь я впервые выехал за пределы Грузии со своим спектаклем. И когда ты видишь, что твою работу приняли не только зрители, но и представители профессионального цеха, коллеги, и их похвалы не формальны – это дорогого стоит.
- Каково, на ваш взгляд, значение международных театральных фестивалей в целом?
- Фестивали необходимы. Мы не просто даем отчет друг другу и наблюдаем тенденции театра. Самое главное, что в этом процессе создается новый язык общения, и мы понимаем друг друга через другие категории. Категории не наших сфер. Представьте, мы смотрим спектакль коллег из другой страны, с другой ментальностью, на другом языке, с другим мировоззрением, и вдруг оказывается, что мы могли бы очень долго говорить на какие-то темы, так и не поняв друг друга, но мы играем спектакль и нам все понятно. Это самое важное в фестивалях.  

Соб.инф.

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 Следующая > Последняя >>

Страница 4 из 8
Среда, 16. Октября 2019