click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Моя жизнь рушится, но этого никто не видит, потому что я человек воспитанный: я все время улыбаюсь. Фредерик Бегбедер

ПИСАТЕЛЬ МЕЖДУ НАРОДАМИ, ЛИТЕРАТУРАМИ, ЭПОХАМИ

https://lh3.googleusercontent.com/byiBUNknM6Fa4HDEy9VQaCMs-n5ehaCu_itZS0lMDt6msyL6uBIVTo9-uU8ZyQ4M4C27f_a09ypFFQiSxLxy4PBQh2Yn3QgdMvhiJknMbZSPtMZjLv2eRyDx38Alj69mp5Ht3D66T5SnXzW_9FyxntHw5e9M1AxGpi33m0BerbkExKAcFCFCc5PDIYZ3pilzcLTEGSh8H8ngAcWhu6yFpje-wlCEJjdBczDj4f1ZJlhQU6-exepE1TATIIT2HC33LXrcLV67X4f306iXcTcCQLkr_JDIr3ILPBz7Tn7TWHpERh-shKvTBpkn0OPmmm4a0vlmij8cYW3GEBLe6WGh-iMInbJKBQRxHFjRoYnvuF7K1BcJ6GzGmnjS7Y8jdorTI00wP9XVwL1rzC36l9HJWL40SauZNvUL5aag-IKiG_pMYNlGY0n9Jq8Lb-L584KOoaHcLc0n_K_JkNce1uZ6He5cARvW0x_uogFb1vI5hV4_QDcHaxwcJHximHhh1DYjIuxoHyUNOkX-wThcUxC4_RiRqJ1GmZAspcIZfLifEorU_TnsYgQzmWmhtKTjb4DVmUxXZRPHHPkheuXi99geOtsaFlC68wiowkqyYFk=w125-h124-no

Интервью Елены Чхаидзе с писателем и переводчиком Александром Эбаноидзе
Елена Чхаидзе: Александр Луарсабович, в своей жизни вы играете три роли: переводчика, писателя, редактора журнала «Дружба народов» (На момент интервью А. Л. Эбаноидзе занимал должность главного редактора журнала). Наблюдая за вашей профессиональной деятельностью, я прихожу к выводу, что главной вашей задачей всегда являлось донести знания о других культурах и литературах бывшего советского пространства до российского читателя. Наибольший ваш вклад связан с грузинской литературой. Как переводчик грузинской прозы вы публикуетесь с 1960 года, но проблемы перевода – отдельная широкая область, а сегодня я хочу сконцентрироваться на двух других областях вашей деятельности: Александр Эбаноидзе как писатель и как редактор. Это особенно интересно, так как вам выпало работать в очень сложный исторический и политический период: крах СССР и формирование новых государств. На смену советской литературе пришла постсоветская, на смену популяризации межнациональных связей – межнациональные распри. Вы тот человек, который оказался, скажем так, в точке пересечения – сначала культур (грузинской и русской), в силу разных личных обстоятельств, а затем – в точке пересечения эпох (советской и постсоветской). Интересно узнать, как человек, сформировавшийся и ставший успешным в советский период, к тому же не на своей этнической родине, а в центре советской «империи», жил и работал тогда? Как он адаптировался к новым временам? И как он, взяв на себя руководство редакцией одного из самых популярных и значимых советских журналов, видит судьбу этого журнала уже в постсоветские времена? Начну с вашего литературного творчества. Вы прославились как русский писатель грузинского происхождения, и писали вы, находясь в России. Расскажите, как менялись ваши приоритеты в обращении к грузинской теме, начиная с первого романа советских времен, получившего широкую известность не только в СССР, «Два месяца в деревне, или Брак по-имеретински» и продолжая первым романом постсоветских времен – «Ныне отпущаеши»? Ведь, как мне кажется, они антиподы по цели и по общей тональности содержания.
Александр Эбаноидзе: В одной из своих книг я объединил под обложкой романы «Брак по-имеретински» и «Ныне отпущаеши...»; через некоторое время издал в том же составе книгу на грузинском. Для меня их объединение принципиально. Романы разделены двадцатью пятью годами, за которые в Грузии произошли кардинальные изменения. Визуально перемены отображены в оформлении грузинского издания – большой формат книги предоставил такую возможность: светлая сторона обложки воспроизводит идиллическую картинку, красивый имеретинский дом-ода, куст зреющей ежевики, тоненькая девчонка в белом ситце. На темной стороне обложки приметы Тбилиси – телевышка на Мтацминде, храм Метехи с Горгасалом, а на переднем плане тело убитого мужчины, распластанное на булыжниках развороченной мостовой. Аннотация также подчеркивает контрастность романов: «Юмор сменился сарказмом, простота патриархального уклада – абсурдом националистической вакханалии, лирическое волнение – скептическим раздумьем». Судя по откликам, «двойной портрет» сработал; вот что я прочитал в одной из рецензий: «Мы узнали Грузию грез, сладостную, как пир, и Грузию горя, горькую, как похмелье». Собственно, ради обоюдного усиления я и свел воедино романы, разделенные четвертью столетия.
Чтобы сформулировать, что двигало мной в процессе работы над «Браком по-имеретински», я сошлюсь на слова мудрого Фазиля Искандера, сказанные в телепередаче «Книжная лавка»: «Пружина, которая держит рассказанную историю, – это любовь: любовь к родной земле, к людям, живущим на ней, к обычаям и традициям».
С годами убедился в правоте слов Фазиля: любовь, соединенная с энергией молодости, помогла создать книгу, полную народного оптимизма.
Е. Ч.: Постепенное увеличение количества общественных коллизий не было ли реакцией на романтически-прекрасную историю жизни и приключений героя в грузинском селе, описанную в первом романе? Не захотелось ли показать и другую жизнь в Грузии?
А. Э.: При написании «Ныне отпущаеши» я не меньше любил Родину, но общественные катаклизмы разрушили былую гармонию, показали оборотную сторону многих явлений и качеств. В моей прозе (а между «Браком...» и «Ныне отпущаеши» были еще и «Где отчий дом», и «Вниз и вверх») все отчетливей проступал элемент политизированности, т. е. «главная мысль» не выявлялась через самодвижение материала, а как бы навязывалась рождающемуся сочинению. Безыдейный «Брак...» походя отобразил и социальную тематику, и даже классовую борьбу на селе. Но меня подхватил общественный водоворот 1980-х, я даже ударился в публицистику – опубликовал два десятка статей. Словом, удержаться над схваткой не удалось... Или во времена счастливого «Брака...» никакой схватки не было?
Отмечу еще одну особенность моих писаний: в них мало Тбилиси; хоть я там родился и люблю этот город, эмоционально меня наполняет Имеретия, дом на горе, куда мечтаю вернуться на склоне лет.
Е. Ч.: Выходит, несмотря на годы жизни вдали от Грузии, ваши чувства и связь с ней сублимируются в текст? А дистанция, какую роль играет она?
А. Э.: Я давно живу далеко от родины, но крепко связан с ней и остро переживаю все, что там происходит. Дистанция в моем случае дает двойной эффект: вроде бы все видно спокойнее и объективнее, но не хватает конкретной вовлеченности в происходящее, осязаемой информации, необходимой беллетристу. В советские времена я месяцами жил в Грузии, а сейчас бываю там от случая к случаю. Я физически осязал, как грузинский материал последнего, трагического периода истаивал у меня в руках, и благодарен Отару Чиладзе за его «Годори», который позволил мне прикоснуться и обжечься.
Мой пятый по счету роман, «Предчувствие октября», совершенно русский, одно время я даже собирался «запсевдонимить» его – для большей органичности подписать русской фамилией.
Е. Ч.: Скажите, а вы никогда не задумывались о понятии «гибридности» и нахождении в межкультурном пространстве по отношению к себе? Например, современная наука наполнена примерами успешных ученых и писателей, выходцев из арабских или индийских стран, которые сделали прекрасную карьеру в США или Великобритании. Как и кем вы ощущаете себя в Москве?
А. Э.: Это хороший вопрос. Помню, в одном интервью тбилисской газете я сам задался вопросом: «Интересно, как себя чувствует индус в Лондоне?» В советские годы такое не могло прийти в голову, все было слишком органично, я всюду был дома. Теперь же происходит нечто противоположное: помню, как мне было тягостно поселиться в гостинице неподалеку от дома, в котором я вырос.
В России, в Москве я не чувствовал себя искусственно вдвинутым в русскую среду, тем более в русскую литературу. Я был выпестован ею: в студенческие годы мне приснился Лев Толстой – старик спал на кушетке, на балконе нашего деревенского дома.
Думаю, известную роль в «натурализации грузина» сыграло и то, что мой дебют в Москве прошел на редкость успешно. За считаные годы «Брак...» был переведен на пятнадцать языков, неоднократно экранизирован, инсценирован для театра и на радио; московскую шестисерийную радиоинсценировку озвучивали звезды московских театров; по роману был создан даже мюзикл, музыку которого написал замечательный композитор Георгий Цабадзе. К тому же в 1970-х годах Грузия еще оставалась в общественном сознании несколько привилегированной республикой, а место Грузии в русской культуре всегда было особенное.
Е. Ч.: Я читала у Андрея Битова об особой атмосфере, царившей в Литинституте, связанной с дружбой с Грантом Матевосяном, Резо Габриадзе и всеми другими представителями блестящей плеяды шестидесятников. Например, когда я разговаривала с Эльдаром Шенгелая, он мне сказал: «у нас была дружба профессионалов». По вашему мнению, какая там была атмосфера? Это была дружба профессионалов? Не было ли межнационального напряжения?
А. Э.: Абсолютно нет! Наверное, у кого-то была и дружба профессионалов, т. е. людей, поддерживающих друг друга в работе, но прежде всего – была дружба людей. Скажу больше – мы любовались национальной особенностью другого, каждый как бы даже слегка педалировал свою этническую особость: латыш Скуениекс, аварец Адалло, украинец Мовчан, эстонец Траат, таджик Зульфикаров, казах Сулейменов, русский Белов, азербайджанец Айлисли... Были и общие увлечения. Так, через меня мои однокурсники полюбили тбилисское «Динамо», уникальную футбольную команду шестидесятых. Тбилисские друзья попросили меня купить абонементы в Лужники ради единственного матча с испанцами, который по какой-то причине сорвался. У меня на руках осталось шесть абонементов. Сплоченной ватагой мы шагали за могучим Шота Нишнианидзе, разрезавшим для нас стотысячную толпу на подступах к главной арене. Нет, мы любили друг друга, и любили Месхи, Стрельцова, Лобановского!.. (Знаменитые футболисты 1960-х гг.)
Е. Ч.: Как вы считаете, что стояло за писателями, которые писали не на родном языке, а по-русски? Что ими двигало?
А. Э.: У меня есть статья на эту тему, вернее, публикация доклада, сделанного в фонде Карнеги. Там, правда, немного другой аспект, сугубо творческий, скорее даже стилистический. Но есть несколько мыслей, впрямую связанных с нашим разговором. Если отвечать на вопрос в той форме, в какой он поставлен, писателями, пишущими на неродном языке, двигала беда. У полнокровного литературного творчества один язык: даже Пушкин и Тютчев писали по-французски заурядные вирши. Каждый писатель знает, что существует некий сокровенный опыт, на другом языке невыразимый. Поэтому творчество на другом языке – всегда аномалия и связано с биографическим сломом, в лучшем случае – с драмой. Для подтверждения назову имена: Дж. Конрада, Набокова, Труайя, Робакидзе, Бродского. Такого рода творческие драмы, порой весьма плодотворные, разыгрывались преимущественно в империях: Риме, Византии, Порте, Австро-Венгрии, дореволюционной России.
Но нигде эта проблема не выявлялась так наглядно и ярко, как в Советском Союзе. Коммунистическая империя пережила бурную историю, отразившуюся на судьбах ее граждан. На огромных пространствах происходили смешения народов и языков, миграции, ассимиляции, переселения. К тому же коммунистическая империя не только наследовала Российскую империю, она в известном смысле наследовала и великую литературу, созданную на русском языке. Таким образом, становление литературно одаренной личности во всех регионах Союза проходило под воздействием неотразимо обаятельного поля, излучаемого Пушкиным и Лермонтовым, Гоголем и Тургеневым, Достоевским и Толстым, Гончаровым и Чеховым... Откуда же с первых слов в моем ответе возникло слово «драма»? Ведь язык – всего-навсего инструмент писателя. Почему бы армянскому, чувашскому, казахскому писателю без всяких проблем и драм не оснаститься таким ладным, отточенным, совершенным инструментом, как русский язык, и не работать в меру своего дарования?
Такой подход к творчеству возможен и, что называется, имеет место. Но если говорить о творчестве значительного писателя, если говорить о призвании, то здесь дело обстоит не так просто и однозначно.
Прежде всего, родной язык впитывается одаренной личностью с младенчества, буквально с молоком матери. Как сказано у Георгия Леонидзе: «Язык грузинский, жадно и легко я пил тебя, как дети молоко!» Почти никогда другой язык не может быть усвоен и освоен с такой естественностью и свободой. Редчайшие исключения только подтверждают правило. Я уже отметил, что даже Пушкин и Тютчев писали по-французски заурядно. Есть примеры попроще и совсем рядом: читающая публика еще помнит, с каким удовольствием критик В. Бушин «вылавливал блох» в прозе Чингиза Айтматова, и надо признать, что не все его придирки были безосновательны.
Чрезвычайно интересен и другой аспект темы: как инонациональный писатель ищет и находит в русском языке новые краски для адекватного самовыражения, тем самым обогащая палитру русского языка.
Е. Ч.: Вы можете вспомнить какой-нибудь случай, когда о вас отзывались как о негрузинском писателе?
А. Э.: Увы, такое было. В Тбилиси приехали два переводчика, переведшие «Брак по-имеретински» на чешский и словацкий, два моих друга – Милан Токар и Владимир Михна. Нас пригласил к себе на дачу Нодар Думбадзе, в ту пору возглавлявший Союз писателей Грузии. Не помню, что помешало мне поехать к Нодару, а Михна с Токаром после беседы с ним не без досады поведали: выслушав их рассказ о том, какой успех имела в Чехословакии моя книга, Думбадзе с кислой миной заметил: «Он хороший парень и, может быть, хороший писатель, но не грузинский писатель». В ответ на азартные возражения, дескать, через эту книгу у нас в стране полюбили Грузию, Нодар пояснил: «Если я приеду к вам в Чехословакию, а потом напишу о ней хорошую книгу, разве я стану чешским или словацким писателем?» Тут Нодар определенно перегнул. «Брак...» беспримесно грузинская вещь, а не зарисовка туриста. Я горжусь тем, что, благодаря огромному тиражу и многочисленным переводам, донес до самых дальних берегов обаяние родной Имеретии.
Е. Ч.: Как вам кажется, что изменилось в восприятии грузин в России начиная с 1990-х годов?
А. Э.: Зураб Авалишвили – был такой дипломат в меньшевистской Грузии – писал в своих исторических исследованиях: «Грузины – нация, избалованная романтическими комплиментами». Необычное самоощущение, льющее воду на присущий нам нарциссизм. В Империи, под чужими знаменами, мы были хоть куда! Легендарный гусарский полк, возглавляемый князем Амилахвари, славный герой Бородина Петр Багратион и, конечно, главная фигура – Сталин!.. Но собственный инстинкт самостояния, мускулы государственности ослабли за 200 лет. На нынешнем историческом отрезке мы явно сплоховали! Мы не вписались в крутой поворот, нежданно возникший на пути, и озадачили друзей, по-прежнему склонных любоваться Грузией и грузинами.
Е. Ч.: А что вы имеете в виду, уточните?
А. Э.: Помню сюжет, прошедший в конце 1980-х по ЦТ, вроде тех, что любят обсуждать в программе «Пусть говорят». Батумский юноша влюбился в русскую курортницу и женился на ней. Родители юноши узнали о легкомысленных похождениях избранницы их сына и отказали молодым от дома. Юноша взбунтовался, случился скандал. История попала на перо борзописцев. Какова реакция грузинской общественности? Из Тбилиси в Москву прибывает делегация – видный театральный деятель и известный поэт, они организуют полемику в телеэфире, в которой, как им кажется, отстаивают честь Грузии и ее традиции. Все это выглядело провинциально, мелко, неврастенично, не соответствовало образу Грузии, созданному за десятилетия русскими поэтами от Маяковского и Пастернака до Евтушенко и Ахмадулиной.
Е. Ч.: Выходит, что к концу 1980-х ситуация по-постмодернистски вывернулась?
А. Э.: Выходит, что так. Для этого много причин. И наша вина, вина грузин, в случившемся велика. Повторю: мы не сумели вписаться в крутой вираж перемен. Однако эту метафору необходимо уточнить: все эти годы, все 25 лет на опаснейшем вираже нашу хрупкую малолитражку бесцеремонно теснит гигантский трейлер; полагаясь на свои размеры и мощность двигателя, он нарушает все правила дорожного движения, мы же вынуждены думать только о том, как бы не расшибиться в лепешку.
Когда-то Мераб Мамардашвили предрекал: если Россия успешно справится со своими проблемами и сумеет преобразиться в подлинно демократическое, социально справедливое государство, это станет примером для всего сопредельного пространства. Покамест Россия даже не ставит такой задачи, а ее действия по отношению к Грузии особенно бесцеремонны.
Е. Ч.: А были ли в литературе примеры вроде той телепередачи, которую вы упомянули? Помните ли вы публикацию, задевшую национальные чувства грузин?
А. Э.: Этот вопрос показывает, как вы молоды, Елена, во всяком случае насколько моложе меня.
Дело в том, что в середине 1980-х в литературной жизни случилось событие, привлекшее всеобщее внимание. Обычно в таких выражениях говорится о самых ярких публикациях и книгах. В нашем случае тоже была публикация, однако реакция на нее никак не соответствовала художественным достоинствам. Журнал «Наш современник» напечатал рассказ Виктора Астафьева «Ловля пескарей в Грузии» – опус non-fiction, описывающий пребывание автора в писательском Доме творчества в Гагре и его краткую поездку к приятелю в Цхалтубо.
Случилось так, что я оказался близко к событию, описанному в злополучных «Пескарях», а позже даже вовлечен в продолжение. В свое время кураторы советской идеологии из ЦК не советовали возвращаться к этой истории, их можно понять. Но я все-таки поделюсь моими воспоминаниями и соображениями, не только потому, что в центре скандала оказались два выдающихся писателя и касающиеся их подробности ценны как биографический материал, но и потому, что само событие обозначило трещину в межнациональных отношениях, в которую хлынули скопившиеся претензии, счеты и обиды. Надеюсь, что за 30 лет страсти поутихли и наш разговор не раздует угасший пожар.
Два писателя – это Виктор Астафьев, автор рассказа, и Отиа Иоселиани, его главный герой, прозрачно закамуфлированный под Отара Свана.
Сегодня их нет с нами, что обязывает меня быть предельно точным.
Итак, в начале 1960-х в Гагру приехал писатель Астафьев. Администрация Дома творчества поселила неизвестного провинциала в скверном номере и крайне неудобно посадила в столовой. В ту пору Астафьев – автор заурядных повестей «Перевал», «Стародуб» и др., но в глубине души писатель с его потенциалом не может не сознавать не реализованную до поры мощь. Виктор задет обхождением. Тут в Доме творчества появляется оповещенный открыткой сокурсник по ВЛК Отиа Иоселиани. Он приехал на новенькой «Волге» со сверкающим оленем на капоте, походя пожурил администрацию, посмеялся над местным вином, которое простодушно пил его «непосвященный» друг, усадил его в свою «Волгу» и увез в Цхалтубо. Скорее всего, в машине разговор коснулся съемок фильма по роману Иоселиани и предложения Серго Закариадзе, будущего «Отца солдата», написать пьесу для театра «Руставели». Вряд ли эти подробности развеяли увезенную из Гагры досаду. В Цхалтубо Виктор увидел двухэтажный дом с арочной колоннадой и десятью комнатами (в скобках замечу, собственноручно выстроенный Отией от фундамента до кровли). В этом доме гость прожил несколько дней, выезжая на экскурсии по историческим местам и ловлю рыбы, в том числе злополучных пескарей.
Не удивительно ли – зерно рассказа было заронено в начале 1960-х, рассказ же появился в середине 1980-х. К этому времени Астафьев – знаменитость, большой писатель, перу которого принадлежат лучшие страницы русской прозы второй половины ХХ века – «Царь-рыба», «Последний поклон», «Пастух и пастушка»... Но именно к середине 1980-х в творчестве Астафьева намечается этап, смутивший многих его почитателей: оптика мастера словно разъедается катарактой или затягивается черной линзой; при этом самородное слово не слабеет, а даже наливается силушкой. Этапным, в означенном русле, видится «Печальный детектив», дальше пошло по нарастающей. В результате оробевшему читателю явился удручающий симбиоз: на страницы последних произведений писателя словно бы выступил мучимый изжогой, угрюмый мужик, яростно гвоздящий многочисленную родню, всех без разбора, налево и направо. От его гневного ока и отравленного слова не укрыться никому. Не чурается он и зуботычины.
Вот в такую пору, на беду нам – грузинам, из зерна, зароненного 25 лет назад, пророс рассказ – невзрачный куст, усыпанный ядовитыми ягодами. Все, что в Грузии попадается на глаза рассказчику, вызывает у него неприязнь, негодование, омерзение. Доходит до того, что рубиновые зерна граната, прекрасного библейского плода, напоминают ему цингозные десна (это ли не болезнь оптики!), а безобидный хохолок поверх индюшачьего клюва свисает как гнилое мясо. Коровы на имеретинских взгорках отвратительно безроги и до неприличия мелкопородны, а редкие цхалтубские пальмы чахоточно чахлы. Искаженная оптика, вкупе с отсутствием такта, подводит писателя и в более существенном. Он, конечно, не знал, что мать Отии, овдовевшая задолго до войны, оставила осиротевших сыновей и вышла замуж и лишь на склоне лет, больная и беспомощная, постучалась в дом к старшему сыну. Поведение старой женщины объяснялось неуверенностью и смущением, и рассказчику в его мотивациях следовало бы проявить больше деликатности и такта, но эти качества чужды автору «Пескарей». Не щадит он даже своего сокурсника, проделавшего ради него неблизкий путь и принимающего в меру своего понимания; в гневном публицистическом отступлении он ставит этого непростого, но нравственно безупречного человека в один ряд с торгашами на российских рынках, нагло обирающими честных работяг!..
Не знаю, наловил ли в Грузии Виктор Петрович пескарей, но дров он наломал изрядно.
Грузинская общественность возмутилась пасквилем и завалила автора письмами. Помню, как при встрече в ЦДЛ Виктор раздраженно сетовал на мешки гневных посланий и допытывался: «Слушай, ты знаешь Терентия Убилаву, журналиста из Очамчира? Как бы его угомонить? Придурок чуть не каждую неделю шлет мне письма с угрозами и пугает мою Машу...»
Негодование грузинской общественности, огороженное цензурой, долго не выплескивалось в союзную прессу, но тут в конфликт вмешался Натан Эйдельман: московский интеллектуал, автор популярных исторических романов, обнародовал свою частную переписку с автором «Пескарей». «Самиздат» в считанные дни растиражировал переписку по всей стране. Неожиданно возникший еврейский вопрос придал русско-грузинской перепалке иной тон и масштаб. То, что еще можно было решить полюбовно, командировав на республиканскую конференцию милейшего Гаврилу Троепольского, выросло в скандал такого масштаба, что на писательском съезде, проходившем в Кремлевском дворце, грузинская делегация покинула зал.
Сегодня, на расстоянии, незначительность повода бросается в глаза. В творчестве Астафьева «Ловля пескарей в Грузии» не больше чем эпизод, мелочь. Но дело в том, что 30 лет назад причина происшествия гнездилась не столько в злокозненности текста, сколько в подспудных явлениях, назревавших в стране, в форшоках, предвещающих грядущие потрясения.

Продолжение следует

Из сборника статей «Россия-Грузия. После империи»
Москва. Новое литературное   обозрение. 2018


 
Суббота, 18. Августа 2018