click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Сложнее всего начать действовать, все остальное зависит только от упорства.  Амелия Эрхарт


СВОБОДНОЕ ПАДЕНИЕ ВВЕРХ

verx-1Редко случается испытывать волнение, подобное тому, которое переполняет тебя, когда держишь в руках книгу прозы, написанную замечательным и тобою любимым поэтом.
Примеры счастливо написанной поэтами прозы в подавляющем большинстве своем – в классическом прошлом, а в настоящем случаются так нечасто…
Александру Радашкевичу это удалось изумительно, и прежде всего потому, что он, написав роман «Лис, или Инферно», не написал прозы и не стал прозаиком, но остался поэтом.
А.Радашкевич – вообще, поэт, ни на кого не похожий. Как сказано в «Лисе», «у вас появилась... своя интонация. Понимаете? Своя. А это – самое трудное, поверьте мне... В этом вся поэзия. Можно быть мастером, а без интонации вас забудут раньше, чем вы умрете». Обладая своим, совершенно индивидуальным стилем, благодаря которому его произведения узнаешь с первых строф, он умудряется по-прежнему удивлять читателя каждым своим стихотворением. Он удивил и романом.
Роман написан не свободным стихом, без соблюдения известной ритмики, это не поэма в прозе, но при этом он настолько пронизан и обусловлен авторским поэтическим восприятием мира, он настолько эмоционально насыщен и метафоричен, что поневоле задумываешься над тем, что перед тобой произведение, созданное в каком-то если не новом, то малоизвестном стиле. Это не мудреная, образно перегруженная, бессюжетная и – прямо скажем – утомительная проза большинства хороших поэтов (я не говорю о мемуарных произведениях, в которых поэты, как правило, остаются сами собой, и являются не мастерами прозы, а мастерскими рассказчиками).
verx-2«Лис» - это абсолютно поэтическое повествование, при этом динамичное, умное, ироничное, с завораживающим сюжетом, в котором переплетены несколько субстанциально привлекательных историй. Роман основан на реальных судьбах и событиях Уфы конца 60-х и Ленинграда 70-х, свидетелем или участником которых был сам А.Радашкевич.
Автор – человек грустный, но умеющий заразительно смеяться, наблюдательный и дотошный, но способный разглядеть и мельчайшие детали, и целиком всю мозаику, из этих деталей сложенную. Это человек исстрадавшийся, но в страдании он видит не цель, не причину, не следствие, а единственный способ ответить на причиненную боль – собственной болью, а не местью, словом, а не делом. Он живет среди нас, стоит на нашей тяжелой земле, но его взгляд, устремленный вверх, настолько пристальный, что, кажется, еще чуть-чуть, и мы воочию увидим пример левитации.
Роман «Лис» - книга для очень медленного чтения, особенно в начале, когда читатель только начинает знакомиться с персонажами и осваиваться в незнакомом ему пространстве – и сюжетном, и стилистическом. Автор не спешит, слегка интригует. Сюжет развертывается неспешно, фраза – долгая, с подробными определениями всех предметов, явлений и действий. Вот хотя бы фрагмент первого абзаца романа: «Это был сумрачный, еще пахнущий краской пейзаж сновиденного сада, как бы видимый сквозь толстое сине-зеленое стекло, как то, что мы видим приставив глаз к срезу зеркала, - с густыми куртинами, ртутно посверкивающим ключом, беседкой, махровыми купами деревьев и еле заметной полуприкрытой дверцей в поросшей густым плющом стене»... Автор педантичен и подробен, как неторопливый поэт. Возможно, он просто хочет быть уверен в том, что читатель понимает его именно так, как ему того хотелось бы.  Но главное – ему самому очень интересно то, о чем он пишет. Автор смакует рассказ, читатель смакует чтение. Однако истории рассказываются, набирается темп и неспешное чтение  ускоряется. Я бы сравнила «Лиса» с воронкой, которая затягивает все стремительней. Но воронка тянет вниз, и сравнение не к месту. Может быть, с поездом, который все набирает и набирает обороты, но линия железной дороги – горизонтальна, и сравнение вновь неудачно... Но если бы было физически возможно свободное падение вверх, то это как раз случай «Лиса» - когда нарушаются все законы земного притяжения, и тяга вверх пересиливает горький груз земного бремени. Ты падаешь вверх, дыхание захватывает, а под тобой расстилается все, тобою перечувствованное и выстраданное. Это не отстраненность и не взгляд со стороны. Это просто вид сверху.
А.Радашкевич дал «Лису» подзаголовок – «ленинградский карманный роман». Дотошность филолога не позволяет пройти мимо этого определения.
Прежде всего – это все-таки не роман. Это поэма и сценарий одновременно, раскадровка, выраженная поэтическим текстом – бери и снимай, все прописано. Может быть, это кинопоэма?
Кажется, что А.Радашкевич не пишет, а описывает – зримо, незабываемо, очевидно. Помните, у М.Булгакова: «Всю жизнь можно было бы играть в эту игру, глядеть в страницу... А как бы фиксировать эти фигурки? Так, чтобы они не ушли уже более никуда? И ночью однажды я решил эту волшебную камеру описать. Как же ее описать? А очень  просто. Что видишь, то и пиши, а чего не видишь, писать не следует. Вот: картинка загорается, картинка расцвечивается. Она мне нравится? Чрезвычайно. Стало быть, я и пишу...» При этом, уверяю вас, что приступив к чтению, осознав, что читаю поэтико-кинематографическое произведение, я и не подозревала, что в предпоследней главе мне предстоит встреча с самым что ни на есть сценарием – киноповестью «Соната для троллейбуса», опубликованной в журнале «День и ночь» в 2006 году и отданной «Лису».
«Ленинградский» роман... Да, конечно, с какой стороны не подойди. В 70-е годы сам автор жил и работал в Ленинграде, попав туда в семнадцатилетнем возрасте, когда человек и делает окончательный выбор среди нравственных категорий и духовных предпочтений. В одном из интервью он как-то рассказывал: «У меня была необременительная и вполне денежная (по тогдашним даровым ценам) работа, я жил в центре Ленинграда, на Петроградской стороне, в квартире вдовы народного артиста СССР В. Полицеймако (эту комнату, кстати, до меня снимал будущий чемпион мира по шахматам Анатолий Карпов), у меня были близкие друзья, и я купался в неповторимой атмосфере боготворимого города, писал стихи, ходил на концерты любимых исполнителей и в оперу, ездил в чудесные дворцовые пригороды, но чувствовал, что час разлуки неумолимо приближается...» Этот город был и остался не просто ступенькой на долгой лестнице пестрой жизни, не страницей, пусть даже яркой и особенной, в книге воспоминаний, но навсегда обосновался в душе автора, который называет Петербург, нет, именно Ленинград, своей «духовной родиной» и «Атлантидой», а любимейшим местом на земле – Павловск. Со страниц романа  сквозит горьким и счастливым духом тех самых 70-х, когда «в воздухе... мешались надежность и надежда». Глубоко советское время. Ностальгировать по нему считается сегодня едва ли не самым дурным тоном. Но Радашкевичу нет дела до того, что и как сегодня считается и пересчитывается. Роман наполнен исключительно узнаваемыми деталями именно тех, советских, лет, которые почти исчезли и неизвестны нынешним юным – «молчаливая ленточка очереди у цистерны с молоком», например. Или, значительно подробнее, - «Официальная идеология, исповедовавшая мертвых лысо-волосатых идолов коммунизма, заговорщически присутствовала на первых полосах газет и в новостях из радио- и телеящиков, но никто – от деревенского зачуханного милиционера и дебелой заслуженной доярки до увешанного орденами и почетными знаками академика – не принимал всерьез эти пропагандные ходули и даже не был озабочен их формальным существованием в пропыленных партийных архивах»...verx-3
Автор пишет о городе своей юности и не боится светлых воспоминаний – не столько о годах, когда он был юн, сколько о том прекрасном, странном, таком живом времени, когда люди были богаты духовно и озабочены душевно. Он пишет о прожитом без всякого нарочитого глубокомыслия, противопоставляя не столько Запад и Восток, сколько наше недавнее прошлое и настоящее: «Средний западный человек, попадая из своего магазинного, регламентированного наживой и потреблением, равнодушного и изживающего себя мира в эти райские сады высокой дружбы, странных романтических влюбленностей и чистых надежд, обалдевал и наслаждался каждым прожитым здесь днем, возвращаясь в свое детство...»  Тем ужаснее и больнее воспринимаешь безжалостное описание дней нынешних в последней главе «Дверь в стене», и с уважением понимаешь, что тонкий и изысканный поэт Радашкевич не боится быть иногда недостаточно метафизичным, потому что, вероятно, чувствует, что понимание любой метафизики обостряется именно в сопоставлении с физикой.    
Книга написана ленинградцем по духу, по закваске – знающим  и сдержанным, безукоризненно вежливым и воспитанно насмешливым, интеллигентным и рефлектирующим. «Чисто ленинградское», «типично ленинградское» - иногда встречается в тексте. И это в некотором смысле ребус, шарада... Ведь Ленинград – это город соединения несоединимого, инфернальная смесь самого противоречивого, колыбель революции и колыбель эмиграции, обитель интеллигентов и прибежище интеллигентности чуждых (мягко говоря)... Да мало ли. С.Довлатов (несопоставимый по стилю с Радашкевичем, но «коллега» по биографии – ленинградец, родившийся в Уфе и эмигрировавший в США) определил Ленинград следующим образом: «Благородство здесь так же обычно, как нездоровый цвет лица, долги и вечная самоирония... Сочетание неполноценности и превосходства делает его весьма язвительным господином». Но Ленинград – это любимый Александром Радашкевичем  и его героями город. «Тут моя юность, - говорит Валера, герой «Сонаты...»- Весь я. И все, кого люблю... и все. Это город моей души». Хотя надо заметить, что в один из самых пронзительных моментов, когда внезапно и ошеломляюще Ленинград Радашкевича перекликается с Петербургом Достоевского, городом-убийцей, коварно и исподволь толкающим страдальцев к убийству себя, звучат слова: «Вас вызывает Уфа!», обращенные к персонажу Димке в трагическую минуту его жизни... Уфа – город детства А.Радашкевича, и он щедр к этому городу – описывая провинцию, не забывает напомнить читателю, что в старинной своей части – это «старая патриархальная Уфа, Уфа невероятных цветных фотографий Прокудина-Горского, аксаковская, нестеровская, девятнадцатилетнего Шаляпина»... И выясняется, что это не только ленинградский роман, а еще и уфимский – ленинградские герои «Лиса» родом из Уфы, где происходит ряд значительных событий романа.
«Ленинградский, карманный...» Карманными бывают календари, разговорники,  записные книжки. Пистолеты. Выясняется, что и роман может быть карманным – но, думаю,  только в том случае, если носить его в левом нагрудном кармане, поближе к сердцу. Карманный он еще и потому, что у автора, как у фокусника в кармане, припрятано много всякой всячины. Удивляешься  на каждой странице – сюжет не петляет, но разветвляется, проявляются явные и скрытые параллели, бездны духа – кажется, абсолютно бездонные – становятся все глубже, герои существуют согласно абсолютной фабульной логике, и все равно остаются во многом для читателя непредсказуемыми. Автор, как престидижитатор, манипулирует и нашим вниманием, и нашими ожиданиями. Он не договаривает, намекает, но дает читателю полную свободу воображения, да и сам во многом подчиняется своим героям, которые – от главы к главе – обретают законченную логику самостоятельных характеров. Создать завершенный образ, не похожий ни какой другой, с выверенными и одновременно парадоксальными закономерностями существования в тексте произведения – это большое авторское мастерство.
Несмотря на заголовок «Лис, или Инферно», А.Радашкевич дал жизнь сразу нескольким автономным и сильным персонажам – Катя, Карина, Димка и Веня, шагнувшие из Уфы 60-х в Ленинград 70-х, в легендарную «Муху» - Мухинское училище. Столь же ярки и эпизодические герои романа – родители Карины, сестры Галя и Люда, персонажи из провинциального детства Лиса – дядя Коля и Миша, герой «Сонаты для троллейбуса» Валера... И все они вращаются вокруг образа Лиса, подсвеченного инфернальным, как и было заявлено, светом (или исторгающего его из себя), словно вокруг Юпитера его спутники, что и становится отличительной чертой архитектоники романа.
Образ Лиса, Павла Лисанова, имеет реальный прообраз – это ленинградский художник Владимир Лисунов, выпускник Академии художеств имени Репина. В 17 лет он, в состоянии творческого кризиса, уничтожил все свои работы и все начал заново. хотя к этому возрасту им уже было создано около полутора тысяч холстов, акварелей и графических работ. Он был экзотичен и инопланетен, «горд и смиренен». И А.Радашкевич выбрал его в свои герои, возможно, потому, что «он был истинным Лисом, врожденным, созданным из самого себя». Думаю, что это одна из немногих человеческих черт, которые по определению заслуживают восхищения – быть созданным из самого себя. Таков, кстати, и сам автор «Лиса».
Лисунов писал в совершенно неканонической манере, которая получила название «метод мистического символизма», а мир его творческих исканий обозначают как «астральные блуждания» - по названию одной из самых знаменитых картин художника. Мастер, виртуоз, он блестяще владел ремеслом, но соразмерности и порядка избегал намеренно. Созданные им образы – это сюрреальные абстракции, отражающие колоссальную дисгармонию души человека и мира в целом. Его полотна, пишет А.Радашкевич, не имели «ровно никакой цели, кроме посильного отражения внутренних взаимопроникающих миров, от которых зрителю сразу становилось не по себе, возникало стойкое чувство гнетущего и беспричинного беспокойства и желания куда-то спрятаться».
Как говорится, широко известный в узких кругах, Лисунов был одним из самых знаменитых представителей неофициального искусства Ленинграда 70-х, его неотъемлемой частью. Длинное черное пальто (а зимой – лисья шуба), ярко-алый шарф и шляпа с широкими полями были характерными признаками Невского проспекта тех лет. В 1970 году он женился на студентке «Мухи» Ирине Сарапуловой (послужившей прообразом Карины в «Лисе»), став для нее и мужем, и любимым объектом для дизайнерского творчества. Они прожили 30 лет, до самой смерти Лисунова – в 2000 году художник был жестоко убит в собственной квартире. Обстоятельства его трагической гибели так и остались невыясненными.
Но А.Радашкевич не стал писать детектив. Отправной точкой романа стали картины художника, и поэт слова написал роман о поэте живописи... Конечно, Лис из романа – это почти во всем реальный Лис, потому что для автора основополагающим и в личности, и в ее образе является побудительная и побуждающая сила творчества, а не особенности и подробности биографии. «Это был человек-храм, человек-море... с ним удивительно хорошо было молчать, - сказано в «Лисе». - Это главные люди на земле, посланные для того, чтобы, заглянув в них, мы головокружительно окунулись в себя...» Думаю, это принципиально важное определение, ради которого стоило писать этот роман и стоит его прочитать: понять, что море – это ты сам.
Автор Радашкевич «подарил» персонажу Лису свои собственные стихотворения – «Друг» и «Ну вот» (опубликованные в 2005 году). Не потому, что Лис в чем-то списан с самого автора, но потому, что между картинами Лисунова и стихами Радашкевича прослеживаются параллели, они перекликаются, иногда даже накладываются друг на друга, как конгруэнтные фигуры. Откликнуться на подобное созвучие, совпадение можно только художественно – романом, полным свободы и отваги. «Но доверься себе и не верь мыслям, - говорит Лис. – Стань проще. Выше, выше... Выше себя. Понимаешь? Ешь лунные пирожки, ешь сдобных жаворонков с глазами из изюма. Не бойся, не бой-ся! Не бойся ничего, кроме страха». Любая биография лишь обеднила бы завораживающие образы, созданные художником и поэтом. Начало начал, повторю, – творчество. А сопутствующие ему биографические происшествия – всего лишь происшествия. Иногда судьбоносно случайные, иногда мистификаторски придуманные, иногда – сотворенные, как картина или стихотворение.
Надо признать, что Радашкевич и сам несколько мистифицирует читателя. Попытки найти героя, в точности похожего на автора, обречены на неудачу. verx-4Во-первых, автор остается автором, самим собой, поэтом Радашкевичем, который, например, не раз использует в тексте романа один из своих излюбленных поэтических приемов – парадоксальное сочетание несочетаемого, которое, как прожектором в темноте, высвечивает невидимое в очевидном: «все еще возможно и все уже поздно», «и когда они разошлись, они уже были вместе», «всегда помнила о ней и никогда не вспоминала»... А во-вторых, А.Радашкевич стал согероем не одного, а как минимум трех персонажей.  Димке он подарил собственную биографическую черточку – как и автор, его персонаж покидает Ленинград в конце    70-х и присылает Лису письмо из Америки, написанное, без сомнения, по личным воспоминаниям и впечатлениям автора. «Вначале я жил в Америке, - рассказывал А.Радашкевич в интервью автору этих строк. - Это были самые мучительные шесть лет моей жизни, потому что в то время я не знал, смогу ли когда-либо вернуться. Ведь тогда еще был Советский Союз… Я начал там потихоньку умирать, хотя у меня была работа в библиотеке Йельского университета, прекрасная квартира, хорошие друзья. Я ни в чем не нуждался. Но у меня выбили мою почву из-под ног, а на чужой почве я не мог жить – это не мое. Я не привился. И сейчас бы не привился. И вообще это было время, из которого я еле выполз, и выжил»... Стихи Радашкевича «пишет», как уже было сказано, Лис, и именно ими заканчивается повествование о нем. Но его же стихи («Вещи» из первой книги стихов и «Пусть бегущие добегут» из первой подборки, опубликованной на родине) вложены в уста герою «Сонаты» Валере – герою кинофильма, который Лис смотрит за несколько часов до своей гибели. Поэтическая перекличка персонажей становится самостоятельным образом, не вызывая ощущения искусственного приема и лишь усиливая острое чувство фатума, обуславливающее течение жизни, обреченной на потери и отчаяние.  Неслучайно в романе дважды встречается роковое словосочетание «сукно судьбы».
«Астральные блуждания» Лисунова и «Инферно» Радашкевича, соединенные  стихами, стали каким-то новым явлением искусства – творением, созданным, говоря словами романа, через «срез зеркала». Ад в душе человека, ад вокруг него, преображенный в слова и линии, перестает быть адом. Если это и бездна, то та самая, которая над головой, которая «звезд полна», которая  прекрасна. Как заметил Б.Кенжеев в послесловии к книге стихов А.Радашкевича «Последний снег», «может быть, это и есть главное – та красота, что таится в «кромешных полыньях» обреченного нашего бытия...» В такую бездну можно глядеть долго, не только не опасаясь, но даже ожидая того момента, когда бездна начнет глядеть на тебя. Ведь если и упадешь в нее, то только вверх.

Нина ЗАРДАЛИШВИЛИ

Он "Скачать песни жанны агузаровой"огнем разливался у меня по жилам.

Он схватил ружье и, отскочив в сторону, чтобы "Тринадцатая сказка диана сеттерфилд скачать"не мешал еще не рассеявшийся дым, прицелился.

Когда я узнал, по какому делу "Игры мафия играть бесплатно"меня вызвал "Скачать маленькая страна песню"генерал, то даже пожалел, что это не выговор.

Я прекрасно сознавал все, что происходило, и "Сапер хелпер скачать"потому был уверен, что это сон.


Зардалишвили(Шадури) Нина
Об авторе:
филолог, литературовед, журналист

Член Союза писателей Грузии. Заведующая литературной частью Тбилисского государственного академического русского драматического театра имени А.С. Грибоедова. Окончила с отличием филологический факультет и аспирантуру Тбилисского государственного университета (ТГУ) имени Ив. Джавахишвили. В течение 15 лет работала диктором и корреспондентом Гостелерадиокомитета Грузии. Преподавала историю и теорию литературы в ТГУ. Автор статей по теории литературы. Участник ряда международных научных конференций по русской филологии. Автор, соавтор, составитель, редактор более 20-ти художественных, научных и публицистических изданий.
Подробнее >>
 
Пятница, 03. Декабря 2021