click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Наша жизнь – это  то, что мы думаем о ней. Марк Аврелий


Рыцарь грузинской прозы

Чабуа Амирэджиби
Выдающийся грузинский писатель и общественный деятель Чабуа Амирэджиби, автор романов «Дата Туташхиа», «Гора Мборгали», «Георгий Блистательный», множества рассказов, лауреат таких премий, как Государственная премия СССР, Государственная премия Грузии, премия Руставели, трижды номинант Нобелевской премии, член Союза писателей и Союза кинематографистов Грузии, кавалер орденов Вахтанга Горгасали I степени, Святого Георгия и Чести отмечал замечательный день человеческой жизни – день своего 90-летия.
Прозаик Чабуа Амирэджиби предстал перед читателями и переводчиком своего романа «Гора Мборгали» (посвященные понимают, какой это нелегкий труд!), опубликованного в российском журнале «Знамя», за что был награжден премией этого же журнала.
Вероятно, Чабуа Амирэджиби, отцу шестерых детей, дедушке, намного сложнее было бы осуществлять свои идеи, не будь у него такого верного, любящего, чуткого неразлучного друга, как его жена – поэтесса Тамар

Джавахишвили.
В этом году Чабуа Амирэджиби совершил еще один значительный шаг – он постригся в монахи, приняв имя Давид.
Предлагаем читателям фрагмент из романа «Гора Мборгали», а также беседу писателя и журналиста Камиллы-Мариам

Коринтэли с юбиляром.
– Я пришла не только поздравить тебя Чабуа, дорогой, и пожелать здоровья и чтобы твои желания

осуществлялись, но вместе с тем мне очень хочется узнать твое мнение, твое отношение к нескольким вопросам,

ответы на которые, думается, небезынтересны будут не только мне.
– Спасибо за поздравление и добрые пожелания. Что ж, давай, побеседуем.
– Начнем с того, как ты писатель относишься к существованию Союза писателей в сегодняшней Грузии?
– Насколько мне известно, союзы писателей в большинстве случаев создавались исходя из политических

соображений и идей. Так родился этот союз в большевистской России и в Грузии. Существующий ныне у нас Союз

писателей аполитичен и по замыслу должен служить творческим интересам и материальной обеспеченности

писателей Грузии. Ответ на свой вопрос должна найти ты сама. Я член Союза писателей с 1965 года. В 1976-м

Союз выделил мне полуторакомнатную квартиру в строящемся на самой окраине Тбилиси доме. Вот что я получил за

45 лет членства в СП Грузии.  В такой же мере я отношусь и к его существованию. Не вышел из его состава по

той причине, что могли счесть такой поступок чем-то вроде мелкого хулиганства.
– Ясно. Меня и многих интересует твой монашеский постриг, то есть каковы были мотивы принятия тобой такого

серьезного решения?
–  Мое христианство, а именно православие насчитывает тысячу пятьсот лет. Первые Кваблидзе упоминаются в

летописях еще VI века. Кваблидзе – наша фамилия. Амирэджиби – звание придворного министра, в обязанности

которого входило наведение и сохранение порядка при дворе. Амирэджиби единственный имел право входить без

спроса в царские апартаменты. Теперь о моем постриге. Замечу, что мне нечего стричь, ибо я лыс. А монашество

как состояние я выбрал в результате многолетнего разочарования от духовного состояния нашего общества. Кроме

того, так я вернусь в общество моих предков. Собственно говоря, мое монашество выражается в вере в учение

Христа. Без монастыря сижу в своей одной комнате, заваленной книгами, довольный.
– Что ж, можно только порадоваться, что твой выбор верен. Поскольку наша беседа затронула сферу религии,

духовности, позволю себе спросить: православие и католицизм, как тебе представляются эти два больших крыла

христианства, их взаимоотношения и роль католической церкви в истории Грузии? Не думаешь ли ты, что

католичество – еще один мостик, связывающий нас с Европой?
– Я не вижу противоречий между ними. У обоих одна цель – обеспечить не только духовное, но и физическое

будущее населения земного шара. В истории Грузии католики сыграли важнейшую роль как в культуре, так и в

экономике. Проникновение европейской культуры и ее влияние на духовную многосторонность нашей культуры не

только существенно, но и огромно. Надо отметить силу и грузинского духа, выдержавшего жесточайший натиск

других народов и религий как в средние века, так и в поздние периоды.
– А как ты смотришь на идею восстановления монархии в Грузии? Ты -  потомок одного из знатнейших

аристократических родов. Грузия из царства, а точнее, королевства, являлась в принципе страной классического

европейского феодализма, превратилась в часть Российской империи, затем в союзную республику (со всеми

вытекающими последствиями). И лишь относительно недавно обрела самостоятельность. Подобная реконструкция,

что она даст стране и народу?
– Сегодня в мире нет страны, которая на протяжении истории человечества не меняла бы строй. Главное, чтобы

Грузия нашла правильный путь дальнейшего развития.
– Как ты считаешь, грузинская литература второй половины двадцатого века – что она внесла в духовную жизнь

Грузии?
– Именно вторая половина двадцатого века вместила в себя очень больших, влияющих на дух народов Грузии

писателей.
– Как ты оцениваешь роль художественного перевода, с грузинского на русский в том числе?
– Художественный перевод является фактически продвижением собственной культуры к границам культуры всего

человечества, фактором обогащения своего духовного капитала, а также вкладом в общечеловеческую историю.

Переведенное произведение влияет на дух и разум других народов.
– Да, это так. И в этой же связи мне хочется спросить тебя, каково значение русского языка и русской

культуры для сегодняшней Грузии?
– Сегодняшняя Грузия и ее народы больше ориентируются на культуры других народов мира. Русская литература, а

следовательно, и культура за последние несколько веков обрела сильные позиции, но, думаю, она не сможет

ослабить позиции других культур в будущем и остаться единственным существенным фактором влияния на

дальнейшее развитие грузинской культуры.
– Что ж, Чабуа, еще раз багодарю тебя за эту беседу и за все – за твое творчество, за то, что ты есть!

Эпилог
Томи!.. Как часто вспоминается мне эта встреча... Почему? Не знаю, запала в сердце, и все тут. Изящ­ная и

прекрасная Томи... Может, это встреча была особенной? Классический образец сентиментальных отношений,

мелодрама... Брось, было бы хорошо, а называть можешь как угодно...
Мы познакомились на сувенирном базаре корри­ды, то есть на Пласа де Торос. В Мадриде есть тол­кучка,

подобная нашей Чихомахо, что была в Сабуртало, с той разницей, что у нас торговали неописуемым хламом, а на

Пласа де Торос неописуемыми по раз­нообразию и численности сувенирами. На земле были расстелены подстилки,

на них разложен товар для со­рока трех миллионов туристов, ежегодно посещающих Испанию. Базар сувениров

опоясывал всю Пласа де Торос – за пару часов не обойдешь.
В первый раз я видел корриду в Севилье недели две назад. Потом ночью в гостинице еще раз посмо­трел ее, уже

в записи, по телевидению. Не могу ска­зать, чтобы я получил удовольствие, ощущение было тягостным: в пытках

осуществлялся акт смерти не­счастного животного. Однако любопытство мое было растревожено. В те же дни,

кажется, в Малаге мне снова представилась возможность посмотреть по те­левидению корриду. Теперь уже в моем

сознании обо­значилась какая-то схема. В Мадриде у меня был знакомый – дон Хосе Артигас, кастильский

аристо­крат, доктор философии, возглавлявший в то время Книжную палату Испании и кафедру философии мад­

ридского университета. Он любезно пригласил меня на корриду, потом мы поехали ужинать в элитар­ный ресторан.

Переводчик свободно владел русским.
К этому времени у меня сложилась довольно четкая концепция корриды, и в разговоре я поделился ею со своими

сотрапезниками. Они внимательно, с интере­сом выслушали меня. Потом дон Хосе Артигас, пере­говорив с

друзьями, сказал:
– Для нас, испанцев, коррида – часть наших будней. Чего только ни писали о ней, но подобное тол­кование мы,

честно говоря, впервые слышим.
Я улыбнулся. Поблагодарил за комплимент.
– Найдется время, запишите то, о чем вы сейчас говорили, - застенчиво предложил мне один из застольцев. - У

нас собирают и публикуют высказыва­ния иностранцев о корриде. Напишите, мы тиснем.
– Благодарю, но моя точка зрения нуждается в проверке, уточнении. Можете воспользоваться моими словами как

заготовкой.
То, что мое толкование корриды привлекло внима­ние столь ученых людей и даже вызвало обсуждение, еще больше

раззадорило меня. С утра пораньше я от­правился в Эстрамадур и провел там три дня. Вер­нулся ночью, а на

следующее утро, едва открыл глаза, снова стал размышлять о корриде.
Дел у меня особых не было, ничем другим я зани­маться не мог, поэтому пришел на Пласу за два часа до начала

корриды. Пока открылись кассы, я посло­нялся по базару. Наконец подошло время, и я пошел за билетом.
Деньги были на исходе, поэтому я прошел к кассе с самыми дешевыми билетами – восемьсот песет! Очередь

оказалась небольшая. Передо мной стояла молодая женщина в джинсах, стало быть туристка. Испанцы, а тем более

испанки, редко носят джинсы. У них свой стиль, довольно любопытный. По мнению философа господина Зураба

Какабадзе, американки носят джинсы потому, что их крой подчеркивает сексуальные узлы, делая женщин

притягательными. Правда, мода меняется с быстротой молнии, но в ма­нере грузинок одеваться постоянной

остается одна особенность: дабы привлечь внимание мужчин, они носят по возможности дорогую одежду, со вкусом

сшитую, и держатся стиля капусты. Много тряпок, под которыми тело угадывается. Мне редко встречались

красивые испанки – я, разумеется, имею в виду нор­мы красоты, принятые среди грузин, а по испанским

понятиям, может, каждая вторая у них раскрасавица. Как бы то ни было, у испанок неповторимый стиль: они не

позволяют себе слишком оголяться и вместе с тем как-то умудряются создать зримое ощущение изя­щества,

упругости, трепета прикрытого одеждой тела. Возможно, это объясняется их пластичностью, они особенно

грациозны.
На женщине передо мной были тесные джинсы и очень открытая майка – все в точном соответствии с американским

рационализмом. Я несколько раз по­пытался заглянуть ей в лицо. Ничего не вышло: мы были ограничены с обеих

сторон перилами, а женщине и в голову не приходило обернуться или посмотреть в сторону. В результате

наблюдений мне удалось лишь установить, что в волосах у нее проседь, значит, лет ей, должно быть, около

сорока. Незнакомка купила би­лет и повернулась, чтобы выйти. Она оказалась бело­кожей, с большими голубыми

миндалевыми глазами, от век разбегались мелкие морщинки-лучики. Я улыб­нулся ей. Она ответила на улыбку, но

не остановилась. Протягивая деньги кассирше, я был уверен, что встре­чу незнакомку на трибуне.
Мне довелось увидеть ее раньше.
Сунув билет в карман, я послонялся по барахолке. Устал так, что у меня подкашивались ноги. Увидев в тенистой

аллее расставленные там и сям лавки, при­сел на одну из них и только потом заметил, что рядом сидит моя

незнакомка в джинсах. Она читала книгу. Я скосил глаза. Книга была английской, толстой, щед­ро

иллюстрированной. На одной из фотографий я вдруг увидел дракона в пенсне. Вообразите! Меня как гро­мом

расшибло. Потом разобрал смех: каким макаром здесь оказался Лаврентий Павлович Берия?.. Жен­щина вскинула на

меня удивленные глаза. Я попросил у нее книгу, она дала. На переплете огромными бук­вами значилось «KGB» и

еще что-то по-английски. Я раскрыл книгу. В ней были собраны фотографии всех мало-мальски известных

чекистов, которых когда-либо рождала Российская Империя. Я объяснил причину своего веселья. Теперь о том,

как мы объ­яснялись. Я знаю немецкий, совсем чуточку, англий­ский – такую же чуточку, русский – хорошо,

грузин­ский – мой родной язык. К тому же у меня был при себе испанско-русский разговорник, которым я ловко

пользовался. Незнакомка свободно изъяснялась по-немецки, сносно – по-русски и дай Бог каждому – по-

английски. Клянусь, наша беседа стоила того, что­бы ее послушать. Открытая, общительная по натуре,

американка тут же выложила, что звать ее Томи, муж­ским именем, что преподает она в университете исто­рию,

родители тоже профессора, ей под сорок, она не замужем, и у нее никогда не было мужа, она путеше­ствует по

Испании, маршруты выбирает сама. Томи говорила, и с лица ее не сходила улыбка. Мы услови­лись, что я буду

называть ее Тото, она меня – Гор. Не прошло и получаса, как мы стали ближайшими друзья­ми, оба помирали со

смеху от нашей пятиязычной бе­седы с призвуком иронии, сопровождавшим наше об­щение с самого знакомства.

Как-то так получилось, что я поделился с ней своими мыслями относительно джинсов и сексуальных узлов,

высказался по поводу испанок и грузинок.
Тото слегка скорректировала свою улыбку, ближе к серьезной, и заметила:
– Когда я собиралась в Испанию, в мои планы не входили флирты и увлечения. Не думаю, чтобы я их из­менила...

Мистер Гор, вы бывали на корриде?
– Бывал ли я?! Я – теоретик, исследователь и эксперт корриды. У меня собственное учение, которое рассчитываю

в ближайшем будущем распространить на все страны, где принят бой с быком. Тото, для вас это первая коррида?
– Да.
– Что вы говорите?! В таком случае вы самый подходящий объект для изложения моих мыслей. Я не упущу такой

возможности. Слушайте меня вниматель­но и не заигрывайте со мной, иначе мои мысли, и без того нескладные,

вконец перепутаются.
– Слушаю.
– Вы историк и, конечно, знаете, что в Испании реконкиста – отвоевание территорий, захваченных врагом, –

началась в восьмом веке. Корриду в ее первоначальном виде испанцы переняли в одиннад­цатом веке у балканских

народов, а на Балканы она попала в незапамятные времена – из Колхиды, Возможно, баски ввели это зрелище в

Испании.
– Гипотеза мне известна.
– Рад слышать!.. Испанские народы и племена в течение семисот лет противостояли захватчикам...
– Сколько тебе лет, Гор? – по-русски спросила она и, мне думается, этим вопросом внесла простоту в наши

отношения.
– Когда  Иешуа распяли на кресте,  мне было тридцать три года, я – почти вечность.
– Вы дружили?
– Да, с детства. Потом в юнкерском училище произошел разрыв. Он был очень упрямым, мы так и не сошлись. Я

говорил ему: «Брось, ввяжешься в ис­торию». Он не послушал и вот!
– Что послужило причиной вашего разрыва?
– Он твердил:  «Но кто ударит тебя в правую щеку, обрати к нему и другую». Я же был убежден, что «не мир

принес я вам, но меч».
Цитировать мне пришлось по-грузински, и мы от­дали мукам перевода довольно много времени. Точ­нее, время

отнял смех. Она хорошо знала евангелие, это выручало.
– Напрасно разошлись, – аметила Тото, когда мы успокоились.
– Продолжим лекцию! Разве удивительно, что у народа, занятого постоянными войнами, со временем возникает

желание создать  игру, отображающую борьбу с врагом и победу? У большинства наций су­ществуют развлечения,

зрелища или мистерии, выполняющие именно эту функцию. Испанцы постепенно приспособили корриду к своим

потребностям и стали использовать ее как иллюстрацию процесса борьбы с завоевателем, победы над ним и

уничтожения. Прав­да, в нашей действительности коррида утратила свое первоначальное назначение, зато теперь

ее миссия – воздействовать на историческую память народа, на его чувства, отодвинутые в подсознание. Как

иначе объяснить разницу в интересе, проявляемом к
корри­де испаноязычными народами и всеми остальными?
– Гор, сколько у тебя детей? – прервала меня Тото, улыбкой давая понять, что я разжевываю азбуч­ные истины.
У этой женщины для каждого оттенка настроения была своя улыбка.
– Если мы побудем еще некоторое время вме­сте, язык нам не понадобится, я буду читать по твоим улыбкам. У

меня нет детей. Пошли, займем места.
Когда мы поднимались по лестнице амфитеатра, Тото предупредила меня:
– Во  время  корриды,  пожалуйста,  помолчи о своем учении. Я все поняла. Сама хочу разобраться. Если

хочешь, поухаживай за мной.
Наши места оназались в одном из последних ря­дов, на самом солнцепеке – «соль». Удобно устроив­шись на

подушнах, взятых напрокат у входа, я спросил:
– Я приобрел билет на эту жаровню только пото­му, что у меня вышли деньги. Ты что, тоже на мели?
– Нет, у меня достаточно денег. Понадобится, пришлют еще. Мне сказали, что коррида – ужасное зрелище, и я

подумала, что мои нервы могут не вы­держать, сбегу. Так вот, если я сбегу отсюда, потеряю восемьсот песет;

из сомбры – четыре тысячи. Есть разница?
– Стопроцентная американка! Как ты думаешь, сколько сейчас градусов?
– Я знаю по справочникам, что здесь в полдень в июле бывает столько же градусов, сколько миллио­нов нынче

проживает в Испании плюс сорок один-со­рок два в тени... Ужасная жара, правда?.. Если бы я купила билет в

сомбру, я бы не встретила тебя. Ты говоришь занятные вещи. Тут лучше.
– Спасибо, сеньорита.
Она, задумавшись, молчала.
– ...Это человечество! – как бы вслух продол­жила она свою мысль. Я понял, она имела в виду бит­ком набитые

трибуны. – Человечество, которое было, есть и будет...
– Правильное начало, госпожа Тото!
В тот день прославленному мастеру Луису Рейне предстояло убить одного из быков. По установленному порядку

церемониальное шествие участников прохо­дило под звуки оркестра. Парад открывали три мата­дора, в середине

шел сам Луис Рейна, справа и слева шагали не менее известные эспады. За ними следовал верхом копьеносец, или

пикадор, очень смахивающий на святого Георгия, если бы не кляча с набрюшником, предназначенным для защиты от

бычьих рогов, на ко­торой он восседал. За пикадором шествовали трое бандерильеро. Эти, когда настанет время,

всадят в загривок быка украшенные лентами бандерильи. За ними развернулись в ряд трое капеадоров, которым

предстояло раздразнить быка. Следом шагал пунтильер, задача которого – всадить нож в загривок смертельно

раненного шпагой матадора животного и прервать его агонию. Шествие замыкали куадрильи де араста – двое

участников верхами, выволакива­ющие под конец с арены убитого быка. Участники па­рада в ярких цветных

костюмах, расшитых золотом, двигались с подчеркнутым достоинством. Со стороны это всегда выглядит немного

смешно, но апасионады – страстные болельщики, которые лучше азбуки знают все двести правил боя с быком – с

такой се­рьезностью воспринимают пасио, с таким искренним восторгом приветствуют своих любимцев, что для

юмора чужеземцев места не остается.
Парад прошел перед ложей префекта, попривет­ствовал его и двинулся к выходу. Я поделился с Тото мыслью о

комизме зрелища.
– Да, забавно. Если бы кто-нибудь из летопис­цев с юмором живописал прошлое, может, состави­лась бы более

достоверная история.
Парад кончился. На арене остались одни капеадоры и бандерильеро. Они слонялись по арене, бесе­довали друг с

другом в ожидании знака префекта, по которому должны были выпустить из загона быка. Это зрелище пополнило

новой деталью образный ряд, сотворенный моей фантазией; арена, пока на нее вы­рвался бык, – место мирного

общения людей, наций и государств, наша круглая земля с проживающими на ней народами. Амфитеатры –

человечество на одном этапе исторического развития. Завтра здесь будут си­деть иные люди, послезавтра –

иные, но человече­ство, составленное из разных поколений, будет вечно, равно как и на этой вот арене одни

народы будут сме­нять другие. Все изменчиво, кроме того инстинктивно­го страха, что на арену вырвется

насильник и превра­тит гармонию в хаос. Вот это вечно!
Я был занят этими мыслями и не заметил, как пре­фект махнул платком. Бык выскочил, как бешеный, и застыл,

ослепленный ярким солнцем – несколько ча­сов до начала боя его держали в темном загоне.
– Завоеватели  в основном  являются  миру из тьмы, – заметил я, объясняя Тото причину оцепене­ния быка.
Бык, попривыкнув к свету, заметил капу – драз­нящее глаз малиновое полотнище в руках капеадора — и ринулся

на него. Капеадор мягко увернулся от рогов и бросился бежать. Бык за ним, но тот ус­пел заскочить в укрытие.

Таких укрытий несколько в ограждении, опоясывающем арену. Преследуемые быком капеадоры устремляются в них,

сродни вои­нам, потерпевшим неудачу в бою и ищущим прибежи­ще в своей крепости. Капеадоры сменяются один за

другим и дразнят быка до тех пор, пока префект не со­чтет нужным прервать десфиле и пригласить на арену

пикадора.
– Совсем как история человечества. Разве нет, Гор? Ты прав: нападение, отражение, бегство, преследование,

поражение, победа. Что еще? – спроси­ла Тото и продолжила: – Так бывает на войне: что-то кончается, а что-то

начинается. Война – это тор­жество грубой силы, и начало ее же смерти. Быка из­матывает эта дразниловка, он

устает, теряет силы и начинается его смерть!
Этот процесс на профессиональном языке корриды называется суэртэ де муэртэ – процесс
умерщвления.
Тото подняла на меня глаза, вслушиваясь, и про­бормотала:
– Господи, какой ужас! Суэртэ де муэртэ – про­цесс умерщвления. Это ведь приложимо ко всем об­

стоятельствам...
На арене появился верхом на кляче пикадор. Ноги всадника от колен и ниже были защищены металличе­скими

щитками. В руках он держал копье со сталь­ным наконечником, насаженным на крестовину, что­бы острие не

слишком глубоко вонзалось в бычий хре­бет, потому как убить животное надлежало матадору.
– Посмотри, Гор, на копье! Имитация креста! – заметила Тото. – Неужели назначение его – указы­вать на

лицемерие христианства? Обрати внимание, люди смеются, свистят.
– Сдается мне, их потешает и надутый, самодо­вольный вид всадника. Они знают, что этот фанфарон, в образе

святого Георгия, никакой не герой и не спа­ситель...
– В народе всегда живет подсознательное чув­ство неконкретизированного бунта, и его, как лишнюю кровь, время

от времени нужно выпускать. Испан­цы – верующая нация, тем не менее в людях заложен внутренний протест

против Бога и святых. Его нужно нейтрализовать, и вот, пожалуйста, – смейся и свисти сколько душе угодно!

Это испытанное средство любой
власти, – добавила Томи.
Тем временем раззадоренный бык боднул лошадь пикадора в брюхо, но не смог пробить набрюшник. Пикадор,

воспользовавшись паузой, всадил быку копье между лопатками. Кровь хлынула струей, стекая кизиловым потоком

по черным бокам животного. Бык, пуще распалившись, поддел лошадь рогами, уперся в нее лбом, будто отыскивая

незащищенное место. Пи­кадор в другой раз всадил копье. Бык, подняв лошадь на рога, бросил ее оземь, падая,

она подмяла под себя ногу всадника. Бык рванулся добить лошадь, но капеадоры, заманив его на сторону, тотчас

окружили. Бык растерялся, застыл. Остальные бросились к кляче, пы­таясь высвободить пикадора. Люди гоготали.

Рев сто­ял такой, что Тото зажала уши.
Как только удалось увести быка в сторону, десфиле продолжалось. Высвободили ногу, подняли всадни­ка, он

уселся на лошадь и, не теряя достоинства, по­кинул арену.
– Тото, несмотря на обещание молчать во время корриды, я все-таки выскажу тебе одно соображение, чтобы

убедиться в его правильности. Выслушаешь?
– Говори.
– Вот, предположим, отдельная территория, ко­торую хочет подчинить себе некий завоеватель. На ней

расположены какие-то государства, народы, сре­ди которых есть, разумеется, лидер, наделенный силой.

Вторгается завоеватель, лидер выжидает, чем кончится сопротивление соседей послабее, разжига­ет их

ненависть, даже тайком помогает им, чтоб из­мотать, истощить врага, а потом уже двинуться на него самому. В

этом ожидании заложен тайный умы­сел: после победы в решающей битве, в чем самодо­вольный лидер не

сомневается, он сможет если не це­ликом, то хотя бы частично прибрать к рукам земли, потерянные мелкими

козявками, потому как он — по­бедоносец и освободитель. И вот тогда население присоединенных земель

содрогнется от его ненасыт­ной алчности и, может, с тоской возмечтает о возвра­щении побежденного

захватчика. Все это народы хо­рошо знают и свое отрицательное отношение к лидеру выражают, как, например,

испанцы, в комическом об­разе пикадора в корриде. Как ты думаешь, правильно ли такое определение

художественного образа пика­дора?
– Народы такими сложными категориями  не мыслят.
– Правильно. Мысли, живущие в подсознании, находят выход в музыке, хореографии и спортивных играх. Свое

подспудное отношение к лидеру испанцы выразили созданием комического образа пикадора.
– Испанцы, впрочем, как и вы, грузины, столетиями воюют с захватчиками. Мы же, американцы, сами от века

захватчики, жесточайшие завоеватели. В вас живет боль за свое прошлое, и вы рассматриваете корриду с этих

позиций. Во мне нет ваших историко-психологических посылок. Разве могут быть одинаковыми наши толкования

образа пикадора? Может, по­этому мне твой анализ кажется искусственным. Я – американка, и для меня пикадор –

номедийный пер­-
сонаж корриды, некая оппозиция христианской рели­гии, существующая в народе и указующая на то, что

христианство, благодаря своему всепрощенчеству, при сопоставлении его с другими религиями выглядит

несостоятельным, беспомощным и даже комичным.
Бык, получив две раны, с нарастающей яростью носился за капеадорами. Одного даже настиг, боднув рогами в

зад. Хотя удар и лег косо, капеадор переку­вырнулся в воздухе. Люди, почуяв запах смерти, за­мерли, но

остальным калеадорам удалось ловко уве­сти быка в сторону.
– Хороший бык, – заметил я. – Как выскочил, ни разу не остановился.
– Да, в напористости ему не откажешь, но я не понимаю, чего он хочет. Гоняет этих бедолаг по аре­-
не, и только. Понятно, что у животного не может быть какой-нибудь осознанной цели, но сам этот бессмыс­

ленный и бесконечный бег, преследование, должны же что-то по своей концепции выражать. Ведь так?
– По-моему, в этом и заложена глубинная суть корриды – все суета сует! От кого бы ни исходило
разорение и опустошение человечества, истребление народов и государств – это все тот же бесконечный бег и

преследование. Разве не так?.. А в общем, если уж говорить, что остается в руках завоевателя или что вообще

остается из завоеваний?!
– В этом плане, да... Посмотри, как упорно носится за малиновой тряпкой бык. Это проявление бес­сознательной

агрессии существует в каждом живом организме.
– Это действо отображает борьбу за порфиру, за императорские регалии. В этой мистерии, прекрасная Тото, все

предусмотрено!
Бык устал, ноги у него подкашивались. Заметив, как он пошатнулся, префект дал знак бандерильеро.

Десфилирование закончилось; капеадоры, перевесив на руку дразнящие полотнища, отошли от быка.
Эта часть зрелища и впрямь очень красива. Стоя на цыпочках, боец изящным движением уворачивает­ся от рогов

мчащегося быка, подпрыгивает, на мгно­вение зависает в воздухе и вонзает в хребет копьеца в две пяди длиной,

украшенные красными лентами, – оба одновременно. Теперь второй бандерильеро, вы­зывая на поединок быка,

распаляет его возгласами «торо». Животное мешкает, может, размышляет, как сподручнее поднять врага на рога.

Потом срывается с места, делает прыжок, и этот мощный рывок, казалось бы, несет смерть этому изящному

человеку, удел которого завершить свою жизнь, подобную игре, на бычьих рогах... И снова красивейший пируэт,

молниеносный промельк грозных бычьих рогов, прыжок, и снова два всаженных в хребет копьеца. Это действие

повторяется грациозности ради и очень походит на поединок    отважных, искусных в бою, рыцарей с темными

и злыми силами. Действо закончено, в бой снова вступают капеадоры, и снова мечется бык, а в его хребте

колышутся, леденя душу, бандерильи.    
- Корриду ведет префект, – отметила Томи. –  Каждое последующее действо начинается по его знаку. Он правит

зрелищем, как Бог – грандиозной мистерией человечества. Бог нужен на все случаи.
Префект дал знак матадору выходить.    
Когда бык находится на половине арены, освещенной солнцем, пестрая одежда бойцов, переливающийся золотом  

песок, колыхание малиновых полотнищ, трепет копьец с развивающимися желто-красными лентами в бычьем хребте,

кизиловые подтеки свернувшейся крови на боках обезумевшего животного со­здают неповторимую фантазию цветов.

Это конвульсивное движение сливается с диким ревом трибун, и на глазах у зрителей бушует история самого

человечества, создавая иллюзию вечности.    
– Посмотри, Тото, что творит солнце! – не смог сдержать я восторга. – Помнишь Эрнеста Хемингуэя? «Коррида

должна быть осиянной лучами солнца».    
– Думаю, Хемингуэй имел в виду не только корриду, а внутренний мир произведения. Он довольно долго жил в

Испании, постиг истинное значение „дуэндэ» и назвал его внутренним солнцем. Высочайшая техника исполнения,

мастерство, – словом, все то, что возводит до утонченного артистизма красоты, что воспринимается не только

глазом или ухом, но и какими-то тайными путями, что проникает в душу и обогащает тебя – внутреннее солнце,

дуэнде!    
Матадор  неторопливым  шагом, с достоинством главного героя вышел на арену, стал под левой ложей префекта,  

снял треуголку,  испрашивая  разрешение вступить в поединок. Получив согласие, он передал треуголку одному

из служителей, взял мулету – ярко-красное полотнище – и направился к быку. Ему пред­стояло продолжить

десфилирование быка, и без того измотанного и обессиленного. Нападки быка, демон­страция высшего мастерства

и грации матадора дли­лись до тех пор, пока боец не счел животное готовым к закланию. Он подошел к префекту,

получил от него согласие и взял шпагу.
Бык и матадор встали друг против друга.
Матадор слегка колышет мулету левой рукой, бро­сая вызов быку. В вытянутой правой он держит, при­целиваясь,

шпагу; он должен нанести укол между ло­патками быка до самого позвоночника – тогда он бу­дет смертельным.

Бык стоит, как бы собираясь с си­лами, и срывается с места. Матадор плавным пиру­этом уклоняется от огромных

рогов и одновременно наносит удар шпагой. Действие разворачивается так стремительно, что глаз едва успевает

зафиксировать момент нанесения удара. Бык стоит замерев, со шпа­гой в хребте, словно пытаясь расслышать

поступь смерти в этом невообразимом реве трибун, и падает как подкошенный.
Свершилось! Процесс умерщвления завершен. Матадора приветствуют переполненные зрителями трибуны, народ

ревет, топочет. Женщины и девушки в передних рядах подбрасывают косынки. Пласа де То­рос празднует победу.
– Кончилось? – спрашивает Томи.
– Нет. Будет еще кое-что заслуживающее вни­мания.
Пунтильеро, прервав агонию быка, всадил ему нож в шею. Подбежал к ложе префекта, вернулся, от­резал ухо у

быка, показал его трибунам и поднес ма­тадору.
– Я был свирепым завоевателем, теперь я труп раба с отрезанным ухом! Ну что, все?
– Нет, должно свершиться основное, то, ради чего коррида придумана.
На арене появилась упряжка лошадей – куадрилья де арасте. Быку накинули петлю на рога, другой конец веревки

затянули узлом на упряжке и под свист и улюлюканье толпы поволокли тушу.   
В ту же минуту появился служитель, взмахнул ве­ником раз, другой, там, где была кровь, и все – сле­дов

трагедии не осталось.
– Кончилось? – снова спросила Томи.
– Нет. Это никогда не кончится. За этим должна последовать другая коррида...
– С меня довольно и этой! – Томи встала, мы спустились по лестнице.
Трибуны ревели, требуя триумфа для матадора.
- Кричали женщины «ура!» – и в воздух чепчики бросали! – пробормотал я.
Тото попросила перевести. Я перевел, точнее, мы вместе перевели. На лицо ее вернулась улыбка, она сказала:
– Быть не может, чтобы у испанцев, помешанных на корриде, не было летописцев. У матадоров, увере­на, есть

свои биографы, а кто вспомнит прекрасное, дерзкое животное, которое так небрежно выволокли какие-то подонки!
– Ганадериа – хозяйство, которое быка вырасти­ло! Оно внесет в свои летописи: «Бычок от такой-то коровы и

такого-то бугая стал достойным бойцом». Потомков завоевателей, естественно, радует возве­личивание «заслуг»

прародителя-быка, но они не лю­бят привлекать внимание прочих к его разрушительной силе.
– Я проголодалась, – объявила Томи. – У меня номер в «Веласкесе», приглашаю на обед.
Если у меня и были какие-то сомнения отно­сительно материальных возможностей Томи, то при упоминании

«Веласкеса» они тотчас рассеялись. Эта гостиница с несколькими ресторанами относилась к высшему разряду.
– Богатая и прекрасная госпожа Томи, я уже докладывал, что мой кошелек на последнем издыха­нии, как форель,

выброшенная на берег. А еще должен сообщить, что мой родитель не позволял себе ходить в ресторан даже с

ближайшими друзьями и вообще куда бы то ни было, если у него не было денег, чтобы оплатить все расходы

полностью.
– И часто он кутил?
– Достаточно.
– Гор, я опубликую в Штатах твои воззрения на корриду, разумеется, с упоминанием имени автора. Наша страна

за идеи платит больше, чем за товар. Считай своим гонораром часть платы за обед...
– Иду!
Мы доедали десерт, когда подошел служащий бюро путешествий, он принес Томи билет на самолет. Речь шла о

поездке в Сан-Себастьян и о номере в го­стинице.
– Когда летишь, Томи? – упавшим  голосом спросил я, дождавшись ухода служащего.
- Завтра утром, в восемь часов десять минут по мадридскому времени! – вроде даже насмешливо
возвестила она.
– Жаль!
Томи одарила меня одной из своих улыбок и ска­зала:
– Ты страшный человек, Гор, ты сложен из кам­ней тех крепостей, что некогда были сровнены с зем­лей. Боюсь,

что даже это недолгое общение с тобой изменит мой характер, мою былую легкость и улыбку сменит угрюмость.

Лучше нам по отдельности каждо­му совершить свое суэртэ   де муэртэ!
Мы отошли на несколько шагов от стола, когда я обернулся. «KGB» лежала там.
– Тото, ты забыла книгу! – Я сделал движение вернуться.
– Пусть остается, я это видела сегодня на кор­риде.
Мы не оставили друг другу адресов...

Гора Мборгали, кто ты, бык или эспада?!

1980—1994
Чабуа АМИРЭДЖИБИ

Несмотря "Морские узлы книга скачать"на свидетельство двух отъявленных негодяев, несмотря на то, что они видели его "Ремарк скачать на западном фронте без перемен"собственными глазами, мое сердце отказывалось этому верить.

Да капитан, наверно, и сам "Текстовый редактор на компьютер"увидит.

Никто уже больше не заряжал винтовок.

Он все еще "Скачать маликов пианомания"был далеко и едва ли успел заметить среди акаций "Игры бесплатно побег из тюрьмы"высокую фигуру охотника и тем более кобылу, лежащую на земле.


Коринтели Камилла-Мариам
Об авторе:
 
Воскресенье, 19. Ноября 2017