click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Гнев всегда имеет причину. Как правило, она ложная. Аристотель

МУЗЫКА НА ВЕТРУ

Резо Чейшвили

Книгу «Музыка на ветру» известного грузинского писателя Резо Чеишвили, прозаика, драматурга, киносценариста. лауреата Государственной премии Грузии, Государственной Премии СССР (за сценарий фильма «Голубые горы») составил цикл новелл, разнообразных по тематике и характеру. Это – поэтичная, мудрая книга о детстве и юности, о родном Кутаиси, пронизанная мягкой иронией и юмором.
Приводим несколько новелл из книги,
в переводе с грузинского языка.


фОКСТРОТ

Лето, жара. Я ученик второго класса. Шутка ли ска­зать, второй класс! Взрослые обычно спрашивают: ты перешел во второй или уже во втором? Странный во­прос. Ясное дело, перешел. Возможно ли летом во вре­мя каникул оказаться во втором классе, если ты не пе­решел в него из первого.
Меня пригласили на день рождения к соседскому мальчику, вернее на утро рождения.
«Утром пригласили детей, вечером взрослых», – на­верное, подумали вы, и это было бы вполне логично. Но дело в том, что, придя в то утро в гости, я встретил там гораздо больше взрослых, нежели детей.
В наших краях редко праздновались дни рождения. Родители не баловали этим своих детей ни тогда и ни после, когда у людей появились и возможность, и настроение. Сын мой, когда он был маленьким, однажды поинтересовался: как, говорит, здесь растут дети, если им не справляют дни рождения, как, говорит, у них прибавляются годы к годам. Я объяснил ему, что это не имеет никакого значения, что ребенок растет и тогда, когда его день рождения не только не празднуют, но даже проклинают, и что вообще дети растут везде.
Как только меня нарядили, почтальон принес газеты. Папа перебрал газеты и одну из них стал внимательно просматривать. Он долго стоял как зачарованный, не отрывая взгляда от первой страницы, на которой была напечатана большая фотография Сталина. Она занима­ла три столбца, если не ошибаюсь. Он был снят во весь рост, в белых брюках и белом кителе. Как я сейчас понимаю, это был специальный выпуск, и снимок этот был напечатан тоже специально с большой тщатель­ностью. Спокойно и внушительно стоял этот человек в белом.
– Эту фотографию надо вырезать и обязательно по­весить на стенку! – сказал папа.
Я отправился на день (или утро) рождения. Была прохладная ясная погода. В маленьком дворике стояли два больших дерева красного ткемали. Из открытых окон небольшого домика доносились звуки патефона. Слабый  ветер  колыхал  прозрачные тонкие  занавески.
На стене той комнаты, где играл патефон, висел порт­рет Сталина. Его уже вырезали из газеты и повесили на видное место. Пока кто-нибудь обратил бы на меня внимание, я занялся разглядыванием этого снимка. По­чему его вырезали из газет и клеили на стены, никто не знал. Наверное, это необходимо, думал я, уставившись на портрет. Интересно, почему я так настойчиво смотрел на этот снимок. Это была всего-навсего вырезанная из газеты фотография, но во взгляде этого человека в бе­лом да и в самой белизне было что-то тревожащее и необъяснимое.
Я не стал надолго задерживаться на этом самом утре рождения. Дети разбрелись кто куда, и я тоже отправился домой. Меня не ждали так рано. Спросили, почему я сбежал. Я сказал, что я не сбежал, а ушел.
Ну как, говорят, провел время?
Сейчас всю душу вытянут своими вопросами, из­ведут.
– Как провел, так и провел, – отвечаю я.
После этого меня наконец оставили в покое. Я за­нялся своими делами, они – своими. В середине дня я неожиданно заявил:
– Фокстрот танцевали.
– Где танцевали фокстрот?
– Там.
– Где это – там?
Будто они не знают где.
– Вы танцевади?
– Нет, не мы.
– А кто же?
– Взрослые.
Язык у меня развязался, и я со всеми подробностя­ми рассказал, кто с кем, где, когда и как танцевал фокс­трот. Мой рассказ обрадовал и развеселил слушателей.
После этого меня спросили, танцевал ли фокстрот та­кой-то человек.
– Это который? – спросил я, прекрасно зная, о ком шла речь.
– Такой-то и такой-то.
– Да, танцевал.
– С кем?
Я и на этот вопрос ответил.
Взрослые улыбались. Я никак не мог понять, почему это их так заинтересовало.
– А   почему   вы   повесили   здесь   этот   снимок? – некстати спросил я вдруг под конец разговора, чем при­вел в замешательство своих собеседников.
Папа спустя некоторое время ответил, что так надо.
Так надо. . . Зачем было надо? Многого и сами они не знали... «Так надо», – скажут тебе многозначитель­но, будто что-то скрывают от тебя...
Придя  к такому  заключению,  я  стал  рисовать.
Перед сном я слышал звуки фокстрота. Где-то играл патефон. Где-то танцевали. Засыпая, я видел спокойное лицо человека в белом, и в этом спокойствии чувствова­лось что-то тревожное и волнующее.

РЕКИ НЕ ТЕКУТ ВСПЯТЬ

По Военной дороге двигался поток новобранцев. Они шли пешком из отдаленных районов. С вокзала их от­правляли эшелонами до распределительных пунктов, а оттуда прямо на фронт.
Шли они усталые, запыленные, с рюкзаками, мешка­ми или просто узелками за спиной. Пройдя мимо наше­го дома, сворачивали на Сакирскую улицу и, дойдя до вокзала, располагались на товарной платформе. Там, отдохнув и насытившись взятой в дорогу едой, они начи­нали кутить. Выпивку приносили с собой, а те, у кого ее не было, покупали. Провожающие – родственники, близкие, знакомые и даже незнакомые – приносили с собой вино, чтобы благословить новобранцев, собира­лись группами, до отхода эшелона пели, плясали, шуме­ли. Отовсюду неслись звуки гармони, доли и  пандури .
Новобранцы плясали с рюкзаками за спиной, воз­бужденные, с перекошенными лицами. Плясали, вскочив друг другу на спины. Таких плясок я не видел ни до (собственно говоря, где я мог их видеть), ни после того. Я был свидетелем и того, как, подняв сына на руки, плясал уходящий на фронт отец.
Вечерело. С шипением выпуская клубы дыма, рассы­пая искры, пыхтя и вздыхая, грохоча буферами и по­скрипывая шпалами, двинулся в путь паровоз, потянув за собой эшелон, конца которому не было видно. Моло­дые парни на подножках вагонов, цепляясь за поручни, наполовину высунувшись из окон, прощались со знакомыми и незнакомыми, родными, близкими, с сестрами и братьями, с родителями, с женами и детьми – и все до единого обещали скоро вернуться.
На следующий день вереницы новобранцев вновь на­воднили Военную дорогу. Шли они с рюкзаками, веще­выми мешками и даже узелками за спиной, усталые, запыленные, разморенные.
Между нашим домом и забором Габададзе проходи­ла канавка, куда в любую погоду стекала вода. Вода, вытекающая из водопровода, из кранов, и даже сточная. Одним словом, это была обыкновенная сточная канава. Двор располагался над уровнем улицы, и канава сооб­щалась с открытым коллектором. Сточная вода лилась через ограду двора и падала вниз в довольно широкую и глубокую яму.
Однажды разморенный полуденным зноем безусый новобранец выбежал из строя, кинулся к нашей канаве и, прежде чем я успел окликнуть его и предупредить, припал к воде. Я хотел ему крикнуть, чтоб он не пил ее, но было поздно.
Новобранец склонился над ямой и подставил ладони под каменную ограду; жадно пил выливающуюся отту­да воду. Утолив жажду, он кинулся догонять свой от­ряд, вытирая на ходу губы и отряхивая мокрую шапку.
. . .Наша канава напомнила ему чистый родник его деревни. Он думал, что всюду такая же чистая вода, как там, откуда он родом. Кто знает, куда потекли ру­чей или река его жизни, куда влились, где застоялись, где высохли.
А может быть, он благополучно прошел свой путь от начала и до конца, но ведь реки вспять не текут. Они возвращаются уже не реками, не чистыми ручейками, а совсем по-иному, ну хотя бы в виде весеннего дождя.

УЧИТЕЛЬНИЦА РИСОВАНИЯ


Завуч школы вошел к нам в класс с новой учитель­ницей и представил ее ученикам. Сказал, что с сегод­няшнего дня она будет учить нас рисованию, что рисо­вание очень интересный предмет, и сейчас, говорит, мы посмотрим, с каким вниманием и прилежанием вы при­ступите к усвоению этого перспективного вида искус­ства.
Молодая учительница, которая собиралась учить нас рисовать, была одета довольно необычно и смело для того времени, я бы даже сказал — слишком смело. У нее были каштановые, спадающие на щеки волосы, высокая грудь, полные губы и щербатые зубы. Она смеялась по каждому поводу и все время откидывала на­зад спадающие на лицо волосы.
Она провела с нами беседу о рисовании и даже о живописи, если мне не изменяет память. А теперь, ска­зала она нам, достаньте альбомы и цветные карандаши (ни того, ни другого у нас, разумеется, не было), резин­ки (резинки у нас были) и нарисуйте овцу, привязанную к дереву цепью.
Сперва, оказывается, надо было нарисовать цепь, за­тем овцу, а потом уже фон. Она сказала, что для фона надо брать не реку, а дом на заднем плане. Низкий каменный дом с открытыми окнами, и что на подоконни­ках должны стоять горшки с цветами. Как оказалось потом, изображать фон (разумеется, не реку) было не­обязательно. Если, мол, успеете, нарисуйте, а не успе­ете – ничего страшного. Главное – нарисовать овцу, привязанную к дереву цепью.
Мы приступили к работе. Рисовали кто чем мог. Одни чернилами, другие карандашом, словом, чем попа­ло и на чем попало: на линованных листах, на промо­кашках, на обложках книг. Вскоре прозвенел звонок, и мы успели нарисовать только цепь, над воплощением
которой мы в основном и трудились. Ни разу после это­го у нас уже не было урока рисования.    
А новую учительницу я лично сам видел раза два или три около учительской, а также несколько раз на улице, после чего я уже нигде ее не встречал. И по улице и в школе ходила она вызывающе (тогда я еще не знал этого слова) одетой. Во всяком случае, одева­лась она не так, как принято было одеваться в то время.
Был январь. Я приехал домой на праздники. За весь декабрь ни одной снежинки не упало на землю, и в январе тоже стояли солнечные дни. Зато дул холодный ветер и по ночам морозило. В полдень, когда солнце заглядывало во все четыре окна залы, в комнате стано­вилось тепло, и лишь свист ветра и монотонное поскри­пывание инжировых веток нарушало тишину. В тот день ветер усилился. Еще сильнее скрипели, вздыхали, посту­кивали друг о друга ветки инжира. С шумом распахну­лась железная калитка во дворе и с шумом же захлоп­нулась за кем-то вошедшим.
Женский голос позвал хозяев. Хозяева выглянули, пригласили гостью в дом. Я слышал, как в прихожей кто-то извинился. «Не беспокойтесь, я сама повешу пальто», – говорила гостья. Интересно, кто к нам пожа­ловал в такую непогоду, подумал я и тут же увидел входящую в комнату полную женщину в преклонном возрасте, с густыми волосами, выкрашенными в вызыва­юще красноватый цвет.
Она, как оказалось, была преподавательницей музы­ки, давала частные уроки любителям игры на пианино.
Меня познакомили  с преподавательницей  музыки.
– Сама я играю только по слуху и обучаю тоже по слуху... – завелась она, показывая щербатые зубы.
– А ноты вы не знаете? – спросил ее кто-то из при­сутствующих.
– Знать-то знаю, но преподаю по слуху. Вообще-то я  не получила  классического музыкального  образова­ния. . .
Одна песня стоила пять рублей, но в нашей семье не оказалось желающих обучаться музыке.
Холодный ветер бил в стекла, раскачивал инжировые ветки, время от времени выл и свистел за окнами.
Преподавательница музыки как-то неловко сидела на краю стула и молчала. «Если никому не нужна му­зыка, чего я здесь сижу?» – думала она, наверное. На ногах у нее были боты в эту сухую ветреную погоду. Я долго не мог припомнить, где видел ее раньше, и вдруг узнал учительницу, которая тридцать лет назад дала мне первый и последний в моей жизни урок рисо­вания. Где она была все это время? Где ее носило? Ка­кие еще предметы преподавала она, прежде чем пере­шла от рисования к музыке? . .
Ей предложили чаю с вареньем. Она выпила, закуси­ла пирогом. Согрелась, оживилась, без спросу подсела к пианино и в какой-то страшно высокой тональности сыг­рала «Загляни в глаза другу», «Два кувшина я купила, вай, вай...» и тому подобное.
От пианино ли дребезжали окна, или от ветра, труд­но было понять. Завывания ветра, скрип инжировых ве­ток, позвякивание оконных стекол и гром инструмента слились воедино, и у преподавательницы музыки посте­пенно пропал весь пыл. Она прекратила игру. Поняла, что не смогла произвести впечатления на окружающих.
Сказала, что пианино расстроено.
С ней согласились, подтвердив, что действительно оно расстроено.
– Пять рублей беру за обучение одной песне, обу­чаю без нот, по слуху. Сейчас дует ветер, и инструмент расстроен... – нехотя повторяла она.
Уходить ей явно не хотелось.
На дворе было холодно. По улицам носился ветер, пронизывал до костей.
А учительница сидела в ботах в эту сухую погоду.
Разве в те годы кто-нибудь носил боты?

СИНЯЯ ПТИЦА


Деревня наша расположена на склоне горы. По краю села проходит лощина. Река, образуя излучину, огибает скалистые берега, не спеша, спокойно журчит вдоль обрывов и отлогих скал, медленно течет, оставляя позади себя разбросанные там и тут поля и пастбища. Скала, изогнувшись дугой, обхватывает русло реки. Образовавшиеся в скале сланцевые ступени издали напо­минают лестницу, а если подойти поближе, можно уви­деть; что это всего лишь узенькие длинные терраски.
Вершина скалы представляет собой плоскогорье, по ту сторону которого находится другая деревня. Сколько раз приходила мне в голову мысль взобраться на скалу, перейти оттуда в деревню, которую я еще ни разу не видел вблизи, и вернуться назад по тропинке, которой обычно на закате возвращаются с работы домой кресть­яне, так и не додумавшись хоть раз подняться на скалу.
Я же решил подняться, а если человек принял реше­ние, надо его осуществить.
Итак, один-одинешенек, сопровождаемый лишь ма­ленькой белой собачкой, кончик хвоста и ухо у которой были черными, приблизился я к крутой отвесной скале.
Легко, без особого труда достигли мы с моськой се­редины скалы; зато подниматься выше становилось все труднее, и это озадачило меня и заставило призаду­маться, но отступать не хотелось. Я стал медленно про­двигаться по карнизу слева направо. Собачонка шла следом. Дойдя до середины карниза, я поднялся чуть выше и снова двинулся вправо. Собачка не могла уже идти дальше. Немного помешкав и в конце концов пра­вильно оценив свои возможности, она повернула обрат­но; не спеша, тем же путем спустилась вниз, примости­лась у подножия скалы и, задрав морду кверху, устави­лась на меня в ожидании, чем же завершится мое вос­хождение.
Я снова медленно иду вдоль по карнизу. При малей­шей возможности поднимаюсь выше и так шаг за ша­гом, двигаясь по спирали, покоряю уступы.
Понимаю, что мое скалолазание добром не кончится, но какая-то сила толкает меня вперед, вверх, к незнако­мым, неизведанным местам. Трухлявая горная порода уже рассыпается у меня под ногами, летят вниз камни. Страх овладевает мной, дрожат колени. Я остановился, не могу сдвинуться с места, ни вперед, ни назад. Едва различаю где-то внизу землю. И собачку уже не вижу. Скорее всего, она оставила меня здесь одного и затруси­ла в сторону дома. Валяется, наверное, сейчас под дере­вом, высунув язык, как ни в чем не бывало. Даже знать никому не дает, где она меня бросила. Стою и не знаю, как быть. Крикнешь – никто не услышит, а услышит – какой от этого толк! Кто тебе поможет? Мои сверстники сюда не поднимутся, а взрослого эта труха не вы­держит.
Просто не хватает терпения, а то, если подумать как следует, здесь все-таки можно и постоять и чуть-чуть поразмяться. Я даже сумел повернуться и прислонился спиной к скале. Я увидел гору по ту сторону реки – гору, над которой парила синяя птица.
Склон горы весь зарос кустарником, а вершину по­крывал мягкий зеленый луг. Я видел, как кружила си­няя птица над пронзительно зеленым лугом. Широко раскинув крылья, то плавно, словно не шевелясь, опускалась она вниз, а то вдруг сразу почти незаметно взмывала вверх. А потом снова опускалась, скользя над травой, подобно клочку тумана, и снова взмывала в небо. Кружила над горой, вершина которой была глад­ким шелковистым лугом. Ястреб это был или коршун, я не мог разобрать. Видел только, что это птица, синяя птица. Синие сверкающие крылья и белая грудь ее пере­ливались под солнцем в лазури, над мягким зеленым лугом.
Часто, очень часто уже позднее устремлял я свой взгляд не к скале, где застрял однажды, а к той самой горе, над которой парила синяя птица. Гора напомина­ла мне курган, и я смотрел на нее каждый раз, когда солнце всходило, и тогда, когда оно садилось. Мне хоте­лось подняться туда, но я не поднимался. Не делал это­го потому, что взобраться туда ничего не стоило, да и не следовало, наверное. Чему быть, того и так не миновать. Подняться можно всегда. Не сегодня, так завтра, а не завтра, так все равно когда-нибудь. А та гора или кур­ган существуют и во мне и вне меня и по сей день. По­мню, как стоял я тогда над пропастью, словно слившись со скалой, как боялся этой пропасти и как смотрел на вершину горы, поросшую мягкой зеленой травой.
Всякий раз при воспоминании о той горе и о птице, кружащей над ней, трепет охватывает меня, неясное чувство страха овладевает мной. И по сей день то во сне, то наяву вижу я парящую в солнечной лазури синюю птицу, черная тень которой, подобно вылетевшей из кургана душе, блуждает над гладкой поверхностью горы.


КНИГА С КАРТИНКАМИ


Идет по улице мальчик в коротких штанишках. В руках у него раскрытая книга с картинками. Идет он совсем один, ни на кого не смотрит, никого не замечает. Весь ушел в свою книгу. Медленно, не спеша направля­ется в мою сторону, подходит все ближе и ближе. Я стою напротив Сакирской улицы у стекольной фабри­ки. Чуть ниже –заброшенная часть вокзала; недейст­вующие железнодорожные пути; вымазанные мазутом шпалы, сорняки и почерневший щебень между рельса­ми. Мальчик в коротких штанишках неторопливо, раз­меренным шагом приближается ко мне. Я не отрываясь смотрю на раскрытую книгу с картинками. Яркие, сияю­щие краски еще издали режут глаз.
Решено. Я отниму у него эту книгу! Здесь все обира­ют друг друга. Хватают все, что не так лежит. Можешь отнять – отними, забери, вырви прямо из рук. Хоть пу­говицу оторви у того, у кого нет ничего ни в руках, ни на голове. Бей, колоти, доводи до слез, до рева. Слабый нападает на сильного, сильный – на бессильного. Закон джунглей царит на земле. Тогда я, кажется, не знал про «закон джунглей», но и не зная я придумал бы его сам, в таком я был настроении. Каких только способов вымогательства не существовало в то время! Невозмож­но перечесть, чего только не придумали для того, чтобы большой обобрал маленького, сильный – слабого. Оста­новлюсь лишь на одном – самым удобным методом, как видно, был принцип «одолжи», поскольку им у нас поль­зовались чаще всего. Заключался он в следующем: че­ловека, которого ты собирался ограбить, следовало вначале попросить, одолжи, мол (неважно, что ты хотел у него отобрать), если он отдавал тебе эту вещь (неваж­но, какую), ты должен был ее взять и не возвращать, в случае же отказа надо было заморочить ему голову бесконечными «одолжи, одолжи». Не подействует – от­ними, сказав при этом «верну», но, разумеется, безо всякого возврата. Вот вам начало и конец этой простей­шей, на первый взгляд, манипуляции.
Сердце у меня сжалось, как только я представил се­бе, какой крик и рев поднимет мальчишка в коротких штанишках.
– Подойди сюда! – скажу я ему.
– Нет... – ответит он вызывающе и попятится назад.
– Подожди, все равно никуда от меня не убежишь!
Он останавливается. Стоит, не смеет бежать. Я под­хожу к нему вплотную.
– Что это?
– Книга.
– Одолжи мне ее.
– Не одолжу.
– Одолжи!
– Нет. Не одолжу.
– Тогда посмотрим, чья возьмет, – и так далее в та­ком роде.
Потом слезы, рев, борьба. Наконец, пинок в зад – и дело с концом. Пусть себе ревет сколько влезет. И все-таки представить всю эту картину довольно трудно. Как много, наверное, приходилось страдать бедным разбой­никам, прежде чем выйти грабить на проезжую дорогу.
Мальчик поравнялся со мной и остановился под мо­им пристальным взглядом.
– Подойди!
Он подошел.
У него светлое округлое лицо, короткие, гладко заче­санные каштановые волосы, глаза синие, взгляд откры­тый. Он смотрит на меня и улыбается.
– Что это у тебя?
– Книга.
– Одолжи!
Отдает.
Сбоку на поясе у него болтается маленькая сабля. Я только сейчас заметил ее. Отбираю и саблю. Мальчик смотрит на меня с улыбкой. Он рад, что и я заинтересо­вался его книжкой и саблей, хочет передать и мне свое восхищение. А книжка действительно прекрасная. Вер­нее, это не книга, а альбом с рисунками и непонятными для меня надписями. Боже, какие это были удивительные рисунки!
Держу я эту чудесную книгу в руке, а саблю под мышкой. Разглядываю картинки, яркие краски режут глаз, рисунки светятся, согревают меня и пугают, уно­сят далеко, в какой-то неведомый мне мир.
– Это твоя сабля?
– Моя.
– Хорошая! – оценил я саблю и повесил ее ему на плечо.
– И книга тоже твоя?
– Тоже моя.
– Это очень хорошая книга! – сказал я, возвращая книгу.
Мальчишка пошел дальше, через несколько шагов он оглянулся и, как мне показалось, призадумавшись, про­должил свой путь, не понимая, отчего я, расстроенный и озабоченный,  застыл  на  одном  месте  посреди дороги.
Я отчетливо вижу и сейчас явившегося мне тогда светлолицего мальчика... И порой, когда сатана вдруг потянется к незримой части моего существа, я снова и снова вижу перед собой явившееся мне однажды лицо, и что-то в душе моей вмиг озаряется, как раскрытая под солнцем книга с картинками.
Резо ЧЕЙШВИЛИ
Перевела Гина Челидзе

Несчастье произошло почти на "Скачать бетховен мелодия слёз"глазах его матери, которая копала торф совсем неподалеку.

Когда он произнес это в третий раз, голос "Скачать тихо тихо максим"его донесся уже не с "Фильм скачать евротур"шоссе, а откуда-то снизу, куда он скатился по снегу.

Осмелюсь доложить, господин лейтенант,-проговорил Швейк, ничуть не "Нокаут скачать бесплатно торрент"смутившись,-я в эту бутылку из-под коньяка "Скачать обреченная стать звездой"накачал немного воды.

Что мне смерть, раз мы одержали победу и императору возвращены его земли!


 
Понедельник, 23. Сентября 2019